WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

КнязьВ.Ф.Одоевскийвкритикеимемуарах Содержание В.Н.Майков.СочинениекнязяВ.Ф.Одоевского.........................................................................1

В.В.Розанов.Чаадаевикн.Одоевский............................................................................................6 М.Г.Горлин.Кстолетию«Русскихночей»..................................................................................11 А.И.Кошелев.Записки.....................................................................................................................13 И.И.Панаев.Литературныевоспоминания(Отрывок)............................................................14 В.Ф.Ленц.ПриключениялифляндцавПетербурге(Отрывок).............................................19 Д.В.Григорович.Литературныевоспоминания(Отрывок)....................................................20 Я.П.Полонский.Извоспоминаний(Отрывок)..........................................................................21 Примечания.................................................................................................................................... В.Н.Майков СочинениекнязяВ.Ф.Одоевского Собрание сочинений князя В. Ф. Одоевского, бесспорно, составляет замеча тельнейшееявлениеврусскойлитературе1844года.Однаоригинальностьвзгляда автора уже обращает на себя особенное, серьезное внимание критики;

но она же вызывает несколько вопросов, которые мы должны решить, прежде чем представим читателям свое мнение об этом капитальном приобретении для искусства.

Прочтясплошь,отдоскидодоски,всетричастисочинениякнязяВ.Ф.Одоев ского, вы невольно задумаетесь над этим собранием повестей, мистических рассказов, древних и новых преданий, над отрывками из пестрых сказок, над домашними разговорами... Повторяем, задумаетесь невольно, если любите отда вать себе отчет в том, что прочли. Вы спросите, к чему ведут мистические рассуждения,наполняющиевсюпервуючасть,икакаясвязьмеждуэтимирассуж дениямиавтораипревосходнымиповестями,разбросаннымивовторойитретьей части. Вы спросите, что доказал автор в первой части и что он представил в последних.

Намкажется,чтосочинениекнязяОдоевскогологическиможноразделитьна дваотдела:наотделмистики,ккоторомупринадлежатпочтивсерассказыавтора, названные «Русскими ночами» и занимающие всю первую часть, и на отдел новостей,имеющихбесспорноелитературноедостоинствоичуждыхмистицизму.

Поэтому преждевсего считаем обязанностью рассмотреть сущность мистицизма, возможность или невозможность его как системы познания и потом применять свойвзглядкразбираемомунамисочинению.

Человек,посвоейдуховнойприроде,полонсилразнородных.Какмыслящее существо, он пытает природу и человека, доискивается причин того, что видит, слышит,обоняет, осязает.Онразлагаетприроду химически,режетее как хирург, анализирует как моралист и не дает ей пощады там, где она вздумает бросить камень преткновения гордому уму, могучему сознанием своего собственного достоинства. В этом направлении ум терзает природу... благородно, потомучто проникаетматериюдухом,даетейжизньразумную.Умдоволенисамимсобоюи тем,чтоонисследует;

нодоволентолькодотехпор,покаемуудаетсязаманчивая деятельность.

Человек,каксуществочувствующееиодаренноевоображением,тотрепещет от восторга, то страдает, то полон энергии, то бессмысленно предан апатии, то готов обнять ближнего как брата, то радоттолкнуть его как смертельного врага.

©«ImWerdenVerlag».Некоммерческоеэлектронноеиздание. h p://imwerden.de Печатаетсяпоизданию:ОдоевскийВ.Ф.Запискидлямоегопраправнука.Повести.Статьи.Письма.Критикаивоспоминания современников.Московскиеадреса/Сост.,вступ.ст.ипримеч.В.И.Сахарова.—М.,Русскiймiръ,2006.

Авоображение—ононемолчит,смотрянапреобладаниечувстввчеловеке;

оното одеваетмиррадужнымсиянием,тонабрасываетнанеготемноепокрывало.Было время, когда люди в таинственном шуме лесов слышали сладкие беседы и игры вечноюныхдриадинеуклюжихсластолюбцевфавнов;

пришловремя,когдалюди в стоне лесном разумеют одно течение воздуха, более или менее сильное, производящее движение ветвей. Было время, когда духи неба и земли запросто расхаживалипогородамидеревням,какбудтоимвсамомделебылотамместо.

По ней странствовали боги и полубоги, сильфиды и саламандры, ведьмы и вампиры,словом,ктонирасхаживалпосушеиморям,гдетеперьспокойноходят пароходы и паровозы... И так человек мыслит, чувствует и создает себе образы и картины...Ногдежемистицизм?—Позвольте,будетиемуместо.

Чувствоимысль,чувствоивоображение—вотглавныепружинынашихдум и мечтаний. Чем начинает человек свою жизнь? Чтопрежде он видит в мире — картину или загадку? Натурально первое. Человек, не рассуждая, привыкает ко всему окружающему, бессознательно живет наравне с природою, радуется солнечномусветуибоитсятемноты,недоволен,когдаегозаставляютдумать,ирад, когда найдут пищу воображению. И много времени проходит, покамысль спит под баюканьем чувств и воображения, под напевами няни и рассказами старины.

Дляиныхпроходитвсяжизнь,амысльвсекрепкоспит,иничтоеенепробуждает.

Нотаксладкоспитсяневсем,невсемданывуделоднигрезыдаигрушки.Человек, возмужав, когдато спросил себя: отчего? — и, задав себе вопрос, решал его в продолжении всей жизни и никак не мог решить;

за одним вопросом следовал другой. С тех пор задача дробится, разветвляется, охватывает сетью весь мир, и мысль,пораженнаясобственнымвеличиеминемощью,рветсявэтойсети,виных местахпрорываетее,вдругихзапутываетсяиизнемогает...Борьбу,начатуюодним человеком, продолжает целое человечество;

неистово рвет оно цепь, оковавшую гордостьземную,идетскирадуетсямалейшемууспеху.

Таков ход человечества на пути просвещения. Прежде всего оно начинает чувствоватьипредставлять,апотомужемыслить.Впервыйпериод,периодчувств ивоображения,народживет,несмущаяхитросплетениямиумабойкоиграющую жизнь чувства и фантазии. Он чувствует сладость или горесть жизни, верит, что благородство должно быть мерилом действий человека, не спрашивая, почему именноследует верить,что духна земле— толькостранник,что емудана другая светлаяобитель,кудаонперенесется,когдасброситвременнуюоболочку.Сердце бьется в упоении, созерцая величие Бога в природе, воображение теряется в беспредельностимиров,создаетвлесахобиталищедухов;

видяявление,выходящее из ряда обыкновенных, оно не хочет допытывать его, увлеченное сердечным волнением, мгновенно придает ему образ и какуюнибудь таинственную силу.

Огонекнакладбище—блуждающаядушамертвеца,эхолесное—криклешего...и так далее. В этот период появились наяды, ореады, сильфиды, гномы, русалки, демоны,домовые...

Так написано каждому народу;

так было в языческой древности, так повторялосьэтоявлениеивновоммире.

Когда Запад, обновленный идеей нового учения, с жаром усвоил христианство,онбылюн.Юностьеговыразиласьивполитике,ивлитературе,ив науке. Приведем в пример походы крестовые;

они были мгновенным делом взволнованного чувства;

тут не былопредварительного обсуждения предприятия, тут не было дальновидных замыслов, заранее обдуманных: это было дело геройское, и вообще средние века составляют геройский период истории Запада.

Рассеянныетолпыкрестоносцев,бросившисьнаАзию,погибливнейоттого,чтоне сообразили средств войны. Литература средних веков не походит ни на классическую, ни на новейшую. Поражая читателя обилием чувства, внутреннего содержания и странностью форм, не имеющих места в жизни действительной, перемешивая события, временаи лица,она набрасывает намир свое собственное покрывало, более или менее мистическое. И не мудрено — на Запад были перенесены Библия и алькоран. Суровый дух западных дикарей, проникнутых возвышеннойидеейлюбвихристианской,выражалсятоврыцарстве,товстрогой аскетичной жизни, то в нежных и геройских песнях трубадуров, то в самых отвлеченныхбогословскихспорах.Иначеинемоглобыть—верованиеруководило чувством. Картины воображения более пленяли человека, нежели холодные выкладки ума. Так, юные народы не могли устоять от обольщения алькорана, принесенного маврами. Несмотря на все отвращение христиан от магометан, первые не могли не восхищаться Кордовой иГренадой, они прислушивались к песням аравитян и их ученым толкам. Разительным примером служит ученый Жербер.СперваондолгоевремяучилсявмонастыреОрильяк,потом,желаяболее углубиться в науки, принесенные с Востока, отправился в Толедо;

там арабские ученыепосвятилиеговтаинстваматематики,астрологииимагии.Возвратившись из Толедо, он был начальником монастыря, потом воспитателем Гуго Капета, потом епископом реймским и наконец папой под именем Сильвестра Второго.

Папа—воспитанникарабскихмаговиславыхристианской!

О состоянии наук говорить нечего — мистицизм был исходным пунктом учениякаквнаукахнравственныхиестественных.Наукусоздаваловоображение,а неум.

Всенамисказанноеклонитсяктому,чтобыпоказатьвремя,когдавпервыйраз появился в Западной Европе мистицизм, обусловленный несовершенством образованияипреимущественнымразвитиемчувстваивоображения.Посмотрим, не бывает ли еще состояние духа, когда сей последний склонен к сверхъестест венному.

Мысль,каксила,враждебнаяфантазии,спервагонитчудесное,апотомвсвою очередьприводиткверованиювмиртайный,неведомыйназемле,недоступныйни глазу,ниуху.Сначалаонадерзконачинаетиспытыватьприродуиузнаетмногое;

обольщеннаяуспехом, она делается горда, но ненадолго. Везде она узнает одни явления,недоходядосущностивещей.Вопросы,которыеболеевсегохотелосьбы человеку решать, становятся самыми затруднительными задачами. Дойдя до вопроса: что такое душа, откуда она, зачем она здесь и куда скроется по смерти тела—умцепенеет,видясвоебессилие;

постигнувзаконытелнебесных,мыузнаем однитолькоформыжизни,—аэтогоещенемного.Самажизньускользаетотна шего уразумения. На земле видим мы также одни только законы, по которым развиваютсясуществаорганическиеинеорганические.Какбыть?Мысльсамасебя теснит и подкапывает, является вновь потребность воображения, необходимо пополнить пробелы в заключениях ума, а достигнуть этой цели нельзя иначе как фантазией, которая должна спасти мысль от самоубийства. Когда человек дойдет доэтой точки развития, тогда он, как существо нравственное, всесторонен. Перед тем, чего не может постигнуть его ум, он смиреннопреклоняется и говорит: «Не знаю», ум совершил на земле все, чтомог совершить. Он остается в стороне, не беретсязарешениезадач,длякоторыхунегонедостаетнеобходимыхданных;

зато, всвоюочередь,онихинеотвергает.

Мистицизмдляоднихначинаетсяссамыхобыкновенныхявлений,потомучто они не могут или не хотят их исследовать, предоставляя воображению создать какойнибудь образ;

и в наше время есть люди, которые не без трепета видят блуждающие огни и неравнодушно слушают рассказы о ведьмах. Для других сверхъестественноеначинаетсягораздовыше,там,гдепросвещеннаянаукоюмысль не может решить вопросы. Итак, расширение мысли идет в параллель с ограничением круга мистицизма. Но мы говорим, что есть твердопоставленные границы ума, следовательно, есть законное место мистицизму. Но если взять в отдельности каждого человека, то одинболее ему подвержен, другой менее;

есть даже и такие люди, которые обходятся совершенно без мистики. Не говоря о приведеннойнамипричине,именноостепениобразованности,нарасположениек сверхъестественным верованиям действуют и обман чувств, и раздражительность нервов, и болезнь тела. Сколько чудес приписывается луне, потому что ее свет удивительноспособствуетмиражу!Подеевлияниемвстаютмертвецы,вампирыи прочая,ипрочая.

Все это мы сочли необходимым сказать прежде, нежели приступим к сочинениям князя Одоевского. Во введении к этим сочинениям мы встречаем те вопросы, которые волновали любознательную душу автора, те задачи, которые хочет распознавать просвещенный ум человека и на которые не дает ответа обыкновенныйспособпознания.Вэтомвведениивысказываетсяиидеясочинения.

Вотона:

«Во все эпохи душа человека стремлением необоримой силы, невольно, как магнитксеверу,обращаетсякзадачам,которыхразрешениескрываетсявглубине таинственных стихий, образующих и связывающих жизнь духовную и жизнь вещественную;

ничто не останавливает сего стремления: ни житейские печали и радости, ни мятежная деятельность, ни суетное созерцание;

сие стремление столь постоянно, что иногда кажется, оно происходит независимо от воли человека, подобно физическим отправлениям;

проходят столетия, все поглощается временем: понятия, нравы, привычки, направление, образ действования, вся прошедшаяжизньтонетвнедосягаемойглубине,ачудеснаязадачавсплываетнад усопшим миром;

после долгой борьбы, сомнений, насмешек новое поколение, подобно прежнему, им осмеянному, испытует глубину тех же таинственных сти хий;

течение вновь разнообразит имена их, изменяет и понятие обоных, но не изменяетниихсущества,ниихобразадействия;

вечноюные,вечномощные,они постояннопребываютвпервозданнойсвоейдевственности,иихдивнаягармония внятно слышится посреди бурь, столь часто возмущающих сердце человека. Для объяснениявеликогосмысласихвеликихдеятелейестествоиспытательвопрошает произведениявещественногомира,сиисимволывещественнойжизни,историк— живые символы, внесенные в летописи народов, поэт — живые символы души своей».

Чтобыещеболеевидеть,чтохотелописатьвсвоемсочиненииавтор,выпишем ещенесколькострок,чтобылучшепоказать,выполниллионзаданнуюсебезадачу:

«НашXIXвекназываютпросвещенным,новсамомлиделемысчастливеетого рыбака, который некогда, может быть, в этом самом месте, где теперь пестреет газоваятолпа(этирассужденияпроисходилинабале),расстилалсвоисети?»Что вокругнас?

«Зачеммятутсянароды?Зачем,какснежнуюпыль,разноситихвихорь?Зачем плачет младенец, терзается юноша, унывает старец? Зачем общество враждует с обществомиещескаждымизсвоихчленов?Зачемжелезорассекаетсвязилюбвии дружбы? Зачем преступление и несчастие считается необходимою буквою в математическойформулеобщества?» «Являются народы на поприще жизни, блещут славою, наполняют собою страницыисторииивдругслабеют,приходятвкакоетобеснование,какстроители вавилонской башни, — и имя их с трудом отыскивает чужеземный археолог посредипыльныххартий».

«Здесьобществостраждет,ибонетсредиегосильногодуха,которыйсмирил быпорочныестрасти,аблагородныенаправилкблагу».

«Здесь общество изгоняет гения, явившегося ему на славу, — ивероломный друг,вугодуобществу,предаетпозорупамятьвеликогочеловека».

«Здесь движутся все силы духа и вещества;

воображение, ум, воля напряжены— время и пространство обращены в ничто, пирует волячеловека, а обществостраждетигрустночуетприближениесвоейкончины».

«Здесь, в стоячем болоте, засыпают силы;

как взнузданный конь, человек прилежно вертит все одно и то же колесо общественной машины, каждый день слепнет все более и более, а машина полуразрушилась: одно движение молодого соседа,иисчезлостотысячелетнеецарство».

«Вездевражда,смешениеязыков,казнибезпреступленияипреступлениябез казни, и на конце поприща — смерть, ничтожество. Смерть народа... страшное слово!

„Законприроды!”—говоритодин.

„Формыправления!”—говоритдругой.

„Недостатокпросвещения!” „Отсутствиерелигиозногочувства!” „Фанатизм”».

«Но кто вы, вы, гордые истолкователи таинств жизни? Я не верю вам и не имею права не верить! Не чисты слова ваши, под ними скрываются еще менее чистыемысли».

«Ты говоришь мне о законе природы;

но как угадал ты его, пророк непризнанный?Гдетвоезнамение?» «Тыговоришьмнеопользепросвещения!Нотвоирукиокровавлены!» «Ты говоришьмнео вредепросвещения! Нотыкосноязычен, твоимысли не вяжутсяоднасдругою,природатемнадлятебя,тысамнепонимаешьсебя!» «Ты говоришь мне о форме правления! Но где та форма, которою ты доволен?» «Ты говоришь мне о религиозном чувстве! Но смотри, черное платье твое опалено костром, на котором терзается брат твой;

его стенания невольно вырываютсяизтвоейгортани,вместествоейсладкоюречью!» «Ты говоришь мне о фанатизме? Но смотри — душа твоя обратилась в паровуюмашину.Явижувтебевинтыиколеса,ножизниневижу!» «Прочь,оглашенные!Нечистысловаваши:внихдышаттемныестрасти!Не вам оторваться от житейского праха, не вам проникнуть в глубину жизни! В пустынедушивашейвеюттлетворныеветры,ходитчернаяязваиниодночувство неостаетсянезараженным!» «Невам,дряхлыесыныдряхлыхотцов,просветитьумнаш!Мызнаемвас,как вы нас не знаете;

мы в тишине наблюдаем ваше рождение, ваши болезни и предвидим вашу кончину. Мы плакали и смеялись над вами, мы знаем ваше прошедшее...Нознаемлибудущее?» Следовательно, вот та картина, которая представлялась автору и которую он допрашивает. Заданную задачу должно решать. Посмотрим, какое лекарство найдем мы в книге против всех исчисляемых зол общества. А эти бедствия общественные велики;

над устранением их давно трудится человек, но они постоянноживутвместесчеловечеством.Какплодыдолголетнихтрудовчеловека, возниклинауки.Ноэтинаукинедостаточны,иавторисчисляет,чемнесовершенна медицина, математика, физика, химия, астрономия, законы общественные, политическая экономия. Мы согласны с ним, что всякое дело рук человеческих несовершенно, потому что сам человек несовершенен;

но чтобы доказать недостаточность наук, необходимо разобрать все начала каждой науки, показать шаткостькаждогоначала,сказать,вчемименнозаключаетсяошибка.Однимсло вом,наукудолжнасудитьнаука,иначеничегонебудетдоказано.Авэтом,кажется, исостоитошибкаавтора;

видянесовершенствоиуклонениеотнастоящегопункта, он проникнут благородным негодованием, он хочет исправить недостатки, но в этом случае одного чувства негодования еще недостаточно для того, чтоб опровергнутьсистему...

Мы говорим, что мысль человека, в полном ее развитии, неможет развязать многих вопросов жизни человеческой. Следовательно, что остается делать?

Верить— чего доказать нельзя за недостатком основания, того и доказывать не должно.Затемостаетсяоблечьверованиевформу;

этоделовоображениякаждого человека. Здесьдело индивидуальности, дело частного воззрения. Следовательно, наука, как нечто общее, как начало, примиряющее частности, не имеет к мистицизмуникакогородственногоотношения...

Обращаемся к сделанному нами вопросу: можно ли, на основании мистицизма,создатьчистолитературное,общедоступноепроизведение?

Был век, повторяем мы, когда чудесное нравилось: это был такой период развития человека, когда воображение заменяло ум, фантастические образы заменяли наблюдательность. Тогда фантастический элемент был законным, необходимым, естественным. Но средние века миновали, с ними миновалась и мистика.Мытребуемтеперь,даивсегда,кажется,будемтребоватьотлитературы выраженияобщества,егоразвития,духанарода;

требуем,чтобыписательвпроиз ведениипередалвсевозможныеизгибысердцачеловеческого,чтобонпредставил мир,которыйбыкаждый,положарукунасердце,поверилсобственноюстрастью, собственным волнением. А как поверите вы мистическую слабость человека? Она относится лично к какомунибудь человеку и имеет у него свою историю, свое значение. Чувству и мысли даны законы;

но мистицизм многим может казаться странностью;

все, что можно о нем сказать, будет составлять для человека образованного анекдот, который никто не вправе ни отвергнуть, ни принять и который вправе каждый или принять, или отвергнуть. Только низшие классы общества, которые и в наше времястоят в отношении к развитию не слишком высоко,создаютповерьяилегендыиимистараютсяобъяснитькакиелибофакты жизни духовной и природы, и тогда эти легенды и поверья законные, как выражение верований народных;

образованный человек только и может смотреть на них с этой стороны. В литературном же произведении, когда вы будете заинтересованы разыгрывающеюся страстью человека или будете следить за развитием его характера, и вдруг вам наговорят чегото непонятного, выведут на сценудуха,—выничегонепоймете,скажете:можетбыть,этоиправда,датолько мы этого не можем проверить на самих себя. Одним словом, интерес литера турныйникогданеможетбытьоснованнамистицизме...

В.В.Розанов Чаадаевикн.Одоевский — Губы! Губы! Пока не удались губы, я считаю портрет не начатым, — так однаждысказалРепинвразговоресомною...

Ивотясмотрюна«губы»ЧаадаеваикнязяОдоевскоговдвухвеликолепных изданиях московского «Пути» (книгоиздательство М. К. Морозовой): в первом полном издании «Сочинений и писем»П. Я. Чаадаева под редакцией М.Гершен зонаи«КнязьВ.Одоевский.Русскиеночи»вредакцииС.А.Цветкова.

«Наконец Россия достигла состояния говорить с европейцами европейским языком:иэтотпервыйговорящий—я»,—говорятгубыЧаадаева,этотмаленький, сухой,сжатыйрот,которыйдаженаулыбкуматери,наверное,неответилбычем нибудь соответствующим. Впрочем, както и невозможно представить себе «мать Чаадаева»,«отцаЧаадаева»иего«танцующихсестриц»;

онвообще—безродства, solo, один, только с знакомыми в петербургском и европейском свете, и «друзьями»,беседующимиснимвкабинете,нопричемнеонихслушает,аониего слушают».Иговоритонпофранцузски,какпофранцузскинаписалглавныйсвой труд—знаменитые«Философическиеписьма»,напечатанные<Н.И.>Надеждиным в «Телескопе»: как бы русская речь была ему не совсем послушна и, может быть, несколькобрезглива...

Лобумеренный,—ивсямассаголовыкакбысплываетвлицо,вмассивщеки подбородка, которые будто говорят: «Вот — я первый у Русских получил лицо:

доселе были морды, по которым били (разумелось — «правительство»). Но я получил лицо, которого никто непосмеет ударить. И оно говорит только папе, и говоритонотолькоопредметахвсемирнойзначительности,которыеедвалимогут быть поняты по сю сторону Вержболова. Почему я и разговариваю пофран цузски:—«Оттогоротуменяималенький;

яскажунемногослов,толькопапеио всемирной истории: но ни одно слово о пустяках, к числу которых я причисляю, извините,иРоссию,невырветсяизэтогорта...» Онговорилсобственнопапе;

нокакпапевтовремябыло«некогда»,тоони обратился с «Философическим письмом» к избранной петербургской даме, начав его: «Adveniat regnum tuum. Madame,cestvotrecandeur,cestvotrefranchise,que jaime, que jestime le plus en vous». Т. е. порусски, победному: «Да приидет ЦарствиеТвое.

Мадам, чистосердечие и прямодушие ваше — вот то, что я более всего в вас люблюипочитаю».Ит.д.

В«Письмах»онразвивалтумысль,чтостержнемвсемирнойисториислужит религия, что в христианстве — этим стержнем служит церковь;

что «все из рук Христаиапостолов»получилипапы,отчегодвинутаясобственнопапамиЕвропаи достигланавсехпоприщахвеликихуспехов,великойгражданственности,великого искусства,великихнаукифилософии.ТогдакакРоссияиВосток...остаютсядерев ней, не слушая католической мессы и не слушая красноречивых итальянских и французских проповедников, таких же бритых, как сам Чаадаев, и тоже с мясис тым,грузнымподбородком,говорящимосиле,уверенностиинапореволи...

По северным и петербургским обстоятельствам «Письма», как известно, попали не к папе, и даже не к «мадам», а в скверную нашуцензуру, к сухому и почтительному «к начальству» Бенкендорфу... «Пошла писать губерния», НадеждинбылсосланвВологду,акЧаадаевудолженбылежедневноездитьврач, свидетельствовать его умственные способности и, может быть, прописывать ему чтонибудь«успокоительное». Русские и тогда отличались великой сострадатель ностью: сострадая страждущему Чаадаеву, они в вознаграждение нарекли его гением, «угнетенным гением», и имя его и достоинствоего пронесли до наших дней,доГершензона,которыйиздаетеготруды,письмаизаписочкиоченькстати, потомучто«Философическихписем»его,поправдесказать,никтонечитаетине читал,атак,вообще,знают,что«гений»и«претерпел».

Наегомраморное,холодное,католическоелицо,даженаегоплечо,несядет нимотылек,нимуха,никомар,невсползетвовремяснакозявкаиличервячок.И вообщеничтоживоекнемунеприкоснется.Инепосмеетине«захочется»...

«Яговорю,мадам...»Имадамегослушает.

*** ЕмусовершеннопротивоположнолицоОдоевского.Каконнесделалсядавно «беззаветным любимцем» русскогочитателя, русскойдевушки,русского студента, русского учителя гденибудь в провинции — вполне удивительно;

он — предшест венник всех «разговаривающих лиц» у Тургенева, его Лежнева и других,— предшественникфилософическихдиалоговуДостоевскогоидоизвестнойстепени родоначальник вообще «интеллигентности» на Руси и интеллигентов, — но в благородном смысле, до «употребления их Боборыкиным». Массивный лоб его несоизмеримсчаадаевским,всущности,оченьбеднымлбом;

мудрыеглаза;

иэтот большой,русский,«распустившийся»рот,какоговыненайдетениодногововсем католичестве.ВлицеОдоевскогомассаприроды;

иточнооновсезатканопаутинкой лесов, солнца, лесных речек, ну и конечно «дриад лесных...». Он знал явные и тайные«историйкисердца»,авпоместьеего,верно,многиекрестьянскиедевушки «помнилидоброгобарина...».НоонушелотнихвПетербург,гдесталзаниматься «химией», в то время только что вышедшей из алхимии;

стал читать «Адама Смита»,которогопочитывалисовременникего,ЕвгенийОнегин...ИуГрибоедова, и уПушкинарассыпано много строчек,которыебез рискамы можем принять за относящиесяличноккнязюОдоевскому:

Тамупражняютсяврасколахибезверьи Профессора!Унихучилсянашродня, Ивышел,—хотьсейчасваптеку,вподмастерья!

Отженщинбегаетидажеотменя!

Чиновнехочетзнать!Онхимик,онботаник— КнязьФедор,мойплемянник.

Посмотрите между тем: его рассуждения понятны, интересны иновы через 80лет!

«Скажите, почему ты, и мы — все любим полунощничать! Отчего ночью вниманиепостояннее,мыслиживее,душаразговорчивее?» Разительно—идлянас!Это,конечно,так,исовременностьровноничегоне знаетотом,почемуэто«так».

Одинизсобеседников«Ночей»пытаетсяобъяснитьэтотем,что«ночьюобщая тишинарасполагаетчеловекакразмышлению».Спросившийвозражает:

—Общаятишина?Унас?Данастоящеедвижениевгороденачинаетсялишьв десять часов вечера. И какое тут размышление? Просто людей чтото тянет быть вместе;

от того все сборища, беседы, балы — бывают ночью;

как бы невольно человекотлагаетдоночисвоесоединениесдругими;

отчеготак?» Мынебудемследитьдальнейшихрассуждений:пустьчитательсамперечтет их в «Ночах» Одоевского (стр. 181 и следующие1). Но этот пример и отрывок хорошо характеризует его философскую натуру и сущность его «Ночей». В то время,каквесьЧаадаевестьпродуктпрочитанныхимкниги«нелитературного»в немвообщеничегонет,князьОдоевскийвезде«поднимаетсземли»какойнибудь остановивший на себе его внимание факт, листок, песчинку, воспоминание о См.факсимильноеэлектронноевоспроизведениеиздания1913годакниги«Русскиеночи»кн.ОдоевскоговБиблиотеке«Im Werden»(Прим.—ImWerden).

музыкальномвечере,овеликоминесчастноммузыканте,—иливот,например,о «ночи» и «что она такое», или, например... о картах!! И умом глубоким и проницательным обдумывает это «поднятое с земли» явление... Таковы все его «Ночи»... Рассуждение, напр<имер>, о картах, до такой степени тоном своим напоминаетнекоторыестраницы«Дневникаписателя»Достоевского,чтонельзяне поразиться.

«Ночью, — объясняет Одоевский, — люди собираются, чтобы защититься от мелкихизлобныхдуховтьмы,враждебныхчеловеку,враждебныхегодобродетели и даже обыкновенной порядочности». Ибо... растения, выделяющие днем целеб ныйкислород,напротив,ночьювыделяютудушливуюуглекислоту;

кночибольной чувствуетсебяхуже;

ночьюжесовершаетсябольшинствопреступлений.Илишьс восходом солнца «духи тьмы» рассеиваются, и не только больные, но и здоровые засыпают «здоровым утренним сном...». Действительно, ряд однородных и пробуждающихлюбопытствонаблюдений.Наконец,«ночьюлюдизасаживаютсяв карты». И вот, посмотрите, как это аналогично и шалящей и серьезной речи Достоевского «о чрезвычайной хитрости чертей, если только это черти» в главе, посвященнойспиритизмуи«проверочнымопытамнадним»Д.И.Менделеева:

«У враждебной человекусилы, которая действуетночью,естьдвеглубокиеи хитрыемысли.Вопервых,онастараетсявсемисиламиуверитьчеловека,чтоонане существует, и потому внушает человеку все возможные средства забыть о ней;

а вторая—сравнятьлюдеймеждусобоюкакможноближе,таксплотитьих,чтобы не могла выставиться ни одна голова, ни одно сердце. Карты есть одно из тех средств, которые враждебная сила употребляет для достижения этой двойной цели,ибо,вопервых,закартаминельзяниочемдругомдумать,кромекарт,и,во вторых,главное,закартамивсеравны:иначальник,иподчиненный,икрасавец,и урод, и ученый, и невежда, и гений, и нуль, и умный человек, и глупец;

нет никакогоразличия:последнийглупецможетобыгратьпервогофилософавмире,и маленький чиновник большого вельможу. Представьте себе наслаждение какого нибудь нуля, когда он может обыграть Ньютона илисказать Лейбницу:„Да вы, сударь, не умеете играть;

вы, г. Лейбниц, не умеете карт в руки взять”. Это якобинизм в полной красоте своей. А между тем, и то выгодно для враждебной силы, что за картами, под видом невинного препровождения времени, поддерживаютсяпотихонькупочтивсепорочныечувствачеловека;

зависть,злоба, корыстолюбие, мщение, коварство, обман, — все в маленьком виде;

но не менее того, всетаки душа знакомится с ними, а это для враждебной силы очень, очень выгодно...» Браво, браво, Одоевский! Никогда не думали мы, что содержится столько философии в нашем преферансе. Теперь барыни, садясь «по маленькой», будут поднимать ноги под столом и туже обтягиваться юбками, пугаясь вершковых «чертей», копошащихся около них со всякими кознями, проказами и щеко таньями...

Новедьэтовсамомделелюбопытно:ночьиеевремяпрепровождение!Тогда люди молятся (всенощная, утреня), тогда люди сочиняют стихи;

шепчут любовь друг другу возлюбленные. И ейей, коечто очень хорошее творится и ночью.

Именноночьюцветыначинаютособенносильноблагоухать;

анекоторые,кактабак, раскрываютцветысвои.Нет,вобъяснениях«ночи»янесогласенсОдоевским:ноне великолепноли,чтов20хи30хгодахпрошлоговекакнязьзадумалсяотом,что люди и до сих пор не понимают, не постигли, а между тем это очевидно есть великолепнаятемафилософии!!

Не забудем, что кн. Одоевский задумывал свои «Русские ночи», когда Карамзин оканчивал «Историю государства Российского». Какая разница в строе мышления, как (через Одоевского) понятен Пушкин с его универсализмом сейчас послеКарамзина!Посмотрите,какновобылодлятехвременисвежодажедлянас рассуждение Одоевского о том, что теперь зовется «экономическим материализ мом», «классовой борьбою» и т. д. Зрение Одоевского простиралось на целый век вперед!ТогдатолькопрошумелАдамСмитсего«Народнымбогатством»ивысту палиРикардоиБентам.Посмотритеже,чтопишетили,вернее,какпредсказывает кн.Одоевскийв«Пятойночи»,имеющейхарактерныйподзаголовок—«Городбез имени»(т.е.всякийгород,всяцивилизация):

Иеремия Бентам, английский мыслитель2, отверг бытие нравственности как самостоятельного начала человеческой души и жизни, сказав, что вся нравственностьесть«хорошорастолкованнаяпольза».Ивоткн.Одоевскийначерты ваетсудьбуколонии«бентамитов»,которыеустроилисвоюжизньпоэтомуновому началу. Конечно, они преуспевают материально, торгово, всячески. Разорили договорами и войнами своих соседей;

скупили у них земли, подорвали у них промыслыиторговлюивсеположиливсвойкарман,«хорошорастолкованный»...

Но вот что вышло в результате хорошо рассчитанных усилий и кипучей деятельности.

«При так называемом благородном соревновании (принцип Адама Смита) стало между отдельными городами происходить то, что между враждебными частямигосударства;

дляодногогороданужентутканал,адлядругого—железная дорога;

для одного — в одном направлении, для другого — в другом. Между тем банкирские операции продолжались, но, сжатые в тесном пространстве, они необходимо,поестественномуходувещей(ироническиподчеркнутОдоевскимглав ныйпринцип«Народногобогатства»Смита),должныбылиобратитьсяуженена соседей,анасамихбентамитов;

иторговцы,следуявысокомуначалусвоегообщего учителя—пользе,—принялисьспокойнонаживатьсябанкротствами,благоразум но задерживать предметы, на которые было требование («Спрос и предложение» А.Смита),чтобпотомпродаватьихдорогойценой;

сосновательностьюзаниматься биржевоюигрою;

подвидомнеограниченной,такназываемойсвященнойсвободы торговли (принцип А. Смита) учреждать монополию (теперешние наши синди каты).Одни—разбогатели,другие—разорились».

Нонетолько «отощал», по крайнеймересоднойстороны,«золотой телец»;

выпаднравственнойстороныжизниизсоставачеловеческихпобужденийимелеще более печальные внутренние последствия. «Общим чувством сделалось общее уныние.Никтонехотелничегопредприниматьдлябудущего,т.е.предпринимать мечтательно. Все чувства, все мысли, все побуждения человека ограничились настоящейминутой.Отецсемействавозвращалсядомойскучный,печальный.Его не тешили ни ласки жены, ни умственное развитиедетей. Воспитание казалось излишним. Одно считалось нужным — правдою или неправдою добыть себе несколько вещественныхвыгод... Юныйбентамит с раннихлет, издревних преда ний, из рассказов матери научался одной науке: избегать законов божеских и человеческихисмотретьнанихлишькакнаодноизсредствизвлекатьсебекакую нибудьвыгоду.Нечемубылооживитьборьбучеловека;

нечемубылоутешитьегов скорби. Божественный, одушевляющий языкпоэзии был недоступен бентамиту.

Матьнеумелазавестипеснинадколыбельюмладенца.Естественная,поэтическая стихия издавна была умерщвлена корыстными расчетами пользы. Смерть этой стихии заразила и все другие стихии человеческой природы;

все отвлеченные, общие мысли, связывающие людей между собою, показались бредом;

книги, знания, законы нравственности — бесполезной роскошью. От прежних, славных временосталосьоднотолькослово—польза;

ноитополучилосмыслнеопределен ный:еговсякийтолковалпосвоему».

Бентамбылпереведеннарусскийязыктолькочерез5040летпослетого,какв начинающейсярусскойфилософскойлитературебылоданоэтоизящное,легкоеи полное опровержение его теорий. И «Ночей» князя Одоевского совершенно не существовало в продаже, не было и в библиотеках, когда студенты и даже гимназистызачитывалисьимиД.С.Миллем,увлекалисьвообщеутилитаризмом.

ИнапочвежетеорийБентамабылапостроенався«передовая»журналистика60х годов, с «Современником» и «Русским словом» во главе. Чернышевский все рекомендовал«умныеиностранныекнижки»,непрочитавсамоднойзамечательно умной русской книжки, ознакомясь с которою, он сложил бы крылья и положил перо. Поистине, дивны судьбы книг в истории;

но в русской словесности «судьбы книг»недивнытолько,нопотрясающи.

*** Переводкапитального трудаего — «Введениевоснованиянравственностии законодатель ства»былсделанЮ.ЖуковскимвсемидесятыхгодахXIXстолетия!

Пронеслись века в жизни унылых «бентамитов», все заковавших в броню «пользы»,ивотвыступаетнаместоодиндругого—классы.«Первыйприз»взяли биржевики, капиталисты, торговцы, фабриканты. Но слушайте Одоевского:

«Пришли ремесленникии объявили:„Зачемнам этихлюдей, которые пользуются нашимитрудамии,спокойносидявконтореибанке,наживаются?Мыработаемв поте лица;

мы знаем труд;

без нас они не могли бы существовать. Мы именно приносимсущественнуюпользустранеимыдолжныбытьправителями”».

Социальныйвопрос,«рабочийвопрос»,когдаКарамзиннекончилещесвою историю! Рабочий вопрос под пером князяпоэта, князямногодума. На «Русские ночи»мыможемсмотреть,какнаобщий,ещедоразделений,исток,откудапошли всерусскиеумственныетечения.Иэтакнигабыла50летподспудом,нечитаемаи оченьмалоизвестна!

«И все, в ком таилось хоть какоелибо общее понятие о предметах (т. е.

образованные классы), были изгнаны;

ремесленники сделались правителями, и правление обратилось в мастерскую». Да это — «пролетарии всех стран, объеди няйтесь!..» «Ремесленные произведения наполнили рынки;

не было центров сбыта (в самом деле, кому же продавать сапоги, если каждый делает сапоги);

пути сообщенияпресеклисьотневежестваправителей;

искусствооборачиватькапиталы утратилось;

деньгисделалисьредкостью.Общиестраданияумножились».

Наступил «рай»трудовой группыпервойГосударственнойДумы,Но ещене пришлитолстовцыпахари.Оказывается,Одоевскийиихпредвидел!

«За ремесленниками пришли землепашцы.„Зачем, — кричалиони, — нам этих людей, — которые занимаются безделками — и, сидяпод теплою кровлею, съедаютхлеб,которыймывырабатываемвпотелица,ночьюиднем,вхолодеив зное? Что бы они стали делать, если бы мы не кормили их своими трудами? Мы одниприносимсущественнуюпользу;

мызнаемпервые,необходимыенуждыстра ныимыдолжныбытьправителями”.Таккричалиони,—ивсе,ктотолькоимелру ку,непривычнуюкгрубойземлянойработе,—всебыливыгнанывонизгорода».

Это «крестьянскийсоюз» ТанаБогораза,и «иллюминация изгорящихпоме щичьихусадеб»Герценштейна,и,наконец,это«самТолстой»,идущийзаплугом...

Все предсказал кн. Одоевский в сжатоймысли Пушкинской эпохи, — той мысли, котораянеуснащалакаждыйсвойтезиснесколькимиподстрочнымицитатамииз немецких ученых, которая не печатала томов и глав, с делениями и подразде лениями,—аумелаговоритьв«ночныхбеседах»несколькихдрузей,вформестоль жепростойикраткой,какоюзапечатленывсерассужденияПушкина.

В Пушкине — разгадка князя Одоевского. Это — тот же язык, тот же строй мысли, то же соединение поэзии и «нужд сегодняшнегодня». «Русские ночи» — столь же поэзия и философия, как и политическая экономия, как и трактаты о музыке, — в которой Одоевский был глубоким знатоком. В двух интереснейших отрывках,найденныхС.А.ЦветковымвИмператорскойпубличнойбиблиотекеи теперь впервые опубликованных («Предисловие» к предположенному, но не осуществленному кн. Одоевским «Полному собранию сочинений» своих и «Примечание к „Русским ночам”»), содержится следующая заметка о Вагнере: «К числудоказательствгениальностиВагнераяпричисляюпадениеего„Тангейзера”в Париже, где процветает „Плоермель” Мейербера и даже так называемые оперы Верди, которые в музыке занимают то же место, что в живописи китайские кар тины,шитыешелкомимишурой».Такимобразом,Одоевскийбылсамымранним у нас «вагнеристом», когда Вагнер только осмеивался в самой Европе... Но это — частность, хоть и знаменательная. Одоевский везде шел впереди своего времени, впереди на несколько десятилетий. И мы, которые по непростительной запущенности нашего книжного рынка не имели столько десятилетий его своим другом,сглубоким«простинас»возьмемтеперьеговедущуюиблагороднуюруку, стольтвердуюивместебратскинежную...

Ну,это«нежную»яперекидываюотсложенияегорта,вкотором,поРепину, «весь человек». Рот Чаадаева и рот кн. Одоевского — это целая опера «Верди» в одномслучаеиВагнера—вдругом.Чаадаевтолькоиумеетпоучать,ноэтодотого все«изкниг»,иизчужихнапевов,чтонехочетсянетолькоучиться,нодажеслу шать. Что после «писем» Гильдебрандта, Григория Великого, послестраниц бл.

Августинамогсказатьнаммаленькийпетербургскийкатолик:

Скука,холодигранит...

Одоевский—простодругнаминичемунехочетучить.Оттогоиформаего— не речь, «моя речь», как у Чаадаева, и даже не статья или книга, а диалог: «беседа друзейночью»,гдениктоничегонепроповедует,ненавязывает;

аточноониберут из рук друг друга микроскоп и поочередно рассматривают под ним «мелочь жизни»,вкоторойименноприлежаниемвниманияизренияоткрываютмиры...

Большиеинежныеегогубы,характерноизогнутые,выражаютвселицо,весь дух его. В «русской портретной галерее» я не знаю лица, более исполненного мысли.Это—не«позитивнаямысль»,не«бревно»Спенсера,БентамаилиОгюста Конта:этомыслькакихтоутонченныхцветов,счуднымзапахом,попадающихсяв лесной глуши, где тень чередуется с солнцем, сырость со зноем, где все не определенноинеожиданно,новоисвежо...Икакэтопрекрасновего«ночах»,что собеседникиторассуждают,топросторассказывают.Ивкнигестолькожепростой новеллы,сколькоифилософии.

Спасибо издателю (г. Цветкову), спасибо и книгоиздательству. «Варварство наше еще не окончательное», не вовсе затоптали нас Бокли и Спенсеры, — и Одоевский запестреет во всех больших и маленькихбиблиотеках. Он издан очень стильно,беззамусоривающих«ученыхпримечаний»,копировальносрукописейи с соблюдением шрифтов, бумаги и заглавного листа тех «времен Одоевского и Пушкина».Спасибо,—ибудемчитать.

<1913> М.Г.Горлин Кстолетию«Русскихночей» «Вот, господа, следствие односторонности и специальности, которая нынче почитается целию жизни;

вот что значит полное погружение в вещественные выгоды и полное забвение других, так называемых безполезных порывов души.

Человек думал закопать их, законопатить хлопчатой бумагой, залить дегтем и салом,—аониявляютсякнемуввидепривидения:тоскинепонятной!» Этоткрикдоноситсякнамизкниги,законченнойстолеттомуназад,«Русских ночей» Одоевского. Странная судьба у этого произведения. Одоевский долго работалнадсвоейлюбимойвещью:восновныхчертахонабылазаконченав1834г., нопрошлоцелыхдесятьлет,преждечемонрешилсяопубликоватьее.Отдельные повести появлялись в журналах, но сама книга увидела свет только в 1844 г.

Встречена она была почтительно, но холодно. Скоро ее позабыли совсем.

Понадобилась работа целого поколения историков литературы, чтобы вновь обратитьнанеевнимание;

в1913году«Русскиеночи»вышливторымизданием.Но, думается,тольконашевремявсостояниивполнеоценитькнигуОдоевского.Нужен был горький опыт войн и революций, чтобы понять, насколько правдив тот беспощадный анализ механизации жизни и распада культуры, который содер житсяв«Русскихночах».Современникамказалось,что«СиятельныйКнязьAlbert le Grand, Hoffman II» (так называла Одоевского графиня Ростопчина) просто предалсямрачномуфантазерству.

Три юных философа или, как их тогда называли, любомудразадумываются над судьбой человечества. С светского бала, забыв о мазурке, отправляются они к Фаусту, другу их, мистику и ученому, представляющему собою весьма лестный автопортретОдоевского.Фаустдолженразрешитьвсеихсомнения,ответитьнавсе их вопросы. Он действительно отвечает, однако, не сразу и не просто. У него, оказывается, имеется рукопись какихто молодых искателей истины. Чтение этой рукописи, состоящей главным образом из аллегорических повествований, и обсуждениееесоставляютсюжет«Русскихночей».

Что же содержит эта рукопись? К каким заключениям приходят«молодые искатели истины»? Невеселы их выводы. Культура находится в состоянии омертвения и распада. Все больше и больше стремится каждый уйти в свою область, отгородиться от всего остального, чтобы уединиться в своей специаль ности. Специализация своей односторонностью разрушает целостность мира.

Наука распадается нанауки;

она уже не способна могущественным обобщением философской мысли обнять вселенную. Иссякают творческие силы;

поэт сам уже перестаетверитьвсвоетаинственноеназначение,онпотерялвысокийдарвымысла, иискусство«уженепереноситсявтотчудесныймир,вкотором,бывало,отдыхал человек от грусти здешнего мира». Гибнет наука, гибнет искусство, гибнет и религиозноечувство.

На смену культуре идет механика, бездушный мир выкладок и вычислений, все подчиняющий одной лишь мысли: утилитаризму. Он стремится к одному: к пользе, но еето он и не достигнет. Искусственно устроенная, организованная, безблагодатная жизнь уничтожит самое себя. В повестях «Город без имени» и «Последнее самоубийство» Одоевский набрасывает аллегории грядущей катастрофы.Мрачнойпоэзииполноначало«Последнегосамоубийства».

—«Давноужеаравийскиепесчаныестепиобратилисьвплодоносныепажити;

давно уже льды севера покрылись туком земли;

неимоверными усилиями химии искусственная теплота живила царствовечного хлада... но все тщетно: протекли века и животная жизнь вытеснила растительную, слились границы городов, весь земнойшаротполюсадополюсаобратилсяводинобширный,заселенныйгород, вкоторыйперенеслисьвсяроскошь,всеболезни,всяутонченность,весьразврат,вся деятельность прежних городов;

но над роскошным градом вселенной тяготела страшная нищета и усовершенствованные способы сообщения разносили во все концы шара лишь вести об ужасных явлениях голода и болезней;

— еще возвышались здания;

еще нивы в несколько ярусов, освещенные искусственным солнцем,орошаемыеискусственноюводою,приносилиобильнуюжатву,—ноона исчезалапрежде,нежелиуспевалисобиратьее;

накаждомшагу,вканалах,реках, воздухе, везде теснились люди, все кипело жизнию, но жизнь умерщвляла сама себя».

Тяжко жить и трудно жить в мире, когда над ним уже навислопроклятие.

Надопризнаться,Одоевскийисамзаражентемпроцессоммеханизации,который его так пугает. Большинство его повестей, несмотря на бутафорию, взятую на прокат у немецких романтиков, лишено освобождающего размаха фантазии;

они искусны,ноиискуственны,ивыдумкивнихбольше,чемвдохновения.Даисама форма «Русских ночей», смесь философских диалогов с повестями, изобличает художественную немощь автора: он чувствует, что не может до конца сказаться творчеством и поэтому, расталкивая своих аллегорических волшебников, сам выступаетнасцену.

На фоне русской литературы XIXго века, полной творческой жизни, Одоевский явление исключительное. Он один пишет не от полноты, а от недостатка, от пустоты и одиночества, задыхаясь, срываясь, хриплым голосом, порой достигая своеобразной мрачной и сухой гармонии, но чаще запутываясь в собственныххолодныхизмышлениях.Емуодномунехватаетвоздуха.

Хотя основной тон «Русских ночей» и глубоко пессимистический, заканчиваютсяонимажорно.РоссияпризванаспастидухЕвропы;

еесвежиесилы уберегут его от умирания. В ней и через нее совершится возрождение культуры.

Возрождение это Одоевский понимает несколько внешне. Ему кажется, что для того,чтобывоссоединитьводноцелоераспадающиесячастикультуры,достаточно простосложитьихвместе,какеслибыкультурабылакакойтомозаикой.Поэтому вместо синтеза находим мы у него лишь энциклопедизм, вместообновления — причудливое соединение старого и нового. Он хочет «самых свежих устриц и самого гнилого сыра, то есть современностииндустриальной и материальной и древнихпыльныхзнанийАлхимиииКабалы»,пометкомувыражениюХомякова.

А.И.Кошелев Записки По окончании экзамена и я и Ив. В. Киреевский поступили на службу в МосковскийАрхивиностранныхдел.<...> ВАрхивпочтиодновременнопоступили,кромеИв.Киреевского,Дм.иАлек.

Веневитиновы, Титов, Шевырев, Мельгунов, С. Мальцов, Соболевский, двое кн.

Мещерских, кн. Трубецкой, Озеров и другие хорошо образованные юноши.

Службанашаглавнейшезаключаласьвразборе,чтениииописидревнихстолбцов.

Понятно,кактакоезанятиебылодлянасмалозавлекательно.Впрочем,начальство было очень мило: оно и не требовало от нас большой работы. Сперва беседы стояли у нас на первом плане;

но затем мывздумали писать сказки так, чтобы каждаяизнихписаласьвсеминами.Десятьчеловексоединилисьвэтообщество,и мы положили писать каждому не более двух страниц и не рассказывать своего планадляпродолжения.Какмеждунамибылилюдидаровитые,тоэтисочинения выходилиоченьзабавными,имыусердноявлялисьвАрхиввположенныедни— по понедельникам и четвергам. Архив прослыл сборищем «блестящей» московской молодежи, и звание «архивногоюноши» сделалось весьма почетным, так что впоследствии мы даже попали в стихи начинавшего тогда входить в большуюславуА.С.Пушкина.

В это же время составилось у нас два общества: одно литературное, а другое философское. Первое, под председательством переводчика «Георгик» С. Е. Раича (Амфитеатрова),собиралосьспервавдомеМуравьева(наБольшойДмитровке,где помещалось Муравьевское военное учебное заведение и где впоследствии были училище проф. Павлова, дворянский клуб и лицей гг. Каткова и Леонтьева), а потомнаквартиресенатораРахманова,присынекоторогоРаичбылвоспитателем.

Членами этого общества были: Ф. И. Тютчев, Н. В. Путята, кн. В. Ф. Одоевский, В.П.Титов, С. П. Шевырев, М. П. Погодин, Ознобишин, Томашевский, Алек.С.Норов, Андр. Н. Муравьев и многие другие. Наши заседания были очень живы, и некоторые из них даже блестящи и удостаивались присутствия всеми любимого и уважаемого Московского генералгубернатора кн. Д. В. Голицына, Ив.Ив.Дмитриева и других знаменитостей. Тут изящная словесность стояла на первомплане;

философия,историяидругиенаукитолькоукрадкой,отвременидо времени,осмеливалисьподаватьсвойголос.Мнеудалосьтампрочестьнекоторые переводыизФукидидаиПлатонаиотрывкииз«ИсторииПетраI»,котороютогдая слюбовьюзанимался.

Другоеобществобылоособеннозамечательно:онособиралосьтайно,иобего существовании мы никому не говорили. Членами его были: кн. Одоевский, Ив.Киреевский, Дм. Веневитинов, Рожалин и я. Тут господствовала немецкая философия,т.е.Кант,Фихте,Шеллинг,Окен,Герресидр.Тутмыиногдачитали наши философские сочинения;

но всего чаще и по большей части беседовалио прочтенных нами творениях немецких любомудров. Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественный предмет наших бесед;

христианское учение казалось нам пригодным только для народныхмасс,анедлянас,любомудров.МыособенновысокоценилиСпинозу,и еготворениямысчиталимноговышеЕвангелияидругихсвященныхписаний.— Мы собирались у кн. Одоевского, в доме Ланской (ныне РимскогоКорсакова в Газетномпереулке).Онпредседательствовал,аД.Веневитиноввсегоболееговорил и своими речами часто приводил нас в восторг. Эти беседы продолжались до 14декабря1825года,когдамысочлинеобходимымихпрекратить,какпотому,что не хотели навлечь на себя подозрение полиции, так и потому, что политические событиясосредоточивалинасебевсенашевнимание.Живопомню,какпослеэтого несчастного числа князь Одоевский нас созвал и сособенной торжественностью предалогнювсвоемкаминеиуставипротоколынашегоОбществалюбомудрия.

Новозвратимсянескольковспятьирасскажемоположенииделвпоследниегоды царствованияимператораАлександраI.<...> Неудовольствие было сильное и всеобщее. Никогда не забудуодного вечера, проведенного мною,18летним юношею, у внучатого моего брата Мих.Мих.На рышкина;

этобыловфевралеилимарте1825года.Наэтомвечеребыли:Рылеев, кн. Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь.

Рылеевчиталсвоипатриотическиедумы;

авсесвободноговорилионеобходимости denfiniraveccegouvemement3.Этотвечерпроизвелнаменясильноевпечатление;

и я, на другой же день утром, сообщил все слышанное Ив. Киреевскому, и с ним вместемыотправилиськДм.Веневитинову,укоторогожилтогдаРожалин,только что окончивший университетский курс со степенью кандидата. Много мы в этот деньтолковалиополитикеиотом,чтонеобходимопроизвестивРоссииперемену в образе правления. Вследствие этого мы с особенною жадностью налегли на сочиненияБенжаменаКонстана,РоеКоллараидругихфранцузскихполитических писателей;

инавремянемецкаяфилософиясошлаунасспервогоплана.<...> Между получением известий о кончине императора Александраи о проис шествиях 14го декабря мы часто, почти ежедневно, собирались у М.М.Нарыш кина,укоторогососредоточивалисьвседоходившиедоМосквыслухииизвестияиз Петербурга.Толкамнебылограниц.Незабудуникогдаодногобывшеговтовремя разговора отом, что нужно сделать в Москве в случае получения благоприятных известийизПетербурга.Одинизприсутствовавшихнаэтихбеседах—кн.Николай ИвановичТрубецкой(точноон,анеинойктолибо—хотяэтоиневероятно,одна коверно:воткаклюдименяются!),адъютантгр.П.А.Толстого,тогдакомандовав шегокорпусом,расположеннымвМосквеиееокрестностях,бралсядоставитьсвое го начальника, связанного по рукам и ногам.<...> Предложениям и прениямне было конца;

а мне, юноше, казалось, что для России уже наступил великий год.<...> Хотя в Москве все было тихо и скромно, однако многие, и мы втом числе, быликрайнеозабоченыивзволнованы.ИзвестияизПетербургаполучалисьсамые странные и одно другому противоречащие. То говорили, что там все спокойно и дела пошли обычным порядком, то рассказывали, что открыт огромный заговор, что2яармия(тогдаармиясостоялаиздвухотделов,одиннаходилсяподначаль ством графа ОстенСакена, а другой — гр. Витгенштейна) не присягает, идет на Москвуитутхочетпровозгласитьконституцию.Кэтомуприбавляли,чтоЕрмолов такженеприсягаетиссвоимивойскамиидетсКавказанаМоскву.Этислухибыли так живы и положительны и казались так правдоподобными, что Москва или, вернеесказать,мыожидаливсякийденьсюгановыхМининыхиПожарских.Мы, немецкиефилософы,забылиШеллингаикомпанию,ездиливсякийденьвманежи фехтовальную залу учиться верховой езде и фехтованию и таким образом готовилиськдеятельности,которуюмысебепредназначали.

Вскоре начали в Москве по ночам хватать некоторых лиц и отправлять их в Петербург.<...> Мы,молодежь,менеестрадали,чемволновались,идажепочтижелалибыть взятыми и тем стяжать и известность, и мученический венец. Эти события нас, между собою знакомых, чрезвычайно сблизили и, быть может, укрепили ту дружбу, которая связывала Веневитиновых, Одоевского, Киреевского, Рожалина, Титова,Шевыреваименя.<...> И.И.Панаев Литературныевоспоминания (Отрывок)...КрыловбывалиногданасубботахкнязяОдоевского,иявпервыйразувидал там нашего знаменитого баснописца. Он имел много привлекательности и, несмотря на тучность тела, казался еще очень живым стариком. Он вообще мастерски рассказывал, когда был в хорошем расположении, и передавал с добродушнымюморомразличныезабавныефактыосвоейбеспечностиирассеян ности...<...> покончитьсэтимправительством(фр.).

Всякий раз, когда Крылов бывал у Одоевского, за ужином являлся для него поросенок под сметаной, до которого он был величайший охотник, и перед ним ставиласьбутылкакваса.

На вечерах Одоевского бывали также довольно часто Пушкин, на которого молодыелитераторысблагоговениемвыглядывалииздалека,потомучтоонвсегда сидел в кругу светских людей и дам, и князьВяземский, появлявшийся обыкно веннооченьпоздно.

Известно, что желание Одоевского сблизить посредством своих вечеров великосветскоеобществосрусскойлитературойнеосуществилось.<...> Большинствонашихтакназываемыхсветскихлюдейтоговремениотличалось крайней пустотою и отсутствием всякого образования, потому что болтанье на французском языке, более или менее удачноеусвоение внешних форм прошлого европейского дендизма и чтение романов ПольдеКока нельзя же назвать образованием.Исключенийбылонемного,иксамымблистательнымисключениям принадлежал граф Матвей Юрьевич Виельгорский — человек с тонкою ар тистическоюнатуроюисбольшоюначитанностию.Остальныенепринималиине моглиприниматьнималейшегоучастиянивразвитииотечественнойлитературы, ни в каких человеческих интересах, азнали о существовании русской литературы только по Пушкину и по другим, которые принадлежали к их обществу. Они полагали, чтовся русская литература заключается в Жуковском, Крылове (басни которого их заставляли учить в детстве), Пушкине, князе Одоевском, князе Вяземском и графе Соллогубе, который всем своим светским приятелям читал тогда своего «Сережу», еще не появившегося в печати. Чтобы получить литературную известность в великосветском кругу, необходимо было попасть в салон гжи Карамзиной — вдовы историографа. Там выдавались дипломы на литературные таланты. Это был уже настоящий великосветский литературный салонсстрогимвыбором,иРекамьеэтогосалонабылаС.Н.Карамзина,ккоторой все известные наши поэты считали долгом писать послания. Дух касты, аристократический дух внесен был таким образом и в «республику слова».

Аристократическиелитераторыдержалисебяснедоступноюгордостьюивдалеке от остальных своих собратий, изредка относясь к ним только с вельможескою покровительственностию. Пушкин, правда, был очень ласков и вежлив со всеми, как яуже говорил, но эта утонченная вежливость была, быть может, признаком самого закоренелого аристократизма. Его, говорят, приводило в бешенство, когда какиенибудь высшие лица принимали его, как литератора, а не как потомка Аннибала,предкем «...громадакораблейвспылала, ИпалвпервыеНаварин!» Князь Одоевский, напротив, принимал каждого литератора и ученого с искренним радушием и протягивал дружески руку всем вступавшим на литературное поприще, без различия сословий и званий. Одоевский желал все обобщать, всех сближать и радушно открыл двери свои для всех литераторов. Он хотел показать своим светским приятелям, что кроме избранников, посещающих салон Карамзиной, вРоссии существует еще целый класс людей, занимающихся литературой. Один из всех литератороваристократов, он не стыдился звания литератора, не боялся открыто смешиваться с литературного толпою, и за свою страсть к литературе терпеливо сносил насмешки своих светских приятелей, которым не было никакого дела до литературы и которые вовсе не хотели сближаться с людьми не своего общества... Светские люди на вечерах Одоевского окружали обыкновенно хозяйку дома, которая разливала чай в салоне, а литераторыбылибиткомнабитывтесномкабинетехозяина,заставленномстолами различныхформ и заваленном книгами, боясь заглянуть в салон... Целая бездна разделялаэтотсалоноткабинета.

Но для того, чтобы достичь вожделенного кабинета, литераторам надобно бьшо проходить через роковой салон — и это для нихбыло истинною пыткою.

Неловко кланяясь хозяйке дома, они както скорчившись, съежившись и притаив дыхание, торопились достичькабинета, преследуемые лорнетами и разными, не совсемприятнымидляихсамолюбиявзглядамииулыбочками.

Особенное внимание великосветских госпож и господ обращал на себя издатель «Сказаний русского народа» И. П. Сахаров, появлявшийся всегда на вечерах князя Одоевского в длиннополом гороховомсюртуке. Сахаров, впрочем, русскийчеловек,себенауме,хитропосматривалнавсеизподнавесасвоихгустых белокурыхбровейинесмущалсябросаемыминанеговзглядамиивозбуждаемыми им улыбочками. Он даже, кажется, нарочно облекался в свой гороховыйсюртук, отправляясьнавечераОдоевского...

—Пустьихтаращатнаменяглаза,—говорилон,—мненаплевать,меняне испугают.

Книга Сахарова («Сказания русского народа», только что появившаяся в то время) обратила на себя всеобщее внимание в литературе, и через эту книгу Сахаров скоро сблизился со всеми литераторами и стал особенно ухаживать за журналистами.ОндовольночастопоявлялсяуКраевского.

Кроме Сахарова привлекал к себе любопытство великосветскихгостей князя Одоевского — отец Иакинф Бичурин, изредка появлявшийся на субботах. Он обыкновенно снимал в кабинете Одоевского свою верхнюю одежду, оставался в подряснике, имевшем вид длинного семинарского сюртука, и ораторствовал о Китае,превозносядонебесвсекитайское.

Ондотогоокитаился,вследствиесвоегодолгогопребываниявэтойстране,что даже наружностию стал походить на китайца: глаза его както сузились и поднялиськверху.

КогдаИакинфзаговаривалосвоемКитае,многиесветскиегосподаизсалона княгиниприходилислушатьего.

Отец Иакинф говорил грубо, резко напирал на букву «о» и нестеснялся в своихвыражениях.

Какойтосветскийфрантперебилегооднаждывопросом:

—Ачто,хорошиженщинывКитае?

Иакинф осмотрел его с любопытством с ног до головы и потом, отворотясь, отвечалхладнокровно:

—Нет,мальчикилучше.

Однажды Иакинф проповедывал о том, что медицина в Китаедоведена до высочайшего совершенства и что многие весьма серьезные болезни, от которых становятсявтупикевропейскиеврачи,вылечиваютсятамоченьлегкоибыстро.

—Какиеже,например?—спросилакнягиняОдоевская.

—Давотхотьбыкровавыйпонос,—отвечалон...

*** Когда я в первый раз был у Одоевского, он произвел на меня сильное впечатление.Егопривлекательнаясимпатическаянаружность,таинственныйтон,с которым он говорил обо всем на свете, беспокойство в движениях человека, озабоченного чемто серьезным, выражение лица постоянно задумчивое, размышляющее,—всеэтонемоглонеподействоватьнаменя.Прибавьтекэтому оригинальнуюобстановкуегокабинета,уставленногонеобыкновеннымистоламис этажерками и с таинственными ящичками и углублениями;

книги настенах, на столах, на диванах, на полу, на окнах — и притом в старинных пергаментных переплетах с писанными ярлычками на задках;

портрет Бетховена с длинными седыми волосами и в красном галстухе;

различные черепа, какието необыкновенной формы стклянки и химические реторты. Меня поразил даже самый костюм Одоевского: черный шелковый, вострый колпак на голове, и такой же, длинный, до пят сюртук — делали его похожим на какогонибудь средневековогоастрологаилиалхимика.

Я почувствовал внутреннюю лихорадку, когда он заговорил со мною. Так точнодействовалОдоевскийинамоегоприятеляДирина.<...> Дирин благоговейно любил Одоевского, но одна мысль об его учености приводилаеговтрепет.

— Меня так и тянет к этому человеку, — говаривал мне Дирин, — в нем столько симпатического!.. Но когда он о чемнибудь заговоритсо мною, я вдруг робею, чувствую внутреннюю дрожь, и язык прилипает у меня к гортани... Меня этомучит,ондолженсчитатьменяужаснейшимдураком.

Диринивмогилуунесотроческий,раболепныйстрахкОдоевскому.

Уменяэтотстрахпрошелскоро.

Яимелслучайнеразубедиться,чтоподэтимтаинственнымастрологическим костюмомбилосьсамоепростое,самоеоткровенноеичистоесердце,ичтовсеэти ученыеаксессуары,такпугавшиеновичков,небылинисколькострашны.

Этот человек, приводивший нас с Дириным в трепет своею ученостию, нередко принимал за людей серьезных и дельных самых пустых людей, и самых пошлых шарлатанов за ученых, доверялся им, распинался за них, выдвигал их вперед, и потом, когда их неблагодарность и невежество обнаруживались, он печальнопокачивалголовойиговорил:«Ну,чтожделать!Ошибся...»,ичерездень впадалвтакуюжеошибку.

Я мало встречал людей, которые бы могли сравниться с Одоевским в добродушии и доверчивости. Никто более его не ошибался в людях, и никто, конечно, более его не был обманут — я уверен вэтом. Писатель фантастических повестей,ондосихпорсмотритнавсесфантастическойточкизрения,ипрогресс человечества воображает в том, что через 1000 лет люди будут строить, вместо мраморныхикирпичных,стеклянныедворцы.<...> Никто болееОдоевскогонепринимаетсерьезно самыепустыевещи иникто более его не задумывается над тем, что не заслуживает не только думы, даже внимания. К этому еще примешивается у него слабость казаться во всем оригинальным. Ни у кого в мире нет таких фантастических обедов, как у Одоевского: у него пулярка начиняется бузиной или ромашкой;

соусы перего няютсявхимическойретортеисоставляютсяизнеслыханныхсмешений;

унеговсе варится,жарится,солитсяимаринуетсяученымобразом.

В старые годы канун новых годов мы постоянно встречали, и очень весело, у Одоевского: раз, не помню, на какой именно год, к нему собралось более, чем обыкновенно, и в числе других был С. А. Соболевский, один из самых старых и короткихзнакомыхОдоевского.

Соболевский, тот самый, которого я увидел в первый раз у Смирдина, с Пушкиным, и с которым я познакомился впоследствии, запугавший велико светских людей своими меткими эпиграммами и донельзя беззастенчивыми манерами, приобрел себе между многими из них репутацию необыкновенно умного и образованного человека. Житейского ума, хитрости и ловкости в Соболевском действительномного;

что же касается до образования... то образо ваниеего,кажется,неблистательно:ноонумеетприслучаепуститьпыльвглаза, бросить слово свысока, а при случае отмолчаться и отделаться иронической улыбкой.Соболевскийпринадлежитктемлюдям,укоторыхвпоминенеттого,что называетсяобыкновенносердцем,иеслиунегоестьнервы,тоонидолжныбытьтак крепки,каквязига.Этосамыесчастливыеизлюдей.Имобыкновенновсеудаетсяв жизни.

Длялюдеймягкосердыхинервическихтакогородагосподанестерпимы.

Перед ужином Одоевский предупредил всех, что у него будут какието удивительныесосиски,приготовленные,разумеется,совершенноособымспособом.

Онпросилгостейсвоихобратитьвниманиенаэтоблюдо.

Любопытство насчет сосисок возбуждено было сильно. Ужин открылся именно этими сосисками. Все разрезывали их и рассматривали со вниманием и, поднося ко рту, предвкушали заранее особуюприятность, но, разжевав, все вдруг замерли,полуоткрылиротинезнали,чтоделать.Сосиски—увы!неудалисьитак отзывалисьсалом,чтовсемзахотелосьвыплюнуть.

Соболевский выплюнул свою сосиску без церемонии и, торжественно протягиваярукустарелкой,накоторойлежаласосиска,обратилсякхозяинудома изакричалвовсегорло,ироническиулыбаясьипосматриваянавсех:

— Одоевский! пожертвуй это блюдо в детские приюты, находящиеся под начальствомкнягини.

УОдоевского,каквообщеувсехлюдейнервических,небылоespriderepartie:

онсовершенносмутилсяипробормоталчтото.

Одоевский, в двадцать лет, вместе с В. Кюхельбекером, был редактором журнала. Он обещал сделаться серьезным литературным деятелем, но после прекращения«Мнемозины»ипереездаеговПетербургеголитературнаяэнергия ослабевает. Он упадает духом. Многие из родных и друзей его сосланы... Удар 14декабря отозвался на всю Россию;

все сжались и присмирели. В Петербурге Одоевский продолжает заниматься литературой, но не более, как дилетант.

Главноюцелиюделаетсяслужба.Убежденияинадеждыегоюностипоколеблены.

Но служба не может наполнять его — и он беспокойно хватается за все для удовлетворения своей врожденной любознательности: он занимается немножко положительными науками и в то же время увлекается средневековыми мисти ческими бреднями, возится с ретортами в своем химическом кабинете и пишет фантастическиеповести,изобретаетизаказываеткакиетонеслыханныемузыкаль ные инструменты и, под именем доктора Пуфа, сочиняет непостижимые уму блюда и невероятные соусы;

изучает Лафатера и Галля, сочиняетдетские сказки под именем «Дедушки Иринея», и вдается в бюрократизм. Литератор, химик, музыкант, чиновник, черепослов, повар, чернокнижник, — он совсем путается и теряется в хаосе этих разнообразных занятий. Поддерживая связи с учеными и литераторами, он с какимнибудь профессором физики или с математиком заводитречьопоэзииисоветуетемупрочестькакуюнибудьпоэму;

сБелинским, не терпевшим и преследовавшим все мистическое, он серьезнотолкует о нераз гаданном,таинственноммиредухов,овидениях,инасильнонавязываетемукакую токнигуомагнетизме,уверяяего,чтооннепременнодолженпрочестьее.

Преследуя пошлый бюрократический формализм, он вводит его, как председатель, в общество посещения бедных и в то же время уверяет, что хочет писать роман, в котором будет осмеивать этот формализм. Не имея никаких придворных способностей, он делается придворным, и это стоит ему страшных усилий.

Одинразязаехалкнемучасуввосьмомвечера.Втуминуту,когдаявошелв егокабинет,онстоялустолаввицмундире,вбеломгалстухеиворденах,идержал врукекусочексахара,накоторыйкнягинякапалачтото.Сахарпочернел.

—Чтоэтовыделаете,княгиня?—спросиля,улыбаясь,—выотравляетекнязя.

—Явсегдапринимаюнесколькокапельопиума,—отвечалзанеекнязь,—от этогоястановлюсьбодрее...Ядолженехатьнавечерквеликойкнягине.<...> Попаввчиновническуюипридворнуюколею,Одоевскийнезаметновсасывал всебячестолюбиеичинолюбиеиначалгонятьсязаразличнымизнакамиотличия;

но он говорил искренно и чуть не со слезами на глазах, что, имея много недостатков, — он только совершенно чужд одного — мелкого честолюбия — и благодаритзаэтоБога!

Он утешает себя надеждою, что еще не совсем бросил литературу, что он напишетещечтонибудь,чтоунегомногоразныхплановичтодляосуществления ихемунадотольконавремяудалитьсяотсвоихслужебныхзанятий.<...> Да,ятеперьуженебоюсьученостииглубиныкнязяОдоевского;

вероятно,и Дирин перестал бы бояться его, если бы был жив;

но досих пор я питаю самое симпатическое чувство к этому человеку, который из всех литераторов аристократовпринималдействительноеиискреннееучастиевовсехсвоихбедных собратахполитературеиобращалсяснимиистиннопочеловеческиибезвсяких заднихмыслей.Внашемобществеэтобольшаязаслуга!

В.Ф.Ленц ПриключениялифляндцавПетербурге (Отрывок) В 1833 г. князь Владимир Одоевский, уже известный писатель, принимал у себякаждуюсубботу,послетеатра.Придтикнемупрежде11часовбылорано.Он занимал в Мошковом переулке (на углу Большой Миллионной) скромный флигелек, но тем не менее у неговсе было на большую ногу, все внушительно.

Общество проводило вечер в двух маленьких комнатках и только к концу переходило в верхний этаж, в львиную пещеру, т. е. в пространную библиотеку князя. Княгиня, величественно восседая перед большим серебрянымсамоваром, сама разливала чай, тогда как в других домах его разносили лакеи совсем уже готовый. Ее называли la belle Creole, так как она цветом лица похожа была на креолку и некогда славилась красотою... У Одоевского часто бывали Пушкин, Жуковский, поэт князь Вяземский, драматург князь Шаховской, в насмешку называвшийсяlерегеdelacomedie,далееЗамятнин(будущийминистрюстиции), Блудов, молодые члены французского посольства. Из дам особеннообращали на себя внимание красавица Замятина, графиня Лаваль, старая и страшно безобразная, и не терпящая света княгиня Голицына, Princesse Nocturne, как ее называли,потомучтоонаобращаланочьвденьивставаланеранееполуночи.

У князя Одоевского я встретился с земляком фонВегезаком, рижским уроженцем...ОнслужилподначальствомЛавалявминистерствеиностранныхдел ивпоследствиибылминистромрезидентомвГанзейскихгородах.Тутможнобыло встретить также Дантеса, красивого кавалергардского офицера, от руки которого впоследствиипал Пушкин. Гордый своими успехами между дамами, он был во площеннаяспесь.Гораздоскромнееипрощедержалсебямолодойримлянин,друг Григория Волконского, учитель пения, Чиабатта, ослепительной красоты Анти ноеваголова...ПокрасотеДантеснемогидтивсравнениесЧиабаттой,ноонносил мундир,амундирнадовсембралтогдаверх!..

Однажды вечером, в ноябре 1833 г., я пришел к Одоевскомуслишком рано.

Княгинябылаоднаивеличественновосседалапередсвоимсамоваром;

разговорне клеился...Вдруг—никогдаэтогонезабуду—входитдама,стройная,какпальма,в платьеизчерногоатласа,доходящемдогорла(втовремябылпридворныйтраур).

Это была жена Пушкина, первая красавица того времени. Такого роста, такой осанкияникогданевидывал—incessudeapateba4!Благородныеантичныечертыее лицанапоминалимнеЕвтерпуЛуврскогомузея,скоторойяхорошобылзнаком.

Князь Григорий, подошед комне, шепнул на ухо: «не годится слишком на нее засматриваться».

Вэтомдоменесуществовалообщеговсемдругимдомамивсегдатягостного обычая представлять гостей друг другу. Раз введенный сюда считался как бы знакомымсовсемиитакидержалсебя.Этовесьмаудобно.Уходят,непрощаясь,и входятслегкимпоклоном,какбудтовиделись10минуттомуназад.Мнезахотелось посидеть,покрайнеймере,околоПушкина.Ясобралсясдухомиселоколонего.К моему удивлению, он заговорил со мной очень ласково: должно быть, был в хорошем расположении духа. Гофмана фантастические сказки в это самое время были переведены в Парижена французскийязыки, благодаряэтому обстоятель ству,сделалисьизвестнывПетербурге.Тутвовсемглавнуюрольиграл—Париж.

ПушкинтолькоиговорилчтопроГофмана;

недаромжеонинаписал«Пиковую даму»вподражаниеГофману,новболееизящномвкусе.

Гофманаязналнаизусть;

ведьмывРиге,всчастливыеюношескиегоды,почти молилисьнанего.Нашразговорбыложивленипродолжалсядолго;

ябылвударе и чувствовал, что говорил, как книга. «Одоевский пишет тоже фантастические пьесы», — сказал Пушкин с неподражаемым сарказмом в тоне. Я возразил совершенно невинно: Sa pensee malheureusement na pas de sexe5, и Пушкин неожиданнопоказалмневесьрядсвоихпрекрасныхзубов:таковабылаегоманера улыбаться;

«Что такое вы сказали? — спросил меня князьГригорий, — чему он когдаонапоявлялась,токазалось,чтовидишьбогиню.

Кнесчастью,мысльегонеимеетпола.

засмеялся?»Слова,сказанныемною,впоследствиираспространилисьвпублике;

я долженбылбысказатьсебе:sitacuisses,philosophusmansisses6,ноябылмолод.

Наверху в библиотеке у Одоевского сидел худощавый господин в черном фраке, застегнутый на все пуговицы, со звездою на каждой стороне груди. Я слышал от Бартоломея, что настоящая сторона для звезды левая, хотя бы их имелось и две. Черный господин напомнил мне Магнетизера в Гофмане. Он рассуждал о полемике между Савиньи и Гансом по вопросу о possesio7, сделавшейся известною благодаря только что прибывшей из Парижа книге Лерминье: Introduction lhistoire de droit8, поверхностной, но написанной увлекательным слогом. И все же опять Париж! Черный господин продолжал ораторствовать. Пушкин бросал на него нетерпеливые взгляды: емуочевидно все это страшно надоело. Я испросил себе слова, только потому (как я скромно прибавил),чтослушалвБерлинелекцииСавиньииГанса.Япопалвсвоюсферуи изложил дело ясно и общедоступно, что не составляет большой заслуги для студента Дерптского университета. Черный господин поднялся с места и прямо подошел ко мне. «Я принимаю по четвергам, — сказал он, — и будуочень рад видетьвасусебя.ЯДегай».Этоприглашениеимелодляменяважныепоследствия.

Досихпортяжбамоязаставляламенянеразпонапраснустучатьсяудверейего;

он оставалсядляменяневидимкой,он,директорМинистерстваюстиции.Дегайтотчас же определил меня на службу, что было моим самым горячим желанием, ибо Петербургмнеполюбился.<...> Итак, косвенным образом я обязан князю Одоевскому, что поступил на службу.Егозвали:Monmorancyrusse(РусскийМонморанси)подревностиегорода.

Он был ученый музыкант и в игрепревосходил меня значительно. Бахова музыка былаемукаксвоя.НаФильдовладигралонпревосходно,прямочитаяноты...

Д.В.Григорович Литературныевоспоминания (Отрывок) ВчисленовыхзнакомыхнемогунеупомянутькнязяВл.Фед.Одоевского.Его любовь к литературе, его приветливое, ровное обращение со всеми, без различия их звания и общественного положения, собирали на его вечера все, что сколько нибудьвыдвигалосьвнаукеилитературе.Сюдаявлялисьтакжедамыимужчины большого света, привлекаемые не столько любознательностью, сколько любо пытствомиоригинальностьюпровестивечервкругулиц,именакоторыхзнакомы были им по слуху и отличавшихся более или менеесвоеобразным жаргоном и манерами. Собрания этого рода были тогда новостью. Мысль князя Одоевского соединить, слить светское общество с обществом литераторов и ученых редко удавалась. Светские дамы, обескураженные первыми попытками сближения, оставались охотнее при своих кавалерах;

большая часть литераторов и ученых, робкокосясьвихсторону,стараласьнезаметноюркнутьмимо,вкабинетхозяина дома,итолькотам,вдымусигаринеумолкаемогоговора,чувствоваласебявсвоей сфере.

Князь Вл. Фед. Одоевский, — человек с несомненным литературным дарова нием и, кроме того, многосторонним образованием, — отличался вместе с тем детскоюнаивностью—чертою,надкотороюмногиесмеялись,новглазахдругих располагавшею к нему еще симпатичнее. Часто самое ничтожное явление принимало в его умемногознаменательное значение и давало повод к сложным выводам и неожиданным заключениям. Раз при мне зашла речь о только что появившихсявПетербургеобщественныхкаретах.КнязьВл.Фед.Одоевскийнашел такоенововведениенетолькополезнымдляпетербургскихжителей,ноутверждал, что с распространением его по губернским и уездным городам России оно будет еслибысмолчал,осталсябыфилософом.

владение.

Введениевисториюправа.

иметь важное значение для всего русского народа;

задумчиво наклонив голову и понизивтаинственноголоспосвоемуобыкновению,онприводилтакойаргумент, чтодилижансы,отправляющиесявизвестныйчас,приучатмалопомалурусского человекарассчитыватьвремя,чегопреждеоннеделалпосвоейбеспечности.

Способность все усложнять отражалась даже в устройстве его квартиры;

посередине большой гостиной Румянцевского музеума, когда он был там директором, помещался рояль;

к нему с одного боку приставлялись ширмы, оборотная их сторона прислонялась к дивану, обставленному столиками и стуликами разного фасона;

один бок дивана замыкался высокою жардиньеркой;

несколько дальше помещался большой круглый стол, покрытый ковром и окруженныйкресламиистульями.Отвходнойдверишлиопятьширмы,отделяв шие угол сдиваном, этажерками и полочками по стенам. Гостиная представляла совершенный лабиринт;

пройти по прямой линии из одного концав другой не было никакой возможности;

надобно было проходить зигзагами и делать повороты,чтобыдостигнутьвыходнойдвери.

Любовь к науке и литературе дополнялась у князя Одоевского любовью к музыке;

но и здесь его преимущественно занимали усложнения, трудности контрапункта, изучение древних классических композиторов. Владея небольшим состоянием,онизрасходовалзначительнуюсуммуденегнапостройкугромадного органа,специальнопредназначенногодляисполненияфугСебастианаБаха,отчего идано былоемуназвание«Себастианон».Лонгинов,всюдупоспешавшийивезде находивший повод к глумлению, не замедлил перекрестить «Себастианон» в «Савоську».ОсобенноюсложностьюотличалосьтакжеукнязяОдоевскогокулинар ное искусство, которым он, между прочим, гордился. Ничего не подавалось в простом, натуральном виде. Требовались ли печеные яблоки, они прежде выставлялисьнамороз,потомвпылающуюпечь,потомопятьморозилисьиуже подавались вторично вынутые из печки;

говядина прошпиговывалась всегда какимито специями, отымавшими у нее естественный вкус;

подливки и соусы приправлялись едкими эссенциями, от которых дух захватывало. Случалось некоторым из гостей, особенно близким хозяину дома, выражать свое неудо вольствиеюмористическимизамечаниями;

князьОдоевскийвыслушивалнападки, кроткоулыбаясьитаинственнонаклоняяголову.

Я.П.Полонский Извоспоминаний (Отрывок) Тургенев когдато лично знавал покойного писателя, князя Владимира ФедоровичаОдоевского,ивысокоценилего.Я,пишущийэтистроки,в1858году, незадолгодоегокончины,встретилсяскняземзаграницею—вВеймаре.Онтотчас же догадался, что я болен, стал навещать меня в гостинице и начал посвоему, гомеопатией, безуспешно лечить меня. Кажется, достаточно было один день провестисэтимчеловеком,чтобнавсегдаполюбитьего.Носветглумилсянадего рассеянностью, — не понимая, что такая рассеянность есть сосредоточенность на какойнибудьновоймысли,накакойнибудьзадачеилигипотезе.

Посреди своего обширного кабинета, заставленного и заваленного книгами, рукописями, нотами и запыленными инструментами, князь Одоевский в своем халате и не всегда гладко причесанный, многим казался или чудаком, или чемто вроде русского Фауста. Длявеликосветских денди и барынь были смешны и его разговоры, и егоученость. Даже иные журналисты и те над ним иногда заочно тешились. И это как нельзя лучше выразилось в юмористических стихах Соболевского, которые, по счастью, сохранились в памяти Ивана Сергеевича.

Припомнив их, Тургенев несколько раз повторял их вслух и читал не без удовольствия.

Этобыловдождливыйденьнето29го,нето30гоиюня.«Случилосьраз...»— читал Иван Сергеевич, стараясь читать как можно серьезнее, но придавая комическийоттеноксвоемулицуиповышениямсвоегоголоса:

Случилосьраз,вовремяоно, Чтосдереваупалкомар, Ивотужвкомитетученый Тебязовут,князьВольдемар.

Услышавэтотдивныйказус, Зарывшисьвкнигах,тыоткрыл, ЧтовРоттердамежилЭразмус, Которыйвпарикеходил.

Одушевясьтакимпримером, Тытотчассамнаделпарик И,ссвойственнымтебеманером, Главойтаинственнопоник.

«Хотявизвестномотношеньи,— Такначалты,—комарестьтварь, Но,вмузыкальномрассужденьи, Комарестьвсущности—звонарь, Иеслион,паденьемвполе, Непричинилсебевреда,— ПредатьсейказусБожьейволе Итварьизбавитьотсуда!» Примечания В.В.МайковСочинениекнязяВ.Ф.Одоевского Впервыенапечатано:Финскийвестник.1845.№1.

В.В.РозановЧаадаевикн.Одоевский Впервыенапечатано:Новоевремя.1913.10апреля.

М.Г.ГорлинКстолетию«Русскихночей» Впервыенапечатано:Встречи(Париж).1934.№3.

ГорлинМихаилГенрихович(1909—1943)—поэтилитературовед,ученикпро фессораМ.Фасмера,авторкниги«Н.В.ГогольиЭ.Т.Гофман»(1933).ЖилвБерли неиПариже,погибвнемецкомконцлагере.

А.И.КошелевЗаписки Впервыенапечатано:КошелевА.И.Записки.Берлин,1884.

И.И.ПанаевЛитературныевоспоминания Впервыенапечатано:Современник.1861.Т.85—90.

В.Ф.Ленц ПриключениялифляндцавПетербурге Впервыенапечатано:Русскийархив.1878.Т.I.

Д.В.ГригоровичЛитературныевоспоминания Впервыенапечатано:Русскаямысль.1892.

Я.П.ПолонскийИзвоспоминаний Впервыенапечатано:журнал«Нива».1884.№1—8.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.