WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«П А М Я Т Н И К И Л И Т Е Р А Т У Р Ы В. Ф. ...»

-- [ Страница 2 ] --

— Так и быть уж, я тебе помогу, — отвечал отец Андрей. — Есть у меня светелка особая: как холода настанут, а ино место и в дождик, собирай свою мелюзгу к нам в светелку. В ином чем тебе жена подсобит, да и я когда поучу, а теперь вот пока тебе книжка, да еще с картинками. Поди толкуй ее с своими ребятишками, а я послушаю, чтобы ты подчас сама не завиралась.

— Спасибо, батюшка, — отвечала Настя, — такой радости не чаяла, и ты сам меня будешь учить?

— И я сам буду тебя учить.

— И матушка будет мне подсоблять?

— И матушка будет тебе подсоблять.

— И светелку дашь?

— И светелку дам.

Настя захлопала в ладоши, все ребятишки собрались вокруг нее, они громким хором запели какую-то детскую песню, которую Настя затягивала лишь в самых тор жественных случаях.

Так и пошло дело на лад. Ребятишки по-прежнему собирались вокруг Насти.

Когда она отлучалась, жена священника занимала ее место, а иногда и отец Андрей, когда был свободен от духовных треб, приходил, садился на скамейку под дубом и учил и учеников, и учительницу.

Когда крестьяне узнали об этом, то уже стали сами посылать детей к Насте, а иные и сами приводили, да, приводя, останавливались и прислушивались и даже потихоньку плакали от умиления. Ино место и мужик забывал об елке в праздник, засматриваясь на потеху детей, и часто мать стыдила взрослого сына, показывая ему на маленьких. Скоро Настя, при пособии матушки, достигла до того, что не только лохмотья на ребятишках были зашиты, но и сами уже матери, посмотрев раз-два на детей чистых, опрятных, уже стыдились водить их замарашками, да и сами, глядя на детей, сделались попорядочнее.

Зимою в светелке отца Андрея мало-помалу завелись и доски с песком, на кото рых дети чертили буквы, а потом, гляди, и скамейки. Почетный смотритель училищ, проезжая раз по деревне и заглянув в светелку отца Андрея, подарил большую чер ную доску с мелом, с дюжину грифельных досок да столько же разных детских кни жек, вот какая завелась роскошь! По воскресеньям дети парами ходили в церковь, не кричали и не зевали по сторонам, как бывало, а тихо становились на клирос и подтя гивали дьячку, а миряне, тронутые детскими чистыми голосами, молились усерднее прежнего.

Настя радовалась и благодарила Бога за то, что Он благословил ее дело, и вспом нила слова Царевны.

Между тем часто Никита заглядывался на Настю, и даже старики толковали, что не худо бы ему было такую добрую хозяйку себе нажить, но еще откладывали до поры до времени. И до Насти доходили о том слухи, только что-то они ее не радовали;

ни с того ни с сего тоска напала на сиротинку, все ей что-то становилось грустно, и когда отец Андрей спрашивал, что с ней такое, Настя отвечала:

— И сама не знаю, откуда эта грусть и зачем она, а только грустно мне, очень грустно: как будто чует сердце что-то недоброе, ничто меня не веселит. По-прежнему во сне и наяву чудятся мне очи моей прекрасной Царевны, но мне все кажется, что ее светлые очи тускнеют. Я смотрю на них, и мне становится жалко, так жалко, что про снусь, и слезы льются у меня из глаз, и на весь день остается на сердце такая грусть, что и сказать нельзя.

Отец Андрей утешал Настю, сколько мог, но понапрасну: она по-прежнему ис правляла дело свое, собирала детей, толковала с ними, пела с ними вместе и вдруг останавливалась, и слезы лились из ее глаз сами собою, и она неволько начинала по тихоньку молиться.

Между тем дни шли за днями, а Настя с каждым днем все больше грустила и тосковала, с каждым днем все больше худела и разнемогалась.

— Тускнут, тускнут веселые очи моей прекрасной Царевны! — говорила она. — Чует мое сердце недоброе: молитесь, дети, за мою Царевну.

Дети не понимали ее, но становились на колени и тихо молились о доброй Ца ревне.

— Нет силы больше, — сказала однажды отцу Андрею. — Во что бы то ни стало, а пойду в Питер, наведаюсь, что сталось с моею Царевною...

Но уже было поздно: силы оставили бедную сиротинку: кашель разрывал ее грудь, тело ее высохло и сделалось почти прозрачным, виски и щеки ввалились, и пальцы ее дрожали. Уже Настя не могла сходить с места, едва могла говорить и только творила внутреннюю молитву.

Однажды, когда домашние, собравшись вокруг Насти, старались как могли об легчить ее страдания и бедный Никитка сам не свой стоял у изголовья умирающей, вдруг Настя вскрикнула:

— Ничего мне теперь не надобно, потухли очи моей Царевны;

нет ее больше на свете, нет моей родимой... Позовите отца Андрея...

То были последние слова сиротинки... Священник пришел, благословил, на ставил ее на путь в ту обитель, где нет ни печали, ни воздыхания, но — жизнь бес конечная...

И не стало на земле сиротинки...

В то время в царских чертогах плакали над другою потерею.

Отрывки из журнала Маши 5 января 18.. года.

Сегодня мне исполнилось десять лет... Маменька хочет, чтобы я с сего же дня на чала писать то, что она называет журналом, то есть она хочет, чтоб я записывала каж дый день все, что со мною случится... Признаюсь, я этому очень рада. Это значит... что я уже большая девушка!.. Сверх того, как весело будет через несколько времени про читать свой журнал, вспомнить все игры, всех приятельниц, всех знакомых... Однако ж, должно признаться, это и довольно трудно. До сих пор я брала перо в руки только затем, чтоб или списать пропись, или написать маленькое письмецо к бабушке... Да, это совсем нелегко! Однако ж увидим... Ну, что ж я делала сегодня? Проснувшись, я нашла на столике, подле кровати, маменькины подарки. Маменька подарила мне прекрасную книжку в сафьяновом переплете для моего журнала;

папенька подарил мне очень хорошенькую чернильницу с колокольчиком. Как я этому рада! Я все это положу на мой столик — и мой столик будет точь-в-точь как папенькин... Как я этому рада!

Я обедала... Маменька послала меня почивать.

9 января.

Сегодня я показывала маменьке мой вчерашний журнал. Маменька была им не довольна. «Зачем, — спросила она, — я не вижу в твоем журнале ни слова о том, что ты делала утром и после обеда?» Я не знала, что отвечать на это, да и мудрено было бы отвечать... потому что я вчера вела себя очень дурно: и журнал, который мне ма менька велела вести, и чернильница, которую папенька мне подарил, все это как-то перемешало у меня мысли в голове, и когда поутру пришел ко мне братец Вася звать меня с собою играть, я показала ему мою сафьянную книжку и отвечала, что я уже не могу с ним больше играть, что я уже большая. Братец рассердился, расплакался, схва тил мою книжку и бросил ее под стол. Это меня также рассердило;

я поворотила его к дверям и толкнула, несмотря на нянюшку. Вася споткнулся, упал и ушибся, и когда няня стала мне выговаривать, то я, вместо того чтоб бежать к Васе и утешать его, ска зала в сердцах, что он стоит того. В это время пришла маменька, но я так же и ее слов, как нянюшкиных, не послушалась, за что маменька приказала мне не выходить из моей комнаты... Только уже к вечеру я помирилась с Васей. — Всего этого у меня духу недостало записать вчера в журнал, и я сегодня спрашивала у маменьки: неужели я в нем должна записывать даже все то, что я сделаю дурного в продолжение дня? «Без сомнения, — отвечала маменька, — без того какая же польза будет в твоем журнале?

Он пишется для того, чтобы в нем находилось все, что человек делает в продолжение дня, чтобы потом, прочитывая записанное, он не забывал о своих дурных поступках и старался бы исправиться. Это называется, — прибавила маменька, — отдавать себе отчет в своей жизни».

О, признаюсь, что это очень трудно!.. До сих пор, бывало, покапризничаешь, по том попросишь у маменьки прощения — и все забыто;

на другой день и не думаешь...

А теперь, что ни сделаешь дурного — ничего не забудется: маменька простит, а мой журнал все говорить будет и завтра, и послезавтра, и чрез неделю. А как бывает стыд но, когда и на другой день вспомнишь о своей вчерашней шалости! Вот как сегодня:

мне так было стыдно описывать вчерашнее мое упрямство.

Что же делать, чтоб не было стыдно, чтобы журнал не рассказывал, как я шалила, как я капризничала?.. Вижу ясно одно средство... не шалить, не капризничать и слу шаться маменьки... Однако же это очень нелегко.

Сегодня все учителя были мною очень довольны. После обеда я весь вечер играла с Васей в такую игру, которую я совсем не люблю: в солдаты. Маменька меня за то очень похвалила, а Вася бросился ко мне на шею и расцеловал меня. От этого мне стало так весело...

10 января.

Сегодня у нас была гостья — прекрасная дама! На ней была прелестная шляпка с перьями, я непременно такую же сделаю для моей куклы. После обеда я пришла в гостиную. Папенька и маменька разговаривали с дамой. Многого из их слов я не понимала;

одно только я заметила: эта дама очень удивлялась, отчего у нас в доме так мало слуг, а между тем все в таком порядке. «Вы, верно, — сказала она мамень ке, — очень счастливы в выборе людей». — Нет, — отвечала маменька, — но я сама занимаюсь хозяйством. — «Как это можно? — возразила дама, — я так этого никак не могу сделать». — Кто же у вас смотрит за домом? — спросил папенька. «Мой муж», — отвечала дама. — Ну, теперь не удивительно, — возразил папенька, — что у вас слуг вдвое больше нашего, а между тем все не делается в доме, как бы надобно. Муж ваш занят службою, целое утро он не бывает дома, возвращается и работает целый вечер, когда же ему заниматься хозяйством? И потому у вас им не занимается никто. — «Это почти правда, — отвечала дама, — но что же делать? Как этому помочь?» — Смею думать, — сказал папенька, — что заниматься хозяйством — дело женщины;

ее дело входить во все подробности, сводить счеты, надсматривать за порядком. — «Для меня это невозможно, — отвечала дама, — я не так была воспитана: я до самого моего заму жества не имела понятия о том, что называется хозяйством, только и умела, что играть в куклы, одевать себя и танцевать. Теперь я бы и хотела подумать о хозяйстве, да не знаю, как приняться. Какое я ни дам приказание — выйдет вздор, и я в отчаянии уже решилась предоставить все мужу или, лучше сказать, никому». Тут папенька долго ей говорил, что ей должно делать, чтобы выучиться тому, чему ее в детстве не учили, но я многого не могла понять из его слов. Они еще разговаривали, когда к ней прискакал человек из дому и сказал, что ее маленький дитятя после кушанья очень занемог. Дама вскрикнула, испугалась и сама так вдруг сделалась больна, что маменька не решилась отпустить ее одну, а поехала к ней с нею вместе.

11 января.

Маменька вчера возвратилась очень поздно и рассказывала, что дитятя занемог от какой-то нелуженой кастрюльки, доктора думают, что он не доживет до утра. Ма менька никак не могла удержаться от слез, рассказывая, как страдал бедный маль чик, — и я заплакала. Я никак не могла понять, каким образом дитя могло занемочь от нелуженой кастрюльки;

но когда папенька сказал: «Вот что может произойти, ког да мать семейства сама не занимается хозяйством!» — Как? — спросила я, — неужели дитя умирает от того, что его маменька не занимается хозяйством? — «Да, моя ми лая, — отвечал папенька, — если б его маменьку с детских лет приучали заниматься домом больше, нежели танцами, тогда бы с нею не было такого несчастия». — Ах, Боже мой! — вскричала я, бросившись к маменьке на шею, — научите меня хозяйст ву! — «Изволь, моя милая, — отвечала маменька, — но только этого вдруг сделать не льзя;

надобно, чтоб ты привыкла помаленьку, да достанет ли у тебя и терпения?» — О, уверяю вас, что достанет! — «Хорошо, — сказала маменька, — мы сделаем опыт. Ты видела в комоде, что в твоей комнате, свое белье?» — Видела, маменька. — «Замети ла ли ты, что когда прачка Авдотья приносит белье к твоей нянюшке, то нянюшка принимает его по счету?» — Заметила, маменька. — «Теперь, вместо нянюшки, ты будешь принимать белье от Авдотьи». — Но как же, маменька, я упомню, сколько какого белья? Я заметила, что и нянюшка часто ошибается и спорит с Авдотьей. — «Я не удивлюсь этому, — сказала маменька, — потому что твоя нянюшка не знает гра моте, для тебя же большою помощью будет то, что ты умеешь читать и писать. Ты запиши на бумажке все свое белье и отметь, сколько, какого. Когда Авдотья будет тебе приносить его, то ты, смотря на бумажку, поверяй, все ли то принесла Авдотья, что ты ей выдала». — Ах, маменька, это очень легко! Как хорошо, что я умею читать и писать! — «Вот видишь ли, моя милая, — заметила маменька, — помнишь, как ты скучала, когда заставляли тебя читать книжку или списывать прописи, ты мне тогда не хотела верить, как это необходимо». — О, маменька! — вскричала я, — теперь во всем буду вам верить, но скажите мне, разве и белье принадлежит к хозяйству? — «Да, моя милая, это составляет часть хозяйства, прочее ты узнаешь со временем, теперь за меть, один раз навсегда, что без порядка не может быть и хозяйства, а порядок должен быть и в белье, и в содержании прислуги, и в покупках, и в собственном своем платье, словом, во всем, и ежели не наблюдать порядка в одной какой-либо вещи, то слуги не будут его наблюдать и в другой, и оттого все в доме пойдет навыворот, от этого-то и происходят такие несчастия, какое случилось с дитятею этой дамы».

12 января.

Сегодня пришли нам сказать, что бедный дитятя умер;

какое несчастие! Бедная мать, говорят, в отчаянии. Вижу, что надобно слушаться маменькиных слов. — Се годня я приняла белье от нянюшки по реестру, составила особую записку черному белью и отдала Авдотье: она должна его возвратить чрез четыре дня. Я спрашиваю у маменьки, как узнать, сколько надобно мыла для того, чтобы вымыть белье. Мамень ка похвалила меня за этот вопрос и сказала, что на каждый пуд белья надобно фунт мыла. Я велела взвесить белье, выданное мною Авдотье, и его вышло полпуда;

из этого я заключила, что на него пойдет мыла полфунта.

Сегодня к папеньке принесли большие свертки, он развернул их на столе, и я увидела какие-то престранные картинки. Я никак не могла понять, что это такое. Па пенька сказал мне, что это географические карты. — На что они служат? — спросила я его. «Они изображают землю, на которой мы живем», — сказал он. — Землю, на которой мы живем? Стало быть, здесь можно найти и Петербург? — «Разумеется, моя милая». — Где же он? — спросила я папеньку, — я его не вижу, здесь нет ни домов, ни улиц, ни Летнего сада. — «Точно так, моя милая, здесь нельзя видеть ни домов, ни улиц, ни Летнего сада, но это вот отчего: слушай и пойми меня хорошенько». Тут он взял лист бумаги и сказал: «Смотри, я нарисую эту комнату, в которой мы сидим, она четвероугольная, и я рисую четвероугольник: вот здесь окошко, здесь другое, здесь третье, вот одна дверь, вот другая, вот диван, фортепиано, стул, вот шкапчик с кни гами». — Вижу, — сказала я, — я бы тотчас узнала, что это наша комната. — «Теперь вообрази себе, что я бы хотел нарисовать план — такого рода рисунок называется пла ном, — план дома, в котором мы живем;

но на этом же листе бумаги я его поместить не могу, и для этого я, уменьшив его несколько в размере, перенесу мою комнату на другой лист. Вот посмотри: вот наша гостиная, вот кабинет, вот спальня, твоя детская.

Узнала ли бы ты по этому плану, что это наш дом?» — О, без сомнения! — «Теперь вообрази себе, что я бы хотел на таком же листе нарисовать план нашей улицы. Пос мотри, как от этого должен уменьшиться план нашего дома. Теперь еще вообрази себе, что я на таком же листе хотел бы нарисовать план целого Петербурга. Тут наш дом должен уже обратиться почти в точку для того, чтоб можно было на этом листе уместить все улицы Петербурга;

но кроме Петербурга есть и другие города, из кото рых иные далеко, очень далеко. Собрание всех этих городов называется нашим оте чеством, Россиею. Вообрази же себе, что я хотел бы на этом же листе нарисовать план всей России, точно так же, как я рисовал план Петербурга, план нашей улицы, нашего дома, нашей гостиной;

но уже в плане России самый Петербург обратится в точку.

Вот эта карта, которая теперь лежит перед нами, есть карта или план России. Вот на ней Петербург, вот и Нева;

но нельзя в нем видеть ни Летнего сада, ни нашей улицы, ни нашего дома, потому что сам Петербург замечен одною небольшою точкою или, лучше сказать, этим домиком с крестиком наверху, который ты здесь видишь». — Ах, как это любопытно! — сказала я папеньке. — А есть ли еще что-нибудь, кроме Рос сии? — «Как же, моя милая, есть и другие земли, и для них есть особые карты». — Ах, папенька, как бы я желала узнать все эти земли! — «Ты это узнаешь, моя милая, но для этого надобно учиться истории». — А что такое история? — «На этот вопрос отве чать долго;

напомни мне о нем после».

17 января.

Сегодня я принимала белье и все получила исправно. Нянюшка удивлялась этому и, кажется, немножко сердилась, потому что дело у меня обошлось без всяких споров и в самое короткое время. Бывало, нянюшка, обыкновенно, при всяком таком случае, много и долго спорила, да и немудрено: она и сама забывала, и Авдотья пола галась на то, что нянюшка забудет;

но теперь, когда все у меня было записано, то Авдо тья, вероятно, была осторожна. Вижу теперь на опыте, какую правду мне говорила ма менька, что ученье полезно во всем, даже в самых малейших случаях. Маменька была так довольна моею исправностию, что обещала послезавтра вести меня на детский бал к графине Воротынской. Там, говорят, будет музыка, танцы и пропасть народу. О, как будет весело!

Вспомня обещание папеньки, я пошла к нему с своим журналом и сказала: «Вы обещали рассказать мне, что такое история». — История, моя милая, — отвечал он, — есть то, что ты теперь в руках держишь. — «Это мой журнал». — Да, моя милая, я по вторяю, что ты держишь в руках свою историю. — «Как это, папенька?» — Описание происшествий, чьих бы то ни было, называется историей, и потому-то я сказал тебе, что ты, описывая все, что с тобою случается, пишешь свою историю. Теперь представь себе, что я и твоя маменька, мы также пишем журналы, и Вася, когда подрастет, будет то же делать. Если бы соединить все эти журналы, то из них бы составилась история нашего семейства. — «Понимаю, папенька». — Теперь вообрази себе, что мой папень ка, а твой дедушка также писал свою историю, таким же образом и его папенька, а мой дедушка, которого вот ты видишь портрет, писал свою историю. — Я посмотрела на портрет и сказала: «Ах, папенька, как бы я рада была, если бы ваш дедушка в самом деле писал свою историю». — Для чего это, моя милая? — «Для того, что я могла бы тогда узнать, почему он не так одет, как вы». — Этот вопрос очень кстати, моя милая;

в то время, когда жил дедушка, все одевались так, как ты его видишь, и разница была не только в платье, но тогда иначе говорили, иначе думали. Точно то же я тебе должен сказать и о дедушке моего дедушки, вот знаешь старичка с бородою, которого портрет висит в столовой. Тогда еще более разницы с нами было как в платье, так и во всем;

он не только носил бороду, ходил в шитом длинном кафтане, подпоясанном кушаком, но в его доме не было ни кресел, ни дивана, ни фортепиано. Вместо того у него стояли кругом комнаты дубовые скамейки;

он ездил не в карете, а всегда почти верхом;

жена его ходила под фатою, никогда не показывалась мужчинам;

она не ездила ни в театр, потому что его не было, ни на балы, потому что это почиталось неприличным;

они оба не знали грамоты. Видишь ли, какая во всем разница с нами. — «Ах, папенька, как это любопытно! И все это можно узнать из истории?» — Да, моя милая, но заметь, что как жил дедушка моего дедушки, так и все, которые жили в одно с ним время. У них также были отцы и дедушки, у этих также, еще, еще... История всех этих людей, или, как говорят, народа, с описанием всего того, чем они были на нас похожи или не по хожи, составляет то, что мы называем историею России, нашего отечества. Такие же есть истории и о других землях и народах. — «Каких же это народов, папенька?» — О, их было много! И если бы я тебе их назвал всех, то это не дало бы тебе никакого о них понятия;

ты их узнаешь постепенно. На этот раз замечу тебе только то, что они все между собою столь же мало похожи, сколько мы на прадедушку. Все они носили разные имена, из которых теперь многие уже потерялись. Так, ты встретишь в исто рии такие народы, которые, вместо нашего фрака, носили на себе одни покрывала.

Вот, например, бюст, который представляет человека без шляпы на голове, с одним перекинутым чрез плечо плащом, — это был человек, которого называли Сократом, он жил в земле, которую называют Грециею, почти за две тысячи лет до нас;

я тебе со временем дам прочитать его историю. Теперь, чтоб получить какое-нибудь понятие об истории вообще, а с тем вместе и обо всем земном шаре.

19 января.

Сегодня маменька подарила мне маленький кухонный прибор. Это для того, ска зала она, чтоб я знала все, что нужно для кухни;

как которая посуда называется и для чего ее употребляют, ибо хозяйке это необходимо знать. Я вне себя от восхищения!..

Я перебрала весь мой кухонный прибор, несколько раз переспросила у нянюшки, как которая вещь называется... Это меня так заняло, что мне даже досадно было, когда ня нюшка пришла мне сказать, что пора одеваться и ехать на бал...

20 января.

Я вчера так устала, что не могла приняться за перо, и потому решилась описать сегодня все, что со мною вчера случилось. Не знаю, с чего начать: так много я видела нового, прекрасного... Когда мы приехали к графине Воротынской, музыка уже игра ла. Пропасть дам, кавалеров, все так нарядны: в комнатах так светло, все блестит!.. До жидаясь окончания танца, я села подле маленькой барышни, которая сидела в уголку, была одета очень просто, в белом кисейном платьице;

на ней были поношенные пер чатки. Она обошлась со мною очень ласково... Признаюсь, мне было немножко досад но, потому что танцы только начались и мне долго надобно было просидеть на одном месте;

но моя подруга Таня, так ее называли, была так мила, что я скоро позабыла об этой неприятности. Она мне рассказывала, как вырезывать картинки и наклеивать на дерево или на стекло, выклеивать ими внутри хрустальных чаш;

как переводить жи вые цветы на бумагу, как срисовывать картинки;

я не знаю, чего эта девочка не знает!..

Одним словом, время протекло с нею для меня незаметно, если бы не она, то я бы целые полчаса умирала со скуки. — Между тем танец кончился, и все мои маленькие приятельницы бросились обнимать меня, но я заметила, что многие из них не гово рили ни слова с Таней и очень невежливо оборачивались к ней спиною. Это мне было очень неприятно, и я, со своей стороны, стала беспрестанно обращаться к Тане и с нею заговаривать. Вдруг маленькая хозяйка дома, графиня Мими, схватила меня за руку и, сказав, что она хочет мне показать другие комнаты, увела меня от Тани. Когда мы отошли на несколько шагов, графиня Мими сказала мне: «Что вы все говорите с этою девочкою? Пожалуйста, не дружитесь с нею!» — Да почему же? — спросила я, — она очень мила. — «Ах, как вам не стыдно! — сказала графиня Мими. — Мы с нею не го ворим;

я не знаю, зачем маменька позволила ей приехать к нам. Она дочь нашего учителя. Посмотрите, какие на ней черные перчатки, как башмаки дурно сидят;

гово рят, что она у своего папеньки ходит на кухню!» Очень мне жаль было бедной Тани и хотелось мне за нее заступиться, но все мои маленькие приятельницы так захохотали, повторяя: «Ходит на кухню, кухарка, кухарка», что я не имела духу вымолвить слова.

Тут начались танцы: у меня сердце сжималось, слушая, как мои приятельницы смея лись над Таней и говорили: посмотрите, как танцует кухарка! Это дошло до того, что одна из моих маленьких приятельниц подошла к Тане и, насмешливо посмотрев на нее, сказала: «Ах, как от вас пахнет кухней!» — Я удивляюсь этому, — очень просто от вечала Таня, — потому что платье, в котором я хожу на кухню, я оставила дома, а это у меня другое. — «Так вы ходите на кухню?» — закричали все с хохотом. — Да, — отве чала Таня, — а вы разве не ходите? Мой папенька говорит, что всякой девочке необхо димо нужно приучаться к хозяйству. — «Да ведь мы и вы — совсем другое», — сказала одна из барышень. — Какая же между нами разница? — спросила Таня. «О, преболь шая, — отвечала гордая барышня, — у вас отец — учитель, а у меня — генерал;

вот, посмотрите: в больших эполетах, со звездою, ваш отец нанимается, а мой нанимает;

понимаете ли вы это?» И с этими словами она оборотилась к Тане спиной. Таня чуть не заплакала, но, несмотря на то, все ее оставили одну и — я вместе со всеми. Я не вольно за себя краснела. Я видела, что все презирали Таню за то, чего именно от меня требовала маменька и что я сама любила, но не имела силы подвергнуть себя общим насмешкам. И Таня стояла одна, оставленная всеми;

никто не подходил к ней, никто не говорил с нею. Ах, я очень была виновата! Она одна приласкала меня, когда никто не обращал на меня внимания, когда мне было скучно!.. Но кажется, что маменька графини Мими заметила ее несправедливое презрение к Тане;

я это думаю вот поче му. Графиня, поговоря с другими маменьками, позвала нескольких из нас в другую комнату. «Как это хорошо, — сказала она, — что вы теперь все вместе, все вы такие милые, прекрасные, — я бы хотела иметь ваши портреты;

это очень легко и скоро можно сделать: каждая из вас сделает по тени силуэт другой, и, таким образом, мы в одну минуту составим целую коллекцию портретов, и, в воспоминание нынешне го вечера, я повешу их в этой комнате». При этом предложении все призадумались, принялись было за карандаши, за бумагу, но, к несчастию, у всех выходили какие-то, каракульки, и все с досадою бросили и карандаши и бумагу. Одна Таня тотчас обвела по тени силуэт графини Мими, взяла ножницы, обрезала его кругом по карандашу, потом еще раз — и силуэт сделался гораздо меньше, потом еще — и силуэт Мими сделался такой маленький, какой носится в медальонах, и так похож, что все вскрик нули от удивления. Очень мне хотелось, чтобы Таня сделала и мой силуэт, но после моего холодного с нею обращения я не смела и подумать просить ее о том;

каково же было мое удивление, когда Таня сама вызвалась сделать мой силуэт. Я согласилась:

она сделала его чрезвычайно похоже и отдала графине. Потом, взглянув на меня, эта добрая девочка, видно, прочла в моих глазах, что мне очень бы хотелось оставить этот силуэт у себя;

она тотчас по первому силуэту сделала другой, еще похожее первого, провела его несколько раз над свечою, чтоб он закоптился, и подарила его мне. Тут я не могла более удержаться, бросилась к ней на шею и, почти со слезами, просила у нее прощения. Милая Таня сама была растрогана. Графиня Мими не знала, куда от стыда деваться;

но этим не кончилось. Кажется, этот вечер нарочно был приготовлен для торжества Тани. В той комнате, в которой для нас приготовлен был чай, стояло фортепиано. Графиня Воротынская предложила многим из нас, и в том числе своей дочери, сыграть на фортепиано. Графиня Мими сыграла, и очень плохо, начало ма ленькой сонаты Черни и принуждена была остановиться от беспрестанных ошибок.

Иные умели сыграть только гамму и несколько аккордов. Когда дошла очередь до Тани, то она сыграла Фильдово рондо, но с такою легкостию, с таким искусством, что все были приведены в удивление. Стали просить меня: я знала другое Фильдово рон до и могла бы сыграть его не хуже Тани, но я не хотела отнимать у нее торжества, и, как ни больно было моему самолюбию, я удовольствовалась тем, что сыграла малень кую старую сонату Плейеля, которую я учила, когда меня еще только начинали учить на фортепиано. Разумеется, меня хвалили, но не так, как Таню. Одна маменька поняла мое намерение и, поцеловав меня, сказала, что она всегда была уверена в моем добром сердце. Я просила маменьку, чтобы она позволила Тане приехать к нам, маменька со гласилась, и Таня увидит, буду ли я уметь любить ее и быть ей благодарной...

29 января.

Сегодня, после обеда, папенька подозвал меня и братцев к столу. «Давайте иг рать, дети», — сказал он. Мы подошли к столу, и я очень удивилась, что на столе была географическая карта, которую я у папеньки видела;

с тою только разницею, что она была наклеена на доску, но на тех местах, где находились названия городов, были ма ленькие дырочки. «Как же мы будем играть?» — спросила я. — А вот как. — Тут па пенька роздал нам по несколько пуговок, на которых были написаны имена разных городов России, у этих пуговок были приделаны заостренные иголочки. «Вы прошло го года, — сказал нам папенька, — ездили в Москву и, верно, помните все города, ко торые мы проезжали?» — Как же, помним, помним! — вскричали мы все. «Так слу шайте же: вообразите вы себе, что мы опять отправляемся в Москву, но что кучера не знают дороги и беспрестанно спрашивают, чрез какой город нам надобно ехать?

Вместо того, чтоб нам показывать кучерам дорогу, мы будем вставлять в эти дырочки наши пуговки, и тот, у кого останется хоть одна пуговка и он не будет знать, куда по местить ее, тот должен будет заплатить каждому из нас по серебряному пятачку, — и это будет справедливо, потому что если б в самом деле в дороге наш проводник не умел показать ее, то мы были бы принуждены остановиться на месте или воротиться назад и, следственно, издерживать напрасно деньги». — О! — сказала я. — Это очень легко: здесь на карте все города написаны. Вот видите ли, — сказала я братцам, — вот Петербург, а от него идет линеечка, а на этой линеечке вот Новгород, вот Торжок, вот Тверь. — И почти в одну минуту мы поставили на места наши пуговки: Петербург — на Петербург, Новгород — на Новгород, Крестцы — на Крестцы и так далее;

одному Васе было немножко трудно, но я ему помогла. «Прекрасно! — сказал папенька, — я вами очень доволен, и надобно вам заплатить за труды;

вот вам каждому по пятач ку. Теперь посмотрим, в самом ли деле вы так хорошо помните эту дорогу?» С сими словами папенька положил на стол другую карту. — Что это такое? — спросила я.

«Это та же карта России, — отвечал папенька, — только с тою разницею, что здесь нет надписей и вам придется угадывать города по их местоположению. Такие карты на зываются немыми картами. На первый раз я вам помогу и покажу место Петербурга, вот он! Теперь прошу покорно отыскать мне дорогу в Москву. Кто ошибется, тот за платит мне пятачок за ложное известие». — О, папенька, это очень легко, — сказала я, и, увидевши, что и на этой карте от Петербурга идет линеечка, мы вместе с братцами скоро стали ставить одну пуговку за другой, и скоро пуговки наши были поставлены на места. «Хорошо, — сказал папенька, — посмотрим, куда-то вы меня завезли!» С этими словами он вынул прежнюю карту и, показывая на нее, сказал: «Хорошо! Нов город поставлен на место;

а теперь... ге! ге! Вместо Крестцов вы меня завезли в Пор хов, потом на Великие Луки. Торжок залетел в Велиж, Тверь в Поречье, и Смоленск вы приняли за Москву. Покорно благодарю: прошу расплатиться за мой напрасный проезд». И наши пятачки перешли снова к папеньке. — Но согласитесь, — сказала я, отдавая ему деньги, — что тут очень легко было ошибиться;

посмотрите: обе дороги идут вниз, и Смоленск почти на одном расстоянии с Москвою. — «Разумеется, ваша ошибка была простительна, — отвечал папенька, — хотя все-таки по чертам, которы ми обведена каждая губерния, можно было догадаться, что вы не туда заехали. Впро чем, есть вернейшее средство узнавать на карте то место, которое ищешь, а именно:

по линиям, которые, как решеткой, покрывают карту и называются меридианами;

но об этом поговорим после, а теперь я вам дам один только совет, как вперед не оши баться. Возьмите карту: посмотрите на ней хорошенько фигуру тех мест, которые вам надобно заметить, зажмурьте глаза и старайтесь представить в уме своем то, что вы видели на карте;

потом попробуйте начертить замеченное вами место на бумаге и поверьте вами нарисованное с картою»...

2 мая 1834 года.

Вчера, входя в маменькину комнату, я увидела у нее на столе большой кожаный мешок;

я хотела было приподнять его, но он едва не выпал у меня из рук — такой он был тяжелый.

— Что это такое? — спросила я у маменьки.

— Деньги, — отвечала она.

— Как! Это все деньги? Сколько же тут денег?

— Пятьсот рублей, — отвечала маменька.

— И это все ваши? Отчего же, маменька, вы часто говорите, что вы небогаты?

Маменька улыбнулась.

— Скажи мне, пожалуй, как ты думаешь, что это значит: быть богатой?

— Быть богатой?.. Это значит иметь много денег, иметь сто, двести, пятьсот рублей.

— А как ты думаешь, что такое деньги?

— Деньги?.. То есть рубли, полтинники, четвертаки, двугривенные, гривенники, пятачки...

— Ну, а что еще?

— Империалы, полуимпериалы.

— Хочешь ли, Маша, — продолжала маменька, — я тебе к обеду насыплю на тарелку целковых?

— Вы смеетесь надо мною, маменька, разве можно есть целковые?

— А что же ты ешь каждый день?

— Вы это знаете, маменька, — суп, хлеб, жаркое...

— А откуда берется и суп, и хлеб, и жаркое?

— Хлеб приносит каждый день булочник, за другою провизиею Иван ходит на рынок.

— Как ты думаешь, Иван даром берет провизию?

— О нет, маменька, я знаю, что вы ему даете денег на провизию.

— Стало быть, ты неправду сказала, будто не ешь денег;

ты их ешь каждый день за обедом.

— Да, это правда.

— Теперь ты поймешь, если я скажу тебе, что ты одета деньгами, что ты спишь, сидишь на деньгах, потому что твое платье, стул, постель, часы, все, что ты видишь в комнате, все куплено на деньги.

— Это правда, маменька, но это так смешно кажется подумать, что я сижу и сплю на деньгах.

— Скажи же мне теперь, что такое деньги?

— О! Теперь я знаю: деньги — это платье, хлеб, мебель — словом, все, что мы употребляем.

— Ты можешь к этому прибавить и квартиру, потому что я каждый год плачу за нее хозяину деньги.

— Это правда, маменька, но мне все кажется, что пятьсот рублей много, очень много денег.

— Ты это говоришь потому, что не знаешь цены вещам.

— Что это значит, маменька, цена вещам?

— Например, как ты думаешь, сколько раз ты можешь пообедать за пятьсот руб лей?

— Не знаю, маменька.

— Поди, принеси мою расходную книгу, и мы посмотрим.

Я принесла расходную книгу, и маменька сказала мне:

— Посмотри, что нам стоит нынешний обед?

— Пять рублей сорок копеек.

— А вчерашний?

— Четыре рубля шестьдесят копеек.

— А третьего дня?

— Два рубля девяносто копеек.

— А четвертого дня?

— Семь рублей двадцать копеек. Я не знаю, как и счесть, маменька;

каждый день все разный расход.

— Я тебе помогу. Сосчитай, сколько мы издержали в продолжение недели;

сколь ко будет?

Я насчитала тридцать пять рублей семьдесят копеек.

— Это делает с небольшим пять рублей в день;

ты видишь, что пятисот рублей недостанет и на сто обедов, то есть с небольшим на три месяца, не считая ни платья, ни квартиры, ни других издержек.

Признаюсь, этот неожиданный счет очень удивил и даже испугал меня.

— Вообрази себе, — продолжала маменька, — что есть люди, которые не имеют пятисот рублей и в продолжение целого года.

— Да как же живут они? — спросила я.

— Они едят только хлеб и щи, иногда кашу, и это еще люди трудолюбивые, до статочные;

есть другие, которые и того не имеют.

— Скажите же мне, маменька, что же бы вы делали, если б мы были бедны;

как же бы мы жили?

— Как другие: мы бы стали работать за деньги и особенно не издерживали боль ше нашего дохода. Впрочем, так надобно поступать и богатым людям;

без того и бога тый будет в нужде, как бедный.

— Разве богатый может быть в нужде?

— Очень легко: если он будет издерживать все свои деньги на вещи ненужные, на прихоти, тогда у него недостанет их и на необходимые, или он принужден будет войти в долги. Это-то состояние я называю — быть в нужде, быть бедным.

— Скажите мне, маменька, каким образом входят в долги?

— Двумя способами: или не платят мастеровым, которые для нас работают раз ные вещи, или занимают у тех, у которых денег больше нашего. Первый способ — ве личайшая несправедливость;

нет ничего безнравственнее, как удерживать деньги лю дей, которые для нас трудились. А второй способ равняет нас с нищими, заставляя нас как будто просить милостыню. Того и другого можно избегнуть только хорошим хозяйством.

— Вы и папенька обещали меня учить хозяйству;

скажите мне, сделайте милость, что же такое хорошее хозяйство?

— Хорошее хозяйство состоит в том, чтоб издерживать ни больше, ни меньше, как сколько нужно и когда нужно. Я очень бы хотела научить тебя этому секрету, пото му что он дает возможность быть богатым с небольшими деньгами.

— Кто же вас научил ему, маменька?

— Никто. Я должна была учиться сама и оттого часто впадала в ошибки, от ко торых мне бы хотелось тебя предостеречь. Меня не так воспитывали: меня учили му зыке, языкам, шить по канве и особенно танцам;

но о порядке в доме, о доходах, о расходах, вообще о хозяйстве мне не давали никакого понятия;

в мое время считалось даже неприличным девушке вмешиваться в хозяйство. Я видела, что белье для меня всегда было готово, обед также, и мне никогда не приходило в голову подумать: как все это делается? Помню только, что меня называли хорошею хозяйкою, потому что я разливала чай, и добродушно этому верила. Когда я вышла замуж, тогда увидела, как несправедливо дано было мне это название: я не знала, за что приняться, все в доме у меня не ладилось, и твой папенька на меня сердился за то, что я никак не умела свести доходов с расходами. Я издерживала на одно, у меня недоставало на другое;

так что я тогда была гораздо беднее, нежели теперь, хотя доходы наши все одни и те же.

— Отчего же так?

— Я не знала цены многим вещам и часто платила за них больше, нежели сколь ко они стоят;

а еще больше оттого, что не знала, какие вещи мне необходимо нужны и без каких можно было обойтись;

однако ж мне не хотелось, чтобы твой папенька на меня сердился, и я до тех пор не была спокойна, пока не привела в порядок нашего хозяйства.

— Как же вы привели его в порядок?

— Я начала с того, что стала отдавать себе отчет в моих издержках;

пересмат ривая расходную книгу, я замечала в распределении наших издержек те вещи, без которых нам можно было обойтись или которые могли быть дешевле. Я заметила, на пример, что мы платили слишком дорого за квартиру, и рассудила, что лучше иметь ее этажом выше, нежели отказывать себе в другом отношении. Так поступила я и с прочими вещами.

— Скажите мне, маменька, что значит распределение издержек?

— Распределение издержек или, все равно, распределение доходов есть глав нейшее дело в том хорошем хозяйстве, о котором мы говорим. Это понять довольно трудно;

но я предполагаю в тебе столько рассудка, что думаю, при некотором раз мышлении, ты поймешь меня. Ты помнишь, мы говорили, что деньги — это те же вещи, которые нам нужны: платье, стол, квартира;

поэтому надобно на каждую из этих вещей определить или назначить часть своего дохода. От этого назначения или распределения зависит хорошее хозяйство, а с тем вместе и благосостояние семейст ва;

но при этом распределении мы должны подумать о том, чем мы обязаны самим себе и месту, занимаемому нами в свете.

Это я совершенно не поняла.

— Скажите, — спросила я у маменьки, — что значит место, занимаемое нами в свете?

— Количество денег, которые мы имеем, — отвечала маменька, — или, лучше сказать, количество вещей, которое можно получить за деньги, бывает известно всем нашим знакомым, и потому, когда мы говорим, что такой-то человек получает столь ко-то доходу, то с тем вместе рождается мысль о том образе жизни, какой он должен вести, или о тех вещах, которые он должен иметь.

— Почему же должен, маменька? Кто заставляет человека вести тот или другой образ жизни, иметь у себя те или другие вещи?

— Если хочешь, никто, кого бы можно было назвать по имени, но в обществе су ществует некоторое чувство справедливости, которое обыкновенно называют общим мнением и с которым невозможно не сообразовываться. Я бы могла, например, не занимать такой квартиры, как теперь, жить в маленькой комнате, спать на войлоке, носить миткалевый чепчик, выбойчатое платье, какое у нянюшки, однако же я этого не могу сделать.

— Разумеется, маменька: все, кто приезжает к нам, стали бы над нами смеяться.

— Ты видишь поэтому, что место, которое я занимаю в свете, заставляет меня де лать некоторые издержки, или, другими словами, иметь некоторые вещи, сообразные с моим состоянием. Заметь это слово: сообразные с моим состоянием;

так, например, никто не станет укорять меня за то, что я не ношу платьев в триста и четыреста руб лей, какие ты иногда видишь на нашей знакомой княгине. Свет имеет право требовать от нас издержек, сообразных с нашим состоянием, потому что большая часть денег, получаемых богатыми, возвращается к бедным, которые для нас трудятся. Если бы бо гатые не издерживали денег, тогда бы деньги не приносили никому никакой пользы, и бедные умирали бы с голоду. Так, например, если бы все те, которые в состоянии содержать трех или четырех слуг, оставили бы у себя только по одному, то остальные бы не нашли себе места. Теперь ты понимаешь, что значит жить прилично месту, занимаемому в свете? Но, при распределении издержек, мы должны думать и о том, чем мы обязаны перед самими собою, т. е. мы должны знать, сколько наши доходы позволяют нам издерживать. Есть люди, которые из тщеславия хотят казаться богаче, нежели сколько они суть в самом деле. Это люди очень неразумные;

для того, чтобы поблистать пред другими, они отказывают себе в необходимом;

они всегда беспокой ны и несчастливы;

они часто проводят несколько годов роскошно, а остальную жизнь в совершенной нищете;

и все это потому только, что не хотят жить по состоянию. Ты помнишь, папенька рассказывал о своем секретаре, который в день своей свадьбы из держал весь свой годовой доход, потом продал мебель, чтобы не умереть с голода в продолжение года, и, наконец, пришел просить у нас денег на дрова.

— Научите же, маменька, каким образом надобно жить по состоянию?

— Я тебе повторяю, что у меня на каждый род издержек назначена особенная часть моих доходов, и я назначенного никогда не переступаю. Правда и то, что мне легче других завести такой порядок, потому что я каждый месяц получаю непремен но определенную сумму. Тем, которые получают деньги в разные сроки, по различ ным суммам, труднее распорядиться. Впрочем, всякое состояние требует особенного, ему свойственного хозяйства;

всякий должен стараться приспособить порядок своего дома к своим обстоятельствам. Так, например, если б у меня было вас не трое, а боль ше или меньше, тогда бы я иначе должна была распределить свои доходы.

— Это правда, маменька;

надобно все делить поровну.

— Поровну? Я этого не скажу. Дело не в том, чтобы делить все поровну, но чтобы всякому доставалось сообразно его потребностям. Так, например, я иногда употребляю для себя денег больше, нежели для тебя, то есть беру для себя больше материи, нежели для тебя, а между тем мы получаем поровну, обеим выходит по два платья.

— Все это очень хорошо, маменька, но только трудно запомнить.

— Совсем не так трудно, как ты думаешь, и я тебе дам прекрасное средство при помнить все, что я тебе до сих пор говорила.

С этими словами маменька вынула из бюро небольшую книжку, переплетенную в красный сафьян, и сказала мне:

— Вот тебе подарок: с сегодняшнего дня ты будешь сама располагать теми день гами, которые я назначаю для твоего содержания, словом, ты будешь делать для себя то, что я делаю для целого дома. Каждый месяц ты будешь получать от меня сумму денег, для тебя назначенную, сама будешь располагать ею и записывать издержки в этой книжке. На левой стороне ты напишешь в ней слово: приход, выставишь год и месяц;

на другой страничке — слово: расход, и также выставишь год и месяц;

на этой странице по числам ты будешь записывать свои издержки. Понимаешь ли?

— Кажется, маменька.

— Заметь еще вот что: каждый месяц ты мне стоишь около двадцати рублей;

однако эта сумма, двадцать рублей, не издерживается в каждом месяце. В начале зимы или лета я приготовляю все, что для тебя нужно;

в следующие за тем месяцы я откладываю ту сумму, которая остается от мелочных ежемесячных издержек. Те перь у меня к первому мая осталось для тебя шестьдесят пять рублей, да сверх того тебе следует получить на нынешний месяц двадцать рублей, итого восемьдесят пять рублей. Подумай же хорошенько, на что ты должна их употребить;

завтра я спрошу тебя об этом.

8 мая.

Все, что говорила до сих пор маменька, было довольно трудно для моего понятия, так трудно, что я не решилась записывать в журнал моих ежедневных с нею об этом разговоров, и уже по прошествии недели, вразумев хорошенько все, что маменька мне говорила, я решилась записать их. Я прочитала маменьке все записанное мною, и она похвалила меня, сказав, что я совершенно поняла ее.

Итак, у меня теперь восемьдесят пять рублей! Что ни говори маменька, думала я, а это много денег. Я помню, когда папенька давал мне в день моих именин синенькую бумажку, я не знала, что с нею делать;

а теперь у меня семнадцать новых синеньких бумажек!..

По совету маменьки я написала на первом листе с левой стороны:

Приход, 1 мая, 85 рублей и, пришедши к маменьке, сказала ей:

— Маменька! Теперь время приходит думать о том, что мне надобно к лету: по едемте в лавки.

— Погоди, — отвечала она, — надобно прежде подумать, что тебе именно нужно.

— Но как же я могу знать, не побывав прежде в магазинах?

— Ничего нет легче, — сказала она, — ты знаешь, что мы должны издерживать деньги только на те вещи, которые нам действительно нужны. Подумай хорошенько, чего тебе недостает в твоем гардеробе, сообразись с своими деньгами и реши наперед, что тебе именно нужно.

Подумавши немного, я нашла, что мне необходимо нужно два платья, потому что хотя и есть у меня два белых платья, но одно уже старо и стало мне узко и коротко, другое можно еще поправить. Розовое платье еще можно носить, но голубое никуда не годится. Порядочно рассудив об этом, я сказала маменьке:

— Мне бы хотелось иметь два платья: одно получше, однако ж не очень маркое, а другое просто белое. Как вы думаете, правду ли я говорю?

— Посмотрим, — отвечала маменька. — Что тебе еще нужно?

— Моя зимняя шляпка совсем уже истаскалась;

я думаю, что теперь мне надобно другую, соломенную.

— Тебе нужны еще башмаки, перчатки.

— Это правда, маменька, но это все безделица, и у меня еще останется довольно денег.

— Тем лучше;

никогда не должно издерживать всего своего дохода, надобно думать и о непредвиденных случаях;

для них надобно всегда оставлять что-нибудь в запас. Тебе случается терять платки, ты неосторожна и часто мараешь свои платья, наши недостатки всегда нам стоят дорого;

кто не хочет избавиться от них, тот дол жен сберегать для них, в запас, деньги. Подумай еще хорошенько, не нужно ли тебе еще чего?

— Тут, кажется, все, маменька.

— Хорошо, но я все думаю, что ты что-нибудь забыла, и потому я тебе советую определять не слишком большую сумму на свои платья, например не больше трид цати рублей на оба платья, пятнадцать или двадцать на шляпку — это уже составит пятьдесят рублей.

— Но у меня восемьдесят пять рублей, маменька.

— Это правда;

вспомни, однако, что у тебя остаются еще другие издержки и что мы условились оставлять хотя что-нибудь к будущему месяцу. Завтра мы поедем в лавки.

9 мая.

Сегодня я проснулась очень рано: я почти не могла спать от мысли, что сегодня я сама пойду в магазины, сама буду выбирать себе платья, сама буду платить за них.

Как это весело!..

Я возвратилась домой. Как странно жить в этом свете и как еще мало у меня опытности! Войдя в лавку, я стала рассматривать разные материи;

прекрасное тибе, белое с разводами, бросилось мне в глаза.

— Можно мне купить это? — спросила я у маменьки.

— Реши сама, — отвечала она. — Почем аршин? — продолжала маменька, обра щаясь к купцу.

— Десять рублей аршин, это очень дешево;

это настоящая французская материя;

ее ни у кого еще нет.

— Тебе надобно четыре аршина, — заметила маменька, — это составит сорок рублей, то есть больше того, что ты назначала на два платья.

— Да почему же, маменька, я обязана издержать на мое платье только тридцать рублей?

— Обязана потому, что надобно держать слово, которое мы даем себе. Скажи мне, что будет в том пользы, если мы, после долгого размышления, решимся на что нибудь и потом ни с того ни с сего вдруг переменим свои мысли?

Я чувствовала справедливость маменькиных слов, однако ж прекрасное тибе очень прельщало меня.

— Разве мне нельзя, — сказала я, — вместо двух платьев сделать только одно?

— Это очень можно, — отвечала маменька, — но подумай хорошенько: ты сама находила, что тебе нужно два платья, и действительно тибе без новых двух платьев нельзя обойтись;

ты сама так думала, пока тебя не прельстило это тебе. Вот почему я советовала тебе привыкнуть заранее назначать свои издержки и держаться своего слова.

Еще раз я почувствовала, что маменька говорила правду, но невольно вздохнула и подумала, как трудно самой управляться с деньгами. Кажется, купец заметил мое горе, что тотчас сказал мне:

— У нас есть очень похожий на это кембрик.

В самом деле он показал мне кисею, которая издали очень походила на тибе;

я спросила о цене;

три рубля аршин. Эта цена также была больше той суммы, которая назначена была мною на платье.

— Нет, это дорого, — сказала я маменьке.

Маменька улыбнулась.

— Погоди, — сказала она, — может быть, другое платье будет дешевле, и мы све дем концы.

И точно: я нашла прехорошенькую холстинку по рублю пятидесяти копеек ар шин. Таким образом эти оба платья вместе только тремя рублями превышали сумму, мною для них назначенную.

— Не забудь, — сказала маменька, — что мы должны навести эти три рубля на других издержках.

Мы просили купца отложить нашу покупку, сказав, что пришлем за нею, и пошли в другой магазин. Там, по совету маменьки, мы купили соломенную шляпку, подло женную розовым гроденаплем, с такою же лентою и бантом. За нее просили двадцать рублей, но когда маменька поторговалась, то ее отдали за семнадцать рублей. Потом мы пошли к башмачнице;

я там заказала себе ботинки из дикенького сафьяна за четыре рубля. Оттуда мы пошли к перчаточнице и купили две пары перчаток.

— Я предвидела, — сказала маменька, — что мы что-нибудь забудем;

ведь нам надо взять подкладочной кисеи к твоим платьям.

И мы возвратились в первый магазин. Вошедши в него, я увидела даму, которая, сидя возле прилавка, разбирала множество разных материй, которые купец ей показывал. «Вот шерстяная кисея, фуляры, — говорил купец, — вот тибе, шали, шелковая кисея, французские кашемиры». Дама на все смотрела с равнодушным презрением, однако все покупала. Это ей годилось для утреннего туалета, то для вечера, то таскать дома;

и она все покупала. Я смотрела на эту даму с удивлением и даже, боюсь сказать, с какою-то завистью. Как она должна быть богата, думала я. Между тем маменька взяла подкладочной кисеи и сказала мне: «Пойдем же, Маша». Маменькин голос заставил даму оборотиться;

она тотчас встала и подошла к маменьке.

— Ах! Это ты, Катя, — вскричала она, — тебя нигде не видно, ты совсем забыла меня, а помнишь, как мы вместе учились танцевать.

Маменька отвечала ей, что у нее домашние хлопоты отнимают все время, и к тому же, прибавила она, тебя никогда не застанешь дома.

— О, это просто эпиграмма * на меня! — отвечала дама, — напротив, я сейчас еду домой. Поедем вместе со мною, я тебе покажу новую картину, которую купил мой * Т. е. насмешка. (Примеч. В. Ф. Одоевского.) муж. Он уверяет, что она чудесна;

ты большая мастерица рисовать и скажешь мне о ней свое мнение. Как бы я рада была, если б мой муж ошибся! Может быть, это бы его отучило от страсти к картинам: он на них совершенно разоряется.

После некоторого сопротивления маменька согласилась;

мы сели в карету бога той дамы и поехали к ней.

Я не могла удержаться и сказала:

— Ах! Как весело ездить в карете.

— Да, — заметила дама, — я не знаю, как можно обходиться без кареты.

— Однако же, — промолвила маменька, — есть люди, которые без нее обходятся.

— Вообрази себе, Катя, — отвечала дама, — что муж мой хотел обойтись без ка реты и ездить всегда в кабриолетке, но я доказала ему, что без кареты обойтись невоз можно.

— Но когда содержание кареты превосходит наше состояние, тогда что делать?

— Уж что бы там ни было, — отвечала дама, — но карета — вещь необходимая;

надобно же иногда приносить жертву тому месту, которое мы занимаем в свете.

Маменька взглянула на меня — я поняла ее. Мы приехали.

Маменька прошла с дамой в ту комнату, где была картина, а я осталась в гос тиной. Здесь, на ковре, играла маленькая дочь хозяйки;

никто ею не занимался;

на ней было бархатное платьице, но уже довольно старое;

поясок заколот булавкою, потому что пряжка была изломана;

пелеринка была смята и изорвана;

башмаки стоптаны.

Когда мы вышли от этой дамы, я спросила у маменьки, заметила ли она стран ный туалет дитяти.

— Как не заметить, — отвечала она, — эта дама гораздо богаче меня, но дочь ее носит стоптанные башмаки, тогда как у тебя новые;

это оттого, что моя приятель ница целый век думает только о своих прихотях;

никогда не соображает своего прихо да с расходом;

что она ни увидит, ей всего хочется;

покупает все, что ей ни понравится, и мысль о том, что она может вконец разориться, оставить дочь без куска хлеба, ей никогда не приходит в голову. Она ничего не видит дальше настоящей минуты. Я того и жду, что она скоро совсем разорится и горькою бедностию заплатит за свою тепе решнюю роскошь.

Это меня поразило.

— Ах, маменька, — сказала я, — клянусь вам, что я никогда не дам над собою воли прихотям.

— Обещай мне, по крайней мере, стараться об этом, — заметила маменька. — С первого раза трудно научиться побеждать себя.

Тут мы вошли в магазин, где я выбрала пояски, потому что маменька хотела за один раз купить все нужное, говоря, что не надобно понапрасну терять времени. Пока мы разбирали пояски, я увидела прекрасный шейный платочек, и мне очень его захо телось;

он стоил только пять рублей.

— Маша, — сказала мне маменька, — ведь это — прихоть.

— Но, маменька, — возразила я, — мне очень нужен шелковый платочек, у меня ведь нет ни одного;

у меня еще довольно осталось денег, почему же мне не купить этот платочек?

— А сколько у тебя осталось денег?

— Двадцать рублей... доход мой за целый месяц.

— Вспомни, что тебе надобно заплатить еще, по крайней мере, десять рублей за шитье платьев и также оставить что-нибудь в запасе, потому что до окончания месяца ты можешь иметь еще нужду в деньгах.

— Но, маменька, если я куплю этот платочек, у меня еще останется пять руб лей.

— Тебе очень захотелось этого платочка, он стоит довольно дорого, а ты можешь без него обойтись. Знаешь ли ты, Маша, что на эти пять рублей можно купить десять аршин выбойки, а из десяти аршин выйдет два платья дочерям той бедной женщины, которая к нам ходит и которая так долго была больна и не могла работать.

Эти слова привели меня почти в слезы.

— Нет, маменька, — сказала я, — я не хочу платочка, купите на пять рублей вы бойки для бедных малюток.

Маменька поцеловала меня.

— Я очень рада, — сказала она, — что ты хочешь употребить деньги на действи тельную нужду, а не на прихоть. Ты сегодня сделала большой шаг к важной науке — науке жить. Когда тебе будет двенадцать лет, тогда ты мне будешь помогать в хозяй стве всего дома.

— Ах, как это будет весело, милая маменька! Только я не буду знать, как за это приняться, — сказала я, подумав немного.

— Не будешь уметь приняться? Ты примешься за все хозяйство точно так же, как принялась за свое собственное. Теперь запиши в своей книжке все, что ты издержа ла, это всегда надобно делать тотчас. Чтобы не забыть всего того, что мы говорили в продолжение всей этой недели, напиши на первом листе слова Апостола Павла: «Тот богат, кто довольствуется тем, что имеет».

— Запиши также, — прибавила маменька, — слова Франклина, великого челове ка, которого историю я когда-нибудь тебе расскажу: «Если ты покупаешь то, что тебе не нужно, то скоро ты будешь продавать то, что тебе необходимо».

Два дерева У одного деревенского помещика было два сына-близнеца, т. е. которые родились в одно время. При их рождении отец посадил два яблонные деревца. Дети подросли, и деревца подросли. Когда детям минул третий год, отец им сказал: «Вот тебе, Петру ша, дерево, и вот тебе, Миша, дерево. Если вы будете за ними хорошо ухаживать, то на них будут яблоки, и эти яблоки ваши».

Это было в начале весны, когда еще во рвах лежит снег, трава еще не зеленеет и на деревьях нет ни листика.

Дети были очень рады такому подарку и каждое утро бегали посмотреть, не вы росли ли яблоки на их деревцах. Но не только яблок, но и листьев на них не было.

Детям было очень досадно, что их деревца такие ленивые или скупые, что от них не только яблочка, но и ни одного листика добиться нельзя. Миша так даже на свое дере во рассердился, что перестал ходить к нему в гости;

бегал и играл по аллеям в другой стороне сада, а на свое деревцо и не заглядывал.

Петруша поступал не так. Он не пропускал ни дня, чтобы не посмотреть на свое деревцо, и скоро заметил в нем большую перемену.

Еще с зимы остались на сучьях какие-то шишечки, и не раз, смотря на них, Петруша думал, зачем эти шишечки? Уж не срезать ли их, тогда бы все прутики были гладенькие. Однако ж он не решился их срезать, а спросил о том у садовника.

Садовник засмеялся.

— Нет, — сказал он, — сударь, отнюдь не режьте этих шишек: без них дерево жить не может. Вот ужо увидите, что из них будет.

Петруша поверил садовнику, а все-таки ему было жаль, что прутья на яблоньках не гладенькие.

Однажды Петруша, осмотревши свое деревцо, заметил, что шишечки на ветвях сделались больше и как будто разбухли.

Сначала он подумал, не занемогло ли деревцо, но, посмотрев повнимательнее, увидел, как иные из шишечек раздвоились и из них выглядывало что-то прекрасного зеленого цвета.

— Посмотрим, что будет, — подумал Петруша. Теперь он стал еще чаще и вни мательнее присматривать за своим деревцом.

Вот через несколько времени то, что было в почке зеленоватого цвета, обрати лось в маленькие листики, свернутые в трубку. Эти зеленые листики были сверху при крыты двумя черноватыми листиками.

— Посмотри, — говорил Петруша садовнику, — посмотри, Игнатьич, уж на моем деревце листики, только они что-то не скоро растут;

им, видно, мешают эти негодные черные листики, которые их держат будто в тисках. Я хочу помочь бедным листикам выйти скорее на свет. Я на одной ветке уже снял эти черные листики, теперь зеленые будут расти свободнее.

Садовник опять рассмеялся.

— Напрасно, — сказал он, — эти черные листики словно крышки над зелеными, а зеленые еще молоды, слабы;

плохо им будет без крышки.

Это очень огорчило Петрушу, особливо когда к вечеру сделалось что-то очень хо лодно и папенька велел затопить камин. Греясь против огня и посматривая на окош ки, которые запушило вешним снегом, Петруша вспомнил о своем деревце и поду мал: каково-то моим бедным зеленым листикам, у которых я снял покрышку?

На другой день Петруша, одевшись, тотчас побежал в сад к своему деревцу, и что ж он увидел? Все те почки, с которых он снял покрышку, завяли, а те, на которых оста лась покрышка, как ни в чем не бывали. Петруша пожалел, да уж делать нечего.

Между тем время идет да идет;

листики с каждым днем становятся больше и больше и раздвигают свою черную покрышку.

Вот между листиками показалась новая зеленая почка. Садовник говорил, что это завязь.

Вот на завязи показалась маленькая белая шишечка.

Эта шишечка росла, росла, раскрылась и сделалась цветком.

Этих белых цветков было так много, что издали казалось, будто все деревцо пок рыто снегом. Петруша не мог налюбоваться своим деревцом.

Садовник сказал, что почти с каждого цветка выйдет по яблоку. Это казалось Петруше очень странным, каким это образом из цветка сделается яблоко? А между тем ему хотелось узнать, сколько у него будет яблоков;

каждый день он принимался считать цветки, но никак не мог перечесть, — так их много было.

Однажды, когда он занимался таким счетом, Петруша видит, что-то между цве тами шевелится;

смотрит — то прехорошенький зеленый червячок ползет по ветке.

Петруша вскрикнул от радости.

— Смотри, Игнатьич, к моим белым цветочкам гости пришли, — сказал он са довнику, — посмотри, так и вьются вокруг них.

— Хороши гости! — отвечал Игнатьич. — Эти гости много кушают. Если их не сбрасывать, то они ни одного листочка на дереве не оставят. Нынешний год такая напасть от червей, что не успеваешь их обирать. Того и смотри, что ни одного яблока с дерева не снимешь.

Петруша призадумался. Смотрит, в самом деле, червяки припадут то к листку, то к цветку и точат так исправно, что не пройдет минуты, как из листка уже целый край выеден.

Жаль было Петруше зеленых червячков, а делать было нечего: не кормить же было их яблоками!

Вот Петруша принялся обирать этих злых червяков, бросать их на землю и топтать.

Много было ему работы. Каждое утро он приходил избавлять свое деревцо от не званых гостей, и каждое утро они снова появлялись. А тут другая беда: смотришь — на деревцо и муравьи полезли. Петруша схватил было одного, но муравей так щипнул его за палец, что Петруша даже закричал. На крик прибежал Игнатьич, узнал, в чем дело, рассмеялся по своему обыкновению, взял немного сырой земли, потер ею Пет рушин пальчик, и боль прошла.

— Ну, — говорил Петруша Игнатьичу, — теперь совершенная беда, — плохо мо ему деревцу приходится;

от червяков я мог его избавить, они так лениво ходят, а вот эти кусаки еще и бегают скоро, их и не поймаешь.

— Не трогайте их, — сказал Игнатьич, — они за делом на дерево ходят.

— Как не трогать, — говорил Петруша. — Если уж они меня кусают, то что ж от них достанется бедному деревцу, у которого нет ни рук, ни ног, которому нечем от них защититься.

— Муравьи больно кусаются, — заметил Игнатьич, — но они деревцу вреда не делают.

— Да зачем же они на него ходят? — спросил Петруша.

— А вот зачем, — ответил Игнатьич, — посмотрите!

Петруша взглянул и с большим удовольствием увидел, как пара муравьев, схва тив большого червяка в охапку, тащила его с дерева долой.

Петруше показалось это очень любопытным. Ему захотелось узнать, что тут будет.

Вот видит он, что муравьи с большим трудом стащили червяка на землю. Тут уж им тащить было гораздо труднее;

да, к счастью, встретился им третий муравей, верно, знакомый или просто добрый молодец. Он тотчас бросился на подмогу двум работ никам, и они все трое вместе начали очень искусно переваливать червяка с травки на травку. Тут Петруша заметил, что задний муравей иногда становился на цыпочки, чтобы приподнять червяка, а передний вешался всем телом, чтобы перетянуть червя ка на другую сторону. Петруше хотелось узнать, куда пробираются муравьи с своей ношей.

Вот они выбрались из травы. Петруша смотрит, — в том месте по земле словно дорожка проложена и по этой дорожке снуют муравьи в обе стороны и в больших хло потах: кто тащит зерно, кто соломинку, кто мошку, кто просто бежит;

двое встретятся, остановятся, как будто поговорят друг с другом, и опять за работу. На этой большой дороге наши работники встретили много помощников;

червяка потащили так скоро по глади, что Петруша едва успевал следовать за ним глазами;

наконец, муравьи добра лись до небольшой кучки, складенной из соломы и хворосту, — такая кучка называется муравейником, — вскарабкались на кучку, правду сказать, не без труда: иной свалил ся, иному, может быть, и колотушка досталась, но всякий скоро оправлялся и опять за работу, а работа была нелегкая. Червяк извивался в разные стороны и, кажется, никак не хотел идти в гости в муравейник, но пока одни его держали за ножки, за головку, за волоски, другие проворно разбрасывали под червяком хворост, так что червяк мало-по малу все опускался вглубь, а наконец, его и совсем не стало видно.

Петруше жаль было бедного червяка, но, однако же, с тех пор, встречаясь с мура вьями, он всегда снимал картуз и очень вежливо им говорил: «Здравствуйте, господа муравьи, мои помощники, много ли вы червей с моего дерева натаскали?» Одного только жаль было, что муравьи на эту учтивость никогда ничего не отвечали. Правда, когда Петруша подходил к ним слишком близко, они поднимали головки и как будто слушали, но, видя, что Петруша им никакого вреда не делал, снова принимались за свое дело.

Благодаря этим-помощникам, а также и своему попечению, скоро на Петрушином деревце не осталось больше ни одного червячка, и цветки росли все пышнее и пышнее и пахли свежим запахом;

иногда налетали на них мотыльки и бабочки, опускали свой носик в чашечку цветка, тянули из него сладкую каплю и опять улетали.

Петруше также хотелось заглянуть в самый цветок и посмотреть, что в нем такое.

Он заметил, что у яблонного цветка пять белых листиков.

Отчего, подумал он, у этого цветка только пять листиков? у других не больше ли будет? Посмотрим.

Он принялся считать белые листики то на том, то на другом цветке, но по всей яблоне на каждом цветке было пять листиков, — ни больше, ни меньше, и у каждого эти пять листиков вставлены были в зеленую трубочку. Заглянул он в средину цветка:

посреди белых листиков было множество тоненьких тычинок с желтыми головками.

Он было принялся считать и эти тычинки, но никак не мог перечесть, — так этих ты чинок было много.

Между тычинок торчало еще что-то беленькое, но без желтой головки.

Петруше захотелось узнать, что это такое между тычинками.

Он оборвал осторожно сперва белые лепестки цветка, потом тычинки и немало удивился, когда увидел, что в средине были какие-то пестики. Он счел их: их было также пять. Это ему показалось странным. Петруша сорвал еще несколько цветков: в каждом было внутри по пяти пестиков, — не больше и не меньше.

Петруша, заметив это, положил себе чаще заглядывать в цветки, чтобы узнать, что выйдет из этих пестиков.

Между тем время шло своим чередом;

много было бед на молодое деревцо: то дождь лился долго, а после того Петруша смотрит, — по его деревцу мох потянулся.

Сначала Петруша тому было очень обрадовался, что его деревцо принарядилось, а Игнатьич опять начал смеяться.

— Эх, сударь, — сказал он, — как ваше-то деревцо мохом затянуло!

— Ну так что же? — отвечал Петруша. — Видишь, как красиво?

— Оно красиво, правда, — заметил Игнатьич, — только вот что плохо, что ваше му деревцу от такой красоты не поздоровится. Ведь этот мох — дармоед. От него ни цвета, ни плода, а между тем он вашим деревцом питается, сок из него тянет, на его счет живет.

Петруша послушался Игнатьича, очистил мох, собрал его в бумажку, принес домой, и ему этот мох пригодился. Старшая сестрица выучила Петрушу наклеивать этот мох на бумагу, отчего выходили прехорошенькие картинки.

Были и другие беды. Вдруг дожди перестали идти, долго-долго не шли, и Петру ша слышал, как старшие горевали, говоря: «Засуха, ужасная засуха!» Петруша сначала не понимал, о чем тут горевать, когда дождь не идет и можно каждый день гулять сколь хочешь. Но однажды утром приходит он к деревцу, смот рит — листики свернулись, цветы повисли. Петруша так и всплеснул руками.

А Игнатьич-насмешник опять смеется.

— Пригорюнилось никак, сударь, ваше деревцо?

— Да отчего это? — спросил Петруша.

— Известное дело отчего, — сказал Игнатьич, — вы вашему деревцу пить не даете.

— Как пить?

— Да посмотрите, у него земля-то пыль пылью: коли не будете его поливать, так оно и совсем погибнет.

— Ах, какая беда, — вскричал Петруша. — Ну что теперь делать?

— Известное дело, — отвечал Игнатьич, — полить его водой поскорее. Дайте, хоть я вам помогу.

Игнатьич обкопал землю вокруг деревца и принялся усердно поливать ее.

— Да что же это? — сказал Петруша. — Ты на смех, что ли, это делаешь? Вылива ешь понапрасну воду на землю, и бедному деревцу ничего не достается.

— Уж будьте спокойны, сударь: ведь у деревца корешки-то в земле. Они всю воду высосут, а через корешки вода и в деревцо поднимется, и до листьев и до цветков до берется.

Петруше очень хотелось видеть, как вода будет пробираться вверх по деревцу, но этого он не мог никак заметить. Игнатьич говорил, что вода пробирается не снару жи, а внутри дерева. В самом деле, когда Петруша посмотрел на отрезанный сучок у другого дерева, то ясно увидел, что внутри сучка все были маленькие дырочки и что отрезанные места были сырые.

Петруша срезал несколько травок и увидел там дырочки еще явственнее, и из срезанных мест целыми каплями выходила жидкость, иногда белая как молоко. Пет руша взял большой ствол от лопушника, разрезал его и увидел, что вдоль ствола шли все трубочки, по которым, вероятно, пробиралась вода из земли. Тогда Петруша пове рил Игнатьичу. И в самом деле, политое деревцо к вечеру опять повеселело;

молодые листья развернулись и цветы распустились.

КОММЕНТАРИИ Образ дедушки, рассказывающего сказки, встречается уже в раиних произведе ниях Одоевского — «Новая мифология» и «Музыкальный инструмент» (1826). Одна ко эти сказки предназначались для взрослых, дедушка был просто безымянным рас сказчиком. Первая детская сказка Одоевского «Городок в табакерке» вышла в 1834 г.

В 1840 г. Одоевский подготовил первое издание «Детских сказок дедушки Иринея».

Однако это издание так и не появилось в свет — из-за большого количества опечаток.

Белинский уже опубликовал в «Отечественных записках» большую статью об этом сборнике (Отечественные записки, 1840, т. IX, № 3), и спустя год журналу пришлось объясниться с читателями, что рецензия на невышедшую книгу напечатана потому, что «Сказки» уже значились в списке опубликованных книг, а решение приостано вить публикацию принял сам Одоевский в последний момент (Отечественные запис ки, 1841, т. XV, № 3, с. 25). Книга Одоевского вышла в свет только в 1841 г. В 1879 г. ее в расширенном виде переиздал Д. Ф. Самарин в III томе серии «Библиотека для юно шества». «Сказки» не раз переиздавались в «Дешевой библиотеке» Суворина.

Детские сказки В. Ф. Одоевского не похожи на обычные детские сказки с волшеб ными превращениями и приключениями героев, с борьбой добра и зла. Хотя добро и зло реально присутствуют в каждом рассказе дедушки Иринея, но они не в увле кательном противоборстве фантастических существ, а в прозаических повседневных поступках, каждый из которых приносит природе или людям либо хорошее, либо дурное, просто по естественному ходу вещей.

Одоевский развил оригинальную педагогическую теорию, но трудно сказать, выросли ли его сказки из его теории или, напротив, сама теория складывалась под воздействием сказок. Во всяком случае, и в сказках и в теории отразились представле ние о ребенке как о личности, любовь к детям, стремление понять их и подействовать своим собственным примером. В статье «Педагогия к науке до науки» Одоевский пи сал: «Три пути действовать на ребенка: разумное убеждение, нравственное влияние, эстетическая гармонизация. Наказаниями никакого ребенка не исправите;

зло в нем прикроется и только, вы прибавите ему новый порок — лицемерие. Кому недоступно убеждение (дело труднейшее), на того можно подействовать нравственным влиянием;

ребенок вам уступит, потому что этого желаете вы, по любви к вам;

не добились вы любви от ребенка, старайтесь развить его эстетическою гармонизацией) — музыкой, картиною, стихами. Все это трудно, но единственный путь к спасению. Часто забыва ют в деле педагогии, что тут два деятеля, ученик и наставник;

всегда обращают внима ние на ученика, предполагая, что наставник должен быть всегда совершенство, тогда как большею частью приходится учить учителя...» (Одоевский В. Ф. Избр. педагогич.

соч., с. 167).

Рассматривая сказки с такой точки зрения, надо прежде всего всмотреться в лич ность самого дедушки Иринея. Это, конечно, не Ириней Модестович Гомозейко и даже не дядя Ириней из предназначенных для народа книжек «Сельского чтения».

Вот что писал о дедушке Иринее Белинский: «А какой чудесный старик! какая юная, благодатная душа у него! какою теплотою и жизнию веет от его рассказов и какое необыкновенное искусство у него заманить воображение, раздражить любопытство, возбудить внимание иногда самым, по-видимому, простым рассказом! Советуем, лю безные дети, получше познакомиться с дедушкой Иринеем. Не бойтесь его старости:

<...> он не смутит вашего шумного веселья, не помешает вам играть, но с такою снис ходительностию и любовию примет участие в вашей веселости, в ваших играх, научит вас играть в новые, неизвестные вам и прекрасные игры. Если вы пойдете с ним гу лять — вас ожидает величайшее удовольствие: вы можете бегать, прыгать, шуметь, а он между тем будет рассказывать вам, как называется каждая травка, каждая бабочка, как они рождаются, растут и, умирая, снова воскресают для новой жизни» (Белинский В. Г. Собр. соч., т. 3. с. 75).

СЕРЕБРЯНЫЙ РУБЛЬ Впервые — в издании Д. Ф. Самарина — «Библиотека для юношества», т. III, 1879.

ШАРМАНЩИК Воспитательный Дом — казенное заведение для детей-сирот, в котором они по лучали, кроме крова и пищи, также первоначальное образование и воспитание. Эти дома были открыты по указу Екатерины II: в Москве — в 1764 г., в Петербурге — в 1770 г.

Отметим здесь, что сам Одоевский стал в 1846 г. основателем и членом Общества посе щения бедных, правила которого он разработал.

РАЗБИТЫЙ КУВШИН Сказка основана на народном ямайском предании. По мнению Белинского, она «обнаруживает в авторе глубокое знание детского характера, в ней развивается прак тическая истина о необходимости-доброты, скромности и послушания, а между тем она — волшебная сказка, но в том и высокое ее достоинство: она действует на фанта зию детей, а не на их рассудок, и потому практическая истина является в ней не мо ральною сентенциею, но живым чувством» (Белинский В. Г. Собр. соч., т. 3, с. 76).

ГОРОДОК В ТАБАКЕРКЕ Впервые — отд. изд. 1834 г.

АНЕКДОТЫ О МУРАВЬЯХ Впервые — «Детская книжка для воскресных дней» на 1835 год. Одоевский думал включить сказку также в издание 1840 г. (Белинский пишет об этой сказке как о части сборника), но в издание 1841 г. она не вошла. Перепечатана в издании: Одоевский В. Ф.

Избр. педагогич. соч. М., 1955, с. 143— 146. Печатается по этому изданию.

МОРОЗ ИВАНОВИЧ Сказка написана на основе русской народной сказки «Морозко». Однако она включает в себя ряд мотивов и элементов других народных сказок, например сказ ки «Гуси-лебеди», См. подробнее: Званцева Е. П. Новое и традиционное в сказках В. Ф. Одоевского. — Проблема традиций и новаторства в русской литературе XIX — начала XX века. Горький, 1981, с. 141.

О ЧЕТЫРЕХ ГЛУХИХ Написана на основе индийского фольклора.

...веруют в божество, которое известно под названием Тримурти... — Божество Три мурти, т. е. «обладающее тремя обликами» — в индийской мифологии триада глав ных богов — Брахмы, Вишну и Шивы, представляемых как единое существо. Хотя все три божества обладают единой сутью, каждое из них воплощает три разные качест ва: Брахма — страстность, активность, деятельность, действенность;

Вишну — ясность, уравновешенность, сознательность;

Шива — пассивность, бессознательность, инерт ность. Причем это ведет к различию или, точнее, к своеобразию «функций» каждого бога. Если Брахма — творец мира, то Вишну — его хранитель, а Шива — разруши тель.

ЧЕРВЯЧОК Впервые — «Детская книжка для воскресных дней» на 1835 г.

В рецензии на «Детскую книжку для воскресных дней» Л. А. Краевский писал об этой сказке: «Не очевидна ли во всем этом рассказе жизни червячка таинственная идея, глубокая аллегория, облаченная в самое простое, прелестное, самое понятное для детей выражение? Вот... образец того, каким образом делать доступными детско му разумению самые отвлеченные, даже метафизические истины. Дитя, прочитав этот рассказ, не только может заохотиться учиться естественной истории, но и при мет в душу свою мысль великую, плодотворную мысль, которая никогда не забудется, породит множество других возвышенных помыслов и заложит основу нравственного совершенствования» (Журнал Министерства Народного Просвещения, 1835, ч. VII, с.

585).

ЖИТЕЛЬ АФОНСКОЙ ГОРЫ Афонская гора — святая гора на северо-востоке Греции, на полуострове Айон Орос.

На Афоне находится множество монастырей, это место постоянного паломничества, почитаемое в восточном православном мире.

СИРОТИНКА Впервые — «Вчера и сегодня. Литературный сборник, изданный В. А. Солло губом». СПб., 1846. Повесть вызвала резкую критику славянофилов, увидевших в позиции автора неуважение к народу, «псевдонародность». А. С. Хомяков упрекал Одоевского в статье «Мнение русских об иностранцах»: «Высокие явления ее нравст венной жизни были почти неизвестны и нисколько не оценены. Всякий член обще ства думал так же, как изящный повествователь нашего времени, что любая девоч ка, из любого общественного заведения должна произвести духовный переворот во всякой общине Русских дикарей» (Хомяков А. С. Собр. соч., т. 1. М., 1861, с. 59). Еще более суровый отзыв дал в своей рецензии К. Аксаков. Он считал фальшивой не только саму идею, но и ее художественное воплощение. «Писатель не трудится над тем, чтобы узнать, понять его (народ. — В. Г.): для него узнавать и понимать в нем не чего;

ему стоит только снизойти написать о нем. Противно видеть, когда он для вер нейшего изображения прибегает к народному будто бы оттенку речи, к народным выражениям, дошедшим до его слуха через переднюю и гостиную. Такой умыш ленный маскарад, такая милостивая подделка, особенно когда пишут для народа, оскорбительна. В таком роде и повесть кн. Одоевского... Но никакая в свете Настя и никакой в свете образованный и воспитанный человек не может стать наряду с на родом и осмелиться наставлять его в этом чувстве — его, силою веры прогнавшего стольких врагов иноплеменных. Можно ли так легко судить о народе, так легко вос питывать его посредством какой-нибудь Насти, такого отвлеченного и легкого лица;

так не знать глубины и убеждений и многого, многого в народе...» (Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1981, с. 170).

Позднее, в 1859 г., К. Аксаков вновь обратился к повести Одоевского в рецензии на книжку «Народное чтение». Он увидел у Одоевского желание умиляться народу и говорить ему: душенька народ, душенька народинька. Одоевский был оскорблен за мечанием Аксакова. Он писал А. С. Хомякову 20 января 1859 г.: «...на основании какого татарского кодекса, г. К. Аксаков соблаговолил на последнем листу нумера нелепую и шутливую фразу собственного его изделья вложить в уста мне и, таким образом, на ста рости лет рядить меня в шуты! Ведь это, если перенестись в струю народности, то же, что на кулачном бою запустить свинчатку в рукавицу. Как все это назвать!» (см. Уче ные записки Тартуского государственного университета, вып. 251. Тарту, 1971, с. 344).

Одоевский требовал от Аксакова извинения и собирался опровергнуть его выпад (см.

там ж е, с. 345;

ср. также в проекте предисловия к «Русским ночам» — Одоевский В. Ф.

Русские ночи. Серия «Литературные памятники». Л., 1975, с. 303). Однако «Парус», в котором напечатана рецензия Аксакова, был запрещен. Одоевский не стал опро вергать публично критику Аксакова. В то же время и К. Аксаков не смог извиниться перед Одоевским. Хомяков и Кошелев пытались помирить Одоевского с Аксаковым (см.: Ученые записки Тартуского государственного университета, вып. 251, с. 346).

В упреках, сделанных Одоевскому, есть определенный резон. В сказке замечает ся некая натянутость, слащавость, хотя замечание К. Аксакова несколько утрировало позицию Одоевского.

ОТРЫВКИ ИЗ ЖУРНАЛА МАШИ По мнению Белинского, рассказ кажется слишком односторонним. «Да и неес тественно, чтобы маленькая девочка могла вести свой журнал, и еще такой умный и написанный таким прекрасным языком... Маша мало возбуждает к себе участия: она слишком благоразумна, а это в детях большой недостаток, потому что в них величай шее достоинство — игра молодой жизни» (Белинский В. Г. Собр. соч., т. 3. с. 76).

Маленькая соната Черни. — Черни Карл (1791— 1857) — австрийский пианист, композитор, педагог. Разработал оригинальную систему упражнений и заданий для обучающихся музыке.

Фильдово рондо. — Фильд (Филд) Джон (1782—1837) — ирландский пианист, ком позитор и педагог. В 1821—1831 гг. жил и работал в Москве. Среди учеников Филда был и сам В. Ф. Одоевский.

Маленькая старая соната Плейеля. — Плейель Игнац Иосиф (1757—1831) — ком позитор, музыкант, основатель французской музыкальной фабрики. Отличался мяг кой пластичной игрой, лиричностью. Музыку Плейеля хвалил Моцарт.

...слова Апостола Павла... — Неточная цитата из послания апостола Павла к фи липпийцам. В нем сказано: «...я научился быть довольным тем, что у меня есть» (глава 4, стих II).

...слова Франклина... — Бенджамин Франклин (1706—1790) — ученый-энциклопе дист, публицист. Неточная цитата из сочинения «Путь к изобилию»: «Помните, что говорит Бедный Ричард: купи то, в чем ты не нуждаешься, и вскоре тебе придется про дать все необходимое» (Франклин В. Избранные произведения. М., 1956, с. 100).

ДВА ДЕРЕВА При жизни Одоевского, видимо, не публиковалась. Печатается по изд.: Одоев ский В. Ф. Избр. педагогич., соч., с. 158—163.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.