WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«П А М Я Т Н И К И Л И Т Е Р А Т У Р Ы Владимир ОДОЕВСКИЙ Саламандра повесть ImWerdenVerlag Mnchen 2005 © В.Ф.Одоевский. Сочинения в двух томах. Т. 2. Повести. С. 141-219 Москва «Художественная ...»

-- [ Страница 2 ] --

но этот ангел не перенес самого обыкновенного бедствия — нище ты! Ах, Эльса, Эльса! Ты бы не переменилась! Где ты? Неужели никогда не суждено мне видеть тебя?..

Между тем стал показываться свет;

багряное северное солнце начало проглядывать сквозь туманы и тихо, как тать, пробираться по кровлям. Старик проснулся.

— Как! Уже утро? — сказал он, протирая глаза. — Что наше дело? Не ослаб ли огонь? — Он встал, подошел к атанару, осмотрел его со всех сторон, и, казалось, был доволен.

— И ты не заснул ни на минуту?

— Ни на минуту, — отвечал Якко.

— Спасибо тебе, мой сын. Потрудись, потрудись;

помоги старику, уверяю тебя, внакладе не будешь... Важную тайну вверяю я тебе, молодой человек. Знай, все муд рецы мира, от начала веков, искали, в чем состоит наше дивное дело... дивное, говорю тебе. Оно всемогуще;

оно спасает тела от гниения, оно, повторяю тебе, может беско нечно продлить существование человека... Одного не знали они: с чего начать;

а я, я знаю. Так как вышние небеса образуются вокруг земли не сами собою, но влиянием солнца и других планет, так и наша квинтэссенция ждет оживления солнца, блестя щего, всесильного, ровного, и против этого солнца не могут ничего все огни земные.

Говорю тебе от избытка сердца, что это солнце, непобеждаемое огнем, этот корень нашей жизни, это семя металлов, созданное для украшения нашего неба, было — в этой руке!

Якко слушал старика и не знал, верить ему или не верить: старик говорил с такою силою, с таким искренним убеждением... Правда, уже три раза принимались они за свое чудное дело и три раза находили — одну золу. Но Якко знал, что не один ученый муж в Голландии, Франции, Германии верил в алхимию и трудился над философс ким камнем. Многие смеялись над сими усилиями, но никто еще не осмеливался явно доказывать невозможность философского камня. В Париже Якко видел живое свиде тельство этой истины: он видел здание, воздвигнутое на золото, сотворенное Никола ем Фламмелем;

он видел те чудные символы, которые Николай Фламмель оставил на построенных им зданиях в память своего дела и на разгадку мудрецам всех веков;

он видел своими глазами в Вене железный гвоздь, которого половина была обращена в золото знаменитым алхимиком в славу таинственной науки;

да и самый тот, который теперь работал с ним, принадлежал к числу ученейших мужей того времени;

воин, са новник, почтенный высоким званием — как было не верить ему?.. А между тем старик казался ему подозрительным;

иногда можно было сомневаться, сохранился ли в нем здравый рассудок;

иногда он плакал, иногда смеялся как ребенок, прыгал по полу, хватался за волосы или начинал малопонятную, исполненную противоречий, но ве личавую речь, и тогда глаза его горели, он был в исступлении, трепетал всем телом. Не доверяя ни старику, ни своим сомнениям, Якко старался в книгах найти объяснения загадке. Парацельс, Арнольс де Вилланова, Гебер, Василий Валентин не выходили из рук алхимика;

обольстительны были их речи;

казалось, они открывали свою душу;

все единогласно сулили богатство, счастье, здравие и жизнь долгую тому, кто с терпени ем дойдет до конца поприща. Якко находил в их описаниях все подробности чудного дела;

ничто не было забыто;

казалось, стоило только приняться;

сами они говорили, что это дело может сделать женщина, не оставляя веретена своего;

одного не открыва ли они: вещества, из которого должно было произрасти древо жизни — и пред Якко был человек, хвалившийся, что знает это таинственное вещество, которого имя никог да не было вверено бумаге. Это вещество было пред ним, сокрытое в грубой глиняной колбе... Якко терялся в размышлениях.

Последние дни алхимики не отходили ни минуты от очага. Когда засыпал Якко на два или три часа, не более, тогда за атанаром надсматривал старик.

Наконец наступил роковой, сорок первый день;

алхимики не спали во всю ночь и ровно в уреченный час, в минуту, загасили огонь. О, как бились сердца их, когда наступило решительное мгновение! Рука Якко дрожала, когда он бережно стал отде лять смазку, соединявшую все части таинственного снаряда;

еще минута — и забле щет пред ними чудный пурпуровый камень, семя металлов, эликсир от всех болезней, дивная тинктура, возводящая грубый свинец в достоинство золота...

И вот снята крышка таинственного сосуда — что же?., на дне его лежала черная, безобразная, спекшаяся масса, и только.

— Черный ворон поглотил нашего красного дракона, — воскликнул старик, — мы в чем-нибудь ошиблись... Надобно начать сызнова. Отдохни несколько дней — дня три, не более;

а там опять изготовь атанар;

я между тем пройду в уме все производст во;

постараюсь заметить, в чем мы могли ошибиться. Прощай. Не приходи ко мне.

Не надобно, чтоб профаны знали о нашей связи. Не оставляй книг, прочти еще раз Парацельса: память моя слаба;

я могу иное и упустить из вида.

С сими словами старик вынул из кармана серебряный рубль, положил на стол пред бедным Якко и удалился.

Бледный, изнеможденный, измученный бессонницей, Якко вышел из лаборато рии в соседнюю комнату и с отчаянием бросился в постель. Сон его был слабый, бес покойный;

но, мало-помалу, видения делались увлекательнее: он видел берег Вуоксы, слышал шум иматрских порогов;

Эльса была перед ним во всей своей красоте;

она склоняла голову на грудь Якко, целовала его;

ее кудри обсыпали его лицо;

вокруг них лежали золотые слитки, драгоценные камни;

светлое солнце сияло над ними и отра жалось в их радужных переливах.

Грубый голос вывел Якко из его сладкого забвения.

— Перестанешь ли спать, ленивец? — говорила Марья Егоровна, — только бы спать тебе. Ну, где же золото? Подавай его. Много ли вы его наварили?

Якко едва мог прийти в себя;

однако ж, он опустил руку в карман, вынул оттуда серебряный рубль и бросил его с презрением на пол...

— Только-то? — сказала жена, поднимая монету. — Покорно благодарствуем, батюшка Иван Иванович! И это все на спитки, на съедки?.. Не много ли будет? Смот ри-ка, с квартиры хотят сгонять;

хлебник говорит, что уж больше в долг хлеба не даст, и мясник тоже, и лавочник... Ах, я бедная, горемычная!.. Последнее платьишко оста лось!.. Не в чем в Божию церковь сходить, Богу помолиться, чтоб не наказал меня за грехи твои, колдун проклятый!.. Ах, матушка, матушка родимая! Думала ли, гадала ты, что дойду я до такой участи?..

— Что ж делать мне? — спросил Якко с отчаянием.

— Делай, что знаешь, ты на то муж... мое бабье дело.

— Богом клянусь тебе, Марья Егоровна, — отвечал Якко слабым голосом, — что рад бы кровь тебе свою отдать, чтоб только ты меня не попрекала.

— Полно Бога-то призывать, еретик! Меня не проведешь;

слыхали мы эти рос сказни.

— Да что ж делать мне? — отвечал Якко, начиная сердиться.

— А то было делать, что остаться в Петербурге. Было славное место, жалованье, все мой отец тебе доставил...

— Но ведь ты знаешь, что меня выгнали?

— Выгнали? Отчего?.. Оттого, что спина у тебя больно твердая. Пошел бы, по кланялся... так нет, как можно!.. Вишь, горд некстати. А теперь и свисти в кулаки... Ну, давай денег! Ты по закону должен меня содержать.

Якко вскочил с постели.

— Замолчи! — вскричал он.

— Нет, не замолчу, а пойду, донесу, что ты колдуешь, яды варишь. Как приведут в застенок да начнут лопатки выворачивать, так другим голосом заговоришь, еретик проклятый! Нищий!..

Мы не будем описывать сцены, которая последовала за этим разговором. Она, в нашем веке, показалась бы слишком странною...

Прошло три дня. Якко не успел и отдохнуть. Жена не давала ему ни минуты по коя, и он мог укрощать ее лишь средствами совсем нефилософскими. Все это мучило, унижало его душу. Часто он готов был наложить на себя руки;

еще чаще хотел бежать из Москвы и пробраться на родимую сторону. Но его еще все манила надежда;

каза лось, она даже усиливалась с неудачами. «Еще сорок дней, — сказал он наконец само му себе, — и одно из двух: или я обладатель сокровища, или меня не станет».

На четвертый день кто-то постучался в двери;

то был старик.

— Нашел! — сказал он, — и как можно было забыть это!.. Надобно было начать в четверг, в день, посвященный Юпитеру;

а мы начали в понедельник, в день луны!

Очень понятно, что ее холодная влажность проникла в наш атанар и помешала со зреть дракону. Сегодня четверг, и ровно в полдень мы приступим к нашему делу. Все ли готово?

— Все, — отвечал Якко грустно, — но прежде, нежели мы приступим к работе, позвольте попросить, ваше сиятельство... в доме у меня нет ни копейки... рублем, вами данным, я заплатил необходимые долги... — Слезы стыда и уничижения катились по щекам Якко.

— Так! Я этого ожидал! — вскричал старик гневно. — Денег! все денег! Настоя щий сын адамов! Я не знаю, право, зачем я тебя посвятил в наше дело. Ты работаешь только из корысти. В тебе нет душевного чувства к великому делу оттого, что душа твоя нечиста;

ты не понимаешь стремления моей души, ты не понимаешь всей важности нашего таинства. Ты думаешь, это такое ремесло, как всякое другое;

я тебя научаю величайшему чуду в мире, единственному, о котором человек должен заботиться, — а ты пристаешь ко мне с мирскими помыслами, с деньгами... презренный!.. Ступай, ищи денег, где хочешь.

— Уверяю вас, сиятельнейший граф, что если б не крайняя нужда, — отвечал оскорбленный Якко, — то... то я бы давно вас оставил. Ищите другого помощника, такого же прилежного, как я.

Рассерженный старик ходил по комнате;

скупость терзала его, но, с другой сторо ны, он рассчитывал все выгоды, которые доставлял ему Якко. Старик очень понимал, как трудно ему было бы найти другое укромное место в Москве для его таинственных опытов. Трудно было скрыть действия боярина знатного, богатого;

но он надеялся, что никто не обращает внимания на бедную лачужку. Он вынул из кармана серебряный рубль, посмотрел на него с сожалением и, отдавая его Якко, примолвил с притворною улыбкою: «Ну, не сердись;

вот тебе деньги;

немного осталось поработать, и тогда ты на них будешь смотреть с таким же презрением, как я. Ну, теперь к делу».

Ровно в полдень старик вынул из кармана золотую коробочку, открыл ее с таинст венным видом, высыпал ее в атанар и поспешно захлопнул крышку, чтоб Якко не мог заметить, что содержалось в сосуде. Колба была замазана;

под нею огонь разведен, и опять начались для Якко длинные ночи без сна, опять томительное, то робкое, то сме лое ожидание, опять обольстительные страницы, опять однообразная, мучительная действительность. Протекли двадцать дней;

снова ни старик, ни Якко не замечали тех алхимических признаков, которые предвещают успешное окончание дела. Однажды ночью старик заснул;

Якко остался один пред очагом;

грустно, невыразимо грустно было ему в этот день;

опять он принужден был просить у старика денег, опять старик отвечал ему с обычным жестокосердием, опять жена мучила его своими упреками.

Якко, устремив глаза в огонь, старался воспоминаниями прошедшего усладить горькое настоящее. Нежданно пришли ему на мысль слова, когда-то сказанные ему Эльсою;

«ты наш, — говорила ему Эльса, — и должен быть нашим». Что значили эти слова, произнесенные этою странною женщиною в минуту волшебных видений?.. — Эльса, Эльса! — сказал Якко, — где ты? Неужели угасла твоя таинственная сила?.. Неужели ты не чуешь, что твой Якко страдает, что твой Якко зовет тебя? О, если б ты была со мною, ты, может быть, научила бы меня, что делать!

Мысли Якко делались от часу мрачнее и мрачнее. — Что, — говорил он в глубине души своей, — что все эти сказки о добродетели, о наказаниях в будущем мире? Не ужели человек осужден страдать на земле?.. Неужели ему не дозволены все способы, чтоб избавиться от страданий?.. Все, — повторил он, невольно содрогнувшись, — да все, — сказал он с ожесточением, — о, чем бы я не пожертвовал в эту минуту, чтоб достигнуть моей цели!.. Вот еще способ, которого я не встречал в книгах;

может быть, его-то и скрывают мудрые от толпы бессмысленной;

может быть, здесь нужна жертва над таинственным сосудом;

может быть, нужна жизнь человека... Почему не так?.. За чем не испытать?.. И глаза Якко, пламенные, неподвижные, устремились на спящего старика.

Чувство, зародившееся в эту минуту, испугало его самого;

он вскочил со скамей ки, но едва повернулся в противную сторону, как смотрит... на освещенном от очага круге явственно нарисовалась какая-то тень неопределенного вида. Якко вздрогнул, холод пробежал по его жилам, он бросился к очагу и, напрягая все силы внутренние, произнес: «Эльса, Эльса! Ты ли это?» И в средине пламени ему показался неясный образ... ближе, ближе... он не мо жет сомневаться... это лицо Эльсы, она улыбается... она манит его... она говорит ему:

«Да, Якко, это я, твоя Эльса;

я услышала тебя;

давно бы тебе обо мне вспомнить... ведь ты трудишься понапрасну. Неразумные люди! Вы хотите открыть величайшее таинст во, не призвав Саламандру! Ведь огонь ваш мертв без нее. Ему ли оживить дракона?

И для нас это дело трудное;

и мы со страхом к нему приступаем. Но для тебя я на все готова. Засни, засни, милый Якко;

подкрепи свои силы;

я буду вместо тебя смотреть за работою».

— Эльса, Эльса! — вскричал Якко, простирая к ней руки.

— Нет, Якко, теперь ты не можешь обнять меня;

днем я предстану тебе в земном моем виде, и ты не оставишь меня, Якко, не правда ли?.. Ты будешь мне верен?

Якко вздрогнул: — А жена?

— Жена? — отвечала Эльса насмешливым голосом, — жена не помешает...

— Как не помешает?.. — вскричал Якко.

— Не бойся;

я тебя не на грех навожу, неразумный;

довольно только пожелать, Якко... Или ты и до сих пор не постигнул, что значит воля человека: тебе стоит только любить меня;

против нашего таинственного пламени ничто смертное противостоять не может;

но одно условие: будь моим, будь моим, Якко, клянись...

— Клянусь, — проговорил мрачно Якко...

Он смотрит: Эльса превратилась в струю белого пламени, но в этой струе он все узнает свою Эльсу;

он видит, как она обвивается вокруг таинственного сосуда и сыплет на него золотистым дождем. Не диво ли? Сосуд сделался прозрачным;

внутри его ог ненный лев борется с огненным драконом, и вот лев уже при последнем издыхании...

дракон поглощает его... мгновенно на нем является блестящая корона, и сосуд напол няется рубиновым светом... дракон машет огненными крыльями, и от каждого взмаха радужные лучи волнуются в сосуде.

Далее Якко ничего не видал, ибо, казалось ему, он заснул крепким сном. Стук в дверь разбудил его. Было уже утро. Старик еще спал. Молодой человек подумал, что это жена, и не хотел отворять;

но стук повторился. Якко услышал, что кто-то на финс ком языке проговорил: «Отвори, отвори, милый Якко». Якко вздрогнул, отпер дверь — перед ним была Эльса в обыкновенной грубой финской одежде;

волосы подобраны под безобразную шапочку. Она бросилась к Якко на шею. Якко был вне себя.

— Ты, я чай, забыл меня, Якко, — говорила она, — а я так вспомнила. Как скоро я проведала, что тебя выгнали, разорили, что ты беден, я все оставила и добралась до тебя. Уж чего мне это стоило! кабы не Юссо...

— Муж твой? — спросил Якко.

— Нет, Якко, я не вышла замуж. Юссо очень хотел на мне жениться, но я все говорила ему: погоди, вот братец приедет. Он ждал, ждал, бедный, да и ждать пере стал;

а все меня еще любит;

как он узнал, что я горюю по тебе, тотчас сказал: «дай, свезу тебя, Эльса;

авось-либо брату поможешь»;

а Юссо такой малый смышленый, торгует в Питере, да и здешних-то знает;

уж мы тебя здесь искали, искали... да еще хорошо, добрый человек случился, вот тот, который к тебе уголья возит;

ведь ты, говорят, кузнец или слесарь... он и привел меня сюда, прямо к дверям — такой доб рый...

— Эльса, Эльса!.. — говорил Якко, — так ты в самом деле можешь помочь мне?..

Ты знаешь наше дело?..

— Нет, я кузнечного дела не знаю, а помочь тебе помогу;

посмотри-ка, сколько я без тебя накопила.

И с сими словами она вытащила из-за пазухи холстину, из которой посыпались серебряные и золотые деньги. Было тут рублей сто и более.

— Эльса! — говорил Якко, — но в эту ночь, здесь в очаге...

— Что такое? — спросила Эльса.

— Помнишь, что ты мне говорила?..

— Когда? — спрашивала Эльса с удивлением.

В эту минуту Марья Егоровна возвращалась с рынка. — Это что такое? — вскри чала она, — еще колдунью привел сюда?..

Но едва она увидела деньги, как лицо ее повеселело;

она бросилась к Эльсе на шею: — Ах, душечка, Елисавета Ивановна!.. Я тебя и не узнала... А ты совсем не пере менилась: такая же красавица, как и была;

как это ты нас спознала?.. А мы об тебе го ревали, горевали... Уж пожалуй, не откажи, погости у нас... Да что ж это ты деньги-то рассыпала?.. Дай приберу.

— Добрая сестрица, — сказал Якко жене, — отдает нам эти деньги;

они наши.

Марья Егоровна снова бросилась обнимать Эльсу, припрятала деньги в карман и побежала на кухню, приговаривая шепотом: «Теперь-то я погуляю!» Со времени чудного явления Якко еще прилежнее стал заниматься своею рабо тою. Часто в извивистых потоках пламени, окружавших сосуд, он узнавал Эльсу;

он понимал очень ясно, что это была она, а никто другой, ибо часто для него лицо ее мелькало среди пыла;

он говорил ей, и она ему отвечала;

часто сосуд делался на мгно вение прозрачным, и внутри его происходили странные видения. Якко видел в нем то вырытую могилу, в могиле безобразный остов, сквозь череп и кости остова проходила огненная струя, и глазные впадины, челюсти и ребра светились, и мертвец с болезнен ным стоном подымался из могилы;

то видел он поле, усеянное мертвыми костями, и огненные птицы слетались клевать их;

то появлялись в сосуде два льва, которые пожи рали друг друга;

то видел он Эльсу, в образе Саламандры, с короной на голове. Сала мандра сладострастно плескалась в огненном море, и две пламенные струи обильно истекали из ее девственных персей.

Всматриваясь в эти чудные явления, Якко вспомнил, что видал нечто подобное в книгах Василия Валентина и других герметических философов, но тогда он почитал сии изображения простыми символами, под которыми мудрые скрывали свои таинст ва, а теперь все было понятно и ясно нашему алхимику.

— Скажи мне, — говорил Якко, устремляя глаза в раскаленное устье, — скажи мне, Эльса, каким чудом я тебя вижу здесь совсем иною, нежели там. Там ты даже не понимаешь своего здешнего существования.

— Милый Якко, — отвечала Эльса, простирая к нему из устья свои огненные руки, с которых дождем сыпались светлые искры, — милый Якко, ты слишком любопытен.

Могу ли я здесь обнять тебя? От моего прикосновения истлеет твоя смертная оболоч ка. Я могу приблизиться к тебе лишь в виде остывшего пепла;

будь доволен и тем до времени. Оставь свое любопытство, продолжай помогать мне в нашем деле, которого ни мы одни, ни люди без нас произвести не в состоянии. Трудное дело, Якко, очень трудное, которого не все таинства и нам доступны. Только из любви к людям мы при ступаем к ним;

знаешь ли, мы всем существом своим должны проникнуть в корень металлов;

из собственных наших грудей мы должны точить живительную влагу, ко торая одна может пробудить его мертвую силу. Нелегко нам это, Якко: для этого мы должны бороться со всеми стихийскими духами, которые в образе зверей и разных животных ведут с нами войну жестокую;

они не хотят, они страшатся пробуждения властелина над всеми стихиями. Но рано или поздно мы должны победить их.

— Скоро ли? Скоро ли? — восклицал нетерпеливый Якко.

— Не знаю;

много ошибок вами сделано. Но скажу тебе в утешенье: на этот раз ты, с моею помощью, добудешь одну из низших степеней таинственного камня. Вам, людям, и она пригодится.

Старик по-прежнему каждый день приходил к Якко и усердно хлопотал вокруг печки. «Теперь, — говорил он, — я уверен, что мы достигнем своей цели. Кажется, мы ничего не забыли, и огонь идет ровно. Еще несколько ночей, и наш феникс расправит свои крылья».

— Сиятельнейший граф, — сказал Якко с значительною улыбкою, — думаете ли вы, что наше дело может увенчаться успехом, если посредством таинственных закли наний мы не призовем Саламандры?

— Все ты не то говоришь, любезный, — отвечал старик, — читаешь книги, да не понимаешь. Ну что такое Саламандра? Это есть только символическое слово, под ко торым наши мудрые понимают иногда действие огня в нашем деле, а иногда и самый камень, потому что он горит в огне не сгорая. Учись, учись, любезный...

Якко еще раз улыбнулся и замолчал.

Между тем со времени появления Эльсы все в доме Якко пошло не по-прежнему.

Она совсем завладела хозяйством;

появились в доме чистота, опрятность, порядок;

Эльса завела корову, другую и третью, и мало-помалу из боярских домов стали схо диться люди, покупать молоко и масло, которое, в отличие от обыкновенного, прозва ли «чухонским». Домоводство снова появилось в доме бедного Якко. Марья Егоровна не могла нарадоваться, видя у себя по-прежнему медные, серебряные, а иногда и зо лотые деньги;

появились у ней и щеголеватые платья, и голландские чепчики, и сит цевые кофты, и черевики с красными каблуками. Все бы это хорошо;

но вот что было дурно: во время нищеты Марья Егоровна покусилась выпить чарочку;

выпила — и на душе у ней повеселело;

в другой раз она попробовала — то же;

ей понравилось;

мало помалу она обзавелась небольшим штофиком, который, однако ж, прятала от мужа в поставце. Мало-помалу она чаще и чаще начала прибегать к утешительному напитку;

привычка сделалась страстью, и мы должны признаться, что большая часть ее упре ков мужу происходила оттого, что у Марьи Егоровны не доставало денег для напол нения своего заветного штофика. Теперь Марья Егоровна блаженствовала. С утра уже она была навеселе, и пока Эльса хлопотала по хозяйству, Марья Егоровна сидела за столом, подперши бока руками, покачивая головой и напевая:

Чарочки по столику похаживают!

В таком положении ее часто заставала Эльса и, вероятно, не понимая, что тут происходит, смотрела на Марью Егоровну такими странными глазами, что Марье Егоровне делалось и страшно, и грустно — и она снова прибегала к своему утешите лю. После обеда Марья Егоровна уже спала непробудным сном, а иногда даже совсем не обедала;

ночью, проснувшись, она снова потихоньку пробиралась к поставцу... и опять засыпала. На другой день начиналось то же.

Якко не обращал внимания на поведение жены своей;

весь погруженный в свое таинственное предприятие, Якко забывал все житейское. Каждый день у очага, он редко приходил к своим, да и когда приходил, занимался только одною Эльсою, радуясь, что жена оставляет его в покое, и нетерпеливо ожидал рокового сорок первого дня.

Наконец он наступил... Поднята таинственная крыша, — на дне сосуда — спла вок синего цвета... И старик и Якко затрепетали.

— Это что-то чудное, — сказал старик, — наш камень должен быть пурпурового цвета... это не он... но уж не семя ли яхонта?.. Испытаем...

С сими словами старик растопил свинцу, отломил от полученного сплавка не сколько крошек, бросил на свинец... крошки разлетелись, и свинец остался по-пре жнему свинцом. Целый день протрудились наши алхимики. Уж чего они не делали с полученным сплавком! Соединяли его с медью, и с железом, и со всеми металла ми — все тщетно: масса трескалась, рассыпалась, но ничто не обратилось ни в серебро, ни в золото.

— Это просто стекло, — сказал наконец старик с досадою, — мы в чем-нибудь ошиблись. Надобно начать сызнова. Отдохни дня три, а потом снова изготовь ата нар.

Между тем Якко явственно слышал, что Эльса громко хохотала посреди уго льев.

— Не слушай бессмысленного старика, — говорила она, — возьми этот камень;

он не золото, но стоит золота, — не сказывай об этом старику;

распусти этот камень в воде, и ты увидишь, что будет. Бессмысленный! Он думает, что понимает писание мудрых;

он прочел, что нужна сорокадневная работа над фениксом, но прочел только мертвую букву;

он не понимает, что в сих словах сокрыто кабалистическое число, что круг здесь изображает землю, а число — четыре времени года, срок, необходи мый для полной зрелости дивного камня.

— Что ж ты задумался? — сказал старик.

— Разве вы не слышите? — отвечал Якко.

— Да что слышать? Только уголья трещат в очаге.

Якко понял, что слова Саламандры были ему только слышны, и замолчал.

— Ну, что ж ты хотел сказать? — повторил старик.

— Я думаю, что не слишком ли рано мы открыли атанар? Число сорок не означа ет ли четырех времен года?..

— Мысль недурная, — заметил старик, — о! я вижу, в тебе путь будет! Испытаем.

Так изготовь же два атанара, один мы будем открывать каждые сорок дней, а другой откроем по прошествии целого года...

С сими словами старик по-прежнему положил на стол серебряный рубль и уда лился, бормоча про себя: «Четыре времени года... сорок... четыре... как мне на мысль не вспало!.. странно!..» По уходе старика Якко немедленно раскалил снова полученный им камень и бросил его в воду;

после нескольких подобных операций в сосуде осталась жидкость прекрасного синего цвета. Якко опустил в нее кусок сукна, — сукно окрасилось.

Познания Якко в химии скоро объяснили ему, какую выгоду можно получить из сего открытия;

он разложил вещество по правилам науки, нашел состав его, сно ва повторил опыт в большем виде, и скоро в домике Якко появились чаны, кубы;

он объявил гостям суконной сотни, что берется красить сукно не хуже заморского, — и в городе дивовались, толкуя про кубовую краску.

И эти новые хлопоты достались доброй Эльсе: целый день она суетилась, нани мала работников, вела счеты, заглядывала в чаны, собирала краску, продавала ее, кра сила, развешивала. Якко служил иногда переводчиком и только получал деньги.

Но мог ли такой успех удовлетворить гордым ожиданиям алхимика? Торговать краскою тому, кто собирался захватить в руку корень всех сокровищ мира!..

И снова запылал атанар, и снова старик явился с своею таинственною коробкою.

Но в то время, когда он собирался всыпать ее в сосуды, Якко опять услышал хохот Саламандры: «Твой старик многое знает, — с ним и нам не худо посоветоваться, но не знает безделицы: все его составы ни к чему не поведут, если он не добудет масла из кремня».

— Масла из кремня? — спросил Якко.

— Да;

ты знаешь, что внутри кремня кроется дивная, могучая жидкость...

— Но я знаю и то, что эта жидкость истребляет все тела земные;

нет сосуда, ко торый бы мог содержать ее: одна капля ее на теле человека — и человек истлевает в ужаснейших мучениях...

— Якко, Якко! зародыш жизни — смерть... — проговорила Саламандра сильным голосом и исчезла.

Когда Якко заговорил со стариком о кремнистом масле, старик затрепетал:

«Знаю, — отвечал он, — слыхал я об этой страшной влажности, встречал и в книгах указания на нее, но до сих пор думал, что алхимики упоминали о ней для того только, чтоб испугать профанов или чтоб наказать их, когда они нечистыми невежественны ми руками примутся за наше великое дело».

Работа продолжалась по-прежнему, и по-прежнему без успеха. Каждую ночь на старика находил неодолимый сон. Якко смотрел за атанаром, и когда силы его ослабе вали, Саламандра являлась среди огня, утешала своего любимца, ласкала его, прости рала к нему свои огненные персты и золотистою струею обвивалась вкруг атанара.

Однажды вечером старик уже дремал, Якко в раздумье сидел пред огнем;

груст но было на душе алхимика;

не тешили его мелочные домашные выгоды;

переставала утешать и надежда. Сумрачно смотрел он вокруг себя, и невольно взор его вперился в старика, который дремал, облокотившись на креслах.

— Зачем он не я? — невольно приходило в голову Якко, — зачем я не он? — при бавлял он, теряясь в своих мыслях, — он знатен, он богат, он приходит ко мне, поль зуется гостеприимством бедняка для дела опасного и он же презирает меня... зачем он не я?., я — он? он — я?.. Мысли его делались мрачнее и мрачнее, иногда они даже пугали самого алхимика.

Кто-то сзади подкрался к молодому человеку;

трепетный, горячий поцелуй за ставил его содрогнуться, он обернулся — перед ним была Эльса.

— Это ты, Эльса? Как вошла ты сюда?

— Ах, как я рада, ты забыл запереть двери! Насилу-то я попала к тебе сюда;

мне без тебя знаешь ли как скучно, Якко: целый день и ночь ты здесь, а я одна, совсем одна;

работы столько по хозяйству, иногда так хочется поцеловать тебя, как будто жажда мучит...

И Эльса села на колени Якко, обняла его;

Якко прижал ее к себе. — Эльса, Эль са! — заговорил невольно Якко, — если бы ты знала, как я люблю тебя! Так люблю, что страшно сказать...

— Да! любишь! а Мари, Мари...

— На Мари я не могу смотреть без отвращения, Мари зла, Мари попрекает меня, Мари опухла, больна она, что ли?

— Может быть, я не знаю, — отвечала Эльса, улыбаясь насмешливо, — а может быть, и не больна, а так, от большого веселья... Она много спит, Якко, очень много. — Между тем лицо Эльсы вспыхнуло, она продолжала: «Во сне человек, знаешь, безору жен... многое... на него действует...» — И я заметил, что она слишком часто бывает не в себе...

— Да! правда... точно не в себе...

— Но что говорить о ней! Ты одно мне утешенье, ты мне все заменяешь — и жену, и семейство... Отец твой призрел меня сироту, бедного, беспомощного;

снова нищета посетила меня, — ты мне стала вместо отца;

ты ведешь весь мой дом;

ты обогатила меня;

ты меня покоишь... ты меня любишь...

Снова Якко прижал Эльсу к своему сердцу, и Эльса обвилась вкруг молодого че ловека, как обвивается плющ вокруг статного дуба;

она припадала к его лицу, как бы хотела спрятаться на груди его, как бы хотела впиться в нее;

щеки ее все более распа лялись от действия очага и от внутреннего волнения...

— Что это? — сказала Эльса, указывая на алхимический снаряд.

— Я ищу Сампо, — отвечал Якко, улыбаясь и желая, сколь возможно, прибли зиться к понятиям Эльсы.

Лицо Эльсы разгоралось все сильнее и сильнее;

глаза ее блистали.

— Сампо... Сампо... да, точно Сампо... не другое что понимали под этим словом мудрые суомийцы... его одного должны искать, его одного и искали люди от начала веков;

о нем одном их дивные сказания;

к нему их труды и надежды... Немногим было открыто... немногим... лишь тем, которые душою и телом соединялись с нами... и тебе, смертный, открыт этот путь... и тебе... если ты... ты... любишь меня...

Эльса снова обвилась руками вокруг молодого человека... Якко был в исступле нии;

бледный, трепещущий, он прижимал к себе Эльсу и охладевшими от сильного волнения устами искал распаленных уст девушки.

Но вдруг он отпрянул от нее и закрыл лицо свое руками.

— Что я делаю!.. — говорил он с отчаянием, — Эльса, Эльса, пощади меня!

Эльса вперила в него гневные очи.

— Эльса! — продолжал он, — зачем я не могу вполне принадлежать тебе... зачем эта Мари... жена?..

— Мари! Мари!.. — повторила Эльса каким-то странным голосом.

В эту минуту Якко видел, что огненные искры брызнули из глаз Эльсы;

она про тянула руки... огненные струи истекали из ее пальцев... пламя потянулось из устья, за клокотало вокруг Эльсы, вокруг Якко... тут все смешалось... стены комнаты застлались огненными потоками... атанар расширился в необъятное пространство... Эльса и Якко носились и утопали в огненных волнах... львы, драконы, мертвый остов, чудовищные птицы летали вокруг них... все свивалось, развивалось, кружилось...

Когда Якко пришел в себя, все было тихо: старик дремал;

спокойно тлелся очаг;

Эльсы не было.

Сильный стук в двери заставил Якко вздрогнуть. — Кто там? — спросил он, отво ряя двери.

— Хозяин, хозяин! — говорил голос работника, — с хозяйкой худо.

Якко поспешно отворил дверь.

— Что с нею? — спросил он.

— Да недоброе, барин, и сказать-то страшно... сам увидишь.

Якко вбежал в женину комнату;

при входе сильный, странный запах ошеломил его;

он поспешно приблизился к постели;

на месте Марьи Егоровны лежала безоб разная, почерневшая масса. Возле постели плакала работница;

в углу сидела Эльса, склонив голову, и также горько плакала.

— Что здесь случилось? — вскричал Якко с ужасом.

— И сказать не мочно, — отвечала работница, рыдая, — тому мало время минув ше, прилучилася Марье Егоровне немочь, заохала и застонала она, сердечная — вон мы к ней, и я, и Елисавета Ивановна: что, мол, с тобою?.. Смотрим, а у ней по телу синие огоньки так и скачут, а тело чернеет, чернеет... и дым и смрад валит;

мы уж ее и тем и другим, и водой на нее плескали, и рушниками тушили, ничто не помогло;

не успели глазом мигнуть, как она сгорела — вот, как видишь;

и за попом послать не могли...

Якко стоял в раздумьи над прахом своей жены;

скорбное чувство, похожее на рас каяние, теснило его грудь;

он взглянул на Эльсу и спросил: — Ты была у меня?

— Я входила к тебе на минуту, — отвечала Эльса, рыдая, — ты мне сказал не сколько слов и потом задремал, так что мне жаль было будить тебя;

и я ушла от тебя на цыпочках и приперла дверь щеколдою;

прихожу сюда, смотрю — с Мари худо;

я послала к тебе работника, но он не мог тебя достучаться... Бедная Мари! Бедная Мари!

Как она мучилась, — повторила Эльса, — хорошо еще, что недолго.

Якко бросился в кресла: — Неужели все это был только сон? — думал он.

Скоро в околодке узнали, что у красильщика жена сгорела;

приходили, толкова ли, дивовались. Немчин-лекарь уверял, что она сгорела будто бы от излишнего упо требления крепких напитков, но русские люди над ним смеялись. — Слышь ты, — го ворили они, — будто оттого сгорела, что вино пила! Уж эти немцы! Нет, тут что-то недаровое.

Потолковали, потолковали и разошлися.

Похороны жены ненадолго отвлекли Якко от таинственного дела. Атанар пылал по-прежнему, по-прежнему Эльса в образе Саламандры обвивалась вокруг чудного сосуда;

старик, слабевший с каждым днем, по-прежнему устремлял потухшие очи на предмет своих ожиданий и мало-помалу погружался в забытье;

он уже потерял и счет дням, полагаясь в этом на Якко.

— Скоро наступит 401 день, — говорила Саламандра, — дело совершается, наш таинственный плод зреет и укрепляется...

Сердце сильно билось в груди Якко. Итак, невозможное для других было для него возможно. Еще несколько дней — и в руках его будет таинственный талисман, дающий здравие, жизнь долгую и богатство несчетное. Но в эту минуту другая мысль невольно втеснилась в душу Якко.

— Зачем, — думал он, — зачем поделюсь я моей тайною с этим хилым стариком?

Не он открыл ее, не ему ею пользоваться. Сокровище в моих руках будет моим вполне, а разделенное, — кто знает, — оно попадет в нечистые руки;

слабоумный старик вверит его другому, и когда все сделаются богаты, то что будет значить мое богатство?

— Тут нет ничего мудреного, — отвечала Саламандра, подслушав его мысли, — зачем старику напоминать о роковом дне? Пусть проведет он его в забытьи и тешит свою надежду над бесплодным сосудом.

И вот в полночь 401 дня атанар сделался снова прозрачным;

пурпуровое пламя расстилалось в нем легким облаком;

среди его вырастал роскошный цветок;

легкий, воздушный, он носился в пространстве;

кругом его теснился длинный ряд мужей, в царских одеждах, с венцами на главах;

они стояли в благоговейном молчании, ожи дая, когда развернется шипок чудного цвета.

И вот все исчезло, крышка слетела с атанара, как будто рванулись струны на звон ких арфах, по воздуху разнеслось благоухание... На дне сосуда лежал пурпуровый камень и озарял всю комнату розовым сиянием. Якко упал на колени... он смотрит:

грубый глиняный сосуд мало-помалу превращается в золото. Якко приблизился, бе режно поднял сосуд и бережно поставил его в скрытное место, заменив его другим, глиняным, такой же формы.

Через несколько минут старик проснулся.

— Ну, что? — сказал он, протирая глаза, — не ослабел ли огонь?

— Беда! — отвечал ему Якко, — крышка слетела с атанара.

— Ах! — вскричал старик, — злые духи нам препятствуют. Впрочем, это несчас тие не с одним со мною случалось: у самого Парацельзия десять раз разрывался ата нар от движения стихийных духов. Что делать! Надобно начать сызнова. Жаль, что мы не употребили кремнистого масла. Взрыв его опасен, умерщвляет человека, но зато оно же предохраняет сосуд от взрыва. Завтра займемся приготовлением этой дивной жидкости.

С сими словами старик по-прежнему опустил руку в карман и положил на стол серебряный рубль. Якко поклонился;

улыбаясь.

— Якко, Якко! — говорила Саламандра, — остерегись, не пренебрегай деньгами старика;

скрывай свое богатство, пользуйся им, наслаждайся в тишине;

люди узна ют — замучат тебя;

ты не удовлетворишь их жадности и слитками золота, — они му чениями пытки не постыдятся достать из тебя заветную тайну. Всего более берегись старика: он силен и знатен между людьми, он скоро проникнет в твою тайну;

пусть он думает, что она тебе еще неизвестна.

В первые дни восхищение Якко не имело границ. Ночью, когда старик засыпал, счастливый алхимик открывал свой чудный камень;

несколько крупинок его падали на расплавленный свинец — и свинец обращался в золотой слиток. Днем Якко был вне себя от радости, прыгал, целовал Эльсу, которая никак не могла объяснить себе, как она говорила, чему так радуется Якко. Домашние толковали, что они скоро пове селятся на свадьбе, и рассчитывали, скоро ли пройдут скорбные дни траура.

Между тем слитки накоплялись;

Якко прятал их в подполицу, и скоро в душе алхимика место радости заступило другое чувство. С умножением сокровищ мало помалу стала одолевать его боязнь, что кто-нибудь проникнет его тайну, похитит его богатство. Он удвоил железные запоры на дверях и окошках, учредил сторожей, сам не смыкал глаз, — но ничто не могло его успокоить. Скоро для него осталась лишь одна радостная минута в течение дня: та минута, когда свинец в руках его превращал ся в золото, и вслед за тем он почти с ужасом смотрел на золотой слиток: куда девать его? Как скрыть его? Как им пользоваться? И жизнь его превратилась в бесконечное терзание: он сделался стражем своего сокровища! С сожалением вспоминал он о том времени, когда, одушевленный надеждою, проводил ночи без сна пред атанаром;

он не спал и теперь, но — теперь потому, что прислушивался, нет ли шума, не скребется ли вор под землею, не проснулся ли старик, не проник ли его тайны.

Грустный, полубольной, бродил он в течение дня;

ничто не утешало его, ни рос кошный стол, ни улыбка Эльсы;

тщетно спрашивала она его, о чем грустит он.

— Ты не понимаешь моей грусти? — говорил Якко Эльсе, печально отвечая на ее ласки.

— Ты, может, тоскуешь по Мари?

— О, не напоминай мне о Мари... не о ней моя грусть... лучше скажи, научи меня, что мне сделать с тем, что ты подарила мне и чем лишь умножились мои стра дания.

— Я тебе скажу, что делать, — сказала Эльса, — продай все, что у тебя есть, и уе дем домой на Иматру, поселимся в нашей избушке и забудем о целом свете.

— Ты не понимаешь, Эльса! — говорил Якко с нетерпением.

Такие разговоры возобновлялись часто. Эльса оставалась Эльсою;

Саламандра не являлась более в устье бесплодного атанара.

Теперь еще прилежнее Якко сидел за атанаром. Вид старика делался час от часу подозрительнее: Якко замечал на лице его сомнение;

казалось, старик уже начал до гадываться, и каждое его слово было для Якко двусмысленным. Тревожный, трепещу щий, он следил за каждым движением старика: вот он опустил глаза в землю — не чует ли в подполице золотых слитков;

он смутно озирается — не просвечивается ли где розовое сияние дивного камня;

он приближается к очагу, взглядывает на Якко — не проник ли тайны?

Чего не выдумывал Якко, чтоб удалить от графа сомнение! Между тем от времени ли, от неудач ли, старик делался час от часу брюзгливее, взыскательнее;

но счастливый алхимик потерял чувство своей горделивой бедности;

он исполнял все прихоти стари ка, не смея ему противоречить, сносил его презрительные речи с покорностью раба;

пресмыкался с полным уничижением, с полным забвением всякого человеческого до стоинства. Тщетно звал он на помощь Саламандру — Саламандра не отвечала.

Однажды, выведенный из терпения, Якко едва мог удержать себя... К счастью, старик задремал. Якко как сумасшедший выбежал из лаборатории и бросился к Эль се;

она испугалась, но Якко, несмотря ни на что, потащил ее с собою к очагу, посадил на стул, сжал ее плечи железными руками и грозным шепотом проговорил:

— Именем старого деда, Эльса, говори, как мне избавиться от старика?

Эльса сначала затрепетала... потом мало-помалу успокоилась, наконец отвечала прерывистым голосом:

— Избавиться... от старика... легко... стоит... только... пожелать...

— Пожелать? — вскричал Якко, — как Мари...

— Не знаю... да что ж тут страшного?., человеку... стоит... пожелать... и старика...

не станет...

— Не станет? Но он знатный боярин: если он исчезнет, будут искать его, догада ются, придут ко мне.

— Зачем... старику... исчезать?., ты разве не можешь заступить его место... быть также... знатным... жить в богатых палатах... не бояться своих золотых слитков?..

— Что ты говоришь, Эльса? Возможно ли это?

— Нет ничего... невозможного... для воли человека... стоит только пожелать...

— Да как не желать мне этого? — вскричал Якко так громко, что старик проснул ся, устремил оцепеневшие глаза на Якко, хотел что-то выговорить...

В эту минуту алхимику показалось, что пред ним стоит не граф, но старый дед Руси, лет 30 тому умерший.

Испуганный Якко хотел броситься к нему;

но раздался страшный, оглушаю щий треск... пламя взвилось из атанара, потекла из него огненная лава;

густой багря ный дым наполнил комнату, в дыме вертелись лица старика, Эльсы, Мари, старого деда...

Когда Якко пришел в себя, старика уже не было, — атанар лежал в дребезгах.

Якко ощупал на себе бархатное платье, узнал тот самый кафтан, который всегда но сил старый граф, в смущении подошел к небольшому круглому зеркалу, висевшему в лаборатории, и в нем, вместо себя, увидел изрытое морщинами лицо, седые воло сы, — словом, старого графа.

Поздно вечером возвратился граф в свой боярские палаты — толпа слуг встре тила его на лестнице и с почтением проводила до кабинета. Оставшись один, граф нашел ключ в своем кармане, отворил потайной замок в поставце и положил в него вынутый из-за пазухи какой-то сверток, сквозь который виднелось розовое сияние.

Потом граф подошел к столу с бумагами, прочел несколько писем, памятную записку и позвонил в колокольчик;

вошел управитель.

— Отправь, батюшка, завтра подводу к красильщику Якко, да спроси там чухон ку — жена его, что ли — да получи от нее ящики, которых не раскрывать и бережно принести ко мне в кабинет;

а после я прикажу, что с ними делать.

В обществах старый граф замечал, что не могли надивиться его перемене, не по нимали, откуда взялась у него развязность, живость, любезность, волокитство... Дамы между собою шептали, что, верно, он хлебнул своей живой воды, и уверяли, что скоро он и совсем помолодеет.

Старый граф предавался рассеянной московской жизни со всем жаром моло дости. Место прежних ассамблей заступили балы, маскарады — граф не пропускал ни одного;

сам держал дом открытый, сыпал золотом не считая;

с утра до вечера толпился народ в графских палатах;

для всех проходящих по улице был готовый прибор в столовой графа, и вино полными чашами выпивалось за здравие торова того боярина.

Так протекли долгие годы;

старик не старился, золото его не истощалось, но был ли он счастлив, того не знал никто;

замечали, что часто посреди шумного весе лья мрачная грусть являлась на лице графа. До счастливца доходил невнятный говор толпы:

— Верно, бес его мучит, — говорили одни.

— Занят государственными делами, — говорили другие.

— Старый хрыч просто влюблен, — отвечал третий.

— В кого? В кого? — шептало несколько голосов между собой.

— Я знаю в кого, — проговорил один голос, — в молоденькую княжну Воротын скую;

смотри, как он за нею ухаживает, глаз с нее не спускает...

— Ах, он старый! Да ей не более шестнадцати лет...

— Что нужды! Седина в бороду, бес в ребро.

— Да за чем же дело стало?

— Я знаю, что и родным того же хочется, да, вишь, девка-то артачится;

говорит, стар больно.

— Я не буду больше с тобою спорить, — говорила графу старая княгиня, сидя с ним на диване в одной из отдаленных комнат графского дома, — скажу тебе по прав де, что нам эта женитьба очень по сердцу, но скажу и то, что девка тебя терпеть не может — мы отдаем ее за тебя неволею;

знай это — да и в самом деле, правду сказать, ты уже не молод, батюшка.

Пламенный старик целовал руки у княгини.

— Будь спокойна, матушка;

не смотри, что я стар: твоя красавица привыкнет ко мне и полюбит;

наружность обманчива;

верь, ни одному молодяку так не любить княжну, как я. Брильянтами ее засыплю, и тебя, и всю семью твою.

— Да уж я, батюшка, по твоей милости, и так не знаю, куда от них деваться.

По мраморным ступеням сходил жених в богатой, блестящей одежде. У подъ езда стоял золоченый рыдван с графским гербом, запряженный цугом черно-пегих лошадей;

кругом теснились гайдуки и скороходы, великолепно одетые.

— Куда ты? — говорили они, толкая женщину в чухонском платье, — не до тебя теперь! Видишь, теперь боярин едет жениться.

Граф, услышав шум, остановился на лестнице;

говорят даже, что он побледнел, но это невероятно, потому что лицо его было крепко натерто румянами.

— Пустите, пустите ее! — сказал он слабым голосом, — пустите ее! Вы знаете, что всем ко мне свободный доступ.

Чухонку впустили;

граф возвратился в приемную и по обыкновению, облокотив шись на мраморный столик, старался принять на себя вид спокойный и важный.

— Ну, что тебе надобно, моя милая? — сказал он вошедшей чухонке, — говори скорее, потому что ты видишь, мне некогда.

— А что же, Якко, — отвечала ему Эльса, — скоро ли поедем домой на Иматру?

Ведь не век здесь жить...

— Послушай, моя милая, — сказал граф важным голосом, — ты понимаешь, что мне теперь нет возможности с тобою ехать на Иматру, да и не следует. Что же до тебя касается, то я советую тебе ехать туда за добр ума;

иначе я вынужден буду... ты пони маешь... Замечу тебе, красавица, что ты уже слишком смела;

вот тебе денег на дорогу, будь спокойна, — и впредь тебя не оставлю...

С сими словами граф подал ей кошелек, наполненный золотом.

Эльса захохотала;

еще, еще... ее голос все громче и громче... это уже не хохот, а треск, а гром... стены колышутся, разваливаются, падают... Якко видит себя в прежней своей комнате;

пред ним таинственная печь, из устья тянется пламя, обвивается вкруг него;

он хочет бежать... нет спасения! Стены дышат огнем, потолок разрушается, еще минута... и не стало ни алхимика, ни его печи, ни Эльсы!

— Жаль! — говорили миряне, проходя на другой день мимо пепелища, — дом то красильщика сгорел;

только что было начал разживаться, да и сам, говорят, не вы скочил, сердечный.

— Куда, слышь ты! Он масло варил, а масло-то и вспыхнуло, пролилося;

он туда сюда, хотел затушить, но масло не свой брат, так все и охватило.

— Жаль! Добрый малый был;

приятно было с ним вести дело.

— Только у него иногда ум за разум заходил.

— И то правда. Да не пора ли закусить, соседушко?..

Этим оканчивался рассказ дяди.

— Скажите же, дядюшка, — заметил я, — что тут общего между этим рассказом и нашими приключениями в доме купца, вашего знакомого?

— Кажется, очень ясно, — отвечал дядя, улыбаясь, — пепелище было куплено покойным князем;

на нем он выстроил дом, который теперь достался купцу.

— Ну, что же?

— Все не понимаешь! На том самом месте, где была лаборатория алхимика, на ходится чудная зала, в которой мы были.

— Так вы предполагаете, дядюшка, что эти крики...

— Я ничего не предполагаю... а понимаю очень ясно, чего и тебе желаю.

— Но послушайте, дядюшка, неужели в самом деле вы верите, что Саламандра сожгла вашего финляндца?

— Иные, пожалуй, говорят, что г. Якко просто делал фальшивую монету, а по том, чтоб все прикрыть, сжег дом и убежал вместе с своею помощницею чухонкою:

так в Москве полагали многие;

другие говорили, что он был сумасшедший;

третьи, что он притворялся сумасшедшим... Из всех этих мнений можешь выбирать лю бое...

Признаюсь, я до сих пор убежден, что все это выдумка, что дяде хотелось пошу тить надо мною, и все эти крики, тени не иное что, как фантасмагория. Надеюсь, что всякий благоразумный читатель в этом согласится со мною.

Примечания Первая часть дилогии, повесть «Южный берег Финляндии в начале XVIII столе тия», была впервые напечатана в альманахе «Утренняя заря на 1841 год». СПб., 1841, с. 15—128. Повесть «Саламандра», получившая позднее название «Эльса» и ставшая второй частью дилогии, впервые напечатана в журнале «Отечественные записки», 1841, т. XIV, отд. III., с. 1—38. Замысел ее относится к 1838 году. Во второй части «Сочи нений» 1844 года обе повести были объединены под общим заглавием «Саламандра».

Печатается по тексту Собрания сочинений 1844 года с учетом позднейшей авторской правки.

Саламандра — дух стихии огня.

В первоначальных авторских заметках действие повести происходило в Запад ной Европе. Сохранился следующий план произведения: «Саламандра: лаборатория алхимика;

прошло 230 дней, он поручает молодому адепту смотреть в огонь и наблю дать, чтобы он всегда был одного цвета;

засыпает;

в средине калильного шара лицо улыбается юноше, уверяет его, что старец ничего не сделает, — полюби меня, и я тебе открою тайну делать золото с условием, если откроешь, я погибну и тебя погублю.

Люди могут открыть наши тайны двумя способами: трудом, но долго, но любовью в одно мгновение. Юноша соглашается — (XVI век), богатеет он в Риме — богатство его привлекает внимание инквизиции, — его допрашивают — он не сказывает, огонь его не палит, его желает видеть Лев X и приказывает оставить, как сумасшедшего. Он скрывается в Германию — новые преследования — во Францию. Там он влюбляется в одну из любовниц Франциска, она назначает ему свидание — в эту минуту он от крывает ей, но Саламандра удушает их обоих — с тех пор над домом носятся вопли и стоны» (Сакулин, II, 75). Впоследствии действие «Саламандры» было перенесено в Россию.

Мусина-Пушкина Эмилия Карловна (1810—1846) — светская дама, знаменитая красавица, была знакома с Пушкиным, Лермонтовым и другими писателями.

Грот Яков Карлович (1812—1893) — русский филолог, переводчик «Саги о Фритьо фе» шведского поэта Э. Тегнера (1782—1846) и карело-финского эпоса «Калевала».

Повесть «Южный берег Финляндии...» предназначалась автором для издававшего ся Гротом в Хельсинки юбилейного альманаха. Но по требованию шефа жандармов Бенкендорфа писатель отдал повесть В. А. Владиславлеву, издателю «Утренней зари».

Гроту была послана повесть «Необойденный дом». Одоевский С интересом наблю дал за деятельностью Грота и шутливо писал ему: «В «Южном береге Финляндии» Вы увидите, как я вокруг Вас пощечился, — пишите больше — еще вас обокрадем» (Я. К. Г р о т, Переписка с П. А. Плетневым, т. I. СПб., 1896, с. 676).

Лёнрот Элиас (1802—1884) — финский фольклорист, собиратель и издатель пе сен «Калевалы».

Вольф Фридрих Август (1759—1824) — немецкий филолог. Считал, что «Илиада» и «Одиссея» являют собой собрание отдельных песен, написанных в разное время не сколькими поэтами, и в их числе Гомером.

Иматра — порог на реке Вуокса.

Волоковое окно — маленькое, задвигающееся ставнем-волоком оконце, куда вытя гивался (выволакивался) дым из курной избы.

...калевы с пахиолами... — Имеются в виду враждовавшие легендарные племена, населявшие мрачную страну зла Похъела и светлую счастливую землю Калевалы.

Вереи — веревочные дверные петли.

В «Финской легенде» рассказывается в сказочно-аллегорической форме о Северной войне между Швецией и Россией и об основании Петербурга. В легенде мастерски ис пользованы образы и традиции финского фольклора, что было отмечено Белинским, писавшим: «Можно ли лучше воспользоваться преданиями племени, чтоб написать поэму, которая в тысячу раз выше всевозможных «Петриад» и в которой образ Петра является столь верным и истинным действительности, в своей мифической колоссаль ности?..» (В. Г. Б е л и н с к и й. Полн. собр. соч., т. IV, с. 454).

Сампо — волшебная мельница, о которой рассказывается в «Калевале»;

символ вечного счастья и изобилия. Позднее Одоевский намеревался написать повесть о рус ском участнике европейских революционных событий 1848 г. В плане этой повести говорится о финляндском Сампо как о «прообразе социализма» (ОРГЛБ, ф. 539, оп. I, пер. № 20, л. 46), Юмала — в финской мифологии бог грома.

Пергола — дьявол.

...сестра царева... — царевна Софья Алексеевна (1657—1704), жаждавшая власти и противившаяся реформам Петра I.

Выборг — крепость, взятая в 1710 г. русскими войсками под командованием Ф. М. Апраксина.

Фузильеры — пехотинцы, вооруженные кремневыми ружьями — фузеями.

Куракин Борис Иванович (1676—1727) — русский дипломат. По поручению Пет ра I присматривал за учившейся в Европе русской молодежью.

...Нейштадский трактат... — Ништадтский мирный договор, заключенный в 1721 г. между Россией и Швецией.

Фижмы — юбка на китовом усе.

Полуроброн — старинное бальное платье с широкой юбкой на каркасе в виде об руча.

Просвирня — женщина, выпекавшая для церковных обрядов особый хлеб — про сфоры.

Цельзиус (Цельс) Авл Корнелий (I в. до н. э. — I в. н. э.) — древнеримский медик.

Соллогуб Владимир Александрович (1813—1882) — русский писатель, приятель Одоевского.

Понтанус (Понтано) Джованни (1426—1503) — итальянский поэт и ученый, пи савший по-латыни. О нем с иронией отзывался Рабле в своем романе «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Кунсткамера — хранилище исторических и художественных коллекций и редко стей в Петербурге, учрежденное Петром I в 1714 г.

...даровитостью... — По-видимому, надо читать «тароватостью», т. е. щедростью.

...старобоярский дом... — Эти мысли Одоевского перекликаются с «Путешествием из Москвы в Петербург» Пушкина, где, в частности, говорится: «Под вызолоченным гербом торчит вывеска портного... Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством» (П у ш к и н. Полн. собр. соч., т. XI, с, 246—247).

Жозефина (1763—1814) — первая жена Наполеона Бонапарта.

«Брюсов календарь» — Впервые вышел в 1709 г. и содержал различные астроло гические предсказания. Автором календаря считали «чернокнижника» Я. В. Брюса, между тем составил книгу библиотекарь Василий Киприянов.

Сухарева башня — готическое трехъярусное здание а Москве, построенное Пет ром I в 1692 г.

В образе старого графа воплотились некоторые черты Я. В. Брюса (1670—1735), ученого и полководца, сподвижника Петра, слывшего н народе колдуном и черно книжником. В помещении Сухаревой башни;

находились кабинет и обсерватория Брюса. Как соредактор «Отечественных записок», Одоевский был знаком с незавер шенным историческим романом И. И. Лажечникова о Брюсе «Колдун на Сухаревой башне», печатавшимся в этом журнале в 1840 г.

Жупел — кипящая сера в аду. В переносном смысле — нечто пугающее, непонят ное.

Фламмель Никола (1330—1418) — французский юрист и алхимик.

Гебер — автор, написайных по-латыни алхимических трактатов, живший в XIII в.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.