WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Е. А. Потапова Царь небес! Успокой Дух болезненный мой!

Заблуждений земли Мне забвенье пошли И на строгий твой рай Силы сердцу подай.

Е. А. БОРАТЫНСКИЙ1 И ЛИТЕРАТУРНАЯ МОСКВА Впервые Боратынский увидел Москву восьмилетним мальчиком, когда родители привезли его в первопрестольную из тамбовского имения Мара. Но постоянным московским жителем он становится в октябре 1825 года, и с тех пор его творческая деятельность в значительной степени связана с Москвой, с ее культурной средой, литературными салонами и журналами.

Здесь он потерял отца, скончавшегося в 1810 году. Здесь же, познакомившись с дочерью отставного генерала Л.Н.Энгельгардта Анастасией Львовной, поэт обрел „нежную подругу“ и „любовь надежную“. 9 июня 1826 года состоялось их венчание. „Я женат и счастлив“, — писал вскоре Боратынский Н.М.Коншину. Женитьба привела его в подмосковную Энгельгардтов — Мураново. В Муранове на берегу „ясного, чистого пруда“ Боратынский в 1842 году построил свой „счастливый дом“, который замыслил как Приют от светских посещений Надежной дверью запертой, Но с благодарною душой Открытый дружеству и Девам вдохновений.

По переезде семьи в Москву Евгений Абрамович жил с матерью, сестрами и братом „у Харитона в Огородниках“, то есть в приходе церкви святого Харитония, в Яузской части, в доме 44 по Гусятникову переулку. После женитьбы он поселяется „у прихода Рождества в Столешниках в доме профессора <М.Я.> Малова“. Оба эти дома не сохранились.

Отец А.С.Пушкина Сергей Львович писал дочери Ольге Павлищевой: “Видим Баратынских в Москве очень часто;

не зная бессонных ночей на балах и раутах, Баратынские ведут жизнь самую простую: встают в семь часов утра во всякое время года, обедают в полдень, отходят ко сну в девять часов вечера и никогда не выступают из этой рамки, что не мешает им быть всегда довольными, спокойными, следовательно, счастливыми“. Однако сам Боратынский позже назвал прожитые в Москве годы наиболее трудными. В прошлом был Петербург, где он обрел „поэтических братьев“: А.А.Дельвига, А.С.Пушкина, В.К.Кюхельбекера, и 5 лет службы в Финляндии — этот край стал „пестуном“ его таланта: из Финляндии Боратынский, выйдя в отставку, вернулся уже признанным поэтом.

Современники писали фамилию Евгения Абрамовича через „а“. Так же надписано большинство прижизненных изданий поэта. Написание с буквой „а“ употребляется и сегодня. Однако на титуле итогового стихотворного сборника „Сумерки“ читаем: Боратынский. Автор придерживается именно этого написания как этимологически правильного (фамилия происходит от названия замка, построенного далеким предком Боратынского, — Боратынь, что значит „Божья оборона“).

© Московский журнал № 3, март © «Im Werden Verlag» http://www.imwerden.de info@imwerden.de Первые московские впечатления Боратынского явно неблагоприятны. „Я скучаю в Москве. Мне несносны новые знакомства. Сердце мое требует дружбы, а не учтивостей... Плачу за приветствия приветствиями и страдаю... Часто думаю о друзьях истинных, о прежних товарищах...“ Но и в Москве постепенно у Боратынского завязываются дружеские отношения, прежде всего с П.А.Вяземским. „Я часто вижу Вяземского, — писал Евгений Абрамович Пушкину в январе 1826 года. — На днях мы вместе читали твои мелкие стихотворения, думали пробежать несколько пьес и прочли всю книгу“. Поэт часто бывал на литературных вечерах Вяземского, гостил у него в Остафьеве.

В 1828 году Боратынские переезжают в дом „на Никитскую у прихода Малого Вознесения“, в Большой Чернышевский переулок (этот дом № 6 по Вознесенскому переулку существует и ныне, но значительно перестроен). Князь Вяземский жил неподалеку. Их дружба основывалась на сходстве литературных вкусов, а также на „взаимном душевном уважении“.

Круг поэтов, в который они входили, считал своим вдохновителем Пушкина. Роль Пушкина в русской литературе Боратынский сравнивал с ролью Петра I в русской истории, однако не стремился подражать ему. Муза Боратынского всегда отличалась „лица необщим выраженьем“.

Пушкин это особо подчеркивал: „Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко“. То же писал князь Вяземский А.И.Тургеневу: „Чем больше вижусь с Баратынским, тем более люблю его за чувство, за ум, удивительно тонкий и глубокий, раздробительный.

Возьми его врасплох, как хочешь: везде и всегда найдешь его с новою, своею мыслью, с собственным воззрением на предмет“.

К концу 1820 х годов имена Пушкина и Боратынского привычно ставились рядом. Пушкин радостно приветствовал вышедший в 1827 году в Москве первый поэтический сборник своего друга: „Наконец появилось собрание стихотворений Баратынского, так давно и с таким нетерпением ожидаемое. Спешим <...> высказать наше мнение об одном из первоклассных наших поэтов <...>. Знатоки с удивлением увидели в первых опытах стройность и зрелость необыкновенную...“ В сентябре 1826 года Пушкин, вернувшись из Михайловского, читал только что оконченную трагедию „Борис Годунов“ у С.А.Соболевского, жившего на углу Собачьей площадки и Молчановки, и у Д.В.Веневитинова. На этих чтениях, по всей вероятности, присутствовал и Боратынский. Судя по письму к А.Муханову (октябрь 1826 г.), Пушкин читал трагедию отдельно Боратынскому в его доме в Столешниках. Боратынский нашел, что это „чудесное произведение <...> составит эпоху в нашей словесности“.

В ту пору стихотворения Боратынского журналы брали нарасхват, как и стихотворения Пушкина. В 1828 году в Санкт Петербурге вышли под одной обложкой „Две повести в стихах“:

„Граф Нулин“ Пушкина и „Бал“ Боратынского. К 1829 году слава обоих достигла, пожалуй, своего апогея. Критик В.Плаксин писал в „Сыне отечества“ за 1829 год, что затрудняется предсказать, на чьей стороне будет первенство. „Время, судья независимый от настоящих успехов, решит, кому будет принадлежать первый венок — Пушкину или Баратынскому“.

В один и тот же день (23 декабря 1829 года) поэты были избраны действительными членами Общества любителей российской словесности при Московском университете.

Одновременно они стали и членами Английского клуба.

Родственница А.И.Герцена Т.П.Пассек вспоминала: „Мы увидали Пушкина с хор Благородного собрания. Внизу было многочисленное общество, среди которого вдруг сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодых человека... „Смотрите, — сказали нам, — блондин — Баратынский, брюнет — Пушкин“. Они шли рядом, им уступали дорогу“.

Друзья постоянно виделись у известных московских литераторов: И.И.Дмитриева, П.А.Вяземского, Д.В.Давыдова (в доме последнего Боратынский познакомился со своей будущей женой). М.П.Погодин вспоминал „жаркое литературное время“ (1827 год) в Москве, когда „вечера, живые и веселые, следовали один за другим, у Елагиных и Киреевских за Красными воротами, у Веневитиновых, у меня, у Соболевского в доме на Дмитровке, у княгини Волконской на Тверской“. В салоне Волконской, который являлся средоточием культурной жизни Москвы („Изящное сборное место всех замечательных и отборных личностей современного общества“, по выражению князя Вяземского), Боратынский бывал постоянно.

Здесь он не раз встречался с Адамом Мицкевичем. Боратынский принимал участие в прощальном ужине при отъезде Мицкевича из Москвы на квартире С.А.Соболевского.

Московские литераторы поднесли польскому поэту золотой кубок, на котором были выгравированы их имена, в том числе и имя Боратынского.

Кроме салона Волконской, Боратынский посещал „елагинскую республику“ у Красных ворот — салон Авдотьи Петровны Елагиной, племянницы Жуковского. У Елагиных Боратынский познакомился с Н.М.Языковым, В.Ф.Одоевским, С.П.Шевыревым, М.П.Погодиным. Особенно близко он сошелся с сыном Авдотьи Петровны Иваном Васильевичем Киреевским. „Ты меня понял совершенно, — писал он Киреевскому, — вошел в душу поэта, схватил поэзию, которая мне мечтается, когда я пишу...“ В круг Киреевских Елагиных входил Д.Н.Свербеев. Аристократический философско литературный салон его жены Е.А.Свербеевой, урожденной Щербатовой, Боратынский тоже посещал в конце 1820 — начале 1830 х годов. Тогда же Боратынскому представили молодую поэтессу К.К.Яниш, позднее обвенчавшуюся с его приятелем литератором Н.Ф.Павловым.

Каролина Павлова стала страстной почитательницей поэзии Боратынского, многие его стихотворения она перевела на немецкий язык и до смерти Евгения Абрамовича оставалась его искренним другом.

Был дружен Боратынский и с поэтом, министром юстиции Иваном Ивановичем Дмитриевым. Дмитриев жил на Спиридоновке в доме № 17. Когда в 1835 году Боратынский купил там собственный дом, они оказались соседями. В 1820 х годах у Дмитриева собиралась „вся пишущая братия“. Здесь кипели жаркие споры о романтизме и классицизме. Один из современников вспоминает высказывание Боратынского о новой литературе, которую стали называть романтической: „Всякое общество иначе не должно начинаться, как подражанием.

Но у людей с дарованием самые подражания проявляются в особенных образцах, свойственных их понятиям, их гениальным воззрениям на предмет. — То же да иначе. Отселе происходят новые формы для изображения мыслей...“ Дмитриева и Карамзина Боратынский считал писателями, явившимися в русской литературе с новым словом, с новыми оборотами и с новыми формами речи, открывшими „новый путь к изложению... мыслей“, то есть первыми „романтиками“.

Со второй половины 1820 х годов Боратынский активно сотрудничает с московскими журналами. Московская журналистика начала николаевского царствования значительно отличалась от петербургской. „В Москве журналы идут наряду с веком“, — писал Н.В.Гоголь („Петербургские записки 1836 года“). Годом раньше в „Путешествии из Москвы в Петербург“ Пушкин утверждал: „Литераторы петербургские, по большей части, не литераторы, но предприимчивые и смышленые литературные откупщики. Ученость, любовь к искусству и таланты неоспоримо на стороне Москвы“. На журнальных страницах шла борьба между дворянским („аристократическим“) и „демократическим“ направлениями в поэзии. Поэты пушкинского круга ратовали за высокое искусство, независимое от „презренной пользы“, и боролись против прагматичного духа чуждого им направления. В 1825 году Боратынский писал И.И.Козлову, автору поэмы „Чернец“ и переводчику знаменитого „Вечернего звона“: „Наши журналисты <...> ставят себя нашими судьями при помощи своих ростовщических средств <...>. Они <...> составили будто бы союз против всего прекрасного и честного“. В послании „Богдановичу“ Боратынский выразил эту мысль в стихах:

Дарует между нас и славу и позор Торговой логики смышленый приговор.

С января 1825 года братья Н. и Кс. Полевые и князь Вяземский начали издавать журнал „Московский телеграф“, который поначалу произвел впечатление „изумительного явления“ (В.Г.Белинский). Сотрудниками журнала становятся А.С.Пушкин, В.Ф.Одоевский и другие писатели “аристократы“. Девять стихотворений публикует здесь и Боратынский. В рецензии на поэмы Боратынского „Эда“ и „Пиры“, помещенной в „Московском телеграфе“ (1826, ч.8), Николай Полевой отмечал: „Имя Боратынского принадлежит числу почтеннейших имен нового поколения русских поэтов. В романтической поэзии он самостоятельный поэт, не подражатель, но творец, и в том роде, в котором он пишет, доныне никто с ним не сравнялся. Область Боратынского в русской поэзии есть элегия...“ Но уже в 1827 году произошел разрыв дворянских писателей с издателем „Московского телеграфа“ Н.А.Полевым из за его „буржуазного прогрессизма“. Боратынский активно включается в журнальную полемику по главным вопросам общественной и литературной жизни, в итоге которой возник журнал „Московский вестник“. Редактором стал М.П.Погодин, известный историк и журналист. На Петровке, в доме А.С.Хомякова, состоялся обед в честь основания журнала, где присутствовал и Боратынский. „Московский вестник“ начал выходить с февраля 1827 года и сразу повел борьбу с „Московским телеграфом“ и петербургскими изданиями Ф.В.Булгарина и Н.И.Греча („Северная пчела“ и другие). В нем участвовали примыкавшие к „Обществу любомудрия“ Д.В.Веневитинов, В.Ф.Одоевский, А.С.Хомяков, С.П.Шевырев и братья Киреевские.

Новый журнал сразу же украсили более двадцати стихотворений Пушкина, а также отрывки из „Бориса Годунова“, „Евгения Онегина“, „Графа Нулина“. Несколько стихотворений помещает в „Московском вестнике“ и Боратынский. „Любомудрам“, молодым последователям немецкой идеалистической философии, была близка философичность поэзии Боратынского.

Они ценили его за ум, „чрезвычайно ясный, отчетливый, не останавливающийся на поверхности предметов“;

за то, что поэт не боялся „затрагивать самые трудные вопросы“ (Кс. Полевой). В свою очередь, Боратынский разделял идеи любомудров о слиянии поэзии и философии. Однако пришедшее „из Германии туманной“ учение не слишком увлекло Боратынского (например, в поэтических опусах С.П.Шевырева он усматривал „метафизику слишком темную“).

В 1830 году „Московский вестник“ прекратил свое существование. Боратынский и Пушкин мечтают о новом журнале, способном в полной мере противостоять „торговой логике“.

Поэтому Евгений Абрамович с энтузиазмом воспринял весть о намерении И.В.Киреевского издавать журнал „Европеец“. Осенью 1831 года он обещает представить материалов на целый номер, заверяя, что станет „непременным и усердным сотрудником“;

Боратынский даже собирается перейти на прозу и доставлять Киреевскому в год „две три повести“. „Твой журнал очень возбуждает меня к деятельности“, — пишет он Киреевскому в октябре 1831 года из казанского имения жены, восторгаясь первым номером „Европейца“. „Я должен писать к спеху, чтобы писать много. Мне нужно предаваться журнализму, как разговору, со всей живостью вопросов и ответов, а не то я слишком сам к себе требователен, и эта требовательность часто охлаждает меня и к хорошим моим мыслям. Между тем все, что удастся мне написать в моем уединении, будет принадлежать твоему журналу“.

В „Европейце“ были опубликованы несколько эпиграмм Боратынского, повесть „Перстень“, послание „Н.М.Языкову“, стихотворение „В дни безграничных увлечений...“ Евгений Абрамович сообщает, что в Казани журнал нашли „умным, и ученым, и разнообразным“. „Поверь мне, русские имеют особенную способность и особенную нужду мыслить. Давай им пищу...“ Но уже третий номер не вышел из печати — журнал был закрыт. „От запрещения твоего журнала не могу опомниться, — пишет Боратынский Ивану Васильевичу 14 марта 1832 года.

— Что после этого можно предпринять в литературе? Я вместе с тобой лишился сильного побуждения к трудам словесным“.

В марте 1835 на смену „Московскому вестнику“ и „Европейцу“ приходит „Московский наблюдатель“ — литературный журнал, издававшийся в складчину „любомудрами“ и членами круга Елагиных Киреевских. Он продолжил борьбу с „торговым направлением“ в литературе, открывшись программной статьей С.П.Шевырева „Словесность и торговля“, очень созвучным которой оказалось помещенное здесь же стихотворение Боратынского „Последний поэт“:

Век шествует путем своим железным, В сердцах корысть, и общая мечта Час от часу насущным и полезным Отчетливей, бесстыдней занята.

Исчезнули при свете просвещенья Поэзии ребяческие сны, И не о ней хлопочут поколенья, Промышленным заботам преданы.

Однако уже к 1836 году отношения Боратынского с журналом заметно охладевают, и поэт прекращает писать для него. Тем не менее общение Боратынского с кругом „Московского наблюдателя“ не прерывается. Он часто видится с А.С.Хомяковым. В январе 1833 года Алексей Степанович читает в доме Боратынских свою трагедию „Дмитрий Самозванец“.

Писатель и журналист Н.М.Мельгунов в одном из писем рисует картину литературной московской жизни того времени: „...по пятницам у Свербеевых, по воскресеньям у Киреевских, иногда по четвергам у Кошелевых и время от времени у Баратынского... Хомяков спорит, Киреевский поучает, Кошелев рассказывает, Баратынский поэтизирует, Чаадаев проповедует или возводит очи к небу...“ Что касается собственно поэтического творчества Боратынского в московский период, здесь им написано не так уж много. Впрочем, он никогда и не был плодовитым автором — в частности, из за чрезвычайной требовательности к себе. Тем не менее Москва оказалась родиной всех трех прижизненных собраний стихотворений поэта: сборника 1827 года, собрания 1835 года в двух частях и последней книги „Сумерки“ 1842 года.

Восторженная рецензия Пушкина на сборник „Стихотворения“ 1827 года и воодушевление, с каким приняли книгу друзья, остались в прошлом. Отношение современников к творчеству Боратынского менялось. Он встречает как поэт все меньше сочувствия у читающей публики. Не получила признания напечатанная в 1831 году в Москве поэма „Наложница“ (названная потом „Цыганка“), хотя автор считал ее самой совершенной своей поэмой.

Проповедник „идеи народности“ в литературе В.Г.Белинский утверждал по поводу стихов Боратынского, что „поэзия только слабыми искорками блестит в них“. Музу Боратынского критик характеризует как „светскую, паркетную“.

В 1832 году на страницах „Московского телеграфа“ появились выпады и в адрес Пушкина:

он де перестал выражать „думы и мечтания своих современников“. На самом деле гений поэтов перерос эти „думы и мечтания“;

современники уже не в состоянии были „дослышать все оттенки их лиры“ (выражение И.В.Киреевского).

В статье о Боратынском 1830 года Пушкин дает сему такое объяснение: „Юный поэт мужает, талант его растет, понятия становятся выше, чувства изменяются. Песни его уже не те. А читатели те же, разве только сделались холоднее сердцем и равнодушнее к поэзии жизни“.

Сторонясь „журнальной черни“, Боратынский пишет, что „время индивидуальной поэзии прошло, другой еще не наступило“. Он намерен „на время, и даже долгое время, перестать печататься“. Чувство одиночества усугубляется потерей близких сердцу людей. Поэт был „болен от огорчения“, когда узнал о смерти А.А.Дельвига, скончавшегося 14 января 1831 года. января в ресторане „Яр“ товарищи совершали тризну по Дельвигу.

Отдалился от друзей поэтов и собиравшийся жениться Пушкин. В своей новой квартире на Арбате он устроил „мальчишник“. Пушкин был грустен — возможно, предчувствуя вечную разлуку. Последняя его встреча с Боратынским произошла в мае 1836 года в доме Боратынских на Спиридоновке.

Без видимых причин в 1834 году разладились отношения с И.В.Киреевским. Боратынский впал в хандру. От полного уныния его спасали только постоянные хлопоты по имениям жены под Казанью и в Муранове.

“Громовым ударом“ явилась для Боратынского весть о „погибели“ Пушкина. „Как русский, как товарищ, как семьянин скорблю и негодую. Мы лишились таланта первостепенного... Не могу выразить, что я чувствую;

знаю только, что я потрясен глубоко и со слезами, ропотом, недоумением беспрестанно себя спрашиваю, зачем это так, а не иначе?“ (из письма князю Вяземскому).

Постепенно Боратынский перестает сколько нибудь заметно участвовать в литературной жизни Москвы. В письме к П.А.Плетневу в Петербург он признается: „...давно, давно не пишу стихов“. В то время московское общество, как замечает Боратынский, разделяется „на маленькие кружки, а точнее, все наносят друг другу частные визиты, не оставляющие в душе ничего, кроме усталости...“ „Москва нынче просто невыносима, — пишет он матери осенью 1838 года. — Почти не осталось приличных домов. Смерть старой Пашковой лишила нас единственного дома, гостеприимного на старый лад, где принимали всех, старых и молодых, в каком либо роде замечательных персон, не исключая даже и тех добрых людей, которые более всего любят посидеть за партией в вист“. О запустении Москвы в 30 е годы говорил еще Пушкин в „Путешествии из Москвы в Петербург“:

“...огромные боярские дома стоят печально между двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым... На всех воротах прибито объявление, что дом продается и отдается внаймы, и никто его не покупает и не нанимает“.

Москва и московские знакомые теряют для Боратынского всякую привлекательность.

Он стремится в Петербург к друзьям молодости, литературным единомышленникам. Поездка состоялась лишь зимой 1840 года. В Петербурге Боратынский возобновляет старые связи:

Плетнев, Карамзины, Вяземский, Одоевские. У В.Ф.Одоевского он знакомится с Лермонтовым и находит его несомненно талантливым, но каким то нерадушным („морально мне не понравился“).

Особенно памятной стала встреча с В.А.Жуковским, когда они разбирали бумаги покойного Пушкина. „Все последние пьесы его отличаются <...> силой и глубиной. Он только что созревал. Что мы сделали, россияне, кого погребли!“ Жуковский отдал Боратынскому пушкинскую тетрадь с незавершенными статьями о нем.

В северной столице Боратынский, пользуясь „благорасположением всего <...> общества“, заметно приободрился. Анастасия Львовна сообщает матери поэта, что Боратынский был принят как „общепризнанная знаменитость“.

В Москве все оставалось по прежнему. 9 мая 1840 года Боратынский был на обеде, устроенном в честь именин Н.В.Гоголя в доме М.П.Погодина на Девичьем поле. Присутствовали профессора Московского университета, в частности С.П.Шевырев, актеры М.С.Щепкин, П.М.Садовский, писатели „старой гвардии“ П.А.Вяземский, П.Я.Чаадаев, А.И.Тургенев и молодые славянофилы К.С.Аксаков и Ю.Ф.Самарин. Здесь Боратынский еще раз встретился с Лермонтовым.

Не найдя общего языка со славянофилами, Боратынский отказался сотрудничать в „Москвитянине“, которым руководили М.П.Погодин и С.П.Шевырев. Все написанное в конце 1830 — начале 1840 х годов Боратынский отправляет в Петербург. Намереваясь поселиться там, он просит С.А.Соболевского подыскать ему квартиру „между Ираклием и Путятами“ (брат поэта Ираклий Абрамович и семья его зятя Н.В.Путяты).

В 1841 году поэт увлечен хозяйственной деятельностью в Муранове. Он пишет матери:

„Мне предстоит докончить несколько построек и выполнить много земельных работ. Затем наступят полевые работы, в которых я также принимаю участие, ибо не могу выйти из дома, не увидев земледельцев за их делом...“ Из письма к П.А.Плетневу: „...я строю, сажу деревья, сею, не без любви к этим мирным занятиям и прекрасной окружающей меня природе...“ Однако жизнь помещика влечет Боратынского не только сама по себе: „Моя энергическая деятельность — по сути дела не что иное, как следствие глубокой потребности в покое и тишине“. Покой и тишина необходимы для творчества. В том же письме Плетневу Боратынский сообщает, что у него „много готовых мыслей и форм“.

В Москве Боратынский бывает еще довольно часто. Но всеми помыслами он — в „милой стране“, где вдали от сует света мирно текут дни, наполненные повседневными трудами и заботами о растущем семействе. В одном из писем Боратынский признается, что страдает „семейной болезнью манией строительства“. Купив на Спиридоновке двухэтажный каменный дом (не сохранился), он существенно его перестроил, приспособив для сдачи внаем. Сначала сдавался первый этаж, а затем — и дом целиком. Оставив за собой только флигель, Боратынские окончательно переезжают в Мураново, где Евгений Абрамович незамедлительно приступает к разборке старого дома Энгельгардтов и к возведению на его месте по собственным чертежам и планам нового.

Во время строительства Боратынские нанимали жилье в соседней деревне Артемово у господ Пальчиковых. „Мы живем в столь глубоком уединении, <...> что все новости, которые я могу вам сообщить, касаются только нашего здоровья, слава Богу, хорошего <...> Подмосковная усадьба зимой — убежище куда более мирное и тихое, нежели деревня в глубине России“. Семья лишь время от времени бывает теперь в Москве — когда не препятствует распутица. Старшие дети занимаются с учителями, среди которых есть иностранцы. „Жизнь наша течет в высшей степени однообразно. Часы отличаются один от другого лишь различными уроками детей да разными музыкальными пьесами, которые они разучивают“.

В 1842 году строительство было в основном завершено. „Новый дом в Муранове уже год под крышей и отштукатурен, внутри осталось настелить полы, навесить двери и вставить оконные рамы. Получилось славно...“ „Дом в Муранове — прелесть, особенно внутреннее расположение. Оригинально и со вкусом“, — писал жене Н.В.Путята, посетивший усадьбу уже после смерти Евгения Абрамовича.

В декабре Боратынский сообщает матери о переезде. В семье все благополучно: дети (их семеро) продолжают учиться и делают заметные успехи. Дом походит на „маленький университет“. Сын Лев обнаруживает склонность к сочинительству, и его первую „стихотворную этюду“ отец приветствует стихотворением „Здравствуй, отрок сладкогласный...“ 1842 год был итоговым и для Боратынского поэта. В мае в Москве вышел сборник „Сумерки“, состоящий из 26 стихотворений. Боратынский стремился поделиться с читателем „разнообразными открытиями зрелой жизни“, однако живого отклика почти не встретил.

М.Н.Лонгинов писал, что „Сумерки“ произвели в публике „впечатление привидения, явившегося среди удивленных и недоумевающих лиц“. Кончалась пушкинская эпоха. Рядом оставались лишь немногие верные, понимающие души, в их числе — П.А.Вяземский, „звезда разрозненной плеяды“, которому адресовано стихотворное посвящение.

В сентябре 1843 года, отправляясь в европейское путешествие, Боратынский с семьей прибыл в Петербург. Здесь Евгений Абрамович в последний раз виделся с друзьями — Плетневым, Вяземским, Соболевским, Одоевским.

В 1844 году 11 июля (29 июня по старому стилю) он скоропостижно скончался в Неаполе.

Через год тело поэта было перевезено на родину и похоронено на Тихвинском кладбище Александро Невской лавры.

Через год осиротевший мурановский дом посетил Н.В.Путята: „Тут все живо напоминает покойного Евгения. Все носит свежие следы его работ, его дум, его предположений на будущее.

В каждом углу, кажется, слышим и видим его...“




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.