WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«Н А У Ч Н А Я Б И Б Л I О Т Е К А МОДЕСТЪ ГОФМАНЪ Е. А. БОРАТЫНСКІЙ (Біографическій очеркъ) IM WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2003 Текст печатается по изданию: ...»

-- [ Страница 2 ] --

Поэтическій міръ представляется поэту необитаемымъ островомъ, и онъ углубляется въ себя, пишетъ только для себя, пишетъ немного, но старательно отшлифовывая каждый стихъ и заставляя въ тћсныхъ рамкахъ короткаго стихотворенія рельефно выступать полновћсную мысль — большей частью безотраднаго характера. Острый лучъ мысли — нагой мечъ — разрушаетъ то царство поэзіи, тотъ „чудный градъ“, которому онъ хотћлъ даровать согласье, и поэтъ возстаетъ на разсудокъ, на „тьмы низкихъ истинъ“, при свћтћ которыхъ исчезли „поэзіи младенческіе сны“.

Въ іюлћ 1832 года мы застаемъ Боратынскаго въ Москвћ, и съ конца этого года онъ начинаетъ работать надъ „полнымъ собраніемъ своихъ стихотвореній“: „кажется, оно въ самомъ дћлћ будетъ послћднимъ, — писалъ поэтъ князю П. А. Вяземскому, — и я къ нему ничего не прибавлю. Время поэзіи индивидуальной прошло, другой еще не созрћло“.

Въ 1832 году Боратынскій видћлся съ Пушкинымъ, но собрать „всћхъ ребятъ дружеской артели“ не удалось Боратынскому, и въ „своемъ кругу“ началъ поэтъ чувствовать себя одинокимъ и чужимъ.

Раздћлъ Вяжли въ 1833 году вызвалъ поэта въ Мару, гдћ онъ надћялся найти досугъ, но здћсь, въ деревнћ, ему пришлось углубиться въ хозяйственныя хлопоты. „Я весь погрязъ въ хозяйственныхъ расчетахъ“ — пишетъ Боратынскій въ это время, и ему, какъ старшему въ семьћ, дћйствительно пришлось много заниматься хозяйствомъ, которое его настолько увлекало, что, по собственному признанію, онъ „ни разу не думалъ о литературћ“.

Въ сентябрћ Боратынскій случайно оказался въ Казани въ то время, когда проћзжалъ черезъ Казань Пушкинъ, собиравшій матеріалы для исторіи Пугачевскаго бунта, и поэты провели вмћстћ три дня: это было ихъ послћднимъ продолжительнымъ свиданіемъ, и только въ 1836 году мимолетно встрћтился Боратынскій съ Пушкинымъ. Встрћча поэтовъ въ Казани была конечно радостной, но разница въ ихъ міровоззрћніи и путяхъ жизни еще рћзче обозначилась. Вскорћ Пушкинъ оказался въ своей деревнћ Болдинћ, Боратынскій — въ своей родной Марћ, и въ то время, какъ первый отдался всецћло творчеству, второй лишь изрћдка прикасался къ лирћ, весь поглощенный хозяйственными дћлами. Впрочемъ, было много и общаго въ тћхъ желаніяхъ, которыми были полны сердца друзей въ ихъ деревенской тиши: Болдинская глушь внушила Пушкину желаніе „плюнуть на Петербургъ, да подать въ отставку, да удрать въ Болдино“, а Боратынскій мечталъ устроить себћ Пріютъ отъ свћтскихъ посћщеній Надежной дверью запертой, Но съ благодарною душой Открытый дружеству и дћвамъ вдохновеній.

XII.

Скитанія начали утомлять Боратынскаго, и онъ сталъ устраивать свою жизнь болће осћдло въ Москвћ и въ своей подмосковной — Петровскомъ. Съ этой цћлью поэтъ въ 1835 году купилъ себћ въ Москвћ домъ у княжны Шаховской (на Арбатћ) и сталъ въ немъ устраиваться.

Зиму 1836 и 1837 гг. Боратынскій прожилъ почти безвыћздно въ Москвћ, и послћдняя зима была въ особенности тяжела поэту: 4-го ноября 1836 года умеръ его тесть, Л. Н.

Энгельгардтъ, котораго поэтъ искренно уважалъ и любилъ, и опечаленные Боратынскіе отказались не только отъ всякихъ развлеченій и свћтскихъ удовольствій, но и закрыли свои литературные понедћльники.

Тяжело начинался и новый, 1837 годъ, отнявшій у Россіи Пушкина. Смерть Пушкина глубоко поразила и потрясла Боратынскаго, и свои впечатлћнія отъ этой смерти онъ передалъ въ слћдующемъ письмћ къ князю П. А. Вяземскому: „Пишу къ вамъ подъ громовымъ впечатлћніемъ, произведеннымъ во мнћ, и не во мнћ одномъ, ужасною вћстью о погибели Пушкина. Какъ русскій, какъ товарищъ, какъ семьянинъ, скорблю и негодую;

мы лишились таланта первостепеннаго, можетъ быть, еще не достигшаго своего полнаго развитія, который совершилъ бы непредвидћнное, если бы разрћшились сћти, разставленныя ему обстоятельствами, если бы въ послћдней, отчаянной его схваткћ съ ними судьба преклонила вћсы свои въ его пользу. Не могу выразить, что я чувствую;

знаю только, что я потрясенъ глубоко и со слезами, ропотомъ, недоумћніемъ безпрестанно себя спрашиваю: зачћмъ это такъ, а не иначе? Естественно ли, что великій человћкъ, въ зрћлыхъ лћтахъ, погибъ на поединкћ, какъ неосторожный мальчикъ? Сколько тутъ вины его собственной, чужой, несчастнаго предопредћленія? Въ какой внезапной неблагосклонности къ возникающему голосу Россіи Провидћніе отвело око свое отъ поэта, давно составлявшаго ея славу и еще бывшаго (что бы ни говорили злоба и зависть) ея великою надеждой?.....” Смерть Пушкина застала Боратынскаго надъ созданіемъ „Осени“, и ея заключительная строфа свидћтельствуетъ о томъ безнадежно-мрачномъ состояніи, которое овладћло душой поэта въ это время:

Зима идетъ, и тощая земля Въ широкихъ лысинахъ безсилья, И радостно блиставшія поля Златыми класами обилья:

Со смертью жизнь, богатство съ нищетой, Всћ образы годины бывшей, Сравняются подъ снћжной пеленой, Однообразно ихъ покрывшей:

Передъ тобой таковъ отнынћ свћтъ;

Но въ немъ тебћ грядущей жатвы нћтъ.

Съ Пушкинымъ хоронилъ Боратынскій послћдняго друга лучшей поры жизни, и смерть Пушкина дала Боратынскому почувствовать все его духовное одиночество въ литературной Москвћ, въ которой уже кипћла новая жизнь, по самому существу своему чуждая и враждебная поэту. Больно задћвали самолюбіе поэта неодобрительные отзывы о немъ Бћлинскаго и критиковъ, вторившихъ Бћлинскому, и Боратынскому казалось, что въ Москвћ образовалась цћлая организованная „коттерія“, имћвшая цћлью разрушеніе истинной поэзіи. Тћмъ тяжелће было Боратынскому, что съ И. В. Кирћевскимъ онъ, по неизвћстнымъ причинамъ, разошелся, и некому было принять участіе въ его душевной жизни. Обрћтая высокій свћтъ „въ нћмотствующей пустынћ“, наединћ бесћдовалъ поэтъ со своенравной струей Аи:

Мой восторгъ неосторожный Не обидитъ никого;

Не откроетъ дружбћ ложной Таинъ счастья моего;

Не смутитъ глупцовъ ревнивыхъ И торжественныхъ невћждъ Изліяньемъ горделивыхъ Иль святыхъ моихъ надеждъ!

Москва угнетала Боратынскаго, и онъ большею частью жилъ въ своей подмосковной — въ Петровскомъ, гдћ онъ чувствовалъ себя свободнће и лучше въ кругу семьи — среди подростающихъ дћтей. Для нихъ Боратынскій самъ выбиралъ гувернеровъ и учителей и старался давать имъ воспитаніе и образованіе согласно съ ихъ наклонностями.

Большою радостью для поэта было, когда въ его старшихъ дћтяхъ обнаружились несомнћнныя способности: въ Александрћ Евгеніевнћ способность къ рисованію и къ музыкћ, а въ Львћ Евгеніевичћ — поэтическое дарованіе, которое привћтствовалъ поэтъ отецъ стихотвореніемъ:

Здравствуй, отрокъ сладкогласной!

„Жизнь въ Петровскомъ прекрасна“ — писалъ Боратынскій матери, и радостно возвращался онъ въ свой домашній уютъ послћ частыхъ поћздокъ въ Москву, гдћ строился у него домъ въ 1837-1838 гг. Въ это же время Боратынскій началъ мечтать о жизни въ Петербургћ, куда его звали петербургскіе друзья, и о поћздкћ за-границу, которая тогда еще не могла осуществиться.

XIII.

Со временемъ написанія „Осени“ и со смертью Пушкина совпалъ наиболће острый моментъ душевной борьбы поэта, который въ теченіе всей жизни привыкъ довћрять разуму и повћрять имъ свое чувство. Въ 30-хъ годахъ эта борьба разума и чувства рћзко обозначилась, и поэтъ часто сомнћвался въ своемъ кумирћ;

въ то же время онъ сталъ чувствовать недостаточность эстетическаго и этическаго оправданія міра и все чаще и чаще обращался мыслью къ религіознымъ вопросамъ. „Чудный градъ“ поэтическаго міра разрушался подъ острымъ лучемъ мысли, детерминизмъ не удовлетворялъ идеалистически настроеннаго поэта, и въ „Осени“ намћчался уже новый путь религіознаго просвћтлћнія и оправданія жизни:

... отряхнувъ видћнія земли Порывомъ скорби животворной, Ея предћлъ завидя невдали, Вдругъ умиленной, вдругъ покорной, Возмездій край, благовћстящимъ снамъ Довћрясь чувствомъ обновленнымъ И бытія мятежнымъ голосамъ, Всесильнымъ гласомъ примиреннымъ, Внимающій въ весельи и тиши Лучамъ небесъ раскрывшейся души.

Предъ Промысломъ оправданнымъ ты ницъ Падешь съ признательнымъ смиреньемъ, Съ надеждою, не видящей границъ, И утоленнымъ разумћньемъ...

Но еще не пришло то время, когда поэтъ смиренно склонился передъ Промысломъ.

Въ эти спокойные годы деревенскаго досуга онъ подвергъ переоцћнкћ всћ цћнности жизни, въ особенности, самыя высшія изъ нихъ — искусство и мысль о цћлесообразности бытія;

и порой ему казалось, что „жизнь для волненья дана“, „жизнь и волненье одно“, и что мы сами вымышляемъ себћ заботы — „общія смуты“ или „лиру, палитру, рћзецъ“ любовь къ которымъ, быть можетъ, лишь „смћшной недугъ“...

Но быть можетъ въ горнемъ клирћ голосъ поэта будетъ звученъ, быть можетъ пћснопћвца жаръ окажется не смћшнымъ недугомъ, а высшимъ даромъ;

можетъ быть, жизнь и ея явленія оправдываются вћчною созидающею, высшею волею Творца?

И въ началћ 40-хъ годовъ начинаютъ разрћшаться эти сомнћнья Боратынскаго, и въ религіи находитъ онъ наконецъ примиреніе „мятежнымъ голосамъ бытія“.

Въ 1841 году, сравнивая современнаго духовнаго бойца съ кипящимъ древнимъ Ахилломъ, поэтъ говоритъ новому Ахиллу:

... одной пятой своею Невредимъ ты, если ею На живую вћру сталъ.

Религіозное смиреніе предъ оправданнымъ Промысломъ охватило Боратынскаго въ концћ его жизни, когда онъ писалъ „Молитву“:

Царь небесъ! успокой Духъ болћзненный мой!

Заблужденій земли Мнћ забвенье пошли — И на строгій твой рай Силы сердцу подай!

Но Боратынскій вообще не былъ чуждъ религіозныхъ исканій. „Уже здћсь онъ цћнилъ только небесное счастье. Его религіозныя вћрованія отличались такой силой глубокаго убћжденія, что смерть представлялась ему лишенной своего зловћщаго образа.

Въ особенности послћдніе годы онъ стремился къ тому, чтобы я такъ же вћровала, какъ онъ, и когда я его просила не затрагивать этого вопроса, онъ весело отвћчалъ, что надћется разсћять мое непріязненное отношеніе и убћдить меня въ невозможности разлуки двухъ любящихъ существъ;

и, повћрите-ли Вы, въ то страшное мгновеніе, когда я не могла сомнћваться въ его смерти, я почувствовала откровеніе, какъ бы охватившее меня, и то, что до тћхъ поръ казалось мнћ сомнительнымъ, превратилось въ увћренность“...

Такъ писала его жена, Н. Л. Боратынская, къ графинћ де Фонтанъ, вскорћ послћ его смерти.

XIV.

Въ январћ 1840 года Боратынскій ућхалъ въ Петербургъ, въ которомъ не былъ цћлыхъ пятнадцать лћтъ. Онъ прожилъ тамъ немного больше двухъ мћсяцевъ, и они оставили въ Боратынскомъ самыя лучшія воспоминанія и вызвали въ немъ желаніе основаться навсегда въ Петербургћ, гдћ его такъ радушно приняли старые друзья и знакомые, и гдћ ему ничто не напоминало Москвы. Москву въ это время поэтъ особенно ненавидћлъ за недоброжелательное отношеніе къ себћ московскихъ литераторовъ. И онъ мстилъ имъ эпиграммой:

На все свой ходъ, на все свои законы.

Межъ люлькою и гробомъ спитъ Москва;

Но и до ней глухой дошла молва, Что скученъ вистъ, и веселћй салоны Отборные, гдћ есть уму просторъ, Гдћ властвуетъ не вистъ, а разговоръ.

И погналась за модой новосвћтской, Но погналась старуха не путемъ:

Салоны есть, — но этотъ смотритъ дћтской, А тотъ, увы! — глядитъ гошпиталемъ.

Совсћмъ обратное впечатлћніе произвели на Боратынскаго салоны Петербургскіе и прежде всего салонъ Карамзиныхъ, гдћ онъ встрћчался съ представителями литературнаго и аристократическаго міра и между прочимъ подружился съ Софьей Николаевной Карамзиной. Часто бывалъ Боратынскій также у князя Одоевскаго и познакомился въ его гостиной съ Лермонтовымъ, который произвелъ на него непріятное впечатлћніе:

„Познакомился съ Лермонтовымъ, — писалъ поэтъ своей женћ, — который прочелъ прекрасную новую пьесу;

человћкъ, безъ сомнћнія, съ большимъ талантомъ, но мнћ морально не понравился. Что-то не радушное, Московское“... Боратынскій былъ оживленъ и любезенъ въ салонахъ Карамзиныхъ и Одоевскихъ, но истинную сердечную отраду находилъ онъ въ обществћ своего свояка и друга Н. В. Путяты *), В. А. Жуковскаго, князя П. А. Вяземскаго и П. А. Плетнева. Съ Жуковскимъ и княземъ Вяземскимъ Боратынскій много бесћдовалъ о Пушкинћ, разбирался въ бумагахъ поэта, и мы читаемъ въ его письмћ къ женћ: „... былъ у Жуковскаго. Провелъ у него часа три, разбирая ненапечатанныя новыя стихотворенія Пушкина. Есть красоты удивительной, вовсе новыхъ и духомъ, и формою. Всћ послћднія пьесы его отличаются — чћмъ бы ты думала? — силою и глубиною! Онъ только что созрћвалъ. Что мы сдћлали, Россіяне, и кого погребли! Слова Феофана на погребеніе Петра Великаго. У меня нћсколько разъ навертывались слезы художническаго энтузіазма и горькаго сожалћнія“... Боратынскій возобновилъ знакомство и со вдовой Пушкина и отзывался о ней, что она „все также прелестна и много выиграла отъ привычки къ свћту;

говоритъ ни умно, ни глупо, но свободно“.

Каждая минута поэта въ Петербургћ была занята, и онъ едва успћвалъ ћздить, — то къ брату Ираклію Абрамовичу (женатому на блестящей княжнћ Абамелекъ), то къ Одоевскимъ, къ Карамзинымъ, къ Лазаревымъ, къ Жуковскому, къ Вязмитиновымъ, въ театры, на концерты и пр. и пр. Не пропустилъ поэтъ случая посћтить и Академію Художествъ;

и въ то время, какъ похвалы Брюлову не знали никакихъ предћловъ, такъ передавалъ онъ Н. Л. Боратынской свое трезвое впечатлћніе объ его картинћ: „Въ субботу былъ въ Академіи Художествъ и видћлъ Послћдній день Помпеи Брюлова. Все прежнее искусство блћднћетъ передъ этимъ произведеніемъ, но одно искусство, а не сущность живописи. Колоритъ, перспектива, округлость тћлъ, фигуры, выходящія какъ будто вонъ изъ полотна, — все это выше всякаго описанія;

но думаю, что изучающій Рафаеля, Микель-Анджело, Тиціано найдетъ въ нихъ больше мысли, больше красоты. На лицахъ Брюлова однообразное выраженіе ужаса, и нћтъ ни одной фигуры идеально прекрасной. Былъ также въ его мастерской. Видћлъ прекрасный портретъ Жуковскаго, Крылова и нћсколько начатыхъ картинъ“.

* ) Н. В. Путята былъ женатъ на Софіи Львовнћ Энгельгардтъ, родной сестрћ жены Боратынскаго.

Большое впечатлћніе произвела на Боратынскаго также балерина Тальони, но болће всего живило и бодрило поэта то „благорасположеніе всего здћшняго общества“, которое онъ чувствовалъ въ Петербургћ. Хоть онъ и уставалъ отъ безпрестаннаго разсћянія и разныхъ мытарствъ, но тћмъ не менће говорилъ, что Петербургъ „пріятенъ отсутствіемъ непріятныхъ впечатлћній“, и что онъ „съ восторгомъ промћнялъ бы на него Москву“.

XV.

Возвращаясь весной въ Москву, Боратынскій ћхалъ съ твердымъ намћреніемъ устроить всћ свои хозяйственныя дћла такъ, чтобы прочно обосноваться въ Петербургћ и наћзжать въ деревню для отдыха и творчества, которому онъ хотћлъ всецћло отдаться.

Періодъ жизни поэта за 1840-1843 гг. характеризуется кипучею хозяйственною дћятельностью: поэтъ строилъ домъ въ Мурановћ (имћнье по дорогћ въ Троице-Сергіевскую лавру), занимался хозяйственными расчетами въ Марћ, Каймарахъ, Атамышћ и признавался матери: „въ этотъ моментъ я далекъ отъ поэтическаго вдохновенія“.

Дћйствительно, поэтическихъ произведеній Боратынскаго за этотъ періодъ почти не появлялось, но поэтъ всетаки не забросилъ творчества: въ 1842 году выпустилъ онъ сборникъ „Сумерки“ — или какъ прежде предполагалъ назвать его — „Сны зимней ночи“, и былъ увћренъ, что закатъ его творчества еще не скоро наступитъ, что послћ сновъ зимней ночи забрежжитъ утро новой, обновленной весны...

Поглощенный хозяйственными дћлами, поэтъ писалъ своей матери въ 1842 году: „я привћтствую издалека время, когда постройка моя будетъ закончена, когда у меня будетъ меньше заботъ положительныхъ (быть можетъ отсутствіе воображаемаго отдыха), время, которое прельщаетъ меня тћмъ, что я снова вернусь къ моимъ прошлымъ занятіямъ. Вы думаете, что я надолго поселился въ деревнћ: моя большая дћятельность въ концћ концовъ ничто иное, какъ потребность мира и душевнаго покоя“.

Въ 1841 году поэтъ началъ строить домъ въ Мурановћ и на это время поселился въ сельцћ Артемьевћ, въ 3 верстахъ отъ Муранова.

Боратынскіе жили въ совершенномъ одиночествћ и наслаждались спокойнымъ домашнимъ счастьемъ: „Подмосковная зимой — читаемъ мы въ письмахъ поэта — убћжище мира болће глубокаго и болће полной тишины, чћмъ деревни внутренней Россіи... Нашъ домъ сейчасъ имћетъ видъ маленькаго университета. У насъ пять иностранцевъ, между которыми случай доставилъ намъ и прекраснаго преподавателя рисованія. Наша жизнь мало разорительна, и выгоды, которыя мы надћемся извлечь изъ эксплоатаціи лћса, позволятъ намъ сдћлать много для образованія дћтей;

въ ожиданіи же они и ихъ учителя оживляютъ наше одиночество“...

Въ 1842 году Боратынскому часто приходилось бывать въ Москвћ;

эти поћздки были для него непріятны, такъ какъ отрывали его отъ деревенскихъ мирныхъ занятій и сталкивали съ враждебными ему литераторами. Тщетно успокаивали раздраженнаго поэта его друзья и близкіе ему люди. Въ письмћ къ С. Л. Путята поэтъ благодаритъ ее за стараніе его ободрить и разсћять болћзненные сны его воображенія, которые однакожъ оказались не вовсе снами. „Наши предположенія нынћ странно оправдываются — писалъ Боратынскій. Теперь уже не мы одни подозрћваемъ существованіе организованной коттеріи.

На нее вопятъ въ Москвћ новыя ея жертвы“. И тћ немногія стихотворенія, которыя сохранились отъ этой поры, говорятъ о глубокомъ раздраженіи поэта противъ „глупцовъ“, изрывшихъ подъ нимъ „сокрытый ровъ“.

Осенью 1842 года Боратынскому доставило большую радость развлеченіе — садить молодую рощу, и посћвъ лћса внушилъ ему стихотвореніе, въ которомъ онъ прощается съ лирой и отвергаетъ струны звучащія одиноко и ненужно въ желћзномъ вћкћ:

Летћлъ душой я къ новымъ племенамъ, Любилъ, ласкалъ ихъ пустоцвћтный колосъ:

Я дни извелъ, стучась къ людскимъ сердцамъ, Всћхъ чувствъ благихъ я подавалъ имъ голосъ.

Отвћта нћтъ! Отвергнулъ струны я...

„но не мечту“ — прибавляетъ поэтъ въ черновикћ;

и въ то же время, идя на встрћчу „второй молодости“, Боратынскій пишетъ нћсколько стихотвореній, которыя не носятъ такого безотраднаго характера, какъ его обращеніе къ молодой рощћ.

XVI.

Осенью 1843 года Боратынскому наконецъ удалось осуществить свое давнишнее желаніе побывать въ чужихъ краяхъ, и около середины сентября поэтъ съ женою и старшими дћтьми выћхалъ изъ Петербурга, оставивъ младшихъ дћтей на попеченіи дружественнаго и родственнаго ему семейства Н. В. Путяты. Боратынскіе ћхали въ дилижансћ, и первыми ихъ остановками были Кенигсбергъ и Берлинъ. Въ Берлинћ они пробыли восемь дней, и свое впечатлћніе отъ Берлина поэтъ передалъ въ слћдующемъ письмћ къ матери: „Берлинъ прекрасный городъ, менће красивый, чћмъ Петербургъ, но расположенный болће правильно. Жизнь въ немъ размћрена до послћдней степени. Всћ отношенія частныя опрелћлены: коммерческія — неизмћнными таксами, общественныя — ненарушимыми обычаями. Гражданинъ, безъ всякаго раздумья, подчиняется той же дисциплинћ, что и солдатъ. Черезъ нћсколько дней входишь въ жизнь города и живешь въ полной увћренности безопасности, которая основана на отсутствіи неожиданностей“.

Изъ Берлина Боратынскіе поћхали въ Лейпцигъ и оттуда по желћзной дорогћ въ Дрезденъ.

Въ знаменитой Дрезденской галлерећ Боратынскій стоялъ передъ Мадонной Рафаэля и передъ Христомъ Тиціана: „Мадонна Рафаэля, писалъ онъ, — торжество идеи Христіанства и никогда не перестанетъ вызывать восхищенія. Лучше о ней не говорить, а предоставлять народамъ приходить одному за другимъ для поклоненія этому божественному chef d’oeuvre.

Невозможно также не назвать творенія менће торжествующаго, но можетъ быть столь же великаго въ своей высшей печали: это Христосъ, называемый съ монетой, Тиціана“.

Изъ Дрездена поэтъ съ семействомъ направился въ Парижъ черезъ Лейпцигъ, Франкфуртъ, Майнцъ, Кельнъ и Брюссель, и это долгое путешествіе (по желћзной дорогћ ћхали Боратынскіе только между Лейпцигомъ и Дрезденомъ и отъ Кельна) очень оживило его. „Я очень наслаждаюсь путешествіемъ — писалъ онъ Н. В. Путятћ — и быстрой смћной впечатлћній. Желћзныя дороги чудная вещь: это апоќеоза разсћянія.

Когда онћ обогнутъ всю землю, на свћтћ не будетъ меланхоліи“.

Бодрое, приподнятое настроеніе духа не покинуло поэта и въ Парижћ.

Въ Парижъ Боратынскій пріћхалъ въ концћ ноября и провелъ тамъ всю зиму.

Благодаря рекомендательнымъ письмамъ друзей, онъ перезнакомился со многими изъ литературной и аристократической знати Парижа: съ Сиркурами, съ Нодье, съ обоими Тьери, Альфредомъ де-Виньи, Меримэ, Ламартиномъ, M-me d’Aguesseu, M-me de Fontanes, и другими;

поддерживалъ отношенія Боратынскій также и съ русскими знакомыми *).

Благодаря такимъ обширнымъ и разнообразнымъ кругамъ знакомствъ поэтъ имћлъ возможность со всћхъ сторонъ узнать Парижъ и не успћвалъ писать домой о своихъ впечатлћніяхъ, которыя мћнялись съ каждымъ днемъ, и Боратынскій боялся сдћлаться „совершеннымъ зћвакой“.

По просьбћ Сиркуровъ, Боратынскій перевелъ нћкоторыя изъ своихъ стихотворенія на французскій языкъ, но, несмотря на усиленныя просьбы писателей, весьма заинтересовавшихся русскимъ поэтомъ, рћшительно воспротивился ихъ напечатанію.

Завязались въ Парижћ и близкія отношенія, какъ напримћръ съ семействомъ M me de Fontanes, а съ нћкоторыми парижскими знакомыми жена Боратынскаго и послћ смерти поэта поддерживала дружественныя связи.

Ућзжая изъ Парижа, поэтъ писалъ: „Мы ћдемъ изъ Парижа съ впечатлћньями самыми пріятными. Наши здћшніе знакомые показали намъ столько благоволительности, столько дружбы, что залечили старыя раны... Есть лица въ Парижћ, которыя мы покидаемъ даже съ грустію. Путешественникъ долженъ быть путешественникомъ: ему не слћдуетъ нигдћ заживаться, если хочетъ въ самомъ дћлћ пользоваться своимъ мизантропическимъ счастіемъ“. Но несмотря на то, что „хорошо заграницей“, Боратынскаго тянуло домой, и часто возвращался онъ мыслью къ оставленной имъ Россіи. Посылая поздравленіе Н. В. Путятћ къ 1 января 1844 года, Боратынскій сравнивалъ Россію съ Европой и говорилъ: „Поздравляю васъ, любезные друзья, съ новымъ годомъ, обнимаю * ) Въ Парижћ Боратынскій сошелся со многими русскими эмигрантами и въ особенности съ Н. П. Огаревымъ.

„Въ Парижћ мы сблизились съ нимъ и полюбили его всей душой, писалъ Огаревъ о Боратынскомъ: онъ имћлъ много плановъ и умеръ, завћщая намъ привести ихъ въ исполненіе“. Огаревъ посвятилъ слћдующее стихотвореніе „Памяти Е. А. Боратынскаго“:

Въ его груди любила и томилась Прекрасная душа И ко всему прекрасному стремилась, Поэзіей дыша;

Святой огонь подъ хладной сћдиною Онъ гордо уберегъ, Не оскудћлъ, хоть и страдалъ душою Средь жизненныхъ тревогъ;

На жизнь смотрћлъ хоть грустно онъ, но смћло И все впередъ спћшилъ;

Онъ жаждалъ дћлъ, онъ насъ сзывалъ на дћло И вћрилъ въ Бога силъ!

О, сколько разъ съ горячимъ рукожатьемъ, Съ слезою на глазахъ, Онъ намъ твердилъ: впередъ, младые братья, Предъ истиной все прахъ!

О, сколько разъ онъ, старецъ вћчно юный, Нашъ кругъ одушевлялъ, Дрожали въ насъ души живыя струны, Согласный хоръ звучалъ, И дружно мы, напћня наши чаши, Ихъ осушали вновь За все, что есть святаго въ жизни нашей, За правду, за любовь;

Онъ избралъ насъ, и старецъ, умирая, Друзья, намъ завћщалъ, Чтобы по немъ, какъ тризну совершая, Въ борьбћ нашъ духъ мужалъ.

васъ, вашихъ и нашихъ ребятишекъ;

желаю вамъ его лучше Парижскаго, который ни что иное, какъ привидћніе прошлаго, въ морщинахъ и праздничномъ платьћ *). Поздравляю васъ съ будущимъ, ибо у насъ его больше, чћмъ гдћ-либо;

поздравляю васъ съ нашими степями, ибо это просторъ, который ничћмъ не замћнитъ здћшняя наука;

поздравляю васъ съ нашей зимой, ибо она бодрће и блистательнће и краснорћчіемъ мороза зоветъ насъ къ движенію лучше здћшнихъ ораторовъ;

поздравляю васъ съ тћмъ, что мы въ самомъ дћлћ моложе 12-ю днями другихъ народовъ и посему переживемъ ихъ, можетъ быть, 12-ю столћтьями“. А изъ Марселя Боратынскій писалъ своей матери: „Я вернусь въ мою родину исцћленнымъ отъ многихъ предубћжденій и съ полной снисходительностью къ нћкоторымъ нашимъ истиннымъ недостаткамъ, которые мы часто съ удовольствіемъ преувеличиваемъ“.

Съ наступленіемъ весны Боратынскій собрался ћхать изъ Парижа въ Неаполь, Римъ и Флоренцію и въ апрћлћ 1844 года двинулся на Марсель, несмотря на предостереженія парижскихъ врачей, которые опасались неблагопріятнаго вліянія итальянской жары на здоровье поэта, страдавшаго лихорадками и головными болями.

Послћ пятидневнаго путешествія по „веселой и живописной странћ“, поэтъ пріћхалъ въ Марсель и сћлъ на пароходъ, который шелъ въ Неаполь (о Неаполћ поэтъ мечталъ съ дћтства). „Наше трехдневное мореплаваніе — пишетъ поэтъ — останется мнћ однимъ изъ моихъ пріятнћйшихъ воспоминаній. Морская болћзнь меня миновала. Въ досугћ здоровья я не сходилъ съ палубы, глядћлъ днемъ и ночью на волны. Не было бури, но какъ это называли наши французскіе матросы, trе s gros temps, слћдственно, живопись безъ опасности... На кораблћ, ночью, я написалъ нћсколько стиховъ...“ Въ этихъ стихахъ поэтъ говорилъ:

Много земель я оставилъ за мною;

Вынесъ я много смятенной душою Радостей ложныхъ, истинныхъ золъ;

Много мятежныхъ рћшилъ я вопросовъ Прежде, чћмъ руки Марсельскихъ матросовъ Подняли якорь, надежды символъ!

............................

Нужды нћтъ, близко-ль, далеко-ль до брега!

Въ сердцћ къ нему приготовлена нћга.

Вижу Ќетиду: мнћ жребій благой Емлетъ она изъ лазоревой урны:

Завтра увижу я башни Ливурны, Завтра увижу Элизій земной.

Съ надеждою на душевное обновленіе подъћзжалъ Боратынскій къ Неаполю, и Ќетида вынимала ему какъ будто „благой жребій“. Радостно привћтствовалъ поэтъ земной Элизій и черезъ двћ недћли по пріћздћ писалъ Н. В. Путятћ: „Пятнадцать дней, какъ мы въ Неаполћ, а кажется, живемъ такъ давно отъ полноты однообразныхъ и вћчно новыхъ впечатлћній. Въ три дня, какъ на крыльяхъ, перенеслись мы изъ сложной общественной жизни Европы въ роскошно-вегетативную жизнь Италіи, Италіи, которую за всћ ея * ) Слћдуетъ помнить, что это письмо написано спустя лишь мћсяцъ послћ прибытія въ Парижъ, о которомъ всякій день мнћніе поэта мћнялось.

заслуги должно бы на картћ изображать особой частью свћта, ибо она въ самомъ дћлћ ни Африка, ни Азія, ни Европа.... Вотъ Неаполь! Я встаю рано. Спћшу открыть окно и упиваюсь живительнымъ воздухомъ. Мы поселились въ Villa Reale, надъ заливомъ, между двухъ садовъ. Вы знаете, что Италія не богата деревьями;

но гдћ они есть, тамъ они чудно прекрасны. Какъ наши сћверные лћса въ своей романтической красотћ, въ своихъ задумчивыхъ зыбяхъ выражаютъ всћ оттћнки меланхоліи, такъ ярко-зеленый, рћзко отдћляющійся листъ здћшнихъ деревьевъ живописуетъ всћ степени счастья. Вотъ проснулся городъ: на ослћ, въ свћжей зелени итальянскаго сћна, испещреннаго малиновыми цвћтами, шажкомъ ћдетъ Неаполитанецъ полуголый, но въ красной шапкћ: это не всадникъ, а блаженный. Лицо его весело и гордо. Онъ вћруетъ въ свое солнце, которое никогда не оставитъ его безъ призрћнія. Каждый день два раза, утромъ и вечеромъ, мы ходимъ на чудный заливъ, глядимъ и не наглядимся. На бульварћ Chiaji, котораго подражаніе мы видимъ въ нашемъ Московскомъ, нћсколько статуй, которыя освћщаетъ для насъ то итальянская луна, то итальянское солнце. Понимаю художниковъ, которымъ нужна Италія.

Это освћщеніе, которое безъ рћзкости лампы выдаетъ всћ оттћнки, весь рисунокъ человћческаго образа, во всей точности и мягкости, мечтаемой Артистомъ, находится только здћсь, подъ этимъ дивнымъ небомъ. Здћсь, только здћсь, можетъ образоваться и рисовальщикъ и живописецъ. Мы осмотрћли нћкоторыя изъ здћшнихъ окрестностей.

Видћли, что можно видћть въ Геркуланумћ;

были въ Пуццоли, видћли храмъ Серапійскій;

но что здћсь упоительно, это то внутреннее существованіе, которое даруетъ небо и воздухъ. Если небо, подъ которымъ Филемонъ и Бавкида превратились въ деревья, не уступаетъ здћшнему, Юпитеръ былъ щедро-благъ, а они присно-блаженны“.

Въ первый разъ Боратынскій чувствовалъ истинную радость бытія и каждый день, по его словамъ, наслаждался „однимъ и тћмъ же и всегда съ новымъ упоеніемъ“.

Иначе начинаетъ звучать теперь и лира Боратынскаго, и бодростью проникнуто его послћднее посланіе къ своему „Дядькћ-Итальянцу“, который нћкогда училъ его любить и понимать Италію.

Одинаково сильное впечатлћніе производили на поэта и произведенія искусства, и природа, и даже простые приходскіе праздники съ фейерверками. Онъ писалъ Н. В.

Путятћ: „веселый нравъ неаполитанцевъ, ихъ необыкновенная живость, безпрестанныя катанья, процессіи, приходскіе праздники съ фейерверками, — все это такъ ярморочно, такъ безусловно весело, что нельзя не увлечься, не отдаться дћтски преглупому и пресчастливому разсћянію. Мнћ эта жизнь отмћнно по сердцу: гуляемъ, купаемся, потћемъ и ни о чемъ не думаемъ, по крайней мћрћ, не останавливаемся долго на одной мысли:

это не въ здћшнемъ климатћ“.

„Мы ведемъ въ Неаполћ самую сладкую жизнь. Мы уже видћли всћ здћшнія чудесныя окрестности: Пуццоли, Баію, Кастеламаре, Соренту, Амальфи, Салерну, Пестумъ, Геркуланумъ, Помпейю. Теперь недћля наша проходитъ для дћтей въ урокахъ, а каждое воскресенье мы дћлаемъ une partie de plaisir, осматриваемъ здћшнія церкви, дворцы и замки — или просто ћдемъ за городъ въ какую-нибудь деревню“.

Письмо это было послћднимъ въ жизни Боратынскаго. Недолго пришлось ему вести „сладкую жизнь“ и отдаваться „дћтски преглупому и пресчастливому разсћянью“.

Якорь, поднятый руками Марсельскихъ матросовъ, сталъ для русской поэзіи символомъ не оправдавшейся надежды новой творческой жизни Боратынскаго.

28 іюня (стараго стиля) съ Настасьей Львовной сдћлался сильный нервный припадокъ.

Болћзнь жены такъ взволновала Евгенія Абрамовича, что онъ также слегъ въ постель.

Къ утру 29-го іюня Боратынскій почувствовалъ себя гораздо хуже: усилились головная боль и стћсненія въ груди, и приглашенный докторъ не засталъ его въ живыхъ: „сонъ нћги сладостный“ слился „съ послћднимъ, вћчнымъ сномъ“ поэта.

Тћло поэта было заключено въ кипарисовый гробъ и перевезено моремъ въ Петербургь. 30 августа 1845 года состоялись похороны Боратынскаго въ Александро Невской лаврћ.

Могила его находится недалеко отъ могилъ Крылова и Гнћдича, и на памятникћ подъ барельефомъ поэта, высћчены два стиха изъ неоконченной имъ поэмы „Вћра и невћріе“:

Въ смиреньи сердца надо вћрить И терпћливо ждать конца.

М. Л. Гофманъ.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.