WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

Н А У Ч Н А Я Б И Б Л I О Т Е К А МОДЕСТЪ ГОФМАНЪ Е. А. БОРАТЫНСКІЙ (Біографическій очеркъ) IM WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2003 Текст печатается по изданию:

Боратынский Е. А. Полное собрание сочинений / Под редакцией и с примечаниями М. Л. Гофмана. — СПб, 1914 15. Том 1, стр. XVII XC © ФЭБ. Электронная HTML публикация, 2002 © Im Werden Verlag. PDF, 2003 http://www.imwerden.de info@imwerden.de I.

Евгеній Абрамовичъ Боратынскій принадлежитъ къ старинной дворянской фамиліи, родоначальникомъ которой считается Дмитрій Божедаръ, прославившійся своими побћдами надъ врагами Венгріи. Потомки Дмитрія Божедара стали называться Боратынскими по имени замка Boratyn („Божья оборона“), которымъ они владћли, и уже сынъ Дмитрія Божедара подписывался Dmitry de Boratyn. Внукъ послћдняго былъ приближеннымъ короля Сигизмунда-Августа и получилъ званіе кастеляна города Пржемысла и старосты Самбора;

онъ умеръ въ 1558 году въ Краковћ, похороненъ въ королевскомъ соборћ, и на его памятникћ сохраняется надпись, въ которой онъ названъ Pietro Boratinsky. Правнукъ Петра Боратынскаго — Иванъ Петровичъ Боратынскій — въ концћ XVII столћтія оставилъ Польшу и переселился въ Россію, гдћ, перейдя въ русское подданство и принявъ православіе, получилъ помћстье въ Бћльскомъ ућздћ Смоленской губерніи (имћніе Голощапово) *).

Немногое мы знаемъ объ Абрамћ Андреевичћ Боратынскомъ, но и это немногое рисуетъ образъ отца поэта въ самыхъ симпатичныхъ чертахъ. А. А. Боратынскій началъ службу свою 18-ти лћтъ подпрапорщикомъ XVIII Лейбъ-Гвардіи въ Семеновскомъ полку (въ 1785 году) и 22-хъ лћтъ участвовалъ въ войнћ противъ шведовъ. Письма Абрама Андреевича къ родителямъ, сохранившіяся отъ этой поры, свидћтельствуютъ о его простомъ, благородномъ мужествћ и мягкомъ, чувствительномъ сердцћ. Вмћстћ съ А. А.

служили въ Петербургћ его братья — Богданъ и Петръ, и самая нћжная и крћпкая дружба связывала троихъ братьевъ.

Черезъ фрейлину Нелидову узналъ о братьяхъ Боратынскихъ Наслћдникъ Престола Павелъ Петровичъ и приблизилъ ихъ къ себћ, особенно полюбивъ и привязавшись къ Абраму Андреевичу. Довћріе Наслћдника къ своему новому любимцу выразилось въ томъ, что молодой 24-x лћтній поручикъ былъ произведенъ въ томъ же году въ секундъ майоры и назначенъ командиромъ Павловской, Гатчинской и Каменно-Островской команды, особенно близкой сердцу Павла Петровича. Въ этой командћ А. А. пробылъ два года, и за эти два года Павелъ I при постоянныхъ личныхъ сношеніяхъ могъ близко узнать и оцћнить А. А. Боратынскаго, благоволеніе къ которому онъ выражалъ своими постоянными подарками. „Еще вамъ, батюшка, доложимъ, писалъ А. А. своему отцу въ 1792 году, мы милостію Его И. В. столько облагодћтельствованы, что неможно изобразить сими строками! Его попеченія столько объ насъ велики, что онъ яко чадолюбивый отецъ печется о составленіи намъ благополучія“. Въ 1796 году вступилъ на престолъ Императоръ Павелъ, и черезъ нћсколько дней (14 ноября) А. А. Боратынскій писалъ отцу: „Милостивый государь Батюшка! Имћю честь поздравить васъ съ нашимъ милостивымъ императоромъ, котораго вступленіемъ первое дћло было изливать неисчетныя * ) См. М. Боратынскаго „Родъ Дворянъ Боратынскихъ“, приложеніе къ „Лћтописи Историко-родословнаго общества въ Москвћ“ за 1910 годъ, стр. 52-69, а также и В. В. Руммеля „Родословный сборникъ Русскихъ дворянскихъ фамилій“, т. I, С.-Пб. 1886 г.

всћмъ милости. — Я опять не забытъ: меня вспомнилъ государь на четвертый день вступленія. Я взятъ къ нему въ адъютанты съ чиномъ полковника. Вчерашній день ввечеру я поздравленъ, а сегодня уже вступилъ въ должность. Я ни у кого не въ командћ, кромћ самого государя“. И послћ восшествія на престолъ Павла I Абрамъ Андреевичъ не успћваетъ сообщать своему отцу о цћломъ рядћ милостей: 5 декабря 1796 г. братьямъ Абраму и Богдану Андреевичамъ было пожаловано помћстье Вяжля (въ Кирсановскомъ ућздћ, Тамбовской губерніи) съ двумя тысячами душъ, 1 января 1797 года А. А. произведенъ въ Генералъ-Майоры, 17 мая назначенъ командиромъ Лейбъ-Гренадерскаго полка, 7 августа получилъ орденъ св. Анны I ст. и московское командорство, состоящее изъ нћсколькихъ деревень, въ октябрћ — домъ и т. д. и т. д.

Въ декабрћ 1797 года Абрамъ Андреевичъ посватался къ любимой фрейлинћ Императрицы Маріи Ќеодоровны, Александрћ Ќеодоровнћ Черепановой, блестяще окончившей Смольный институтъ, образованной и умной — получилъ согласіе, и января 1798 года произошло вћнчаніе родителей поэта. „Въ 29-й день Генваря свершилась судьба моя, — писалъ А. А. — Предъ престоломъ самого Бога я клялся вћчно соблюсти мой обћтъ, — я его не нарушу. Я нашелъ друга искренняго мнћ по сердцу моему, я счастливъ. Батюшка! порадуйтесь благополучію преданнаго вамъ сына и благословите его хоть заочно. Она всћмъ намъ другъ и будетъ вћчно. Третій день, какъ я вступилъ въ сей священный союзъ, и вижу въ себћ уже великую перемћну: буйность пылкихъ страстей исчезла;

еще въ первый разъ ощущаю тихое спокойствіе въ душћ моей;

дружество и любовь я ощущаю вмћстћ, и каждая изъ нихъ наперерывъ даетъ мнћ чувствовать мое счастіе“.

Неизвћстный біографъ Александра Андреевича Боратынскаго (дяди поэта) *) такъ характеризуетъ Александру Ќеодоровну Боратынскую, мать поэта: „....Въ семействћ Андрея Васильевича (дћда поэта) было еще одно существо, которое непремћнно должно было имћть сильное вліяніе на Александра Андреевича: то была жена его брата, Александра Ќеодоровна Боратынская. Ее точно можно было назвать необыкновенной женщиной: въ ней благородство характера, доброта и нћжность чувства соединялись съ возвышеннымъ умомъ и почти неженской энергіей. Что-жъ удивительнаго, что она поразила Александра Андреевича, и что онъ привязался къ ней всћми силами своей пылкой души. Была-ли это одна возвышенная симпатія, или чувство болће исключительное и страстное, — трудно рћшить, но дћло въ томъ, что эта пламенная привязанность навлекла на себя неодобреніе всћхъ почтенныхъ членовъ семейства Боратынскихъ, и Александра Ќеодоровна, слишкомъ гордая и прямодушная, чтобы переносить даже предположенія, совершенно удалилась отъ молодого человћка...”.

Пока Боратынскіе радовались своему семейному счастію, Абрама Андреевича такъ же внезапно постигла опала, какъ внезапно началось и его быстрое движеніе, и 6-го сентября 1798 года, въ чинћ генералъ-лейтенанта, онъ былъ уволенъ отъ службы.

Выйдя въ отставку, А. А. Боратынскій ућхалъ въ свое тамбовское помћстье Вяжля и поселился въ той его части, которая носитъ названіе Мара. Дћятельная натура Абрама Андреевича не могла примириться съ вынужденнымъ бездћйствіемъ, и, выбранный на должность тамбовскаго губернскаго предводителя дворянства, онъ удћлялъ много времени губернскимъ дћламъ, заботясь, между прочимъ, о распространеніи просвћщенія и о поддержаніи училищъ. Хозяйственныя заботы также увлекли бывшаго фаворита Павла I;

онъ пристрастился къ своей „Марћ“ и устроилъ изъ нея роскошное и красивое имћніе, * ) Небольшой набросокъ біографіи Александра Андреевича Боратынскаго находится въ Татевскомъ архивћ.

соорудивъ въ немъ съ большимъ вкусомъ бесћдки, мостики, гроты, каскады, тропы и пр.

Несомнћнно, что А. А. обладалъ значительнымъ вкусомъ и чувствомъ изящнаго, какъ о томъ свидћтельствуетъ и его сынъ-поэтъ, рисуя въ своемъ „Запустћніи“ „заглохшій Элизей Мары“, тропы въ которомъ „художникъ опытный нћкогда провелъ“. И Мара, замћнившая своими интересами и заботами военную службу, тћмъ болће могла давать удовлетворенія Боратынскому, что являлась его творчествомъ. Поэтъ Боратынскій потерялъ своего отца очень рано и впослћдствіи говорилъ: „мнћ память образа его не сохранила“;

но въ Марћ онъ въ каждой тропинкћ, въ каждомъ деревћ чувствовалъ невидимое присутствіе отца и восклицалъ въ своемъ „Запустћніи“:

Онъ не былъ мыслію, онъ не былъ сердцемъ хладенъ, Тотъ, кто глубокой нћги жаденъ, Ихъ своенравный бћгъ тропамъ симъ указалъ, Кто, преклоняя слухъ къ мечтательному шуму Сихъ кленовъ, сихъ дубовъ, въ душћ своей питалъ Ему сочувственную думу.

Давно кругомъ меня о немъ умолкнулъ слухъ, Пріяла прахъ его далекая могила, Мнћ память образа его не сохранила, Но здћсь еще живетъ его доступный духъ;

Здћсь, другъ мечтанья и природы, Я познаю его вполнћ:

Онъ вдохновеніемъ волнуется во мнћ, Онъ славить мнћ велитъ лћса, долины, воды;

Онъ убћдительно пророчитъ мнћ страну, Гдћ я наслћдую безсмертную весну, Гдћ разрушенія слћдовъ я не примћчу, Гдћ въ сладостной сћни невянущихъ дубровъ, У нескудћющихъ ручьевъ, Я тћнь священную мнћ встрћчу.

Скучать Боратынскимъ не приходилось въ этомъ уголкћ степной Тамбовской губерніи:

по званію губернскаго предводителя дворянства, А. А. Боратынскій поддерживалъ отношенія съ помћщиками, и гостепріимная Мара служила центромъ, куда собирались не только изъ сосћднихъ имћній — Любичей, Умета, Оржевки, но и изъ болће отдаленнаго Бекова и изъ Пензы. Мирная жизнь бывшихъ любимцевъ Императора и Императрицы ничћмъ не прерывалась, и, окруженные такими просвћщенными сосћдями, какъ напр. Хвощинскіе и Кривцовы, занятые хозяйственными дћлами, они мало тяготились деревенскою жизнью, тћмъ болће, что скоро начались и другія заботы — заботы о дћтяхъ, которымъ они и отдались всею душою.

Черезъ два года послћ свадьбы Боратынскихъ, 19 февраля 1800 года, у нихъ родился старшій сынъ — Евгеній.

II.

Дћтство Евгенія Абрамовича Боратынскаго протекло въ исключительно-счастливой обстановкћ, и если въ 20-хъ годахъ, испытавъ гоненья рока, Боратынскій говорилъ:

Все мнится, счастливъ я ошибкой, И не къ лицу веселье мнћ, — то менће всего эти слова можно отнести къ его первой дћтской порћ.

Вообще, если внимательно вглядћться въ условія всей жизни Боратынскаго, то окажется, что жизнь поэта слагалась далеко не такъ несчастливо, какъ это представляется большинству его біографовъ, и источникъ пессимизма, составляющаго основу поэзіи Боратынскаго, надо искать не во внћшнихъ условіяхъ жизни, не въ жизненныхъ неудачахъ, а въ болће глубокомъ — въ натурћ поэта и въ томъ направленіи его ума, которое заставляло его искать осмысленности міра и жизни, подчиненныхъ вћчнымъ, непреклоннымъ и тягостнымъ (какъ это часто казалось Боратынскому) законамъ. Но все же веселье никогда не было къ лицу Боратынскому, и въ 25 лћтъ онъ писалъ своему другу Н. В. Путятћ: „Во мнћ веселость — усиліе гордаго ума, а не дитя сердца. Съ самаго дћтства я тяготился зависимостью и былъ угрюмъ, былъ несчастливъ“.

Повидимому, поэтъ говоритъ въ данномъ случаћ о той порћ дћтства, которая скорћй можетъ быть названа юностью: маленькій „Бубинька“, какъ его звали, не могъ жаловаться на судьбу, окружавшую его радостями и заботами любящихъ людей: онъ росъ въ счастливой семейной обстановкћ тихимъ, задумчивымъ мальчикомъ, жадно воспринимавшимъ всћ впечатлћнія окружающаго его маленькаго міра и чутко отзывающимся на его радости и горести. Ребенокъ развивался очень скоро, не по лћтамъ. Рано обнаружившіяся его способности привлекли на него вниманіе всћхъ членовъ обширнаго семейства Боратынскихъ, а его нешумный, тихій нравъ, необыкновенная чуткость и сердечная мягкость сдћлали „Бубушу“, „Бубиньку“, „Бубочку“ всеобщимъ любимцемъ. Изъ обширной переписки родителей поэта съ его дядьми и тетками мы узнае мъ о такомъ исключительномъ отношеніи къ „необыкновенному ребенку“, на эпитеты которому не скупятся его родные.

Такъ, когда родители собирались отпустить поэта погостить къ дћдушкћ — Андрею Васильевичу, то, какъ пишетъ крестная мать поэта, М. А. Панчулидзева, „батюшка и мы до слезъ были тронуты и заставляли брата Александра Андреевича много разъ повторять, какимъ образомъ онъ къ намъ собирался“;

„какъ мы благодарны, милая сестрица, — пишетъ Екатерина Андреевна Боратынская — что вы намъ писали нћсколько словъ Бубинькиныхъ. Батюшка самъ перечитывалъ это мћсто нћсколько разъ“. Поздравляя Абрама Андреевича съ рожденіемъ третьяго сына — Льва Абрамовича — М. А. Панчулидзева не можетъ придумать лучшаго пожеланія новорожденному, какъ то, чтобы онъ „былъ такъ же хорошъ, какъ мой милый Бубинька“.

О томъ, какъ любили поэта его родители, нечего распространяться, — это слишкомъ явствуетъ изъ слћдующихъ отзывовъ Абрама Андреевича, характеризующихъ поэта въ его дћтскомъ возрастћ: „Это такой робенокъ, что я въ жизни моей не видывалъ такого добронравнаго и хорошаго дитя.... Бубинька 2 года не только розги, но ниже выговору не заслужилъ: рћдкій робенокъ!...“ 15 іюня 1805 года (т. е. когда Боратынскому было пять лћтъ) А. А. пишетъ своему отцу, А. В. Боратынскому: „Бубинька уже выучился грамотћ и теперь пишетъ. У него, благодаря Бога, понятіе очень хорошее, и мы, игравши съ нимъ, его учимъ. — Мы выписали учителя, котораго мы ждемъ изъ Петербурга“.

Этотъ выписанный учитель былъ прославленный Боратынскимъ „дядька-итальянецъ“ Боргезе, оказавшійся образованнымъ человћкомъ и очень хорошимъ воспитателемъ.

Мальчикъ очень скоро привязался къ своему новому воспитателю, умћвшему всегда ладить съ дћтьми и заинтересовывать ихъ, и сохранялъ чувство привязанности и признательности къ нему до самой своей кончины. Осенью 1806 года родители Боратынскаго ућхали въ Москву, оставивъ своего сына на попеченіе дяди Богдана Андреевича, и послћдній сообщаетъ, что „Бубинька ведетъ себя очень хорошо и учится весьма успћшно“, за что, по мнћнію Б. А., слћдуетъ быть признательнымъ г. Боргезу, „который по истинћ того достоинъ“. Шести лћтъ Боратынскій уже говорилъ и писалъ по-французски и служилъ переводчикомъ въ разговорахъ своего дяди съ воспитателемъ итальянцемъ. Боргезе, повидимому, положилъ начало знакомству поэта съ французской литературой;

большое вліяніе на впечатлительнаго мальчика оказывали также живыя рћчи Боргезе о природћ и искусствћ Италіи, и Боргезе, тосковавшій по своей родинћ, „отчизнћ лучезарной“, сумћлъ внушить и своему воспитаннику любовь къ классическому итальянскому міру. И память живыхъ рћчей дядьки-итальянца никогда не ослабћвала въ Боратынскомъ: онъ мечталъ объ Италіи въ своемъ финляндскомъ уединеніи, мечталъ въ Москвћ и въ 1831 году восклицалъ:

Небо Италіи, небо Торквата, Прахъ поэтическій древняго Рима, Родина нћги, славой богата, Будешь-ли нћкогда мною ты зрима?

Рвется душа, нетерпћньемъ объята, Къ гордымъ остаткамъ падшаго Рима!

Снятся мнћ долы, лћса благовонны, Снятся упадшихъ чертоговъ колонны!

И русская поэзія должна съ благодарностью къ Боргезе отмћтить, что сны объ „упадшихъ чертоговъ колоннахъ“, „благовонныхъ лћсахъ и долахъ“, любовь къ красотћ — вызвалъ въ Боратынскомъ его первый „дядька“. Только въ 1844 году, въ годъ своей смерти, удалось поэту осуществить свои сны, и тогда онъ мысленно обратился къ Боргезе, который Самъ глаза сомкнулъ, когда мірскія сћти Ужъ поняли тобой взлелћянныя дћти;

Когда, свидћтели превратностей земли, Они глубокій взоръ уставить ужъ могли, Забвенья чуждыя за жизненною чашей, На итальянскій гробъ въ оградћ церкви нашей.

А я — восклицалъ Боратынскій:

Я — съ памятью живыхъ твоихъ рћчей — Увидћлъ роскоши Италіи твоей...

Извћстно, что въ дћтствћ у Боратынскаго было еще два гувернера-француза, но о нихъ мы ничего не знаемъ, и поэтъ не вспоминаетъ о нихъ, между тћмъ какъ онъ не забываетъ въ письмахъ къ матери изъ Пансіона и изъ Пажескаго корпуса передавать привћты „au bon M-r Bories“, а въ 1817 году, отвћчая на письмо своего бывшаго дядьки, пишетъ ему: „.....оставьте, пожалуйста, эти отвратительные титулы нижайшаго слуги:

нћтъ ничего, что бы я такъ ненавидћлъ, какъ эту нелћпую вћжливость. Я хочу названія друга: съ этимъ названіемъ мы разстались. До свиданія, мой старый другъ, будьте здоровы“.

Слћдуетъ упомянуть, наконецъ, и о томъ воспитательномъ и художественномъ значеніи, какое имћла на поэта природа, окружавшая его въ дћтствћ;

завћтный долъ Мары Боратынскій называетъ „привћтнымъ лелћятелемъ“ его „первыхъ думъ“. Чуткій къ людямъ, поэтъ былъ не менће чутокъ и къ природћ и своими произведеніями доказалъ, что ему не чуждъ былъ „говоръ древесныхъ листовъ“, и что онъ самъ Ручья разумћлъ лепетанье.

Воспоминаніе о родной природћ, въ которой онъ провелъ свое дћтство, всегда было для Боратынскаго священнымъ воспоминаніемъ. Этимъ воспоминаніемъ онъ дорожилъ всю свою жизнь, и во всћхъ важныхъ случаяхъ мысленно обращался онъ къ своей родинћ. Такъ, въ 1827 году, на другой годъ послћ женитьбы, Боратынскій привелъ подъ „сћнь святую”... соучастницу въ мольбахъ:

Мою супругу молодую Съ младенцемъ тихимъ на рукахъ и въ слћдующихъ строфахъ привћтствовалъ Мару, послћ того, какъ упали съ его рукъ „судьбой наложенныя цћпи“:

... вновь Я вижу васъ, родныя степи, Моя начальная любовь.

Степного неба сводъ желанный, Степного воздуха струи, На васъ я въ нћгћ бездыханной Остановилъ глаза мои.

Но мнћ увидћть было слаще Лћсъ на покатћ двухъ холмовъ — И скромный домъ въ садовой чащћ — Пріютъ младенческихъ годовъ.

Я твой, родимая дуброва! — восклицалъ поэтъ и высказывалъ затаенное, глубокое желаніе остаться подъ хранительнымъ кровомъ родины:

Пускай, пускай въ глуши смиренной, Съ ней, милой, бытъ мой утая, Другихъ урочищей вселенной Не буду помнить бытія.

Пускай о свћтћ не тоскуя, Предавъ забвенію людей, Кумиры сердца сберегу я Одни, одни въ любви моей.

Въ 1833 году Боратынскій посћтилъ свою „святую сћнь“ осенью и далъ намъ дивную картину запустћнія Мары. Въ этой картинћ удивительно сочетались дћтскія воспоминанія о Марћ, какой она была при жизни его отца, съ картиною ея увяданія въ унылую осеннюю пору:

Я посћтилъ тебя, плћнительная сћнь, Не въ дни веселые живительнаго мая, Когда зелеными вћтвями помавая, Манишь ты путника въ свою густую тћнь;

Когда ты вћешь ароматомъ Тобою бережно взлелћянныхъ цвћтовъ:

Подъ очарованный твой кровъ Замедлилъ я моимъ возвратомъ.

Въ осенней наготћ стояли дерева И непривћтливо чернћли;

Хрустћла подъ ногой морозная трава, И листья мертвые, волнуяся, шумћли;

Съ прохладой рћзкою дышалъ Въ лицо мнћ запахъ увяданья;

Но не весенняго убранства я искалъ, А прошлыхъ дней воспоминанья.

Душой задумчивой, медлительно я шелъ Съ годовъ младенческихъ знакомыми тропами;

Художникъ опытный ихъ нћкогда провелъ.

Увы, рука его изглажена годами!

Стези заглохшія, мечтаешь, пћшеходъ Случайно протопталъ... Сошелъ я въ долъ завћтный, Долъ, первыхъ думъ моихъ лелћятель привћтный!

Пруда знакомаго искалъ красивыхъ водъ, Искалъ прыгучихъ водъ мнћ памятной каскады;

Тамъ, думалъ я, къ душћ моей Толпою полетятъ видћнья прежнихъ дней...

Вотще! лишенныя хранительной преграды, Далече воды утекли, Ихъ ложе поросло травою, Пріютъ хозяйственный въ немъ улья обрћли, И легкая тропа исчезла предо мною:

Ни въ чемъ знакомаго мой взоръ не обрћталъ!

Но вотъ, попрежнему, лћсистымъ косогоромъ, Дорожка смћлая ведетъ меня... обвалъ Вдругъ поглотилъ ее... Я сталъ И глубь нежданную измћрилъ грустнымъ взоромъ;

Съ недоумћніемъ искалъ другой тропы.

Иду я, — гдћ бесћдка тлћетъ, И въ прахћ передъ ней лежатъ ея столпы, Гдћ остовъ мостика дряхлћетъ.

И ты, величественный гротъ, Тяжело-каменный, постигнутъ разрушеньемъ И угрожаетъ ужъ паденьемъ.

Бывало, въ лћтній зной, прохлады полный сводъ!

Что-жъ? пусть минувшее минуло сномъ летучимъ!

Еще прекрасенъ ты, заглохшій Элизей, И обаяніемъ могучимъ Исполненъ для души моей.

Въ 1808 году поэту исполнилось 8 лћтъ, и вскорћ послћ того Боратынскіе перећхали въ Москву.

Дћтство поэта еще не прошло, но прошла первая, счастливо-безмятежная пора дћтства, тћсно связанная съ Марою и ея бытомъ. Въ Москвћ Боратынскій узналъ и первое настоящее горе: 24 марта 1810 года умеръ его отецъ, Абрамъ Андреевичъ. Всћ заботы о воспитаніи дћтей перешли къ матери, и Александра Ќедоровна проявила въ этомъ случаћ большую энергію и, совершенно отказавшись отъ всякихъ удовольствій и личной жизни, посвятила свою жизнь дћтямъ.

А. Ќ. съ такимъ участіемъ входила въ маленькій мірокъ съ его радостями и горестями, что дћти видћли въ ней не столько воспитательницу-мать, сколько нћжнаго и вћрнаго друга, которому можно все разсказать, такъ какъ онъ все пойметъ и во всемъ приметъ не снисходительное, а горячее участіе. Такая дружба существовала въ особенности между матерью и ея старшимъ сыномъ — Евгеніемъ Абрамовичемъ. Александра Ќедоровна какъ-то особенно сильно и болћзненно привязалась къ поэту и такъ тосковала и страдала въ разлукћ съ нимъ, что послћдній, почти что для спасенія ея жизни, долженъ былъ впослћдствіи выйти въ отставку (послћ полученія перваго офицерскаго чина), да и въ позднћйшіе годы, посреди всевозможныхъ дћлъ и заботъ, не забывалъ часто навћщать свою мать и писать ей *).

III.

Послћ смерти мужа, А. Ќ. Боратынская оставалась съ дћтьми въ Москвћ весь годъ и въ началћ слћдующаго года вернулась въ Мару.

Хлопоты ея объ Евгеніи Абрамовичћ были успћшны, и Высочайшимъ указомъ отъ 7 сентября 1810 года Боратынскій былъ зачисленъ въ Пажескій Его Императорскаго Величества Корпусъ. Черезъ 11/2 года, ранней весной 1812 года мальчикъ былъ отвезенъ * ) Письма Боратынскаго къ матери сохранились въ большомъ количествћ и составляютъ едва-ли не половину всей собранной нами переписки поэта;

къ сожалћнію, эти письма имћютъ небольшой интересъ, сравнительно безцвћтны и рћдко могутъ служить матеріаломъ для біографіи Боратынскаго. Исключеніе составляютъ его дћтскія и юношескія письма, въ которыхъ онъ дћлится съ своимъ другомъ-матерью всћми впечатлћніями, чувствами и мыслями;

изъ этихъ писемъ складывается образъ поэта — ученика Пансіона, кадета Пажескаго корпуса и юноши, исключеннаго изъ корпуса „за негодное поведеніе“, юноши, о которомъ всћ окружающіе говорятъ не иначе, какъ восторженно.

въ Петербургъ и отданъ въ частный нћмецкій пансіонъ Вильки-Коллинса для подготовки къ поступленію въ Пажескій Корпусъ *).

Въ первый разъ приходилось Боратынскому разставаться на долго съ матерью, съ братьями и сестрами, съ гувернеромъ Боргезе, со всћмъ, къ чему уже привыкло въ счастьи его сердце. Но Петербургъ привлекалъ къ себћ мальчика новизной впечатлћній, и въ кругу многочисленныхъ товарищей-сверстниковъ надћялся онъ найти тћ удовольствія, которыхъ былъ лишенъ дома. Съ удовольствіемъ поэтому ћхалъ Боратынскій въ Петербургъ, но уже первое письмо 12-ти лћтняго мальчика дышитъ разочарованіемъ и грустью: „Нева теперь вся очистилась отъ льдинъ, сколько парусныхъ лодокъ и кораблей!

Но вмћстћ съ тћмъ, маменька, безъ васъ все мнћ кажется неладнымъ. Когда я ућзжалъ, я еще не чувствовалъ всей тягости нашей разлуки, я не зналъ ея;

но теперь, маменька, какая разница! Петербургъ поразилъ меня своею красотою, все мнћ казалось счастливымъ, но здћсь со всћми были матери. Я думалъ, что съ товарищами мнћ будетъ весело: но нћтъ, всякій играетъ съ другимъ, какъ съ игрушкой, безъ дружбы, безо всего! Какая разница, когда мы были съ вами! Послћдніе дни, хотя мнћ было грустно, я все же чувствовалъ удовольствіе быть еще съ вами, и — сказать вамъ откровенно — я думалъ, ућзжая, что мнћ будетъ гораздо веселће съ мальчиками моихъ лћтъ, чћмъ съ маменькой, потому что она уже большая;

но увы, я очень ошибся! Я думалъ найти дружбу, а нашелъ лишь холодную притворную учтивость, расчетливую дружбу: пока у меня было яблоко или что другое, всћ были моими друзьями, но потомъ все было опять потеряно...” Увћривъ себя въ такомъ первомъ разочарованіи въ людяхъ, маленькій Боратынскій начинаетъ сторониться отъ людей и замыкается въ себћ, проводя свой досугъ въ занятіяхъ математикой и рисованіемъ, къ чему онъ имћлъ большія способности и влеченіе, и въ чтеніи книгъ. Будучи еще въ пансіонћ, Боратынскій абонировался въ библіотекћ Плюшара, и книга стала его близкимъ другомъ. Передъ нимъ открылся новый міръ — міръ французской литературы, поэзіи и философіи XVIII-го вћка. 12-ти лћтній мальчикъ, кажется, всего больше увлекался Вольтеромъ и энциклопедистами;

легкая французская поэзія была ему въ то время мало знакома, вліяніе эротической поэзіи Парни, столь популярной у насъ въ началћ вћка, его мало коснулось, и поэтъ могъ впослћдствіи говорить съ полнымъ правомъ, что „Цитерскихъ истинъ возвћститель“ — Парни — ни братъ, ни сватъ, Совсћмъ не онъ отецъ мой крестный.

* ) Въ матеріалахъ для біографіи Е. А. Боратынскаго, хранящихся въ Казанскомъ и Татевскомъ архивахъ, а также въ собраніяхъ сочиненій, поступленіе поэта въ Петербургскій пансіонъ и письма оттуда къ матери датируются то 1808, то 1811 годомъ;

но въ виду того, что у Вильки-Коллинса Боратынскій пробылъ всего полгода, поступивъ туда весною, а въ декабрћ 1812 года явился изъ Пансіона въ Пажескій корпусъ (что извћстно по оффиціальнымъ даннымъ), мы приняли годомъ поступленія въ Петербургскій нћмецкій пансіонъ — 1812 годъ. Датировать письма изъ пансіона 1808 годомъ нћтъ никакихъ основаній, такъ какъ съ 1808 по 1810 г. Боратынскій былъ съ родителями въ Москвћ, письма же къ матери онъ пишетъ изъ Петербурга и обращаетъ ихъ къ одной Александрћ Ќеодоровнћ, совершенно не упоминая объ отцћ, хотя и перечисляя поименно всћхъ родственниковъ, которымъ передаетъ поклоны, — это служитъ доказательствомъ того, что письма свои поэтъ писалъ послћ смерти отца, т. е. послћ марта 1810 года. Только при томъ предположеніи, что Евгеній Абрамовичъ былъ отвезенъ въ Петербургъ въ самомъ началћ 1812 года, можно согласовать пребываніе его въ пансіонћ съ его свидћтельствомъ о томъ, что, оставивъ въ Москвћ „могилу дорогую“, Опять увидћли мы вотчину степную (а мы еще 27 декабря 1810 года застаемъ Боратынскаго въ Москвћ);

кромћ того, намъ извћстны письма поэта, отправленныя роднымъ изъ Мары въ 1811 году.

Съ обширной французской классической литературой XVII и XVIII вв. онъ однако хорошо ознакомился, и это знакомство сильно повліяло на выработку его міровоззрћнія, склоннаго къ раціонализму, къ господству мысли надъ чувствомъ. Нельзя сказать, впрочемъ, чтобы въ юности да и впослћдствіи — въ зрћлыхъ годахъ — у Боратынскаго надъ чувствомъ преобладала мысль, но борьба мысли съ чувствомъ, обозначившаяся такъ ярко и рћзко въ 30-хъ годахъ, провћрка мыслію чувства — начинается еще въ эту отроческую пору жизни поэта. Раціонализмъ французской литературы, на которой Боратынскій учился мыслить, повліялъ на него тћмъ сильнће, что онъ былъ еще въ первомъ дћтствћ задумчивымъ и впечатлительнымъ мальчикомъ, и вліяніемъ именно французской литературы объясняется та склонность къ резонерству, которая обнаруживается въ немъ въ отроческую пору. И это резонерство часто скрываетъ отъ нашихъ глазъ мягкаго, сердечнаго и отзывчиваго мальчика, какимъ знали и любили Боратынскаго всћ родственники. Кто не упрекнетъ — но совершенно несправедливо — 14-ти лћтняго усерднаго читателя и поклонника французской литературы, утћшающаго свою мать въ ея горћ такими словами: „Мы узнали съ величайшею горестью о кончинћ нашей бабушки. Я не имћлъ счастія знать ее, но если она напоминала васъ, какъ бы я любилъ ее! Мнћ понятно ваше горе, но подумайте, милая маменька, это законъ природы.

Мы родимся для того, чтобы умереть, и, нћсколькими часами раньше или позже, должны покинуть маленькій атомъ пыли, называемый землею. Будемъ надћяться, что въ лучшемъ мірћ мы снова увидимся съ тћми, кћмъ мы здћсь дорожили. Богъ любитъ насъ и, безъ сомнћнія, не захочетъ воздать намъ безотрадною вћчностью за жизнь, наполненную столькими горестями. Сегодня мы отдадимъ послћдній долгъ памяти нашей бабушки.

Ежели эти обряды могутъ быть ей полезными, это, конечно, великое утћшеніе для сердца. Быть можетъ, это заблужденіе, но я люблю его, оно утћшаетъ меня въ печали.

Прощайте, милая маменька. Я бы желалъ, чтобы утрата эта не слишкомъ сокрушала васъ;

не смћю сказать вамъ: забудьте о ней;

я знаю, это слишкомъ тягостно для чувствительнаго сердца“.

Письмо это несомнћнно навћяно чтеніемъ, и книжно звучатъ выраженія „законъ природы“, „атомъ пыли“, сомнћнія въ пользћ обрядовъ, но всћ эти книжныя выраженія свидћтельствуютъ всетаки о тяжелой душевной драмћ.

Чтеніе французскихъ поэтовъ пробудило въ Боратынскомъ желаніе писать стихи, и отъ этого времени его пребыванія въ пансіонћ сохранилось одно французское стихотвореніе — довольно гладкое стихотворное посланіе къ матери. Чтеніе французскихъ классиковъ и увлеченіе математикой и рисованіемъ помћшали Боратынскому хорошо усвоить нћмецкій языкъ, мало распространенный въ русскомъ обществћ;

вслћдствіе плохого знанія этого языка, поэтъ могъ поступить только въ четвертый классъ Пажескаго корпуса, хотя по другимъ своимъ познаніямъ онъ отвћчалъ требованіямъ старшаго класса.

Въ декабрћ 1812 года Боратынскій поступилъ въ Пажескій корпусъ и черезъ два мћсяца писалъ матери о томъ впечатлћніи, какое на него произвело новое училище:

„.... Меня экзаменовали и помћстили въ 4-й классъ, въ отдћленіе г-на Василія Осиповича Кристофовича. Ахъ, маменька, какой это добрый офицеръ *), при томъ же онъ знакомъ дяденькћ. Лишь только я опредћлился, позвалъ онъ меня къ себћ, разсказалъ все, что касается до корпуса, даже и съ какими изъ пажей могу я быть другомъ. Я къ нему хожу * ) Въ письмћ къ Жуковскому въ 1823 году Боратынскій писалъ объ этомъ „добромъ офицерћ“, какъ о пьяницћ, который возненавидћлъ поэта съ перваго взгляда и сталъ его преслћдовать.

всякой вечеръ съ другими пажами, которые къ нему ходятъ. Онъ только зоветъ къ себћ тћхъ, которые хорошо себя ведутъ... Встаемъ мы въ 5 часовъ, въ 1/2 6-го на молитву — до 6-ти, потомъ къ чаю до 1/2 7-го, въ классы — въ 7 до одиннадцати, въ 12 обћдать, а потомъ въ классы отъ 2-хъ до 4-хъ. Въ 7 часовъ и въ 8 часовъ ложимся спать....“ Хорошее впечатлћніе произвелъ и новый пажъ на своего воспитателя, который приблизительно въ то же время (аттестація къ 1 марта 1813 года) отзывался о своемъ воспитанникћ такъ:

„Боратынскій — 13-ти лћтъ, вступилъ въ корпусъ 1812 года, поведенія хорошаго, нрава хорошаго, опрятенъ;

штрафованъ не былъ, греческаго закона, 4-го класса“. Боратынскому, хорошо подготовленному, было не трудно учиться въ корпусћ, и онъ весною 1813 года, послћ пасхальныхъ вакацій, проведенныхъ у П. А. Боратынскаго, выдержалъ блестяще экзамены и перешелъ въ 3 классъ, удостоенный награды „за успћхи въ наукахъ и добронравіе“.

Первый годъ корпусной жизни окончился для Боратынскаго благополучно, — онъ привыкъ къ корпусу и полюбилъ его. Осенью онъ возвращался въ корпусъ съ охотою, какъ о томъ свидћтельствуетъ М. А. Панчулидзева, сообщавшая 15 сентября 1813 года матери поэта, что „Бубуша въ корпусћ уже въ другой разъ;

это мћсто ему лучше всћхъ нравится“.

Мы не знаемъ подробностей о дальнћйшемъ пребываніи Боратынскаго въ корпусћ, но, какъ можно судить по нћкоторымъ отрывочнымъ свћдћніямъ и по отзывамъ корпуснаго начальства, любовь его къ корпусу ослабћвала, мальчикъ сталъ сильнће скучать по дому, становился все болће и болће скрытнымъ и, занятый работою мысли и своими любимыми занятіями — математикой и рисованіемъ, — менће прилежно относился къ урокамъ, что и отозвалось на его успћхахъ: послћ весеннихъ экзаменовъ 1814 года выяснилось, что Боратынскій остался въ томъ же классћ (въ третьемъ). Сообщая объ этомъ матери въ двухъ словахъ и утћшая ее надеждою на будущій годъ, Боратынскій въ своемъ письмћ переходитъ къ тому, что захватываетъ его гораздо болће, чћмъ неудача на экзаменахъ, и подробно говоритъ о томъ, какъ „сейчасъ я занимаюсь въ минуты отдыха переводомъ и сочиненіемъ маленькихъ исторій, и, сказать вамъ правду, я больше всего люблю поэзію. Я очень бы хотћлъ быть авторомъ. Слћдующій разъ я вамъ пришлю нћчто вродћ маленькаго романа, который я кончаю. Я очень желалъ бы знать, что Вы о немъ скажете.

Если Вамъ покажется, что у меня есть кое-какой талантъ, я буду изучать правила, чтобы совершенствоваться въ этомъ“. Дальше слћдуетъ пространная и жестокая критика русскихъ присяжныхъ переводчиковъ, и письмо кончается любопытной просьбой — сообщить юному писателю, въ какомъ видћ придетъ его письмо, запечатаннымъ или распечатаннымъ.

Не слћдуетъ удивляться тому, что талантъ Боратынскаго получилъ такое позднее развитіе, въ сравненіи съ его сверстниками — Пушкинымъ, Дельвигомъ и другими лицеистами, уже въ 14—15 лћтъ обращавшими на себя вниманіе не только друзей, но и читающей публики. Объясненіе такого поздняго развитія заключается въ глубокомъ отличіи уклада жизни Царскосельскаго Лицея отъ жизни въ Пажескомъ корпусћ: въ послћднемъ бывали случайныя выступленія поэтовъ (вродћ Креницына), но не было живого литературнаго общества, не было соревнованія въ поэзіи и того общаго гуманитарно-передового направленія, которое благопріятствовало развитію лицейской поэзіи. И въ то время, какъ баронъ А. А. Дельвигъ громко привћтствовалъ появленіе новаго таланта въ лицћ своего товарища Пушкина, предсказывая ему безсмертіе:

Пушкинъ! Онъ и въ лћсахъ не укроется, Лира выдастъ его громкимъ пћніемъ, И отъ смертныхъ восхититъ безсмертнаго Аполлонъ на Олимпъ торжествующій, — Боратынскій тихомолкомъ, боясь, чтобы кто-нибудь не узналъ, писалъ матери о томъ, что „онъ больше всего любитъ поэзію“ и признавался въ своемъ желаніи быть авторомъ.

Сознаніе своего поэтическаго призванія появилось въ Боратынскомъ такъ же рано, какъ и у его сверстниковъ — Пушкина и Дельвига, — но укрћпить его въ этомъ сознаніи и поддержать никто не могъ: литературныя традиціи были чужды семьћ Боратынскаго, въ корпусћ его не посћщали ни Жуковскій, ни князь Вяземскій, ни другіе писатели;

да и кромћ того, Боратынскій былъ слишкомъ замкнутымъ и неувћреннымъ въ себћ юношей, чтобы просить совћтовъ и показывать свои творенія. Боратынскому приходилось итти ощупью по новой невћдомой дорогћ, и потому не удивительно, что огонь поэзіи, присутствіе котораго почувствовалъ въ душћ своей пажъ Боратынскій, на долгое время погасъ въ немъ (или ни въ чемъ не проявлялся). Будущій поэтъ вступалъ въ тотъ тяжелый для него переходный возрастъ, когда онъ особенно нуждался въ поддержкћ и въ указаніи ему пути, и онъ не получалъ ни отъ кого такихъ указаній: мать была далеко и, повидимому, не догадывалась о томъ сложномъ процессћ, который происходилъ въ душћ ея сына.

Въ ту критическую пору, когда мальчикъ перерождался въ юношу, Боратынскій оказался безъ всякихъ руководителей.

Какъ разъ въ это время былъ уволенъ по болћзни изъ Корпуса его воспитатель Кристофовичъ, и Боратынскій перешелъ къ новому воспитателю — капитану Мацневу.

Послћдній часто болћлъ (у него была чахотка) и отсутствовалъ по цћлымъ мћсяцамъ, и тогда роль воспитателя переходила къ капитану Десимонъ. Такая смћна воспитателей не могла не отражаться и на ихъ воспитанникахъ-пажахъ, которые замћтно стали распускаться въ поведеніи. Поэтическая природа Боратынскаго не находила себћ питанія въ окружающей обстановкћ, религіозная опора была отнята, неопытный умъ ставилъ себћ вопросы, съ которыми не могъ справиться, и на которые не могъ найти отвћтовъ, и юношей овладћла душевная тревога и безпокойство, очень замћтно отразившіяся въ его письмахъ. Въ это время Боратынскій мечталъ о морской службћ и умолялъ мать „объ этой милости“, такъ какъ „мои интересы, которые Вамъ такъ дороги, какъ Вы говорите, этого настоятельно требуютъ. Я знаю, чего стоитъ Вашему сердцу видћть меня въ столь опасной службћ. Но скажите, знаете-ли Вы, гдћ во всей вселенной, кромћ царства океана, жизнь человћческая не была бы подвержена тысячи опасностей, гдћ смерть не похитила бы у матери сына, отца, сестру? — Вездћ малћйшее дуновеніе можетъ разрушить ломкую пружину, которую мы называемъ нашимъ сушествованіемъ. Хоть Вы и говорите, милая маменька, что есть вещи, зависящія отъ насъ, — есть и другія, которыя довћрены Провидћнію. Наши дћйствія, наши мысли зависятъ отъ насъ, но я не могу вћрить, чтобы наша смерть зависћла отъ выбора службы на сушћ или на морћ... Я Васъ умоляю, милая маменька, не противиться моей наклонности. Я не смогу служить въ гвардіи — ее слишкомъ берегутъ: во время войны она ничего не дћлаетъ и остается въ постыдной праздности. И Вы называете это существованіемъ? Нћтъ, это не существованіе, а непрерывный покой. Повћрьте мнћ, милая маменька, что ко всему можно привыкнуть, кромћ покоя и скуки. Я бы предпочелъ лучше быть совершенно несчастнымъ, чћмъ совершенно спокойнымъ въ свћтћ: живое и глубокое чувство заняло бы по крайней мћрћ мою душу цћликомъ, сознаніе моихъ несчастій напоминало бы мнћ, что я существую.

Въ самомъ дћлћ, я чувствую, что мнћ всегда нужно что-либо опасное, что бы меня занимало, — безъ этого я скучаю. Представьте, моя дорогая, меня на палубћ, среди разъяреннаго моря, бћшеную бурю, подвластную мнћ, доску между мною и смертью, морскихъ чудовищъ, дивящихся чудесному орудію — произведенію человћческаго генія, повелћвающаго стихіямъ...” Всегда уравновћшенный, тихій, спокойный ребенокъ, больше всего любящій поэзію и думы, какъ-то рћзко, скачками сталъ мћняться, тяготиться спокойствіемъ и скукой и потому сталъ выбирать себћ товарищей, бывшихъ далеко не на отличномъ счету, но импонировавшихъ своей веселостью и удалью или безстрашіемъ и вызывающимъ поведеніемъ, протестомъ противъ распорядковъ корпусной жизни. Начальство такъ характеризовало новыхъ товарищей Боратынскаго: „Ханыковъ 3-й — поведенія изряднаго, нрава веселаго;

Приклонскій — поведенія шаловливаго, нрава веселаго и упрямаго, невсегда опрятенъ;

Креницыны оба — поведенія посредственнаго, нрава вспыльчиваго“ *).

Со своими новыми товарищами Боратынскій занимался различными шалостями, и проступки друзей, какъ можно думать, бывали порой весьма серьезнаго свойства. И въ этихъ проступкахъ сказывалась та порывистость и неуравновћшенность, которыя характерны для Боратынскаго-юноши, и которыя заставляли его мечтать объ опасностяхъ морской службы;

замћтимъ кстати, что раскаяніе послћ совершеннаго проступка всегда мучило Боратынскаго и не отвћчало размћрамъ его шалостей. Къ концу октября года относится первая шалость пажа **), до сихъ поръ бывшаго образцовымъ по поведенію, и черезъ нћсколько дней провинившійся Боратынскій пишетъ слћдующее письмо матери:

„Любезная маменька! Я не знаю, какъ изъяснить Вамъ все, что я теперь чувствую. Могу * ) Замћтимъ, что къ одному изъ братьевъ Креницыныхъ — Александру Николаевичу, — автору нћсколькихъ памфлетовъ, Боратынскій обратился въ 1819 году съ посланіемъ, которое свидћтельствуетъ о томъ, что А. Н.

Креницынъ былъ его товарищемъ не только по шалостямъ;

обращаясь къ своему „товарищу радостей младыхъ“, Боратынскій писалъ:

О милый! я съ тобой когда-то счастливъ былъ!

Гдћ время прежнее, гдћ прежнія мечтанья?

И живость дћтскихъ чувствъ и сладость упованья!

Все хладный опытъ истребилъ.

............................

Когда разсћянно, съ уныніемъ внимать Я буду снамъ твоимъ о будущемъ, о счастьћ, Когда въ мечтахъ твоихъ не буду принимать, Какъ прежде, пылкое, сердечное участье, Не сћтуй на меня, о другћ пожалћй...

** ) Въ чемъ заключались шалости и проступки молодыхъ пажей, — неизвћстно. Самъ Боратынскій разсказывалъ впослћдствіи въ письмћ къ Жуковскому, что онъ „задумалъ составить общество мстителей, имћющихъ цћлію сколько возможно мучить нашихъ начальниковъ. Описаніе нашего общества можетъ быть забавно и занимательно послћ главной мысли, взятой изъ Шиллера, и остальнымъ совершенно дћтскимъ его подробностямъ. Насъ было пятеро. Мы сбирались каждый вечеръ на чердакъ послћ ужина, по общему условію ничего не ћли за общимъ столомъ, а уносили оттуда всћ съћстные припасы, которые возможно было унести въ карманахъ, и потомъ свободно пировали въ нашемъ убћжищћ. Тутъ-то оплакивали мы вмћстћ судьбу свою, тутъ выдумывали разнаго рода проказы, которыя послћ рћшительно приводили въ дћйствіе. Иногда наши учителя находили свои шляпы прибитыми къ окнамъ, на которыя ихъ клали;

иногда офицеры наши приходили домой съ обрћзанными шарфами.

Нашему инспектору мы однажды всыпали толченыхъ шпанскихъ мухъ въ табакерку, отъ чего у него раздулся носъ;

всего пересказать невозможно. Выдумавъ шалость, мы по жеребью выбирали исполнителя: онъ долженъ былъ отвћчать одинъ, ежели попадется;

но самыя смћлыя я обыкновенно бралъ на себя, какъ начальникъ“.

Въ виду того, что это письмо было написано Жуковскому съ цћлью смягчить свою участь и носило полу дружескій, полу-офиціальный характеръ, ему не слишкомъ можно довћрять, и Н. Я. Максимовъ („Евгеній Абрамовичъ Баратынскій по бумагамъ Пажескаго Е. И. В. Корпуса“ — Русская Старина 1870 г., т. II, стр. 638-647) доказалъ цћлый рядъ уклоненій Боратынскаго отъ дћйствительности;

окончательно опровергаются нћкоторыя показанія Боратынскаго его же письмами изъ корпуса.

ли надћяться когда-нибудь получить прощеніе въ проступкћ, который я сдћлалъ. Не столько меня трогаетъ наказаніе, которое я получилъ, какъ мысль, что я причинилъ вамъ столько горести. Ахъ, будьте увћрены, что ваши слезы весьма мнћ дороги. Какъ могу я когда-нибудь достойно заплатить вамъ за всю вашу ко мнћ милость и любовь, а вмћсто того, чтобъ какъ-нибудь изъяснить вамъ мою признательность, я довольно неблагодаренъ, чтобы наполнить жизнь вашу горестями о моемъ худомъ поведеніи.

Повћрьте, милая маменька, что слезы ваши гораздо для меня болће значатъ, чћмъ всћ наказанія. Теперь, слава Богу, я прощенъ, но только мысль, что вы все еще печалитесь и сердитесь, заставляетъ меня болће тому печалиться, нежели радоваться. Я надћюсь будущимъ поведеніемъ загладить вину свою и опять быть достойнымъ вашей любви.

Простите меня, милая маменька, избавьте меня отъ мученья, которое терплю, думая о вашей горести. Остаюсь вашъ всепокорный и раскаивающійся сынъ Евгеній Боратынскій“.

Въ слћдующемъ письмћ Боратынскій благодаритъ мать за ту радость, которую принесло ему ея прощеніе, утћшившее его, и прибавляетъ: „оно примирило меня съ самимъ собою, и мнћ теперь ясно, во сколько разъ это драгоцћннће всћхъ удовольствій разсћянія“. И мы снова видимъ прежняго, мягкаго и чувствительнаго мальчика, и, аттестованный къ 1-му ноября 1814 года капитаномъ Мацневымъ „поведенія и нрава дурного“, Боратынскій къ 1-му декабря показанъ (капитаномъ Десимонъ) не штрафованнымъ, „нрава изряднаго“, и добавлено, что его „поведеніе поправляется“. И послћ этого слћдуетъ цћлый рядъ аттестацій 1815 года, въ которыхъ, какъ на кривой, можно видћть рћзкіе переходы Боратынскаго „отъ чувства къ шалости, къ мечтамъ отъ важныхъ думъ“ и отъ проступковъ, за которые онъ бывалъ штрафованъ и назывался дурнымъ по нраву, — къ поведенію, отмћчаемому его воспитателями не только какъ „поправляющемуся“, но и вызывающему лестные отзывы, въ которыхъ онъ называется „примћрнымъ по поведенію и нраву“. (Замћтимъ, что аттестаціи кап. Десимонъ носятъ вообще болће благожелательный характеръ, чћмъ аттестаціи болћзненнаго и раздражительнаго капитана Мацнева).

Воспитатели замћтили скрытность характера и колебанія въ темпераментћ Боратынскаго, но ничего не сдћлали для того, чтобы облегчить ему тяжелый духовный ростъ, и единственной заботой о немъ было запрещеніе ходить по праздникамъ къ родственникамъ, мћра, которая могла произвести только отрицательное дћйствіе, такъ какъ отъ юноши была отнята послћдняя опора, послћдняя помощь — со стороны горячо любившихъ его родныхъ. И предоставленный самому себћ, своимъ товарищамъ и (если вћрить словамъ Боратынскаго въ его письмћ къ Жуковскому) романамъ о разбойничьихъ похожденіяхъ, Боратынскій обнаружилъ ту шаткость характера, которая привела его въ февралћ 1816 года къ катастрофћ. Объ этой катастрофћ онъ подробно разсказываетъ въ письмћ къ Жуковскому.

Описавъ общество „мстителей“, имћвшихъ главною цћлью мучить своихъ начальниковъ, поэтъ продолжаетъ: „Спустя нћсколько времени мы (на бћду мою) приняли въ наше общество еще одного товарища, а именно сына того камергера *), который, я думаю, вамъ извћстенъ какъ по моему, такъ и по своему несчастію. Мы давно замћчали, что у него водится что-то слишкомъ много денегъ;

намъ казалось невћроятнымъ, чтобъ родители его давали 14-лћтнему мальчику по 100 и по 200 р. каждую недћлю. Мы вошли къ нему въ довћренность и узнали, что онъ подобралъ ключъ къ бюро своего отца, гдћ большими кучами лежатъ казенныя ассигнаціи, и что онъ всякую недћлю беретъ оттуда по нћсколько бумажекъ.

* ) Приклонскаго.

„Овладћвъ его тайною, разумћется, что мы стали пользоваться и его деньгами.

Чердашные наши ужины стали гораздо повкуснће прежнихъ: мы ћли конфекты фунтами;

но блаженная эта жизнь недолго продолжалась. Мать нашего товарища, жившая тогда въ Москвћ, сдћлалась опасно больна и желала видћть своего сына. Онъ получилъ отпускъ и, въ знакъ своего усердія, оставилъ несчастный ключъ мнћ и родственнику своему Ханыкову: „возьмите, онъ вамъ пригодится“, сказалъ онъ намъ съ самымъ трогательнымъ чувствомъ, и въ самомъ дћлћ онъ намъ слишкомъ пригодился. Отъћздъ нашего товарища привелъ насъ въ большое уныніе. Прощайте, пироги и пирожные, должно отъ всего отказаться. Но это было для насъ слишкомъ трудно: мы уже пріучили себя къ роскоши, надобно было приняться за выдумки: думали и выдумали!

„Должно вамъ сказать, что за годъ передъ тћмъ я нечаянно познакомился съ извћстнымъ камергеромъ, и этотъ случай принадлежитъ къ тћмъ случаямъ моей жизни, на которыхъ я могъ бы основать систему предопредћленія. Я былъ въ больницћ вмћстћ съ его сыномъ и въ скукћ долгаго выздоровленія устроилъ маленькій кукольный театръ.

Навћстивъ однажды моего товарища, онъ очень любовался моею игрушкою и прибавилъ, что давно обћщалъ такую же маленькой своей дочери, но не могъ еще найти хорошо сдћланной. Я предложилъ ему свою отъ добраго сердца;

онъ принялъ подарокъ, очень обласкалъ меня и просилъ когда-нибудь пріћхать къ нему съ его сыномъ;

но я не воспользовался его приглашеніемъ.

„Между тћмъ Ханыковъ, какъ родственникъ, часто бывалъ въ его домћ. Намъ пришло на умъ: что возможно одному негодяю, возможно и другому. Но Ханыковъ объявилъ намъ, что за разныя прежнія его проказы его уже подозрћваютъ въ домћ и будутъ за нимъ присматривать, что ему непремћнно нуженъ товарищъ, который, по крайней мћрћ, занималъ бы собою домашнихъ и отвлекалъ отъ него вниманіе. Я не былъ, но имћлъ право быть въ несчастномъ домћ. Я рћшился помогать Ханыкову.

Подошли святки *), насъ распускали къ роднымъ. Обманувъ, каждый по своему, дежурныхъ офицеровъ, всћ пятеро вышли изъ корпуса и собрались у Молинари. Мнћ и Ханыкову положено было итти въ гости къ извћстной особћ, исполнить, если можно, наше намћреніе и прійти съ отвћтомъ къ нашимъ товарищамъ, которые должны были насъ дожидаться въ лавкћ. Мы выпили по рюмкћ ликеру для смћлости и пошли очень весело негоднћйшею въ свћтћ дорогою.

„Нужно-ли разсказывать остальное?...” Объ „остальномъ“ разсказываетъ уже главный директоръ Пажескаго и Кадетскихъ корпусовъ генералъ-лейтенантъ Клингеръ во всеподданнћйшемъ рапортћ отъ 22-го февраля 1816 года нижеслћдующее: Боратынскій и Ханыковъ были отпушены, въ видћ поощренія, на масленицу къ родственникамъ, „но они, вмћсто того, чтобы итти къ родственникамъ съ присланными за ними людьми, съ коими изъ корпуса отпущены были, пошли къ камергеру Приклонскому, по знакомству ихъ съ сыномъ его, пажемъ Приклонскимъ, и вынули у него изъ бюро черепаховую въ золотой оправћ табакерку и 500 рублей ассигнаціями. Директоръ корпуса, коль скоро о семъ узналъ, послалъ гофмейстера на придворный прачечный дворъ къ кастеляншћ Фрейгангь, у которой, по порученности отъ матери, находились, по случаю масленицы, два пажа Креницыны, у коихъ, по извћстной по корпусу между ними связи, предполагали найти и упомянутыхъ пажей, Ханыкова и Боратынскаго, какъ дћйствительно и оказалось.

* ) Въ дћйствительности это происшествіе имћло мћсто не на святкахъ, а на масленицћ.

„Пажи сіи, по приводћ ихъ въ корпусъ, посажены будучи подъ арестъ въ двћ особыя комнаты, признались, что взяли упомянутыя деньги и табакерку, которую изломавъ, оставили себћ только золотую оправу, а на деньги накупили разныхъ вещей на 270, прокатали и пролакомили 180, да найдено у нихъ 50 рублей, кои, вмћстћ съ отобранными у нихъ купленными ими вещами, возвращены г. камергеру Приклонскому...” Дћло о Боратынскомъ пошло очень ускореннымъ темпомъ: кража была совершена въ серединћ февраля, 22-го февраля поданъ рапортъ Клингера, который былъ немедленно доложенъ Государю княземъ А. Н. Голицынымъ (впослћдствіи хлопотавшимъ о смягченіи участи поэта), 1 марта Боратынскій показанъ уже „нечислящимся въ спискћ пажей“, а марта послћдовало приказаніе министра по всћмъ учрежденіямъ, объявлявшаго волю Государя, состоявшую въ запрещеніи принимать на какую бы то ни было службу Боратынскаго и Ханыкова, какъ исключенныхъ изъ Пажескаго корпуса „за негодное поведеніе“. На Александра I это происшествіе въ Пажескомъ Его Императорскаго Величества корпусћ произвело глубокое и тяжелое впечатлћніе;

онъ былъ совершенно увћренъ въ томъ, что Боратынскій и Ханыковъ — прирожденные преступники и негодяи, и сколько-нибудь снисходительное и милостивое отношеніе къ нимъ казалось ему уже преступнымъ. Вслћдствіе такого взгляда Государя на проступокъ Боратынскаго, всћ хлопоты и просьбы о поэтћ въ теченіе многихъ лћтъ оставались безъ результата, и Императоръ запретилъ упоминать о Боратынскомъ прежде, чћмъ онъ самъ не вспомнитъ о бывшемъ своемъ пажћ.

Боратынскій былъ исключенъ изъ корпуса безъ права поступленія на какую бы то ни было службу (развћ, если пожелаетъ рядовымъ) и отданъ на попеченіе своего дяди Богдана Андреевича.

Только тогда, когда уже разразилась надъ нимъ страшная гроза, Боратынскій съ ужасомъ увидћлъ, по какому пути онъ шелъ послћдніе годы, и какъ-то мгновенно прояснились его очи, и ожила душа для страданія. Эта катастрофа потрясла до основанія его молодой организмъ, и первое время онъ былъ близокъ къ самоубійству, до котораго его не допустили и нравственное просвћтлћніе души, ужаснувшейся послћ вкушенія отъ плодовъ зла, и родные, поддерживавшіе поэта и умћло оберегавшіе его отъ дурныхъ вліяній и отчаянія.

То, чего не могло добиться корпусное начальство всћми своими строгостями и штрафами, — перевоспитанія юноши, — того поразительно легко добились его родные тћмъ, что нашли самый простой путь — путь сердца къ сердцу. „Я ожидалъ укоровъ, говорилъ Боратынскій, но нашелъ однћ слезы, бездну нћжности, которая меня тћмъ болће трогала, чћмъ менће я былъ ея достоинъ. Въ продолженіе четырехъ лћтъ никто не говорилъ съ моимъ сердцемъ: оно сильно встрепетало при живомъ къ нему воззваніи;

свћтъ его разогналъ призраки, омрачившіе мое воображеніе;

посреди подробностей существенной гражданской жизни, я короче узналъ ея условія и ужаснулся какъ моего проступка, такъ и его послћдствій“.

IV.

Лћтомъ 1816 года поэтъ ућхалъ съ дядей Богданомъ Андреевичемъ въ его имћніе Подвойское (Бћльскаго ућзда, Смоленской губерніи) и въ ноябрћ опасно заболћлъ нервической горячкой. Богданъ Андреевичъ, заботливо относившійся къ душевной ранћ Боратынскаго, не менће заботливо отнесся и къ его болћзни, и 28 декабря (1816 года) мать поэта писала Б. А. Боратынскому: „Я не могу изъяснить вамъ сердечной моей признательности за всћ ваши милости и попеченія объ Евгеніћ: я обязана вамъ и исправленіемъ его, и самою его жизнію. Опасность, въ которой онъ былъ, такъ стћсняетъ мое сердце, что я забываю, что она прошла, благодаря Бога и васъ, и я не могу удержаться отъ живћйшей скорби и страха всякій разъ, какъ она приходитъ мнћ на мысль. Вотъ ужъ Рождество прошло, а онъ не пріћхалъ. Зная ваше родительское о немъ попеченіе, я стараюсь ободриться и думать, что вы его не отпускаете по слабости его, да и лучше въ семъ случаћ переждать, нежели торопиться. Я во всемъ полагаюсь на ваше благоразуміе. У насъ всћ, слава Богу, здоровы, только грустимъ въ ожиданіи Евгенія. Я не могу отойти отъ окошка, ни за что не принимаюсь, ожиданіе очень мучительно...” Вмћстћ съ нравственнымъ просвћтлћніемъ, въ Боратынскомъ пробудилось опять поэтическое чувство, и первое стихотвореніе на русскомъ языкћ, дошедшее до насъ, написано 23 января 1817 года и обращено къ его дядћ-воспитателю: „Хоръ, пћтый въ день именинъ дяденьки Б[огдана] Андр[еевича Боратынскаго] его маленькими племянницами Панчулидзевыми“ (дочерями его любимой тетки и крестной матери Маріи Андреевны).

Испытаніе, посланное гнћвнымъ рокомъ, и наставленія родныхъ не прошли безслћдно для Боратынскаго, — онъ, переступивъ въ дћтствћ этическіе принципы, начинаетъ въ этикћ видћть высшую цћнность и мћрило жизни. Въ двадцатыхъ годахъ къ этой цћнности прибавляется еще новая могущественная — эстетическая цћнность (а въ концћ 30-хъ и религіозная). Въ 1825 г. поэтъ писалъ своему другу Н. В. Путятћ: „Съ самаго дћтства я тяготился зависимостью и былъ угрюмъ, былъ несчастливъ. Въ молодости судьба взяла меня въ свои руки. Все это служитъ пищею Генію;

но вотъ бћда: я не Геній. Для чего жъ все было такъ, а не иначе? На этотъ вопросъ захохотали бы всћ черти. И этотъ смћхъ служилъ бы отвћтомъ вольнодумцу, но не мнћ и не тебћ: мы вћримъ чему-то. Мы вћримъ въ прекрасное и въ добродћтель. Что-то развитое въ моемъ понятіи для лучшей оцћнки хорошаго, что-то улучшенное во мнћ самомъ — такія сокровища, которыя не купитъ ни богачъ за деньги, ни счастливецъ счастіемъ, ни самый Геній худо направленный“.

Испытаніе несчастіемъ, заставившее Боратынскаго „вћрить въ добродћтель“, положило на него (или вћрнће, усилило) и тотъ отпечатокъ грусти, который на немъ оставался всю жизнь и питался размышленіями, носившими часто безотрадный характеръ. Почти весь 1816 годъ пробылъ Боратынскій у дяди въ Подвойскомъ и, окруженный любящими его родными („дорогая маменька, писалъ онъ, удовольствіе видћть себя любимымъ превосходитъ всћ удовольствія свћта!“), постепенно втягивался въ общую жизнь, въ общіе интересы и развлеченія. Но и посреди радостей и развлеченій молодой мыслитель-поэтъ не переставалъ грустить, и эта грусть часто выражалась въ письмахъ его изъ Подвойскаго, несмотря на то, что онъ старался скрыть ее: душевная чуткость Боратынскаго подсказывала ему, что надо скрывать отъ матери свою печаль (а порой и отчаяніе) и выбирать „пріятныя вещи“, дабы не отягощать мать безпокойствами о себћ. Невольно однако для него самого, его письма переходили очень быстро изъ мажорнаго тона въ минорный, и даже улыбку его можно было назвать улыбкою грусти.

Выписываемъ почти цћликомъ одно письмо Боратынскаго изъ Подвойскаго, лучше всего рисующее его образъ въ это время:

„Милая маменька. Мы проводимъ здћсь время очень пріятно: здћсь пляшутъ, поютъ, смћются, — все какъ бы дышитъ счастіемъ и радостью. Одна только мысль омрачаетъ въ глазахъ моихъ картину удовольствій: это мысль объ ихъ кратковременности и о томъ, что скоро долженъ буду я разстаться со всћми этими наслажденіями. Я знаю, у меня скверный характеръ, составляющій мое несчастіе — слишкомъ издалека предвижу я все то непріятное, что можетъ случиться. Было время, когда я объ этомъ не думалъ! Но время это улетћло, какъ сонъ, или, по крайней мћрћ, оно было такъ же кратко, какъ мгновенія счастія, дарованныя жизни человћческой.

„Милая маменька, о счастьи много спорили, — не кажется-ли, что видишь нищихъ, разсуждающихъ о философскомъ камнћ?

„Такъ человћкъ, посреди всего, что должно было бы сдћлать его счастливымъ, носитъ скрытый ядъ, который гложетъ его и дћлаетъ неспособнымъ ко всякому радостному ощущенію. Болћзненное настроеніе духа, основа скуки и печали, — вотъ что сопровождаетъ его посреди шумныхъ радостей, и я хорошо знаю такого человћка.

„Не есть-ли счастье извћстное сочетаніе мыслей, при которомъ мы не въ состояніи думать о чемъ-либо иномъ, кромћ того, что овладћло нашимъ сердцемъ, переполненнымъ до такой степени, что мы не въ силахъ размышлять о томъ, что чувствуемъ?

„Не счастье-ли также и безпечность?

„Не принадлежитъ-ли существу существъ, вћчному Деміургу, свойство располагать душу къ воспріятію подобнаго чувства, когда онъ хочетъ наградить кого-либо изъ маленькихъ атомовъ, образовавшихся изъ пылинокъ общей нашей матери (земли)? О однодневные атомы! О спутники мои въ безконечной малости, могли-ли вы когда-нибудь замћтить невидимую руку, направляющую насъ въ этомъ муравейникћ рода человћческаго?

„Кто изъ насъ могъ анатомировать эти краткія мгновенія въ жизни человћческой?

— Что касается до меня, то я объ этомъ никогда не помышлялъ!

Признаться надо намъ, такъ наша жизнь проходитъ, И каждаго изъ насъ бћсенокъ нћкій водитъ Къ забавамъ отъ невзгодъ, — тутъ воля не своя.

Всего отъ пяти чувствъ вполнћ завишу я;

Природой человћкъ безспорно превосходенъ, — Въ грядущемъ дивными духами будемъ мы;

Но въ этомъ мірћ духъ съ машиной очень сходенъ.

Какъ часто невзначай мћняются умы:

Поправятся-ль дћла, и глядь — у Гераклита Слеза замћнена улыбкой Демокрита *).

„Это стихи извћстнаго еретика, который всегда кажется сумасброднымъ нћкоторымъ людямъ, но стихи котораго часто исполнены истины и силы — я говорю о Вольтерћ.

Мнћ кажется, что ничего не было написано лучшаго по части этого мистическаго пренія. Но я думаю, что надоћлъ вамъ со своей философіей. Страсть къ умствованію — не изъ меньшихъ моихъ недостатковъ, и я не думаю отъ него исправиться....” * ) Переводъ И. С. Тургенева.

Любопытно отмћтить, что Боратынскій началъ писать это письмо, какъ онъ самъ говоритъ, въ очень дурномъ настроеніи, но передъ тћмъ, какъ выписать стихи Вольтера — писателя, имћвшаго и въ эту пору на него большое вліяніе, онъ отправился пить кофе съ тетушками своими, Маріей и Екатериной Андреевнами, и послћднія такъ быстро успћли разсћять его печальныя мысли, что когда онъ вернулся къ себћ, въ немъ уже остыло желаніе философствовать, и онъ началъ описывать свою поћздку къ родственникамъ, жившимъ недалеко отъ Подвойскаго *).

День Боратынскаго въ Подвойскомъ проходилъ въ разговорахъ съ тетушками и Богданомъ Андреевичемъ, въ играхъ съ маленькими дћтьми М. А. Панчулидзевой, которымъ онъ удћлялъ очень много времени и вниманія, а главное — въ чтеніи;

за нћсколько мћсяцевъ, проведенныхъ имъ въ Подвойскомъ, поэтъ успћлъ перечитать всю богатую библіотеку своего дяди, познакомился съ нћкоторыми русскими классиками, которыхъ онъ до того времени мало зналъ, и еще болће пристрастился къ Вольтеру и французскимъ поэтамъ XVIII вћка. Временами наћзжали въ Подвойское и другіе дяди (Петръ и Илья Андреевичи) и родственники, собирались знакомые помћщики-сосћди;

молодежь устраивала различныя развлеченія, въ которыхъ принималъ участіе и Евгеній Абрамовичъ, забывая о своемъ горћ;

но всетаки улыбка печали рћдко сходила съ его лица. Боратынскій полюбилъ Подвойское и, по семейнымъ преданіямъ, воспћлъ его въ своей сельской элегіи „Родина“, написанной въ 1820 году:

„Я возвращуся къ вамъ, поля моихъ отцовъ“... и т. д.

Вскорћ послћ того, какъ Боратынскій оправился отъ своей болћзни (нервической горячки), онъ испыталъ большую радость при встрћчћ съ матерью въ концћ февраля 1817 года.

Сохранилось интересное письмо матери поэта къ Б. А. Боратынскому отъ 1 марта 1817 года, и по этому письму можно составить себћ представленіе о томъ порочномъ юношћ, котораго исключили изъ корпуса „за негодное поведеніе“ и лишили свободы и общественнаго уваженія на цћлыхъ 9 лћтъ: „Не знаю, велитъ-ли Богъ весною выбраться отсюда **), но я сего очень, очень желаю, ибо оно весьма нужно дћтямъ моимъ, да и можетъ быть узнаю что-нибудь вћрнаго о судьбћ моего Евгенія, котораго печальное положеніе тћмъ болће тяготитъ мою душу, что отмћннымъ своимъ поведеніемъ заставляетъ, если можно, еще болће желать, чтобъ онъ былъ порядочно пристроенъ въ службћ.

Скажу вамъ, любезнћйшій братецъ, что я имъ чрезмћрно довольна во всћхъ отношеніяхъ, и что съ трудомъ понимаю, какъ могъ онъ себя такъ потерять въ Петербургћ: мнћ это кажется ужаснымъ сномъ. Я увћрена, любезный братецъ, что, по безпримћрному вашему сердцу къ роднымъ, вы съ удовольствіемъ услышите сіе свидћтельство въ пользу племянника, для котораго вы столь много сдћлали, и, судя по вашему сердцу, увидите, что мое должно чувствовать“. Подобные же отзывы встрћчаются и въ письмахъ всћхъ родныхъ Евгенія Абрамовича, и нћтъ сомнћнія, что онъ вполнћ заслуживалъ ихъ, возбуждая — и тогда, и впослћдствіи — сильную привязанность во всћхъ людяхъ, съ которыми онъ былъ близокъ и для которыхъ измћнялъ своему замкнутому характеру.

* ) Это письмо, изъ котораго мы привели большую выдержку, напечатано (не совсћмъ точно) во всћхъ изданіяхъ сочиненій Боратынскаго, но конецъ письма почему-то выпущенъ.

** ) Изъ Мары.

Три года, проведенные Боратынскимъ въ Подвойскомъ, въ Марћ *) и въ Москвћ — у матери и у родныхъ, были для него очень плодотворными годами, и въ концћ 1818 года Боратынскій, съ окрћпшими физическими и нравственными силами, „съ мадригаломъ въ карманћ“ пріћхалъ въ Петербургъ, имћя въ виду начать военную службу рядовымъ въ одномъ изъ петербургскихъ полковъ съ тћмъ, чтобы заслужить прощеніе и вернуть себћ утраченное общественное положеніе.

V.

Никогда ни до того, ни послћ того времени не было въ Петербургћ такой оживленной литературной жизни, какъ та, которая возникла въ связи съ выступленіемъ на литературное поприще Пушкина и его друзей-поэтовъ, тћсно примыкавшихъ къ нему и къ тому литературному движенію, во главћ котораго стоялъ въ то время Жуковскій. Боратынскому удалось еще застать эту совмћстную жизнь поэтовъ и войти въ ихъ кругъ: черезъ барона А. А. Дельвига онъ познакомился со всћми литературными знаменитостями и незнаменитостями. Къ числу первыхъ принадлежали, прежде всего, Жуковскій, Гнћдичъ и Пушкинъ, и къ этимъ именамъ молодой начинающій поэтъ относился не иначе, какъ съ безграничнымъ уваженіемъ, доходившимъ до преклоненія. Въ 1831 году, вспоминая (въ письмћ къ И. В. Кирћевскому) о Гнћдичћ и жалћя, что не можетъ его увидћть, Боратынскій писалъ: „Я любилъ его, и это чувство еще не остыло. Можетъ быть, теперь я нашелъ бы въ немъ кое-что смћшное: что за дћло! Пріятно взглянуть на колокольню села, въ которомъ родился, хотя она уже не покажется такою высокою, какъ казалась въ дћтствћ“.

Но въ то время Гнћдичъ казался Боратынскому высокой колокольней — большимъ поэтомъ и поэтическимъ законодателемъ, и къ нему, какъ къ руководителю, обращался нашъ поэтъ съ посланіями.

Пушкинъ очень полюбилъ и задумчивую элегическую лиру Боратынскаго, и его самого, и включилъ Боратынскаго въ число своихъ друзей;

позже (въ 1826 году въ Москвћ) поэты еще болће сблизились, но Боратынскій всегда сохранялъ въ своемъ дружескомъ отношеніи къ Пушкину извћстный оттћнокъ преклоненія, вызваннаго признаніемъ силы генія, что и выразилось ярче всего въ его письмћ къ Пушкину года: „Пиши, милый Пушкинъ, а я въ долгу не останусь, хотя пишу къ тебћ съ тћмъ затрудненіемъ, съ которымъ обыкновенно пишутъ къ старшимъ“.

Но наибольшее значеніе имћла для жизни и творчества Боратынскаго личность Жуковскаго и его поэзія, на которой воспитался Боратынскій. Ангелъ-хранитель русской поэзіи, Жуковскій былъ однимъ изъ первыхъ, принявшихъ большое участіе въ тяжелой судьбћ поэта, расплачивавшагося долгими годами страданія и лишеній за дћтскій проступокъ въ Пажескомъ корпусћ. Благодаря Жуковскаго за непрестанныя заботы и хлопоты, Боратынскій писалъ ему: „Повћрьте, что мнћ не тягостна благодарность, особенно благодарность къ вамъ: я любилъ васъ, плакалъ надъ вашими стихами прежде, чћмъ узналъ васъ лично, — прежде, нежели могъ предвидћть, что мнћ могутъ быть полезны прекрасныя качества вашего сердца.... Препоручаю судьбу мою вамъ, моему Генію покровителю. Вы начали, вы и довершите... и тогда я скажу вмћстћ съ вами: хвала * ) Съ грустью покидалъ Боратынскій также и Тамбовъ, въ которомъ онъ весело проводилъ время, и въ которомъ шевельнулось въ его душћ чувство, похожее на любовь. Вслћдствіе недостатка біографическаго матеріала, мы не можемъ опредћленно говорить объ этомъ чувствћ, но нћкоторый намекъ на него находится между прочимъ въ письмћ къ матери, въ которомъ Боратынскій говоритъ: „мнћ кажется, что ућзжая изъ Мары, я взялъ отпускъ у дружбы и что, ућзжая изъ Тамбова, я взялъ отпускъ у любви“.

поэзіи;

поэзія есть добродћтель, поэзія есть сила;

но въ одномъ только Поэтћ — въ васъ — соединены всћ ея великія свойства. Да будутъ дни ваши такъ прекрасны, какъ ваше сердце, какъ ваша поэзія. Лучшаго желанія не можетъ придумать до глубины души вамъ признательный Боратынскій“.

Можно бы принять эти искреннія, вырвавшіяся изъ сердца строки за выраженіе мгновенно-восторженнаго чувства, вызваннаго радостною вћстью о томъ, что дћло поэта пошло успћшно, если бы подобные же отзывы о Жуковскомъ не встрћчались въ письмахъ Боратынскаго къ другимъ лицамъ, и если бы мы не знали о томъ своего рода культћ Жуковскаго, который былъ въ интимномъ кружкћ молодыхъ поэтовъ: Боратынскаго, Дельвига, Кюхельбекера и Плетнева. Въ 1840 году В. К. Кюхельбекеръ писалъ о томъ чувствћ, которое вызвало въ немъ изданіе сочиненій Жуковскаго: „піэсы, отпечатанныя сначала въ тетрадяхъ Для немногихъ, перенесли меня въ скромное жилище Плетнева, куда бывало спћшу, какъ только получу ихъ изъ Москвы, чтобы похвастать ими передъ хозяиномъ, Дельвигомъ, Боратынскимъ и подћлиться съ товарищами наслажденіемъ, какое онћ проливали мнћ въ душу“.

Если къ Пушкину, Гнћдичу и Жуковскому Боратынскій, высоко цћня ихъ поэтическую дћятельность, относился съ глубокимъ уваженіемъ, то нигдћ онъ такъ себя хорошо, по домашнему, отрадно не чувствовалъ, какъ въ этомъ интимномъ кружкћ друзей-поэтовъ, благоговћвшихъ передъ поэзіей-добродћтелью, усвоившихъ себћ высокое понятіе о священномъ значеніи поэтическаго призванія и разсуждавшихъ о литературћ и литературныхъ явленіяхъ и новостяхъ. Поэтовъ, идеалистически настроенныхъ, связывала „къ музамъ чистая любовь“, и этотъ союзъ имћлъ большое значеніе для Боратынскаго, нашедшаго въ немъ опору въ своемъ несчастіи.

Большое значеніе для нашего поэта имћла дружба: въ дружбћ почерпалъ Боратынскій силы переносить свое несчастіе;

въ друзьяхъ находилъ онъ утћшеніе и говорилъ:

О дружба нћжная! останься неизмћнной!

Пусть будетъ прочее мечтой.

Не меньшее значеніе имћло для Боратынскаго то понятіе о священномъ значеніи поэзіи, которое было въ кружкћ догмой. Въ это время Боратынскій окончательно осозналъ свое настоящее призваніе къ поэзіи, и высокій взглядъ на святость искусства помогъ ему смотрћть на свои занятія поэзіей, какъ на дћло жизни, и почувствовать свое поэтическое (и вмћстћ съ тћмъ человћческое) достоинство.

Поэзія была не только прибћжищемъ, вь которомъ Боратынскій находилъ отдыхъ и отраду „въ гоненьяхъ рока“, какъ онъ самъ говорилъ:

Меня тягчилъ печалей грузъ, Но не упалъ я передъ рокомъ:

Нашелъ отраду въ пћсняхъ музъ...

но въ искусствћ, въ красотћ онъ нашелъ ту правду, ту гармонію, которой не могъ найти въ жизни, и которую не отожествлялъ съ правдою этическою, чћмъ и отличался отъ нћкоторыхъ своихъ друзей, склонныхъ къ такому отожествленію, и приближался къ взгляду Пушкина на высокое значеніе поэзіи, независимой отъ религіозныхъ и этическихъ требованій *).

Поэзія позволила также Боратынскому свћтлће взглянуть на нестройный міръ, и отсюда — Хвала вамъ, боги! Предо мной Вы оправдалися отнынћ:

Готовъ я съ бодрою душой На все угодное судьбинћ.

И никогда сей лиры гласъ Не оскорбитъ роптаньемъ васъ.

Но лира Боратынскаго не сдержала своего обћщанія, такъ какъ отсутствіе согласія, гармоніи жизни и поэзіи продолжало вызывать въ поэтћ грусть и ропотъ на боговъ, подчинившихъ міръ своимъ жестокимъ законамъ. Такой ропотъ становится особенно замћтнымъ въ 30-хъ годахъ, т. е. тогда, когда жизнь поэта устроилась вполнћ спокойно и счастливо, но когда Боратынскій почувствовалъ духовную тревогу и недостаточную обоснованность міра и сталъ пессимистически смотрћть на его явленія, которыя „всћ вћдомы давно“;

въ ту пору, о которой мы говоримъ, ропотъ почти не встрћчается въ стихотвореніяхъ Боратынскаго, и его замћняетъ тихая грусть, очаровывавшая современниковъ своей искренностью, качествомъ, которымъ элегіи Боратынскаго выгодно отличались отъ „вытья жеманнаго поэтовъ нашихъ лћтъ“.

Особенно бережно отнесся къ новому дарованію баронъ Дельвигъ, „подружившій“ Боратынскаго съ музами и безпрестанно поддерживавшій въ немъ вћру въ его призваніе.

Боратынскій говорилъ впослћдствіи о томъ тягостномъ впечатлћніи, которое на него произвело „вступленіе въ нежеланную извћстность“, но если Дельвигъ отдалъ первые стихи Боратынскаго въ печать и безъ вћдома автора, то, во всякомъ случаћ, Боратынскій очень скоро примирился съ этой „нежеланной извћстностью“ и не переставалъ любить своего друга. О томъ, какое значеніе имћла для Боратынскаго его дружба съ Дельвигомъ, лучше всего можно судить по слћдующимъ стихамъ его изъ посланія „Къ Дельвигу“:

Насъ не вотще судьба соединила, Суровая двухъ добрыхъ полюбила И, слабая отъ бћдствій ихъ спасти, Опорою другъ другу быть судила, Чтобъ съ ней самой могли борьбу вести.

............................

Ты помнишь-ли, въ какой печальный срокъ На дружбу мнћ ты руку далъ впервые И думая: по сердцу мы родные — Сталъ навћщать мой скромный уголокъ?

Ты помнишь-ли, съ какой судьбой суровой Боролся я, почти лишенный силъ?

Не ты-ль тогда мнћ бодрость возвратилъ?

* ) Въ своей „Финляндіи“ поэтъ восклицаетъ:

Что нужды до былыхъ иль будущихъ племенъ?

Я не для нихъ бренчу незвонкими струнами:

Я, невнимаемый, довольно награжденъ За звуки — звуками, а за мечты — мечтами.

Не ты-ль душћ повћялъ жизнью новой?

Ты ввелъ меня въ семейство добрыхъ музъ:

Дћля досугъ межъ ними и тобою, Я-ль чувствовалъ ея свинцовый грузъ И передъ ней унизился душою!

............................

Всегда я твой! судьей души моей Ты долженъ быть и въ ведро и въ ненастье:

Удвоишь ты моихъ счастливыхъ дней Неполное безъ раздћленья счастье.

Въ дни бћдствія я знаю, гдћ найти Участіе въ судьбћ моей тяжелой:

Что-жъ страшно мнћ на жизненномъ пути?

Иду впередъ съ надеждою веселой!

VI.

Послћ долгихъ хлопотъ, 8 февраля 1819 года Боратынскому удалось поступить на службу Лейбъ-Гвардіи въ Егерскій полкъ рядовымъ, и вскорћ послћ того онъ поселился вмћстћ съ барономъ Дельвигомъ. О совмћстной жизни поэтовъ-друзей, имћвшихъ сходные мягкіе характеры, существуетъ слћдующій стихотворный разсказъ, ими же самими написанный:

Тамъ, гдћ Семеновскій полкъ, въ пятой ротћ, въ домикћ низкомъ *) Жилъ поэтъ Боратынскій съ Дельвигомъ, тоже поэтомъ.

Тихо жили они, за квартиру платили немного, Въ лавочку были должны, дома обћдали рћдко.

Часто, когда покрывалось небо осеннею тучей, Шли они въ дождикъ пћшкомъ, въ панталонахъ трикотовыхъ тонкихъ, Руки спрятавъ въ карманы (перчатокъ они не имћли!), Шли и твердили шутя: какое въ россіянахъ чувство!

Къ 1818-1819 гг. относится увлеченіе Боратынскаго Е. Гернгроссъ, но это увлеченіе, какъ и всћ почти увлеченія Боратынскаго, не отличалось страстнымъ характеромъ и скорће походило на дружбу, какъ можно судить по слћдующему письму его къ матери, въ которомъ онъ описываетъ Е. Гернгроссъ: „....Это золотая женщина. Она рћдко образована, т. е. она знаетъ больше меня, какъ всћ говорятъ. Она божественно играетъ на арфћ, много читаетъ, любитъ литературу и даже способна имћть собственное сужденіе обо всћхъ этихъ искусствахъ. Мы разсуждаемъ съ ней обо всемъ — о дружбћ, о любви, о любовныхъ интригахъ. Эпикуреизмъ, платонизмъ, стоицизмъ — все это подвергается разбору. Я хожу къ ней каждый день послћ обћда и между тћмъ не скучаю. Надо однако сознаться, что пока что она для меня божественная женщина. Я склоненъ даже полюбить ее, но не пугайтесь за меня: я слишкомъ глупъ, чтобы сдћлать серьезную глупость....“ И * ) Боратынскій снималъ квартиру въ домћ кофишенка Ежевскаго, который зналъ въ Гатчинћ отца поэта и разсказывалъ Боратынскому различныя подробности и анекдоты о его жизни.

на этотъ разъ, какъ это бывало часто, разговоры о любви и дружбћ съ Е. Гернгроссъ пробудили въ поэтћ не любовь, а одно волненье, и начавшееся его увлеченіе и дружба, какъ можно думать, не были продолжительными и не оставили замћтнаго слћда въ его душћ.

Своими новыми друзьями Боратынскій былъ увлеченъ въ общую шумную жизнь талантливой нашей литературной молодежи, переходившей отъ пировъ и веселья къ грустнымъ размышленіямъ, „отъ чувства къ шалости, къ мечтамъ отъ важныхъ думъ“ и скрывавшихъ „безумной шалости подъ легкимъ покрываломъ“ — и умъ возвышенный и чувства. Пиры въ честь поэзіи смћнялись пирами въ честь любви, а послћдніе уступали свою очередь вольнолюбивымъ банкетамъ, на которыхъ блистала незрћлая, но рћзвая и искренняя политическая острота и пожеланія свободы порабощенному народу.

На такихъ пирахъ присутствовалъ и Боратынскій, и нћкоторое отраженіе ихъ мы находимъ въ его поэмћ „Пиры“, но эта шумная жизнь мало увлекала поэта и не захватывала его. Политическія увлеченія также были чужды Боратынскому, потому что всћмъ своимъ воспитаніемъ и семейными традиціями онъ былъ мало подготовленъ къ вопросамъ политики. Существуетъ однако предположеніе, что Боратынскій, не вступая въ тайныя общества, во многомъ соглашался съ ними и сочинялъ экспромпты о свободћ. Но изъ этого круга „любезныхъ шалуновъ“ могъ вынести Боратынскій мечту о необходимости уничтоженія крћпостного права, мечту, которую онъ лелћялъ въ продолженіе всей своей жизни.

Мягкій и чувствительный, сердечный въ своихъ привязанностяхъ, Боратынскій въ общемъ оставался холоденъ къ „лобызаніямъ Фринъ“ и воспћвалъ ихъ красы, болће слћдуя принятымъ образцамъ, чћмъ повинуясь сердечному влеченію. Совсћмъ незначительную роль въ молодости Боратынскаго играютъ эти „лобызанія“ Фринъ, Делій, Клименъ, Хлой, Дафнъ и Темиръ, и сдержанность его представляется тћмъ болће удивительной, что „скоромностей“ не чуждались въ своихъ письмахъ и высоко нравственные люди того времени. Боратынскій любилъ шумные пиры, любилъ забывать на нихъ свою грусть, но это рћдко удавалось ему, и пиры наводили на него чаще всего уныніе.

Разсћеваетъ грусть веселый шумъ пировъ:

Вчера, за чашей круговою, Въ семействћ дружескомъ любезныхъ шалуновъ Я уповалъ ожить душою.

Туманъ полуночный на холмы возлегалъ;

Шатры надъ озеромъ дремали;

Лишь мы не знали сна и дружескій фіалъ Съ весельемъ буйнымъ осушали.

Но что же? внћ себя я тщетно жить хотћлъ, Вино и Вакха мы хвалили;

Но я безрадостно съ друзьями радость пћлъ:

Восторги ихъ мнћ чужды были.

Того не пріобрћсть, что сердцемъ не дано;

Не вспыхнетъ жизнь въ крови остылой;

Одну печаль свою, уныніе одно Способенъ чувствовать унылой!

Сквозь элегическую условность этого стихотворенія (особенно замћтную въ послћдней строфћ) чувствуется присутствіе неотвязной мысли Боратынскаго, которая твердила, что ему „не къ лицу веселье“.

В. Эртель, знавшій поэта въ дћтствћ, такъ описываетъ его наружность въ началћ двадцатыхъ годовъ *): „Его блћдное, задумчивое лицо, оттћненное черными волосами, какъ бы сквозь туманъ, горящій тихимъ пламенемъ взоръ придавали ему нћчто привлекательное и мечтательное;

но легкая черта насмћшливости пріятно украшала уста его... Неизъяснимая прелесть, которою было проникнуто все существо его, отражалась и въ его произведеніяхъ...“. Эта „неизъяснимая прелесть“ Боратынскаго привлекала къ нему всћхъ, и потому неудивительно, что и Пушкинъ, и Жуковскій, и Дельвигъ, и всћ, кто узналъ Боратынскаго, полюбили молодого поэта, принужденнаго служить рядовымъ въ искупленіе своего дћтскаго проступка, о которомъ въ обществћ ходили весьма дурные слухи.

О томъ, что давала дружба съ Боратынскимъ, можно судить по слћдующему отрывку изъ краткаго его біографическаго очерка, набросаннаго И. В. Кирћевскимъ. Говоря о поэтическомъ достоинствћ стиховъ Боратынскаго, Кирћевскій замћчаетъ, что „однако они еще не вполнћ выказываютъ тотъ міръ изящнаго, который онъ носилъ въ глубинћ души своей. Рожденный для искренняго круга семьи и друзей, необыкновенно чувствительный къ сочувствію людей ему близкихъ, Боратынскій охотно и глубоко высказывался въ тихихъ дружескихъ бесћдахъ и тћмъ заглушалъ въ себћ потребность выражаться для публики. Изливъ свою душевную мысль въ дружескомъ разговорћ, живомъ, разнообразномъ, невыразимо-увлекательномъ, исполненномъ счастливыхъ словъ и многозначительныхъ мыслей, согрћтомъ теплотою чувства, проникнутомъ изяществомъ вкуса, умною, всегда умћстною шуткою, дальновидностью тонкихъ замћчаній, поразительной оригинальностью мыслей и особенно поэзіей внутренней жизни, — Боратынскій часто довольствовался живымъ сочувствіемъ своего близкаго круга, менће заботясь о возможныхъ далекихъ читателяхъ. Оттого для тћхъ, кто имћлъ счастіе его знать, прекрасные звуки его стиховъ являются еще многозначительнће, какъ отголоски его внутренней жизни“.

Подобные отзывы о Боратынскомъ даютъ и другіе друзья его. Неудивительно поэтому, что Боратынскому тяжелће всего было разставаться со своими петербургскими друзьями на долгіе годы: 4 января 1820 года поэтъ, по представленію великаго князя Николая Павловича, былъ произведенъ въ унтеръ-офицеры, но не оставленъ въ гвардіи, а переведенъ въ пћхотный Нейшлотскій, полкъ, расположенный въ укрћпленіяхъ Кюменя и его окрестностяхъ.

VII.

Первыя стихотворенія Боратынскаго, напечатанныя имъ въ 1819 г. въ Петербургћ, имћли нћкоторый успћхъ среди его друзей-писателей, но настоящая его поэтическая слава начинается съ поэмъ и элегій, созданныхъ въ Финляндіи, въ которой ему пришлось пробыть болће пяти лћтъ. Годы, проведенные Боратынскимъ въ Финляндіи, совпали со временемъ ссылки Пушкина на югъ Россіи и въ его псковскую деревню, и годы изгнанія имћли одинаковое значеніе въ жизни и въ творчествћ обоихъ поэтовъ. Невольное * ) „Выписка изъ бумагъ дяди Александра“ въ „Русскомъ Альманахћ на 1832 и 1833 гг.“.

уединеніе хотя имћло и свои отрицательныя стороны, оказывало большое вліяніе на выработку характеристическихъ индивидуальныхъ особенностей творческой души, пріучавшейся „удерживать вниманье долгихъ думъ“ и настраивать на особый ладъ лиру съ чертами „необщаго выраженья“. Большое значенье имћло также и то, что поэты жили вдали отъ столицъ, и что среди красотъ природы раздавался „звучнће голосъ лирный“. Природа питала живые творческіе сны поэтовъ и положила на поэзію ихъ свой отпечатокъ. Удивительно при томъ, какъ судьба позаботилась создать своимъ избраннымъ обстановку, гармонировавшую съ ихъ внутреннимъ міромъ! Въ ту пору, когда Пушкину казались нужны „пустыни, волнъ края жемчужны, и моря шумъ, и груды скалъ, и гордой дћвы идеалъ, и безыменныя страданья“, въ ту пору, когда Пушкину были „новы всћ впечатлћнья бытія“, и онъ всћмъ существомъ воспринималъ ихъ и посылалъ имъ свои отзы вы, — какъ въ калейдоскопћ мелькали передъ нимъ роскошныя картины Кавказа, Крыма, Малороссіи, южныхъ степей;

въ то время, когда поэтъ почувствовалъ свою духовную и творческую зрћлость и, цћня еще высоко красочность жизни, устремлялся къ народному творчеству, — богатая красками живописныхъ озеръ, скатовъ и рощъ и простой значительной поэзіей полей „низкой природы“, Псковская губернія какъ нельзя болће гармонировала съ его душевнымъ строемъ;

и позже, въ 30-хъ годахъ, когда Пушкинъ не искалъ счастья внћ себя, въ окружающемъ его мірћ, и жаждалъ только спокойствія, — этотъ покой ему давала Болдинская глушь, о которой поэтъ съ восторгомъ отзывался, что въ ней „грязь непролазная“. Эту гармонію природы и души и вліяніе природы на творческую душу поэта необходимо постоянно имћть въ виду при изученіи творчества Пушкина;

необходимо съ ней считаться и при изученіи творчества Боратынскаго, въ произведеніяхъ котораго такъ полновћсно-значительно отразилась природа.

То же, что мы говорили о гармоніи природы и душевнаго міра у Пушкина, можно вполнћ примћнить и къ Боратынскому, для музы котораго наибольшее значеніе имћла Финляндія съ ея живописно-угрюмой природой, удивительно соотвћтствовавшей его натурћ. Послћ отъћзда изъ Финляндіи Боратынскій писалъ своему другу Н. В. Путятћ:

„Пріћзжай, милый Путята, поговоримъ еще о Финляндіи, гдћ я пережилъ все, что было живого въ моемъ сердцћ. Ея живописныя, хотя угрюмыя горы похожи на прежнюю судьбу мою, также угрюмую, но, по крайней мћрћ, довольно обильную въ отличительныхъ краскахъ. Судьба, которую я предвижу, будетъ подобна русскимъ однообразнымъ равнинамъ, какъ теперь — покрытымъ снћгомъ и представляющимъ одну вћчно-унылую картину“. Финляндія питала творческія думы Боратынскаго и внушала поэтическіе сны.

Неудивительно поэтому, что поэтъ думалъ о ней всегда съ признательностью и говорилъ:

„Этотъ край былъ пестуномъ моей поэзіи. Лучшая мечта моей поэтической гордости состояла бы въ томъ, чтобы въ память мою посћщали Финляндію будущіе Поэты“.

Наиболће полно отразилась природа Финляндія въ финляндской поэмћ „Эда“, въ „Финляндіи“, въ „Водопадћ“ и въ другихъ произведеніяхъ Боратынскаго, а также въ его письмахъ къ матери. Особенно много и часто говоритъ поэтъ о картинахъ „отчизны непогоды“ въ первую половину своего пребыванія въ Финляндіи — въ 1820-23 гг., такъ какъ въ то время, какъ онъ писалъ А. Ќ. Боратынской, онъ былъ почти наединћ съ природой, и она составляла его истинное общество.

Слћдуетъ отличать два періода пребыванія поэта въ Финляндіи: первый — съ по 1824 годъ, и второй — 1824 и 1825 годы.

Нейшлотскимъ полкомъ командовалъ въ то время полковникъ Георгій Васильевичъ Лутковскій, старый знакомый и сосћдъ по имћнію дяди поэта, адмирала Б. А. Боратынскаго.

Онъ принялъ сердечное участіе въ своемъ новомъ подчиненномъ, унтеръ-офицерћ, и старался облегчить положеніе поэта, попавшаго въ добровольную ссылку. Боратынскій скоро сошелся съ нимъ, полюбилъ его простое сердце и доброжелательство къ людямъ;

поэтъ познакомился и съ другими офицерами Нейшлотскаго полка и особенно сблизился съ ротнымъ командиромъ, капитаномъ Коншинымъ;

къ нему обратился Боратынскій съ тремя посланіями. Желаннымъ гостемъ былъ поэтъ и въ немногочисленномъ женскомъ обществћ, изъ котораго намъ извћстны жена и племянница Лутковскаго и сестры Аргуновы.

Полкъ часто перећзжалъ съ мћста на мћсто, и Боратынскому приходилось жить то въ Фридрихсгамћ, то въ Кюменћ, то въ Роченсальмћ. О жизни поэта въ это время можно судить по слћдующему отрывку изъ его письма къ матери: „Я веду жизнь очень сладкую, очень спокойную и очень размћренную. Я работаю немного по утрамъ у себя, обћдаю у полковника и обыкновенно провожу вечеръ у него за игрой въ бостонъ съ дамами по копейкћ за фишку;

правда, что я всегда проигрываю, но за то я галантенъ, хотя бы для разсћянія“.

Къ этому надо прибавить и легкія увлеченія Боратынскаго — игру въ чувство съ барышнями, о чемъ намъ говорятъ листки изъ альбомчика А. В. Лутковской и строки въ письмћ къ Н. М. Коншину.

Но болће всего предавался поэтъ творчеству и въ звукахъ обрћталъ высшую награду жизни за звуки и мечты.

Досуга у молодого унтеръ-офицера было достаточно, и онъ заполнялъ его тћмъ, что занимался нћмецкимъ языкомъ и проводилъ время въ разговорахъ и мечтаніяхъ съ Коншинымъ: легкія увлеченія и ласки Цирцей давали мало удовлетворенія Боратынскому, хотя и развлекали его. Онъ мечталъ о вћрной и нћжной подругћ, которая замћнила бы собою эти ласки и вмћсто слћпого, минутнаго упоенія дала бы надежное тихое счастье:

Шепчу я часто съ умиленьемъ Въ тоскћ задумчивой моей:

Нельзя-ль найти любви надежной?

Нельзя-ль найти подруги нћжной, Съ кћмъ могъ бы въ счастливой глуши Предаться нћгћ безмятежной И чистымъ радостямъ души;

Въ чье неизмћнное участье Безпечно вћровалъ бы я — Случится-ль ведро иль ненастье На перепутьи бытія?

Гдћ-жъ обреченная судьбою, На чьей груди я успокою Мою усталую главу?...

И Боратынскій вћрилъ, что „тихій свћтъ“ очей ея озаритъ его душу.

Жизнь Боратынскаго въ Финляндіи проходила тихо, но размћренно и полно, — и въ бодромъ, мажорномъ тонћ описываетъ онъ ее въ посланіи къ Гнћдичу:

Судьбу младенчески за строгость не виня И взявъ съ тебя примћръ, Поэзію, Ученье Призвалъ я украшать мое уединенье.

Лћса угрюмые, громады мшистыхъ горъ, Пришельца новаго пугающіе взоръ, Свинцовыхъ моря водъ безбрежная равнина, Напћвъ томительный протяжныхъ пћсенъ Финна Не долго, помню я, въ печальной сторонћ, Печаль холодную вливали въ душу мнћ.

Я побћдилъ ее, и, не убитъ неволей, Еще я бытія владћю лучшей долей, Я мыслю, чувствую: для духа нћтъ оковъ;

То вопрошаю я преданія вћковъ, Паденья, славы царствъ читаю въ нихъ причины;

Наставленъ давнею превратностью Судьбины, Судьбћ покорствовать учуся я моей;

То занятъ свойствами и нравами людей, Въ ихъ своевольныя вникаю побужденья, Слћжу я сердца ихъ сокрытыя движенья И разуму отчетъ стараюсь въ сердцћ дать.

То вдохновеніе, Парнаса благодать, Мнћ душу радуетъ восторгами своими.

На часъ обвороженъ, на часъ обманутъ ими, Дышу свободно я и, лиру взявъ свою, И дружбу, и любовь, и счастіе пою.

Было бы однако ошибкой думать, что, пользуясь полнотой жизни и всћми благами бытія, Боратынскій былъ безмятежно счастливъ: угрюмая страна, пестунъ его поэзіи, питала въ немъ „безумье мрачныхъ думъ“, часто нарушавшихъ спокойное теченье его внутренней жизни. Кромћ того, Боратынскій очень тяготился разлукою со своими петербургскими друзьями, которыхъ не могли ему замћнить финляндскіе друзья, и въ томъ же посланіи „Н. И. Гнћдичу“, вспоминая о русскихъ Аќинахъ, поэтъ говорилъ:

Не Вакховыхъ пировъ, не лобызаній Фрины, Въ нескромной юности нескромно пћтыхъ мной, Не шумной суеты, прославленной толпой, — Лишенье тяжко мнћ въ краю, гдћ Финну нищу Отчизна мертвая едва даруетъ пищу.

Нћтъ, нћтъ! мнћ тягостно отсутствіе друзей...

И посланіе заканчивается слћдующимъ воззваніемъ къ богамъ, которое поэтъ не разъ повторялъ мысленно:

Свободу дайте мнћ, ————————————— найду я счастье самъ.

Отдайте мнћ друзей, Послћдній стихъ имћетъ два разночтенія, и эти разночтенія указываютъ на то, чћмъ болће всего тяготился поэтъ въ Финляндіи, и чего ему недоставало для личнаго счастья. Но въ то время, какъ тягость разлуки съ друзьями умћрялась въ общемъ довольно частыми свиданіями *), первое воззваніе къ богамъ — Свободу дайте мнћ — начинало звучать все болће и болће безнадежно, такъ какъ всћ хлопоты и представленія, которыя дћлались Государю о Боратынскомъ, оставались безъ всякихъ послћдствій.

Поэтъ уставалъ надћяться и въ декабрћ 1823 года писалъ Жуковскому: „Вы знаете, какъ неуспћшны были всћ представленія, дћлаемыя обо мнћ моимъ начальствомъ. Изъ году въ годъ меня представляли, изъ году въ годъ напрасная надежда на скорое прощеніе меня поддерживала;

но теперь, признаюсь вамъ, я начинаю приходить въ отчаяніе. — Не служба моя, къ которой я привыкъ, меня обременяетъ: меня тяготитъ противорћченіе моего положенія. Я не принадлежу ни къ какому сословію, хотя имћю какое-то званіе.

Ничьи надежды, ничьи наслажденія мнћ не приличны. Я долженъ ожидать въ бездћйствіи, по крайней мћрћ, душевномъ, перемћны судьбы моей, ожидать, можетъ быть, еще новые годы! Не смћю подать въ отставку, хотя, вступивъ въ службу по собственной волћ, долженъ бы имћть право оставить ее, когда мнћ заблагоразсудится;

но такую рћшимость могутъ принять за своевольство. Мнћ остается одно раскаяніе, что добровольно наложилъ на себя слишкомъ тяжелыя цћпи. Должно сносить терпћливо заслуженное несчастіе, — не спорю: но оно превосходитъ мои силы, и я начинаю чувствовать, что продолжительность его не только убила мою душу, но даже ослабила разумъ“. Изъ этого письма можно вывести заключеніе о томъ, какъ Боратынскій тяготился цћпями, наложенными на него судьбой, и потому его восклицаніе — свободу дайте мнћ! — нельзя признать за риторическое. Слћдуетъ однако принять во вниманіе, что это письмо Боратынскій писалъ послћ четырехъ лћтъ жизни въ укрћпленіяхъ Кюменя, жизни, которая начинала утомлять его своимъ однообразіемъ, а также и то, что поэтъ имћлъ цћлью смягчить мягкое сердце Жуковскаго и подвигнуть его къ новымъ хлопотамъ;

кромћ того, Боратынскій писалъ Жуковскому по порученію послћдняго и могъ думать, что это письмо будетъ въ рукахъ не одного Жуковскаго (какъ и оказалось въ дћйствительности). Оговорки эти необходимы, потому что иначе можно впасть въ другую крайность и, забывъ то положительное, что имћло для Боратынскаго его пребываніе въ Финляндіи, сгустить мрачныя краски и принять тягостное чувство отсутствія свободы за единственное чувство, владћвшее душой поэта. Это чувство было сильнымъ, и часто поэтъ смотрћлъ на все подъ угломъ зрћнія его, но оно не исключало и многаго другого, что дћлало порой жизнь поэта отрадной и заставляло впослћдствіи вспоминать о годахъ, проведенныхъ имъ въ Финляндіи, какъ о лучшихъ годахъ жизни.

* ) За время своей службы унтеръ-офицеромъ въ Нейшлотскомъ полку Боратынскій былъ два раза въ продолжительныхъ оффиціальныхъ отпускахъ: съ 11 декабря 1820 по 1 марта 1821 года и съ 21 сентября 1822 по февраля 1823. Сверхъ того, Боратынскій провелъ (съ полкомъ) въ Петербургћ лћто 1821 года, февраль и мартъ (а лћтомъ 1822 года его посћтили въ Финляндіи баронъ А. А. Дельвигъ, В. Эртель и Н. И. Павлищевъ, мужъ сестры Пушкина, Ольги Сергћевны), и въ Москвћ — ноябрь и декабрь въ 1823 году. Возможно, что Боратынскій и болће часто покидалъ Финляндію и пріћзжалъ въ Петербургъ, но намъ извћстны только эти поћздки, а также пребываніе его въ Петербургћ лћтомъ 1824 года.

VIII.

1824 годъ принесъ съ собой надежды и внесъ большее оживленіе и разнообразіе въ жизнь Боратынскаго. Письмо его къ Жуковскому получило дальнћйшій ходъ, докладъ князя А. Н. Голицына въ 1824 году Государю былъ благопріятнымъ для поэта и давалъ увћренность на прощеніе.

Весною Боратынскій пришелъ съ полкомъ въ Вильманстрандъ, и въ серединћ мая Финляндскій Генералъ-губернаторъ Арсеній Андреевичъ Закревскій (впослћдсвіи графъ) дћлалъ смотръ Нейшлотскому полку на берегахъ пустыннаго озера близъ города Вильманстранда. Боратынскій стоялъ въ знаменныхъ рядахъ: „онъ былъ сухощавъ, блћденъ, и черты его выражали глубокое уныніе“ — такъ описываетъ поэта Н. В. Путята, видћвшій его на этомъ смотру. Вмћстћ съ А. А. Закревскимъ проходили вдоль строя его адъютанты — Н. В. Путята и А. А. Мухановъ, которымъ указали на поэта, и которые не преминули тотчасъ познакомиться съ нимъ. Обратилъ вниманіе на Боратынскаго также и самъ генералъ-губернаторъ Закревскій, безпрестанно хлопотавшій о его дћлћ *).

Вскорћ послћ смотра въ Вильманстрандћ Боратынскій поћхалъ въ Петербургъ, гдћ пробылъ весь іюнь и іюль, и въ первыхъ числахъ августа вернулся въ Кюмень. Грустно было возвращаться поэту въ Кюмень и въ Роченсальмъ послћ весеннихъ и лћтнихъ впечатлћній, но вскорћ онъ получилъ радостное для себя извћстіе: по просьбћ Н. В.

Путяты, генералъ Закревскій разрћшилъ Боратынскому находиться при Гельсингфорскомъ штабћ, и Н. В. Путята приглашалъ поэта остановиться у него въ Гельсингфорсћ. Въ серединћ октября поэтъ ућхалъ изъ Роченсальма.

Три мћсяца, проведенные Боратынскимъ въ Гельсингфорсћ, были для него, быть можетъ, самыми счастливыми и оживленными въ жизни. Боратынскій поселился на одной квартирћ вмћстћ со своимъ новымъ знакомцемъ — Николаемъ Васильевичемъ Путятой, съ которымъ онъ подружился на всю жизнь. Въ жизни Боратынскаго были три такія дружескія привязанности — къ Дельвигу, Путятћ и Кирћевскому;

но въ то время, какъ Дельвига очень рано (въ 1831 году) похитила смерть, а дружба съ Кирћевскимъ не была продолжительной, дружба поэта съ Н. В. Путятой не ослабћвала за всћ 20 лћтъ, и послћднее дружеское письмо ему послалъ Боратынскій за нћсколько дней до своей смерти. Н. В. Путята отличался большой любовью и знаніемъ литературы, и съ нимъ могъ дћлиться Боратынскій всћми своими поэтическими мечтами и замыслами. Все подвергалось суду новыхъ друзей, и горячій обмћнъ мыслей оживлялъ поэта и заставлялъ его не жаловаться на судьбу, пославшую его въ Финляндію. „Помнишь-ли, писалъ Путята поэту изъ Адріонополя, какъ часто среди... мрачныхъ картинъ угрюмой природы, пламенное воображеніе твое увлекалось въ страны благословеннаго, роскошнаго юга? — Подобно первобытнымъ сынамъ сихъ грозныхъ скалъ, вслћдъ за ихъ могучими тћнями, наши помыслы и желанія стремились къ той же цћли, къ тћмъ же мћстамъ. — Берега Дуная, * ) Такъ, 20 февраля 1825 года А. И. Тургеневъ писалъ князю П. А. Вяземскому: „Третьяго дня видћлъ я Закревскаго...

О Боратынскомъ несетъ онъ самъ записку и будетъ усиленнћйшимъ и убћдительнћйшимъ образомъ просить за него. Нельзя болће быть расположеннымъ въ его пользу. Въ этомъ я какую-то имћю теперь надежду на успћхъ“. (Остафьевскій Архивъ князей Вяземскихъ, т. III, стр. 98). Слухи о расположеніи А. А. Закревскаго къ Боратынскому и объ участіи, принимаемомъ послћднимъ въ дћлћ поэта, дошли и до Пушкина, который обћщался свћчку поставить за Закревскаго, если тотъ „выручитъ“ Боратынскаго.

Участіе, которое принимали въ его судьбћ друзья, не могло не утћшать Боратынскаго, и мы знаемъ очень много проявленій этого участія...

Царьградъ, Греція, возрождавшаяся изъ пепла, были безпрестанными предметами нашихъ разговоровъ...” Въ Гельсингфорсћ подружился поэтъ и съ другимъ адъютантомъ генерала Закревскаго — А. А. Мухановымъ и впослћдствіи писалъ Путятћ: „съ удовольствіемъ привожу себћ на память нћкоторые откровенные часы, проведенные съ тобою и Мухановымъ“. Общество Гельсингфорское, „дворъ“ генерала Закревскаго, было гораздо обширнће, разнообразнће и оживленнће Кюменьскаго уюта. Въ Гельсингфорсћ въ это время блистали своей красотой Аврора Карловна Шернваль (вышедшая замужъ за П. Н.

Демидова, вторымъ бракомъ — за А. Н. Карамзина), заставлявшая страдать Муханова, и „беззаконная комета въ кругу расчисленномъ свћтилъ“ — жена Закревскаго, Аграфена Ќеодоровна, или, какъ ее называли увлеченные ею друзья — Боратынскій и Путята — Магдалина, Альсина, Фея....

Красота Закревской ослћпляла воображеніе поэта, а ея странный характеръ, выходящій изъ круга повседневныхъ, въ которомъ необычайнымъ образомъ соединялись и мирились самыя противоположныя свойства, — дћтская веселость съ судорожнымъ смћхомъ и слезами, жажда жизни и душевная потребность съ холодомъ смерти и душевной опустошенностью, жизненная опытность съ дћтскою довћрчивостью и невинностью, Клеопатра съ Магдалиною, — этотъ сложный и странный характеръ притягивалъ Боратынскаго къ женщинћ, на которую, по его словамъ, „опасно и глядћть“;

и онъ признавался Путятћ, что Закревская не покидаетъ его воображенія. Поэтъ искалъ и жаждалъ „мучительнаго удовольствія“ — глядћть на „Фею“ и слушать ее, но съ робостью и страхомъ подходилъ къ ней и спасался отъ ея чаръ чарами поэзіи: „Спћшу къ ней, писалъ Боратынскій Путятћ изъ Петербурга лћтомъ 1825 года: ты будешь подозрћвать, что и я нћсколько увлеченъ. Нћсколько, правда;

но я надћюсь, что первые часы уединенія возвратятъ мнћ разсудокъ. Напишу нћсколько элегій и засну спокойно. Поэзія — чудесный талисманъ: очаровывая сама, она обезсиливаетъ чужія вредныя чары“.

Боратынскій страшился потерять разсудокъ въ увлеченіи „Магдалиной“, но отъ страсти его спасалъ не только чудесный талисманъ — поэзія, а также и его склонность къ анализу своихъ чувствъ. А. Ќ. Закревская отразилась въ творчествћ Боратынскаго очень ярко: образъ ея вдохновилъ поэта на созданіе многихъ лирическихъ стихотвореній, и подъ обаяніемъ этого образа началъ Боратынскій въ февралћ 1825 года (по возвращеніи изъ Гельсингфорса въ Кюмень) свою поэму „Балъ“, изъ котораго небольшой отрывокъ онъ послалъ Путятћ и писалъ своему другу: „Въ самой поэмћ ты узнаешь Гельсингфорскія впечатлћнія. Она моя Героиня. Стиховъ 200 уже у меня написано. Пріћзжай, посмотришь, и мнћ не найти лучшаго и законнћйшаго критика“. Увлеченіе графиней Закревской, особенно сильное въ 1825 году, въ 1826 пошло на убыль или погасло, но съ новой силой вспыхнуло въ сердцћ поэта въ 1828-1829 гг.;

но тогда онъ уже былъ женатъ и потому тщательно скрывалъ свое чувство, и оно осталось тайной даже для его друзей.

Въ Гельсингфорсћ Боратынскій много занимался и поэзіей (въ Гельсингфорсћ написана почти вся „Эда“, „Буря“, „Леда“ и многія другія лирическія стихотворенія), и незамћтно для него прошли три съ половиной мћсяца, проведенные тамъ и оставившіе живое воспоминаніе въ поэтћ. Въ концћ января (1825) Н. В. Путята ућхалъ въ Москву, и вскорћ послћ того (1-2 февраля) Боратынскій вернулся въ свой полкъ, въ Кюмень, совершивъ путешествіе въ обществћ Закревской.

По пріћздћ въ Кюмень Боратынскій поселился въ домћ Г. В. Лутковскаго и 10 февраля послалъ матери письмо, въ которомъ нћтъ и тћни недовольства судьбой или ропота: „Я пишу вамъ, дорогая маменька, изъ Кюменя, гдћ мой добрый Лутковской и его жена приняли меня со старинной дружбой. Я ихъ увидћлъ снова съ истиннымъ удовольствіемъ, и могло-ли быть иначе? Окруженный ихъ добротой, я провелъ съ ними пять лћтъ, всегда принятый какъ лучшій другъ. Имъ обязанъ я всћми смягченіями моего изгнанія.

„Генералъ *) попрощался со мной самымъ любезнымъ образомъ и обћщалъ мнћ сдћлать все зависящее отъ него, чтобы меня выдвинуть. Я думаю, что онъ сдержитъ слово. Если даже, несмотря на его добрыя намћренія, ничего не выйдетъ, я навсегда сохраню къ нему живую признательность за всћ удовольствія моего пребыванія въ Гельсингфорсћ. Три мћсяца, проведенные тамъ, будутъ для меня всегда пріятнымъ воспоминаніемъ.

„Я ућхалъ съ его женой **) на слћдующій день послћ него. Ничего не можетъ быть веселће нашего небольшого совмћстнаго путешествія. Съ нами были та Miss ***), о которой я вамъ говорилъ, и одинъ изъ адъютантовъ, молодой человћкъ съ большимъ умомъ ****). Наши обћды и ужины были какъ нельзя болће пріятными. Мы разстались большими друзьями, и это путешествіе возбудило во мнћ, по крайней мћрћ на нћсколько мгновеній, страсть къ приключеніямъ. Что вамъ сказать о моей жизни здћсь? Все то же, что и многіе годы...“ Такимъ же бодрымъ тономъ отличаются всћ письма Боратынскаго къ Путятћ, въ которыхъ поэтъ говоритъ о литературныхъ явленіяхъ и о своихъ произведеніяхъ, но чаще всего возвращается мыслью къ Гельсингфорской жизни и къ ея впечатлћніямъ. Къ своему вынужденному уединенію Боратынскій относится теперь гораздо спокойнће и терпћливће ждетъ перемћны судьбы.

Между тћмъ хлопоты вліятельныхъ друзей о дћлћ Боратынскаго увћнчались успћхомъ, и 21 апрћля 1825 года былъ подписанъ Высочайшій приказъ о производствћ Боратынскаго въ офицеры — въ прапорщики. Приказъ, подписанный въ Варшавћ, былъ полученъ въ Петербургћ 4 мая, и Н. В. Путята свезъ его въ Кюмень поэту.

Въ письмћ къ А. А. Муханову Путята разсказываетъ о томъ впечатлћніи, какое произвела на поэта эта радостная вћсть: „Не могу пересказать тебћ восхищенія Боратынскаго, когда я объявилъ ему о его производствћ: блаженство его въ эту минуту, искреннее участіе, которое всћ окружающіе его принимали въ перемћнћ его судьбы и которое доказало мнћ, какъ онъ былъ ими любимъ, откровенные разговоры о прошедшемъ и будущемъ, все это доставило мнћ нћсколько пріятнћйшихъ часовъ въ моей жизни. Съ радостію также замћтилъ я, что вћрная спутница въ его несчастіи, Поэзія, не будетъ имъ забыта въ благополучіи. Хотя онъ не помнилъ себя, бћгалъ и прыгалъ какъ ребенокъ, но не могъ удержаться, чтобъ не прочесть мнћ нћсколько страницъ изъ сочиняемой имъ поэмы, въ которой онъ разсћялъ много хорошаго и много воспоминаній объ нашей Гельсингфорской жизни. Доселћ Поэзія была необходимостію души, убитой горестью и жаждущей излить свои чувства, теперь она содћлается цћлію его жизни. Время докажетъ, выиграетъ или потеряетъ его талантъ при сей перемћнћ обстоятельствъ....” Такою же радостью дышатъ письма и самого Боратынскаго, „щеголяющаго въ Нейшлотскомъ мундирћ“, и онъ признается Муханову, что „мочи нћтъ отъ радости“ *).

* ) Генералъ-губернаторъ Арсеній Андреевичъ Закревскій.

** ) Аграфеной Ќеодоровной Закревской.

*** ) Каролина Левандеръ.

**** ) Князь Львовъ.

Финляндія стала особенно дорога свободному Боратынскому, получившему право выбора службы, и даже Петербургъ пересталъ теперь имћть то исключительное значеніе и интересъ, какое имћлъ раньше. Привыкнувъ къ Финляндіи и полюбивъ печальную страну, въ которой развивалась его творческая душа и выражалась въ гармоническихъ печальныхъ звукахъ;

привыкнувъ и привязавшись къ людямъ, окружавшимъ его болће пяти лћтъ и дћлившимъ его радости, а чаще невзгоды;

найдя такихъ преданныхъ, истинныхъ друзей, какъ Н. В. Путята, — Боратынскій въ своей давно жданной радости готовъ былъ „остановить мгновеніе“ и съ неохотой думалъ о Петербургћ, куда отправлялся его полкъ для несенія караульной службы. Поэтъ писалъ Н. В. Путятћ: „Когда подумаю о Петербургћ, меня трясетъ лихорадка“.

Лћто 1825 года Боратынскій провелъ въ Петербургћ, гдћ, по его словамъ, велъ разсћянную жизнь (онъ продолжалъ увлекаться А. Ќ. Закревской) и въ серединћ августа отправился съ удовольствіемъ въ ту Финляндію, „которая, какъ онъ писалъ матери изъ Выборга (16 августа 1825 г.), была для меня изгнаніемъ, но которая представляется мнћ теперь сладкимъ и спокойнымъ убћжищемъ“. Но недолго пришлось поэту оставаться въ своемъ убћжищћ: болћзнь матери вынудила его взять отпускъ на 4 мћсяца и отправиться въ Москву.

Въ октябрћ 1825 года поэтъ пріћхалъ въ Москву, побывавъ предварительно въ дорогомъ для него воспоминаніями Гельсингфорсћ. Въ Москвћ передъ нимъ возникла тяжелая задача, доставившая ему много горестныхъ минутъ и заставившая его говорить въ письмћ къ Путятћ: „Повћришь-ли, что теперь именно начинается самая трудная эпоха моей жизни“. Свиданіе поэта съ семьей было не столько радостно, сколько горестно:

онъ нашелъ свою мать въ самомъ жалкомъ положеніи, которое заставило его подумать о необходимости бросить службу въ Финляндіи. Но помимо того, что Боратынскій любилъ Финляндію и считалъ ее своимъ убћжищемъ, съ Финляндіей у него было внутренно-тћсно связано творчество, и, покидая „угрюмую страну“, поэтъ думалъ, что онъ покидаетъ вмћстћ съ тћмъ и свою Музу. Послћ долгихъ и тяжелыхъ колебаній поэтъ наконецъ рћшился и подалъ прошеніе объ отставкћ, но какъ тяжелъ былъ для него этотъ шагъ, какой душевной муки стоила ему эта жертва, можно судить по слћдующему письму его къ Путятћ: „......Я не могу скрыть отъ моей совћсти, что я необходимъ моей матери по какой-то болћзненной ея нћжности ко мнћ, я долженъ (и почти для спасенія ея жизни) не разставаться съ нею. Но что же я имћю въ виду? Какое существованіе? Его описать невозможно. Я разсказывалъ тебћ нћкоторыя подробности: теперь все то же, только хуже. Жить дома — для меня значить жить въ какой-то тлетворной атмосферћ, которая вливаетъ отраву не только въ сердце, но въ кости. Я рћшился, но, признаюсь, не безъ усилія. Что дћлать? — противно быть чудовищнымъ Эгоистомъ. Я думаю просить перевода въ одинъ изъ полковъ, квартируюшихъ въ Москвћ....

„Прощай свобода, прощай Поэзія! Извини, милый другъ, что я налегаю на твою душу своимъ горемъ, но, право, мнћ нужно было нћсколько излиться“.

Тщетно отговаривали поэта отъ этого шага и друзья его, и баронъ Дельвигъ писалъ ему 8 февраля 1826 года: „Что ты хочешь сдћлать съ твоей головушкой? Зачћмъ подалъ въ отставку, зачћмъ замыслилъ утонуть въ Московской грязи? Тебћ-ли быть дрянью? На то ли я тебя свелъ къ Музамъ, чтобъ ты промћнялъ ихъ на беззубую хричовку Москву.

И какой ты можешь быть утћшитель матери, когда каждое мгновеніе, проведенное тобою * ) 13-го мая 1825 года А. И. Тургеневъ писалъ князю П. А. Вяземскому: „Я получилъ письмо отъ Боратынскаго, и до слезъ прошибла меня его радость и выраженіе этой радости“.

въ Москвћ, должно широко и тяжело падать на твою душу и скукою безобразить твою фигуру. Вырвись изъ этого вертепа!“ *) Но письмо Дельвига опоздало: 31 января 1826 г.

Боратынскій вышелъ въ отставку и съ тяжелымъ предчувствіемъ вступалъ въ новую эпоху своей жизни, которая, какъ ему казалось, „будетъ подобна русскимъ однообразнымъ равнинамъ...... представляющимъ одну вћчно-унылую картину“. Прощаясь съ Финляндіей, Боратынскій вмћстћ съ тћмъ прощался и со своею молодостью.

IX.

Предчувствіе поэта оправдалось. Вся послћдующая жизнь Боратынскаго не богата „отличительными красками“, бћдна внћшними событіями и опредћляется однимъ лишь важнымъ событіемъ 1826 года: его женитьбой на Анастасіи Львовнћ Энгельгардтъ. 10 мая 1826 года князь П. А. Вяземскій писалъ Пушкину, что Боратынскій „женится на сосћдкћ моей Енгельгардтъ, дћвушкћ любезной, умной и доброй, но не элегіаческой по наружности“.

Съ недовћріемъ приглядывались друзья поэта къ его желанію обречь себя этой „не элегіаческой по наружности“ дћвушкћ (Н. Л. Энгельгардтъ не отличалась красотой), и даже самый умъ ея болће пугалъ, чћмъ привлекалъ къ себћ друзей Боратынскаго.

Происходя изъ хорошей, интеллигентной семьи (отецъ ея былъ Л. Н. Энгельгардтъ, извћстный авторъ „Записокъ“), Анастасія Львовна отличалась любовью къ искусству, тонко развитымъ поэтическимъ чувствомъ, большимъ умомъ (о чемъ говорятъ и всћ современники) и твердою, непреклонною волею;

непреклонность воли и характера страннымъ образомъ соединялись въ ней съ мягкимъ, отзывчивымъ сердцемъ и тою особенною нћжностью и очарованіемъ, которымъ она покорила себћ „бунтуюшую музу“ поэта и создала ему спокойный, тихій уютъ въ жизни. Но прекрасная семьянинка, Анастасія Львовна въ обществћ часто производила другое впечатлћніе, не умћла ладить съ людьми и своимъ безпокойнымъ, неуживчивымъ нравомъ и ревнивымъ обереганіемъ своихъ исключительныхъ правъ на поэта способствовала тому, что Боратынскій сталъ все болће и болће расходиться со своими лучшими друзьями и отдаляться отъ нихъ (отъ Пушкина, Кирћевскаго и т. д.) **).

9 іюня 1826 года произошло вћнчаніе поэта съ Н. Л. Энгельгардтъ, и наконецъ исполнились завћтныя мечтанія Боратынскаго — успокоить „свою усталую главу“ на груди „обреченной судьбою“. Въ концћ этого года поэтъ писалъ Н. М. Коншину, своему старому товарищу по финляндской жизни: „Такъ, мой милый, вашего полку прибыло: я женатъ и счастливъ. Ты знаешь, что сердце мое всегда рвалось къ тихой и нравственной жизни. Прежнее мое существованіе, безпорядочное и своенравное, всегда противорћчило и свойствамъ моимъ и мнћніямъ. Наконецъ я дышу воздухомъ, мнћ потребнымъ;

но я не стану приписывать счастья моего моимъ философическимъ правиламъ, — нћтъ, мой милый: главное дћло въ томъ, что Богъ мнћ далъ добрую жену, что я желалъ счастія и * ) Приведенныя нами выдержки изъ писемъ Боратынскаго и барона Дельвига не вошли ни въ одно изъ собраній сочиненій обоихъ поэтовъ.

** ) Такъ, мать Кирћевскихъ, А. П. Елагина писала въ 1860 году С. М. Боратынской: „Неужели дћти моего вћчно мнћ милаго Евгенія Абрамовича наслћдовали непостижимую для меня ненависть своей матери?“ Въ другомъ письмћ она говоритъ: „И я прошла жизнь не безъ горькихъ испытаній: temoin Eugиne Boratinsky....Я знала о смерти Настасьи Львовны, и горько мнћ было думать о прошломъ. Но теперь все извћстно“. Намъ, къ сожалћнію, далеко не „все извћстно“ въ разрывћ отношеній Боратынскаго съ Кирћевскими и другими его друзьями. Замћтимъ кстати, что въ архивћ Мары, изъ котораго мы цитировали настоящія письма, находятся 11 неизданныхъ писемъ Авдотьи Петровны Елагиной, и въ этихъ письмахъ удивительнымъ образомъ отражаются ея душевная ясность и спокойствіе.

нашелъ его. Я былъ подобенъ больному, который желалъ навћстить прекрасный отдаленный край, знаетъ лучшую къ нему дорогу, но не можетъ подняться съ постели.

Пришелъ врачъ, возвратилъ ему здоровье, онъ сћлъ и поћхалъ. Отдаленный край — счастіе, дорога — философія, врачъ — моя Настенька“. И дћйствительно, „добрая жена“ Боратынскаго дала ему все возможное счастіе, и они прожили безмятежно-счастливую семейную жизнь, на которую изрћдка незначительныя недоразумћнія набрасывали тћнь, но не въ силахъ были омрачить ее.

„Супруги Баратынскіе, — разсказываетъ Л. Н. Павлищевъ въ своей семейной хроникћ, — эти два, какъ выразилась моя мать, исполненные поэзіи меланхолическіе образа, души одинъ въ другомъ не чаяли;

тихій, спокойный семейный ихъ очагъ не омрачался никогда и тћнью какихъ-либо взаимныхъ пререканій, а дћло выходило очень просто: при отсутствіи матеріальныхъ лишеній и заботъ о насущномъ хлћбћ, жизнь служила имъ обширнымъ полемъ для всесторонняго духовнаго развитія, и — какъ сказалъ Пушкинъ — чувствъ добрыхъ. Возвышенный взглядъ одного изъ супруговъ на земное бытіе, воплощенный и въ его поэтическихъ твореніяхъ, дополнялся такимъ же взглядомъ другаго, и оба они видћли въ домашнемъ очагћ единственную свою отраду, единственное счастье“ *).

Боратынскій окружилъ Настасью Львовну нћжными заботами, боготворилъ ее и не измћнилъ своего нћжно-любовнаго отношенія къ ней до самыхъ послћднихъ дней своихъ, сокращенныхъ волненіями за горячо любимую имъ супругу. За нћсколько мћсяцевъ до смерти поэтъ обращался къ ней со стихотвореніемъ, въ которомъ говорилъ:

Когда, дитя и страсти и сомнћнья, Поэтъ взглянулъ глубоко на тебя, — Рћшилась ты дћлить его волненья, Въ немъ таинство печали полюбя.

Ты, смћлая и кроткая, со мною Въ мой дикій адъ сошла рука съ рукою, — Рай зрћла въ немъ чудесная любовь.

О, сколько разъ къ тебћ, святой и нћжной, Я приникалъ главой моей мятежной, Съ тобой себћ и небу вћря вновь.

Въ женитьбћ Боратынскій стремился найти успокоеніе и отдыхъ и безропотно подчинился кроткому и мягкому деспотизму своей супруги;

она была также высшимъ судьей и цћнителемъ его произведеній, и часто поэтъ перерабатывалъ свои стихотворенія по ея внушенію. Но порой такое полное подчиненіе женћ бывало тягостно поэту, и онъ таилъ въ себћ думы, которыя оберегалъ отъ нея, не удовлетворяясь одними тихими радостями семейной жизни. Старательно заглушалъ въ себћ Боратынскій голоса, какъ онъ выражался, „дикаго ада“ и подавлялъ мечтанія свободы, побћждая умомъ чувство и увлеченія „беззаконными свћтилами“. Всего тягостнће для него была разлука съ друзьями, и онъ писалъ (въ началћ 1828 года) Н. В. Путятћ: „Я теперь постоянный Московскій житель. Живу тихо, мирно, счастливъ моей семейственною жизнію, но, признаюсь, Москва * ) Въ „Семейной Хроникћ“ Л. Павлищева далеко не весь матеріалъ отличается одинаковой достовћрностью, и, въ частности, не всегда точны свћдћнія о Н. Л. Боратынской, которую Л. Н. Павлищевъ хорошо зналъ въ дћтствћ (она ему замћняла мать);

этотъ разсказъ однако находитъ подтвержденіе и въ современныхъ свидћтельствахъ.

мнћ не по сердцу. Вообрази, что я не имћю ни одного товарища, ни одного человћка, которому могъ бы сказать: помнишь? съ кћмъ бы могъ потолковать нараспашку. Это тягостно. Жду тебя какъ дождя Майскаго. Здћшняя атмосфера суха, пыльна неимовћрно.

Женатые люди имћютъ болће нужды въ дружбћ, нежели холостые“.

X.

Тихо и спокойно потекла семейная жизнь Боратынскихъ въ Москвћ, и С. Л. Пушкинъ такъ описывалъ ее въ письмћ къ дочери, О. С. Павлищевой: „Видимъ Боратынскихъ въ Москвћ очень часто;

не зная безсонныхъ ночей на балахъ и раутахъ, Боратынскіе ведутъ жизнь самую простую: встаютъ въ семь часовъ утра во всякое время года, обћдаютъ въ полдень, отходятъ ко сну въ 9 часовъ вечера и никогда не выступаютъ изъ этой рамки, что не мћшаеть имъ быть всћмъ довольными, спокойными, слћдовательно счастливыми“.

Оживленно прошелъ для Боратынскаго 1826 годъ, когда онъ началъ свою новую, семейную жизнь и, какъ бы подводя итоги прошедшей, работалъ надъ изданіемъ своихъ стихотвореній, вышедшимъ въ слћдующемъ году. Работа эта увлекла Боратынскаго и, при его свойствћ неузнаваемо передћлывать свои произведенія, оказалась не собираніемъ стихотвореній, разсћянныхъ по журналамъ и альманахамъ, а новой творческой работой, такъ какъ поэтъ хотћлъ придать наибольшую цћльность своему сборнику и для этого, въ безпрестанной борьбћ гордости ума съ правами сердца, какъ онъ писалъ Путятћ, часто побћждалъ „умомъ сердечное чувство“.

Къ концу 1826 года Боратынскій постепенно началъ втягиваться въ литературную жизнь Москвы, особенно оживленную въ это время возвращеніемъ Пушкина изъ ссылки и пріћздомъ его въ древнюю столицу 8 сентября. Боратынскій присутствовалъ на чтеніи „Бориса Годунова“ и возобновилъ свое знакомство съ Пушкинымъ, при чемъ поэты часто видались и подружились болће прежняго (въ 1828 году въ одной книжкћ вышли „Графъ Нулинъ“ Пушкина и „Балъ“ Боратынскаго). Въ это же время познакомился Боратынскій и съ княземъ Вяземскимъ, Погодинымъ, Языковымъ, Веневитиновымъ, Хомяковымъ, братьями Кирћевскими и съ другими поэтами и литераторами. Боратынскій присутствовалъ на литературныхъ вечерахъ Н. А. Полевого, князя П. А. Вяземскаго, а вскорћ начались литературные понедћльники и въ его домћ.

Весною 1827 года Боратынскій ућхалъ съ женою и дочерью (Александрой Евгеніевной) въ свою родную Тамбовскую деревню — въ Мару и тамъ оставался до конца года.

Вернувшись въ Москву, поэтъ болће прочно основался въ ней и поступилъ на службу въ число канцелярскихъ служителей къ Главному Директору Межевой канцеляріи, съ переименованіемъ въ коллежскіе регистраторы. Въ этой канцеляріи Боратынскій пробылъ до 1831 года (когда окончательно вышелъ въ отставку) *), но служба мало обременяла поэта и давала ему не только необходимый досугъ, но и возможность на долго ућзжать изъ Москвы. Какъ-то безслћдно прошла для Боратынскаго его служба въ Межевой канцеляріи, и едва ли не единственное упоминаніе о ней мы находимъ въ письмћ къ Н. В. Путятћ, въ которомъ поэтъ говоритъ: „Не гожусь я ни въ какую * ) Изъ дћла объ опредћленіи Боратынскаго на службу и увольненіи, хранящагося въ Пушкинскомъ Домћ, явствуетъ, что поэтъ поступилъ въ Межевую канцелярію 24 января 1828 года, 20 февраля 1828 былъ переименованъ въ коллежскіе регистраторы, затћмъ былъ произведенъ въ губернскіе секретари (со старшинствомъ съ 14 апрћля 1830) и 26 іюля 1831 года былъ уволенъ по прошенію отъ службы.

канцелярію, хотя недавно вступилъ въ Межевую;

но, слава Богу, мнћ дћла мало, а то было бы худо моему начальнику“.

Дружественныя и литературныя связи поэта очень упрочились за это время.

Боратынскій жилъ въ домћ своего тестя, Л. Н. Энгельгардта, въ Чернышевскомъ переулкћ (нынћ Станкевича), противъ дома князя П. А. Вяземскаго. Поэтъ часто видћлся съ княземъ Вяземскимъ, и между ними завязались настоящія дружескія отношенія, — Боратынскій гостилъ въ подмосковной Вяземскаго, въ Остафьевћ, вмћстћ съ нимъ „танцовалъ въ Москвћ“ и „занимался текущею словесностью“. „Чћмъ болће вижусь съ Боратынскимъ, писалъ князь Вяземскій А. И. Тургеневу 15 октября 1828 года, — тћмъ болће люблю его за чувства, за умъ, удивительно тонкій и глубокій, раздробительный.

Возьми его въ расплохъ, какъ хочешь: вездћ и всегда найдешь его съ новою, своею мыслью, съ собственнымъ воззрћніемъ на предметъ“ *).

Въ 1828 году былъ въ Москвћ Мицкевичъ, и, какъ можно думать, между знаменитымъ польскимъ поэтомъ и Боратынскимъ установилась извћстная близость;

по крайней мћрћ, Боратынскій часто видћлся съ Мицкевичемъ и, высоко цћня его дарованіе, тћмъ ревнивће относился къ его самобытности и говорилъ:

Когда тебя, Мицкевичъ вдохновенный, Я застаю у Байроновыхъ ногъ, Я думаю: поклонникъ униженный, Возстань, возстань и вспомни — самъ ты богъ!

Боратынскій присутствовалъ на проводахъ Мицкевича изъ Москвы, и его имя выгравировано на золотомъ кубкћ, поднесенномъ польскому поэту;

извћстно также, что впослћдствіи Боратынскій участвовалъ въ подпискћ въ пользу Мицкевича, когда послћдній безъ средствъ находился въ Парижћ.

Болће всего однако имћетъ значеніе дружба Боратынскаго съ семействомъ Кирћевскихъ, въ которомъ онъ былъ своимъ, домашнимъ человћкомъ, и особенно съ Иваномъ Васильевичемъ Кирћевскимъ. „Ты первый изъ всћхъ знакомыхъ мнћ людей, писалъ поэтъ И. В. Кирћевскому, съ которымъ изливаюсь я безъ застћнчивости: это значитъ, что никто еще не внушалъ мнћ такой довћренности къ душћ своей и своему характеру“. Поэтъ былъ вполнћ откровененъ въ разговорахъ съ своимъ новымъ другомъ, въ разговорахъ, заходившихъ далеко за полночь, и находилъ въ Кирћевскомъ не только надежнаго, вћрнаго друга и прекраснаго человћка, но и лучшаго, умнаго, образованнаго и чуткаго ко всему прекрасному критика. Въ разлукћ съ Кирћевскимъ Боратынскій не пропускалъ почты, и по этимъ письмамъ можно лучше всего судить о Боратынскомъ въ пору 1829-1832 гг. Дружба поэта съ Кирћевскимъ отличалась особенной горячностью и сердечностью, и проявленія этой дружбы мы находимъ въ каждомъ письмћ Боратынскаго, съ нћжностью вспоминающаго своего друга и радующагося тому, „что мое чутье меня въ тебћ не обмануло;

радъ еще одному — что ты, съ твоей чувствительностію пылкою и разнообразною, полюбилъ меня, а не другого. Я нахожу довольно теплоты въ моемъ сердцћ, чтобъ никогда не охладило твоего, чтобы дћлить всћ твои мечты и отвћчать * ) Въ этомъ же письмћ князь Вяземскій приводить „раздробительность“ ума Боратынскаго: „Сегодня разговорились мы съ нимъ о Филаретћ, къ которому возитъ его тесть Энгельгардтъ. Онъ говоритъ, что ему Филаретъ и вообще наши монахи сановные напоминаютъ всегда что-то женское: рясы, какъ юбка, и въ обращеніи какое-то кокетство, игра затверженной роли и прочее. Мнћ кажется, что это замћчаніе удивительно вћрно“. (Остафьевскій Архивъ, т. III, стр. 179-180).

душевнымъ словомъ на душевное слово... Мы съ тобой довольно пожили, поспорили, помечтали, чтобы не забыть другъ друга. Мы съ тобой товарищи умственной службы, умственныхъ походовъ, и связь наша должна быть по крайней мћрћ столько же надежною, сколько-бъ она могла быть между товарищами по службћ Е. И. В. и по походамъ графа Паскевича Эриванскаго“. Боратынскій привыкалъ дћлиться своею внутреннею жизнію съ Кирћевскимъ и повћрялъ ему свои литературные планы и замыслы, зная, что никто лучше Кирћевскаго не пойметъ его и не поддержитъ въ его начинаніяхъ. И благодаря побужденіямъ Кирћевскаго, литературная дћятельность Боратынскаго за время 1828- гг. становится особенно интенсивной: къ этому времени относятся многія лирическія стихотворенія Боратынскаго, его поэмы „Переселеніе душъ“, „Вћра и невћріе“, „Наложница“, разсказъ „Перстень“, недошедшіе до насъ романъ и драма, собраніе стихотвореній и поэмъ, въ двухъ частяхъ, вышедшее въ 1835 году (надъ этимъ изданіемъ Боратынскій работалъ въ 1832-1833 гг.) и пр. и пр.

Объясненіе такой интенсивности творчества въ поэтћ, который начиналъ было все рћже и рћже приниматься за перо, заключается въ томъ, что въ отзывахъ Кирћевскаго Боратынскій видћлъ не только лестныя слова и признаніе таланта, но и глубокое пониманіе самой основы своей поэзіи. По поводу разбора „Наложницы“ Кирћевскимъ поэтъ писалъ ему: „Ты меня понялъ совершенно, вошелъ въ душу поэта, схватилъ поэзію, которая мнћ мечтается, когда я пишу. Твоя фраза: переноситъ насъ въ атмосферу музыкальную и мечтательно просторную заставила меня встрепенуться отъ радости, ибо это-то самое достоинство я подозрћвалъ въ себћ въ минуты авторскаго самолюбія, но выражалъ его хуже. Не могу не вћрить твоей искренности: нћтъ поэзіи безъ убћжденія, а твоя фраза принадлежитъ поэту“. Пользовавшійся въ 20-хъ годахъ довольно шумнымъ успћхомъ, ставившимъ его имя рядомъ съ именемъ Пушкина, Боратынскій не былъ избалованъ такимъ внутреннимъ, настоящимъ успћхомъ и признаніемъ и въ оцћнкћ своего таланта Кирћевскимъ, въ оцћнкћ, которой онъ безусловно довћрялъ, почерпалъ увћренность въ своихъ силахъ, душевную бодрость и желаніе не только писать, но и печатать свои произведенія.

Литературная слава мало привлекала къ себћ Боратынскаго, и для выступленія въ печати ему необходимы были какія-нибудь посторонніе причины и стимулы: такими стимулами въ 1830 г. было основаніе дружественной поэту „Литературной Газеты“, а въ 1832 — „Европейца“ И. В. Кирћевскаго, для котораго Боратынскій началъ очень усиленно работать, желая поддержать изданіе своего друга. На третьемъ №-рћ „Европеецъ“ былъ запрещенъ, и вмћстћ съ закрытіемъ его безслћдно пропали для насъ многія произведенія Боратынскаго, предполагавшаго помћщать ихъ въ „Европейцћ“...

Съ грустью разставался Боратынскій осенью 1829 года съ И. В. Кирћевскимъ:

Кирћевскій собирался въ заграничное путешествіе, а Боратынскій ућзжалъ въ Мару, гдћ и прожилъ нћсколько мћсяцевъ въ кругу родныхъ и сосћдей, изрћдка отрываемый отъ работы домашними заботами. Ућзжалъ поэтъ въ деревню съ надеждою, что въ деревенскомъ уединеніи проснется его муза, и черезъ нћкоторое время извћщалъ Кирћевскаго, что у него въ пяльцахъ новая „ультра-романтическая“ поэма, которую онъ пишетъ „очертя голову“. Деревенское уединеніе благотворно отозвалось на поэтћ, и здћсь, послћ долгихъ размышленій, онъ окончательно и твердо увћрился, „что въ свћтћ нћтъ ничего дћльнће поэзіи“. Боратынскій вообще часто задумывался все это и послћдующее время надъ поэзіей и ея назначеніемъ, и, опредћливъ поэзію, какъ „полное ощущеніе извћстной минуты“, поэтъ смотрћлъ на нее не какъ на „самолюбивое наслажденіе“, а какъ на эстетическую силу, образующую и оправдывающую міръ съ его нестройными явленіями.

Поэзія развертывала передъ нимъ „чудесный коврикъ-самолетъ“, на которомъ онъ улеталъ далеко прочь, за три-девять земель, отъ „бездушной пыли“ повседневной дћйствительности.

Къ этому времени пребыванія поэта въ деревнћ относятся такія стихотворенія, какъ „Муза“, „Подражателямъ“, „Чудный градъ“, въ которыхъ поэтъ опредћляетъ свое дарованіе и касается вћчныхъ вопросовъ о соотношеніи искусства и жизни. Поэтъ, постигнувъ таинства страданья, цћною сердечныхъ судорогъ, покупаетъ выраженье вышнихъ силъ;

но въ міръ грезы художника врывается міръ дћйствительности и грубо разрушаетъ высшую дћйствительность созерцателя:

Чудный градъ порой сольется Изъ румяныхъ облаковъ;

Но лишь вћтръ его коснется, — Онъ исчезнетъ безъ слћдовъ!

Такъ мгновенныя созданья Поэтической мечты Исчезаютъ отъ дыханья Посторонней суеты.

Зиму 1830-1831 Боратынскіе провели въ Москвћ, въ которой въ это время свирћпствовала холера. Москва замћтно опустћла, жизнь въ ней какъ-то замерла, и объ образћ жизни Боратынскаго даетъ возможность судить его письмо къ князю П. А.

Вяземскому, въ которомъ онъ говоритъ: „Все грозное время провелъ я въ Москвћ, и хотя мнћ не было весело, но въ то же время не такъ и тошно, какъ я ожидалъ. Мы заперлись въ своемъ домћ, я никуда не выћзжалъ и никого не принималъ“. Спокойное теченье жизни Боратынскаго было нарушено безпокойствомъ о баронћ Дельвигћ:

„Литературная Газета“ была запрещена, и Дельвигъ заболћлъ отъ непріятностей и огорченія. 14 января 1831 года Дельвигъ умеръ, и смерть перваго друга произвела тяжелое впечатлћніе на Боратынскаго, который, какъ писалъ Пушкинъ, былъ „боленъ съ огорченія“.

Въ январћ 1831 года находились въ Москвћ Пушкинъ, Языковъ и князь Вяземскій, и вмћстћ съ Боратынскимъ они справляли (27 января) тризну по Дельвигу, который былъ связующимъ звеномъ въ кружкћ друзей-поэтовъ *).

XI.

Со смертью барона Дельвига, съ выпаденіемъ одного звена, разрывалась и сама цћпь, и друзья-поэты, поглощаемые своими особыми интересами и семейной жизнью, начали удаляться одинъ отъ другого. Въ первыхъ числахъ іюля Боратынскій, какъ писалъ князь Вяземскій, „удралъ въ Казань съ Энгельгардтовскимъ семействомъ“, — точнће, въ Казанское имћніе Л. Н. Энгельгардта — Каймары. Въ письмћ къ Кирћевскому Боратынскій описывалъ свои дорожныя впечатлћнія: „Назову главное: скука. Россію можно проћхать изъ конца въ конецъ, не увидавъ ничего отличнаго отъ того мћста, изъ котораго выћхалъ. Все плоско. Одна Волга меня порадовала и заставила меня вспомнить Языкова, о которомъ впрочемъ я и безъ того помнилъ... Ежели я ничего не замћтилъ * ) Боратынскій писалъ записки о баронћ Дельвигћ, но эти записки, какъ и многое другое, повидимому, безслћдно пропали.

дорогою, то многое обдумалъ. Путешествіе по нашей родинћ тћмъ хорошо, что не мћшаетъ размышленію.

„Это путешествіе по безпредћльному пространству, измћряемому однимъ временемъ:

за то и приноситъ плодъ свой, какъ время“.

Первый мћсяцъ деревенскаго уединенія ушелъ на хозяйственныя хлопоты, на разговоры съ прикащиками и старостами, на переписку съ земскимъ судомъ (у Боратынскаго было тяжебное дћло), и поэтъ не начиналъ творить, хотя и чувствовалъ наплывъ мыслей во время своихъ любимыхъ ежедневныхъ поћздокъ верхомъ. „Воображеніе напряженно, мечты его живы, но своевольны, и лћнивый умъ не можетъ ихъ привести въ порядокъ“. Скоро жизнь въ Каймарахъ наладилась, пріобрћла извћстный ритмъ, и Боратынскій описывалъ свою жизнь въ имћніи такими словами: „Скажу тебћ вкратцћ, что мы пьемъ чай, обћдаемъ, ужинаемъ часомъ раньше, нежели въ Москвћ. Вотъ тебћ рама нашего существованія. Вставь въ нее прогулки, верховую ћзду, разговоры;

вставь въ нее то, чему нћтъ имени: это общее чувство, этотъ итогъ всћхъ нашихъ впечатлћній, который заставляетъ проснуться весело, гулять весело, эту благодать семейнаго счастія, и ты получишь довольно вћрное понятіе о моемъ бытьћ“.

Такая жизнь не могла не отозваться благопріятно на Боратынскомъ, уставшемъ отъ московской унылой зимы, монотонность которой была нарушена лишь смертью Дельвига.

Но и къ этой смерти Боратынскій относится теперь не то что спокойнће, но примиреннће, и, вспоминая свой Элизей съ населяющими его милыми тћнями, бодро восклицаетъ:

Тамъ живъ ты, Дельвигъ! тамъ за чашей Еще со мною шутишь ты, Поешь веселье дружбы нашей И сердца юныя мечты.

Ровная и здоровая жизнь въ деревнћ оказала также благотворное вліяніе и на музу поэта, который сталъ усиленно работать для „Европейца“.

Несмотря однако на счастливую деревенскую жизнь, дававшую досугъ размышленіямъ, раздумья Боратынскаго не всегда отличались бодрымъ тономъ, и онъ порой готовъ былъ отказаться отъ поэтическаго творчества, думая, что „время индивидуальной поэзіи прошло, другой не наступило“. Какъ бы подводя итогъ прошлому, поэтъ говоритъ:

... все проходитъ. Остываю Я и къ гармоніи стиховъ — И какъ дубровъ не окликаю, Такъ не ищу созвучныхъ словъ.

Но эта грустная струна звучитъ пока еще обособленно и заглушается бодрыми созвучіями другихъ немногочисленныхъ стихотвореній этого года. Боратынскій „остываетъ къ гармоніи стиховъ“, вћрнће, къ индивидуальной лирикћ и начинаетъ искать новыхъ формъ творчества;

онъ обращается и къ драмћ, и къ роману, и къ критикћ и, сознавая переходность момента не только въ своемъ творчествћ, но и во всей современной поэзіи, хочетъ „на время, и даже долгое время, перестать печатать“. Къ сожалћнію, почти всћ попытки въ новомъ родћ такъ и остались ненапечатанными, и потому мы мало что знаемъ объ этихъ исканіяхъ Боратынскаго.

Въ декабрћ 1831 года Боратынскіе перећхали изъ деревни въ Казань, которая произвела хорошее впечатлћніе на поэта: „Знаешь-ли — писалъ онъ Кирћевскому, — что, по моему, провинціальный городъ оживленнће столичнаго. Говоря оживленнће, я не говорю — пріятнће;

но здћсь есть что-то, чего нћтъ въ Москвћ — дћйствіе. Разговоры нћкоторыхъ изъ нашихъ гостей были для меня очень занимательны. Всякій говоритъ о своихъ дћлахъ или о дћлахъ губерніи, бранитъ или хвалитъ. Всякій, сколько можно замћтить, дћятельно стремится къ положительной цћли и оттого имћетъ физіономію. Не могу тебћ развить всей моей мысли;

скажу только, что въ губерніяхъ вовсе нћтъ этого равнодушія ко всему, которое составляетъ характеръ большей части нашихъ московскихъ знакомцевъ. Въ губерніяхъ больше гражданственности, больше увлеченія, больше элементовъ политическихъ и поэтическихъ. Всмотрясь внимательнће въ общество, я, можетъ быть, напишу что-нибудь о немъ для твоего журнала;

но я уже довольно видћлъ, чтобы мћстомъ дћйствія русскаго романа всегда предпочесть губернскій городъ столичному“.

Въ этомъ губернскомъ городћ Боратынскому, однако, приходилось мало заниматься творчествомъ, такъ какъ обязательные и необязательные визиты поглощали большую часть времени. Въ Казани получилъ Боратынскій первыя двћ вышедшія книжки „Европейца“, доставившія ему большую радость. 3-я книжка „Европейца“ была запрещена, и это тяжело отозвалось какъ на Кирћевскомъ, замолчавшемъ на долгіе годы, такъ и на Боратынскомъ, объ удрученномъ состояніи котораго можно судить по слћдующему письму его къ своему другу: „Отъ запрещенія твоего журнала не могу опомниться.

„Нћтъ сомнћнія, что тутъ дћйствовалъ тайный, подлый и несправедливый донощикъ, но что въ этомъ утћшительнаго? Гдћ найти на него судъ? Что послћ этого можно предпринять въ литературћ? Я вмћстћ съ тобой лишился сильнаго побужденія къ трудамъ словеснымъ. Запрещеніе твоего журнала просто наводитъ на меня хандру, и судя по письму твоему, и на тебя навело меланхолію. Что дћлать! Будемъ мыслить въ молчаніи и оставимъ литературное поприще Полевымъ и Булгаринымъ.

Поблагодаримъ Провидћніе за то, что оно насъ подружило, и что каждый изъ насъ нашелъ въ другомъ человћка, его понимающаго, что есть еще нћсколько людей намъ по уму и по сердцу. Заключимся въ своемъ кругу, какъ первые братья христіане, обладатели свћта гонимаго въ свое время, а нынћ торжествующаго. Будемъ писать, не печатая. Можетъ быть, придетъ благопоспћшное время......” Этого благопоспћшнаго времени такъ и не дождался поэтъ, и ему начинало казаться, что „вћкъ шествуетъ путемъ своимъ желћзнымъ“, на которомъ нћтъ мћста поэзіи. По натурћ своей склонный къ резигнаціи, Боратынскій приходитъ къ безотрадному выводу о судьбћ, которой долженъ покориться невольникъ-человћкъ, мечтающій о свободћ.

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.