WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы В. Сиринъ Подвигъ ImWerdenVerlag Mnchen 2007 Текстъ подготовленъ для некоммерческаго распространенія Сергемъ Виницкимъ по репринтному изданію: ...»

-- [ Страница 3 ] --

Я около года провелъ въ Берлин, гд думалъ найти нужныя мн свднія, и что же вы думаете?..» «У меня племянникъ инженеръ», — вкрадчиво вставилъ французъ. «О, нтъ, я не занимаюсь техническими науками, не для этого я посщалъ Германію. Но вотъ — я говорю: вы не можете себ представить, какъ было трудно выуживать справки. Дло въ томъ, что я предполагаю изслдовать одну далекую, почти недоступ­ ную область. Кое-кто туда пробирался, но какъ этихъ людей найти, какъ ихъ заставить разсказать? Что у меня есть? Только карта», — и Мар­ тынъ указалъ на чемоданъ, гд дйствительно находилась одноверстка, которую онъ добылъ въ Берлин въ бывшемъ Генеральномъ Штаб.

Послдовало молчаніе. Поздъ гремлъ и трясся. «Я всегда утвер­ ждаю, — сказалъ французъ, — что у нашихъ колоній большая будущ­ ность. У вашихъ, разумется, тоже, — и у васъ ихъ такъ много. Одинъ ліонецъ изъ моихъ знакомыхъ провелъ десять лтъ на тропикахъ и гово­ ритъ, что охотно бы туда вернулся. Онъ мн однажды разсказывалъ, какъ обезьяны, {178} держа другъ дружку за хвосты, переходятъ по стволу черезъ рку, — это было дьявольски смшно, — за хвосты, за хвосты...» «Колоніи это особь-статья, — сказалъ Мартынъ. — Я собира­ юсь не въ колоніи. Мой путь будетъ пролегать черезъ дикія опасныя мста, и — кто знаетъ? — можетъ быть мн не удастся вернуться».

«Это экспедиція научная, что-ли?» — спросилъ французъ, раздавливая задними зубами звокъ. «Отчасти. Но — какъ вамъ объяснить? Это не главное. Главное, главное... Нтъ, право, я не знаю, какъ объяснить».

«Понятно, понятно, — устало сказалъ французъ. — Вы, англичане, любите пари и рекорды, — слово «рекорды» прозвучало у него соннымъ рычаніемъ. — На что міру голая скала въ облакахъ? Или — охъ, какъ хочется спать въ позд! — айсберги, какъ ихъ зовутъ, полюсъ — нако­ нецъ? Или болота, гд дохнутъ отъ лихорадки?» «Да, вы, пожалуй, попали въ точку, но это не все, не только спортъ. Да, это далеко не все.

Вдь есть еще, — какъ бы сказать? — любовь, нжность къ земл, тысячи чувствъ, довольно таинственныхъ». Французъ сдлалъ круглые глаза и вдругъ, поддавшись впередъ, легонько хлопнулъ Мартына по колну. «Смяться изволите надо мной?» — сказалъ онъ благодушно.

«Ахъ, ничуть, ничуть». «Полно, — сказалъ онъ, откинувшись въ свой уголъ. — Вы еще слишкомъ молоды, чтобы бгать по Сахарамъ. Если разршите, мы сейчасъ притушимъ свтъ и соснемъ». {179} ХХХІІІ.

Тьма. Французъ почти тотчасъ захраплъ. «А все-таки онъ поврилъ, что я англичанинъ. И вотъ такъ я буду хать на сверъ, вотъ такъ, — въ вагон, который нельзя остановить, — а потомъ, потомъ...» Онъ побрелъ по лсной тропинк, тропинка разматывалась, разматыва­ лась, но сонъ къ нему навстрчу не шелъ. Мартынъ открылъ глаза.

Хорошо-бы спустить оконную раму. Теплый ночной втеръ хлынулъ въ лицо, и, напрягая зрніе, Мартынъ высунулся, но въ глаза летла незримая пыль, быстрая ночь ослпляла, онъ втянулъ голову. Въ тем­ нот отдленія раздался кашель. «Нтъ ужъ, пожалуйста, — прогово­ рилъ недовольный голосъ. — Я не желаю спать подъ звздами.

Закройте, закройте». «Закройте сами», — сказалъ Мартынъ и, выйдя въ освщенный коридоръ, пошелъ мимо отдленій, гд угадывалась сонная мшанина безпомощныхъ, полураздтыхъ тлъ, сопніе и вздохи, по рыбьи открытые рты, клонящаяся и вдругъ поднимающаяся голова, а прямо ей въ носъ — чужая пятка. Перебираясь изъ тамбура въ тамбуръ по скрежещущимъ желзнымъ площадкамъ, Мартынъ прошелъ черезъ два вагона третьяго класса. Двери нкоторыхъ отдленій были открыты, въ одномъ голубые солдаты шумно играли въ карты. Дальше, въ кори­ дор спальнаго вагона, онъ остановился у полуспущеннаго окна и такъ живо вспомнилъ вдругъ дтское свое путешествіе по югу Франціи, и вотъ {180} это откидное сидніе у окна, и матерчатый ремень, при помощи котораго можно было управлять поздомъ, и дивную мелодію на трехъ языкахъ, — особенно: периколоза... Онъ подумалъ, — какая странная, странная выдалась жизнь, — ему показалось, что онъ никогда не выходилъ изъ экспресса, а просто слонялся изъ одного вагона въ дру­ гой, и въ одномъ были молодые англичане, Дарвинъ, торжественно берущійся за рукоять тормаза, въ другомъ — Алла съ мужемъ, а не то — крымскіе друзья или храпящій дядя Генрихъ, или Зилановы, Михаилъ Платоновичъ, съ газетой, Соня, тусклымъ взглядомъ уставив­ шаяся въ окно. «А потомъ пшечкомъ, пшечкомъ», — взволнованно проговорилъ Мартынъ, — лсъ и вьющаяся въ немъ тропинка... какія большія деревья! А тутъ, въ этомъ спальномъ вагон, тутъ хало должно быть дтство его;

дрожа, освобождало кожаную сторку, а если пройти дальше, тамъ — вагонъ-ресторанъ, и отецъ съ матерью обда­ ютъ, — на столик болванка шоколада въ фіолетовой обертк, а надъ раскидными дверцами мретъ винтовой вентиляторъ среди цвтущихъ рекламъ. И вдругъ Мартынъ увидлъ въ окно то, что видлъ и въ дт­ ств, — огни, далеко, среди темныхъ холмовъ;

вотъ кто-то ихъ пересы­ палъ изъ ладони въ ладонь и положилъ въ карманъ. И пока онъ глядлъ, поздъ началъ тормазить, — и тогда Мартынъ сказалъ себ, что, если будетъ сейчасъ станція, онъ выйдетъ, и уже оттуда пойдетъ къ огнямъ. Такъ и случилось. Подплыла платформа, лунный дискъ часовъ, и поздъ остановился, выдохнувъ: «Уш-ш-ш-ш-ш...» Мартынъ опроме­ тью бросился къ своему вагону, несразу могъ найти отдленіе, дважды вндрялся въ чужую сопящую {181} темноту и наконецъ нашелъ, безце­ ремонно зажегъ свтъ, и французъ на лавк медленно приподнялся, протирая кулаками глаза. Мартынъ сдернулъ чемоданъ, сунулъ въ кар­ манъ книгу, — все это страшно спша. Онъ не замтилъ, что уже поздъ тихо поплылъ, и потому едва не упалъ, спрыгнувъ на скользя­ щую платформу. Прошли окна, окна, окна, и вотъ — уже позда нтъ, пустые рельсы, поблескиваніе угольной пыли между шпалъ.

Мартынъ, глубоко дыша, пошелъ по платформ, и носильщикъ, везущій на тачк ящикъ съ надписью «Fragile», весело сказалъ, съ осо­ бой южной металлической интонаціей: «Вы проснулись во время». «Ска­ жите, — полюбопытствовалъ Мартынъ, — что въ этомъ ящик?» Тотъ взглянулъ на ящикъ, словно впервые его замтилъ. «Музей естествен­ ныхъ наукъ», — прочелъ онъ адресъ. «Вотъ оно что, вроятно коллек­ ція», — произнесъ Мартынъ и направился туда, гд стояло нсколько столиковъ у входа въ тускло освщенный буфетъ.

Воздухъ былъ бархатный, теплый;

блымъ свтомъ горлъ газо­ вый фонарь, и вокругъ — металась блдная мошкара, и одна широкая, темная бабочка на сдой подкладк. Стну украшало саженное объяв­ леніе военнаго вдомства, старающееся соблазнить молодыхъ людей пре­ лестями военной службы: на переднемъ план — бравый французскій солдатъ, на заднемъ — финиковая пальма, дромадеръ, арабъ въ бур­ нус, а съ краю — дв пышныхъ женщины въ чарчафахъ.

Платформа была безлюдна. Поодаль стояли клтки со спящими курами. По ту сторону рельсъ смутно чернли растрепанные кусты.

Пахло въ воздух углемъ, можжевельникомъ {182} и мочей. Изъ буфета вышла смуглая старуха, и Мартынъ спросилъ себ аперитифъ, прекрас­ ное названіе коего прочелъ на одной изъ рекламъ. Погодя рабочій, весь въ синемъ, слъ за сосдній столикъ и, уронивъ голову на руку, уснулъ.

«Я хочу кое-что узнать, — сказалъ Мартынъ старух. — Подъз­ жая сюда, я видлъ огни». «Гд? Вонъ тамъ?» — переспросила она, про­ тянувъ руку въ томъ направленіи, откуда пришелъ поздъ. Мартынъ кивнулъ. «Это можетъ быть только Молиньякъ, — сказала она. — Да, Молиньякъ. Маленькая деревня». Мартынъ расплатился и пошелъ къ выходу. Темная площадь, платаны, дальше — синеватые дома, узкая улица. Онъ уже шелъ по ней, когда спохватился, что забылъ посмотрть съ платформы на вокзальную вывску, и теперь не знаетъ названія города, въ который попалъ. Это пріятно взволновало его. Какъ знать, — быть можетъ, онъ уже за пограничной чертой... ночь, неизвстность...

сейчасъ окликнутъ...

ХХХІХ.

Проснувшись на другое утро, Мартынъ несразу могъ возстановить вчерашнее, — а проснулся онъ оттого, что лицо щекотали мухи. Замча­ тельно мягкая постель;

аскетическій умывальникъ, а рядомъ туалетное орудіе скрипичной формы;

жаркій голубой свтъ, дышущій въ свтлую занавску. Онъ давно такъ славно не высыпался, давно не былъ такъ голоденъ. Откинувъ занавску, онъ увидлъ {183} напротивъ ослпи­ тельно блую стну въ пестрыхъ афишахъ, а нсколько лве полоса­ тыя маркизы лавокъ, пгую собаку, которая задней лапой чесала себ за ухомъ, и блескъ воды, струящейся между панелью и мостовой.

...Звонокъ громко пробжалъ по всей двухэтажной гостиниц и, бойко топая, пришла яркоглазая грязная горничная. Онъ потребовалъ много хлба, много масла, много кофе и, когда она все это принесла, спросилъ, какъ ему добраться до Молиньяка. Она оказалась разговорчи­ вой и любознательной. Мартынъ мелькомъ упомянулъ о томъ, что онъ нмецъ, — пріхалъ сюда по порученію музея собирать наскомыхъ, и при этомъ горничная задумчиво посмотрла на стну, гд виднлись подозрительныя рыжія точки. Постепенно выяснилось, что черезъ мсяцъ, можетъ быть даже раньше, между городомъ и Молиньякомъ установится автобусное сообщеніе. «Значитъ, надо пшкомъ?» спросилъ Мартынъ. «Пятнадцать километровъ, — съ ужасомъ воскликнула гор­ ничная, — что вы! Да еще по такой жар...» Купивъ карту мстности въ табачной лавк, надъ вывской кото­ рой торчала трехцвтная трубка, Мартынъ зашагалъ по солнечной сто­ рон улочки и сразу замтилъ, что его открытый воротъ и отсутствіе головного убора возбуждаютъ всеобщее вниманіе. Городокъ былъ яркій, блый, рзко раздленный на свтъ и на тнь, съ многочисленными кондитерскими. Дома, налзая другъ на друга, отошли въ сторону, и шоссейная дорога, обсаженная огромными платанами съ тлеснаго цвта разводами на зеленыхъ стволахъ, потекла мимо виноградниковъ.

Рдкіе встрчные, каменщики, дти, бабы въ черныхъ соломенныхъ {184} шляпахъ, — съдали глазами. Мартыну внезапно явилась мысль продлать полезный для будущаго опытъ: онъ пошелъ, хоронясь, — перескакивая черезъ канаву и скрываясь за ежевику, если вдали пока­ зывалась повозка, запряженная осликомъ въ черныхъ шорахъ, или пыльный, расхлябанный автомобиль. Версты черезъ дв онъ и вовсе покинулъ дорогу и сталъ пробираться параллельно съ ней по косогору, гд дубки, блестящій миртъ и каркасныя деревца заслоняли его. Солнце такъ пекло, такъ трещали цикады, такъ пряно и жарко пахло, что онъ въ конецъ разомллъ и слъ въ тнь, вытирая платкомъ холодную, лип­ кую шею. Посмотрвъ на карту, онъ убдился въ томъ, что на пятомъ километр дорога даетъ петлю, и потому, если пойти на востокъ черезъ вонъ тотъ желтый отъ дрока холмъ, можно вроятно попасть на ея про­ долженіе. Переваливъ на ту сторону, онъ дйствительно увидлъ блую змю дороги и опять пошелъ вдоль нея, среди благоуханныхъ зарослей и все радовался своей способности опознавать мстность.

Вдругъ онъ услышалъ прохладный звукъ воды и подумалъ, что въ мір нтъ лучше музыки. Въ туннел листвы дрожалъ на плоскихъ кам­ няхъ ручей. Мартынъ опустился на колни, утолилъ жажду, глубоко вздохнулъ. Затмъ онъ закурилъ: отъ срной спички передался въ ротъ сладковатый вкусъ, и огонекъ спички былъ почти незримъ въ знойномъ воздух. И, сидя на камн и слушая журчаніе воды, Мартынъ насла­ дился сполна чувствомъ путевой безпечности, — онъ, потерянный странникъ, былъ одинъ въ чудномъ мір, совершенно къ нему равно­ душномъ, — играли въ воздух бабочки, юркали ящерицы по камнямъ, {185} и блестли листья, какъ блестятъ они и въ русскомъ лсу, и въ лсу африканскомъ.

Было уже далеко за полдень, когда Мартынъ вошелъ въ Моли­ ньякъ. Вотъ, значитъ, гд горли огни, звавшіе его еще въ дтств.

Тишина, зной. Въ бгущей вдоль узкой панели узловатой вод сквозило разноцвтное дно, — черепки битой посуды. На булыжникахъ и на теп­ лой панели дремали робкія, блыя, страшно худыя собаки. Посреди небольшой площади стоялъ памятникъ: лицо женскаго пола, съ кры­ льями, поднявшее знамя.

Мартынъ прежде всего зашелъ на почтамтъ, гд было прохладно, темновато, сонно. Тамъ онъ написалъ матери открытку подъ пронзи­ тельное зудніе мухи, одной лапкой приклеившейся къ медово-желтому листу на подоконник. Съ этой открытки начался новый пакетикъ въ комод у Софьи Дмитріевны, — предпослдній.

ХL.

Хозяйк единственной въ Молиньяк гостиницы и затмъ брату хозяйки, лиловому отъ вина и полнокровія фермеру, къ которому, въ виду полнаго обнищанія, ему пришлось черезъ недлю наняться въ батраки, Мартынъ сказалъ, что — швейцарецъ (это подтверждалъ пас­ портъ), и далъ понять, что давно шатается по свту, работая гд попало. Третій разъ такимъ образомъ онъ мнялъ отечество, пытая доврчивость чужихъ людей и учась жить инкогнито. То, что онъ родомъ изъ далекой сверной страны, давно пріобрло оттнокъ обо­ льстительной тайны. {186} Вольнымъ заморскимъ гостемъ онъ разгули­ валъ по басурманскимъ базарамъ, — все было очень занимательно и пестро, но гд бы онъ ни бывалъ, ничто не могло въ немъ ослабить уди­ вительное ощущеніе избранности. Такихъ словъ, такихъ понятій и образовъ, какіе создала Россія, не было въ другихъ странахъ, — и часто онъ доходилъ до косноязычія, до нервнаго смха, пытаясь объяснить иноземцу, что такое «оскомина» или «пошлость». Ему льстила влюблен­ ность англичанъ въ Чехова, влюбленность нмцевъ въ Достоевскаго.

Какъ-то въ Кембридж онъ нашелъ въ номер мстнаго журнала шестидесятыхъ годовъ стихотвореніе, хладнокровно подписанное «А.

Джемсонъ»: «Я иду по дорог одинъ, мой каменистый путь простира­ ется далеко, тиха ночь и холоденъ камень, и ведется разговоръ между звздой и звздой». На него находила поволока странной задумчивости, когда, бывало, доносились изъ пропасти берлинскаго двора звуки пере­ имчивой шарманки, невдающей, что ея псня жалобила томныхъ пья­ ницъ въ русскихъ кабакахъ. Музыка... Мартыну было жаль, что какой то стражъ не пускаетъ ему на языкъ звуковъ, живущихъ въ слух. Все же, когда, повисая на втвяхъ провансальскихъ черешенъ, горланили молодые итальянцы-рабочіе, Мартынъ — хрипло и бодро, и феноме­ нально фальшиво затягивалъ что-нибудь свое, и это былъ звукъ той поры, когда на крымскихъ ночныхъ пикникахъ баритонъ Зарянскаго, потопляемый хоромъ, плъ о чарочк, о семиструнной подруг, объ ино­ странномъ-странномъ-странномъ офицер.

Глубоко внизу бжала подъ втромъ люцерна, сверху наваливалась жаркая синева, у самой щеки шелестли {187} листья въ серебристыхъ прожилкахъ, и клеенчатая корзинка, нацпленная на сукъ, постепенно тяжелла, наполняясь крупными, глянцевито-черными черешнями, кото­ рыя Мартынъ срывалъ за тугіе хвосты. Когда черешни были собраны, поспло другое, абрикосы, пропитанные солнцемъ, и персики, которые слдовало нжно подхватывать ладонью, а то получались на нихъ синяки. Были и еще работы: по поясъ голый, съ уже терракотовой спи­ ной, Мартынъ, въ угоду молодой кукуруз, разрыхлялъ, подкучивалъ землю, выбивалъ угломъ цапки лукавый, упорный пырей, или часами нагибался надъ ростками яблонь и грушъ, щелкалъ секаторомъ, — и какъ же весело было, когда изъ двороваго бассейна проводилась вода къ питомнику, гд киркой проложенныя борозды соединялись между собой и съ чашками, расцапанными вокругъ деревецъ;

блистая на солнц, рас­ текалась по всему питомнику напущенная вода, пробиралась, какъ живая, вотъ остановилась, вотъ побжала дальше, словно нащупывая путь, и Мартынъ, изрдка морщась отъ уколовъ крохотныхъ репейни­ ковъ, чавкалъ по щиколки въ жирной, лиловой грязи, — тутъ втыкалъ съ размаху желзный щитъ въ вид преграды, тамъ, напротивъ, помогалъ стру пробиться, — и, хлюпая, шелъ къ чашк вокругъ деревца: чашка наполнялась пузырчатой, коричневой водой, и онъ шарилъ въ ней лопа­ той, сердобольно размягчая почву, и что-то изумительно легчало, вода просачивалась, благодатно омывала корни. Онъ былъ счастливъ, что уметъ утолить жажду растенія, счастливъ, что случай помогъ ему найти трудъ, на которомъ онъ можетъ проврить и смтливость свою, и выно­ сливость. Онъ жилъ, вмст съ {188} другими рабочими, въ сара, выпи­ валъ, какъ они, полтора литра вина въ сутки и находилъ спортивную отраду въ томъ, что отъ нихъ не отличается ничмъ, — разв только свтлой бородкой, незамтно имъ отпущенной.

По вечерамъ, передъ тмъ, какъ завалиться спать, онъ шелъ поку­ рить и погрезить къ пробковой рощ за фермой. Гд-то невдалек пре­ рывисто и сочно свистали соловьи, а съ бассейна уже доносился гутта­ перчевый, давящійся квохъ лягушекъ. Воздухъ былъ нженъ и тускловатъ, это были несовсмъ сумерки, но уже не день, и террасы оливъ, и миологическіе холмы вдалек, и отдльно стоящая на бугр сосна, все было немножко плоско и обморочно, а ровное, потухшее небо тснило, дурманило, и хотлось поскоре, чтобы въ немъ просквозили живительныя звзды. Темнло, темнло, на почернвшихъ холмахъ уже вздрагивали огоньки, зажигались окна въ хозяйскомъ дом, еще мину­ та — и окрестъ былъ сумракъ, и, когда, далече-далече, въ невдомой темнот, горящими члениками проползалъ рокочущій поздъ и внезапно исчезалъ, Мартынъ съ удовольствіемъ говорилъ себ, что оттуда, изъ этого позда, видны ферма и Молиньякъ, какъ соблазнительная при­ горшня огней. Онъ радовался, что послушался ихъ, раскрылъ ихъ пре­ красную, тихую сущность, — и однажды, въ воскресный вечеръ, онъ набрелъ въ Молиньяк на небольшой, блый домъ, окруженный кру­ тыми виноградниками, и увидлъ покосившійся столбъ съ надписью:

«продается». Въ самомъ дл, — не лучше ли отбросить опасную и озор­ ную затю, не лучше ли отказаться отъ желанія заглянуть въ безпощад­ ную зоорландскую ночь, и не поселиться ли съ {189} молодой женой вотъ здсь, на клин тучной земли, ждущей трудолюбиваго хозяина? Да, надо было ршить: время шло, близилась черная осенняя ночь, имъ намченная для перехода, и онъ уже чувствовалъ себя отдохнувшимъ, спокойнымъ, увреннымъ въ своей способности прикидываться чмъ угодно, никогда не теряться, всегда и везд умть жить такъ, какъ тре­ буютъ обстоятельства...

И вотъ, пытая судьбу, онъ написалъ Сон. Отвтъ пришелъ скоро, и, прочтя его, Мартынъ облегченно вздохнулъ. «Да не мучь ты меня», — писала Соня. — «Ради Бога, довольно. Я не буду твоей женой никогда.

И я ненавижу виноградники, жару, змй и, главное, чеснокъ. Поставь на мн крестъ, удружи, миленькій».

Въ тотъ же день онъ на автобус покатилъ въ городъ, сбрилъ свтлую бородку, взялъ въ гостиниц чемоданъ и пошелъ на станцію.

Тамъ, у того же столика, положивъ голову на руку, дремалъ тотъ же рабочій. Зажигались фонари, ряли летучія мыши, выцвтало зеленова­ тое небо. «Прощай, прощай», — на какой-то псенный ладъ подумалъ Мартынъ, глядя на растрепанный можжевельникъ по ту сторону уже дрожавшихъ рельсъ, на семафоръ, на черный силуэтъ человка, подви­ гавшаго черный силуэтъ тачки.

Влетлъ ночной экспрессъ, черезъ минуту тронулся опять, и Мар­ тына пронзило мгновенное желаніе выскочить, вернуться на благополуч­ ную, на сказочную, ферму. Но станція уже сгинула. Глядя въ окно, онъ ждалъ появленія Молиньякскихъ огней, чтобы проститься съ ними. Вотъ они разсыпались вдалек, — они были такъ хороши, даже какъ-то не врилось... «Скажите, — обратился {190} Мартынъ къ кондуктору, — вонъ эти огни, это — Молиньякъ?» «Какіе огни?» — спросилъ тотъ и взглянулъ въ окно, — но тутъ все заслонилъ вдругъ поднявшійся скатъ.

«Во всякомъ случа это не Молиньякъ, — сказалъ кондукторъ. — Молиньякъ не виденъ отсюда».

ХLІ.

На швейцарской границ Мартынъ купилъ «Зарубежное Слово» и едва поврилъ глазамъ, замтивъ внизу крупный заголовокъ фельетона:

«Зоорландія». Подписано было «С. Бубновъ». Это оказался короткій, чудеснымъ языкомъ написанный разсказъ «съ налетомъ фантастики», какъ выражаются критики, и въ немъ Мартынъ со смущеніемъ и ужа­ сомъ узналъ (словно произошла страшная непристойность) многое изъ того, о чемъ онъ говорилъ съ Соней, — но все это было странно освщено чужимъ, бубновскимъ, воображеніемъ. «Какая она все-таки предательница», — подумалъ Мартынъ и въ порыв острой и безнадеж­ ной ревности вспомнилъ, какъ видлъ однажды Бубнова и Соню, иду­ щихъ по темной улиц подруку, и какъ уврилъ себя, что обознался, когда Соня на другой день сказала, что была съ Веретенниковой въ кинематограф.

Моросило, горы были видны только до половины, когда, въ шара­ бан, среди тюковъ, корзинъ и тучныхъ женщинъ, онъ пріхалъ въ деревню, отъ которой было десять минутъ ходьбы до дядинаго дома.

Софья Дмитріевна знала, что сынъ скоро долженъ пріхать, — третій день {191} ждала телеграммы, съ волненіемъ думая, какъ подетъ его встрчать на станцію въ автомобил. Она сидла въ гостиной и выши­ вала, когда услышала изъ сада басокъ сына и тотъ его круглый, глухова­ тый смхъ, которымъ онъ смялся, когда возвращался посл долгой раз­ луки. Мартынъ шелъ рядомъ съ раскраснвшейся Маріей, которая старалась выхватить у него чемоданъ, а онъ его на ходу все перемщалъ изъ одной руки въ другую. Сынъ былъ съ лица мдно-теменъ, глаза посвтлли, отъ него дивно пахло табачнымъ перегаромъ, мокрой шер­ стью пиджака, поздомъ. «Ты теперь надолго, надолго», — повторяла она счастливымъ, лающимъ голосомъ. «Вообще — да, — солидно отвтилъ Мартынъ. — Только вотъ недли черезъ дв мн нужно будетъ създить по длу въ Берлинъ, — а потомъ я вернусь». «Ахъ, какія тамъ дла, успется!» — воскликнула она, — и дядя Генрихъ, который почивалъ у себя посл завтрака, проснулся, прислушался, поспшно обулся и спустился внизъ.

«Блудный сынъ, — сказалъ онъ входя, — я очень радъ тебя видть опять». Мартынъ щекой коснулся его щеки, и оба одновременно чмокнули пустоту, какъ было между ними принято. «Надюсь — на нкоторое время?» — спросилъ дядя, не спуская съ него глазъ, и ощу­ пью взялся за спинку стула, и слъ, растопыривъ ноги. «Вообще — да, — отвтилъ Мартынъ, пожирая ветчину, — только вотъ недли черезъ дв мн придется създить въ Берлинъ, — но потомъ я вернусь».

«Не вернешься, — сказала со смхомъ Софья Дмитріевна, — знаю тебя.

Ну, разскажи, какъ это все было. Неужели ты правда пахалъ, и косилъ, и доилъ?» «Доить очень весело», — сказалъ Мартынъ, и показалъ {192} двумя разставленными пальцами, какъ это длается (какъ разъ доить коровъ ему въ Молиньяк не проходилось, — былъ для этого его тезка, Мартэнъ Рокъ, — и неизвстно, почему онъ сначала разсказалъ именно объ этомъ, когда было такъ много другого, подлиннаго).

Утромъ, взглянувъ на горы, Мартынъ снова, на тотъ же нсколько всхлипывающій мотивъ, подумалъ: «Прощай, прощай», — но сразу пожурилъ себя за недостойное малодушіе, и тутъ вошла Софья Дмит­ ріевна съ письмомъ, и, уже съ порога — такъ, чтобы не дать времени сыну напрасно подумать, что это отъ Сони, — бодро сказала: «Отъ тво­ его Дарвина. Забыла теб вчера дать». Мартынъ съ первыхъ же строкъ началъ тихо смяться. Дарвинъ писалъ, что женится на удивительной двушк, англичанк, встрченной въ гостиниц надъ Ніагарой, что ему приходится много разъзжать, и что онъ будетъ черезъ недлю въ Берлин. «Да пригласи его сюда, — живо сказала Софья Дмитріевна, — чего же проще?» «Нтъ-нтъ, я теб говорю, что я долженъ тамъ быть, выходитъ вполн удачно...» «Скажи, Мартынъ», — начала Софья Дмитріевна и замялась. «Въ чемъ дло?» — спросилъ онъ со смхомъ. «Какъ у тебя тамъ все, — ну, ты знаешь, о чемъ я спрашиваю... Ты можетъ быть уже обрученъ?» Мар­ тынъ щурился и смялся, и ничего не отвчалъ. «Я буду ее очень любить», — тихо, святымъ голосомъ, произнесла Софья Дмитріевна.

«Пойдемъ гулять, чудная погода», — сказалъ Мартынъ, длая видъ, что мняетъ разговоръ. «Ты пойди, — отвтила она. — Я, дура, какъ разъ на сегодня пригласила старичковъ Друэ, и они умрутъ отъ разрыва сердца, если имъ протелефонировать». {193} Въ саду дядя Генрихъ прилаживалъ лсенку къ стволу яблони и потомъ, съ величайшей осторожностью, поднялся на третью ступеньку.

У колодца, позабывъ о ведр, переполнявшемся блестящей водой, сто­ яла, подбоченясь, Марія и глядла куда-то въ сторону. Она очень раздо­ брла за послдніе годы, но въ эту минуту, съ солнечными бликами на голой ше, на плать, на туго скрученныхъ косахъ, она Мартыну напо­ мнила его мимолетную влюбленность. Марія быстро повернула къ нему лицо. Толстое и тупое.

ХLІІ.

Упруго идя по троп въ черной еловой чащ, гд, тамъ и сямъ, сіяла желтизной тонкая береза, онъ съ восторгомъ предвкушалъ вотъ такую же прохваченную солнцемъ осеннюю глушь, съ паутинами, рас­ тянутыми на лучахъ, съ зарослями царскаго чая въ сырыхъ ложбин­ кахъ, — и вдругъ просвтъ, и дальше — просторъ, пустыя осеннія поля и на пригорк плотную блую церковку, пасущую нсколько бревенча­ тыхъ избъ, готовыхъ вотъ-вотъ разбрестись, и вокругъ пригорка ясную излучину рки съ кудрявыми отраженіями. Онъ былъ почти удивленъ, когда, сквозь черноту хвои, глянулъ альпійскій склонъ.

Это напомнило ему, что до отъзда слдовало расчитаться съ совстью. Дловито и неторопливо онъ поднялся по склону, достигъ срыхъ изломанныхъ скалъ, вскарабкался по каменистой крутизн и оказался на той площадк, откуда велъ за уголъ знакомый карнизъ. Не задумываясь, {194} исполняя приказъ, коего ослушаться было немыс­ лимо, онъ принялся бокомъ переступать по узкой полк и, когда дошелъ до конца, посмотрлъ черезъ плечо и увидлъ тотчасъ за каблуками солнечную бездну, и въ самой глубин — фарфоровую гостиницу. «На, выкуси», — сказалъ ей Мартынъ и, не поддаваясь головокруженію, двинулся налво, откуда пришелъ, — и еще разъ остановился, и, провряя свою выдержку, попробовалъ извлечь изъ задняго кармана штановъ портсигаръ и закурить. Было одно мгновеніе, когда, грудью касаясь скалы, онъ руками за нее не держался и чувствовалъ, какъ про­ пасть за нимъ напрягается, тянетъ его за икры и плечи. Онъ не заку­ рилъ только потому, что выронилъ спичечный коробокъ, и было очень страшно, что звука паденія не послдовало, и, когда онъ опять двинулся по карнизу, ему казалось, что коробокъ все еще летитъ. Благополучно добравшись до площадки, Мартынъ крякнулъ отъ радости и опять дло­ вито, со строгимъ сознаніемъ выполненнаго долга, пошелъ внизъ по склону и, найдя нужную тропинку, спустился къ блой гостиниц — посмотрть, что она на все это скажетъ. Тамъ — въ саду, около тен­ ниса, — онъ увидлъ Валентину Львовну, сидвшую на скамейк рядомъ съ господиномъ въ блыхъ штанахъ, и понадялся, что она не замтитъ его, — было жаль такъ скоро растрясти то драгоцнное, что принесъ онъ съ вершины. «Мартынъ Сергичъ, а, Мартынъ Серг­ ичъ», — крикнула она, и Мартынъ осклабился и подошелъ. «Это сынъ доктора Эдельвейса», — сказала Валентина Львовна господину въ блыхъ штанахъ. Тотъ привсталъ и, не снимая канотье, отодвинулъ локоть, нацлился и, рзко выхавъ впередъ {195} ладонью, крпко пожалъ Мартыну руку. «Грузиновъ», — сказалъ онъ вполголоса, какъ будто сообщая тайну.

«Надолго пріхали?» — спросила Валентина Львовна съ улыбкой и быстро натянула яркую, съ пушкомъ, губу на большіе розовые зубы.

«Вообще — да, — сказалъ Мартынъ. — Только вотъ съзжу по дламъ въ Берлинъ, а потомъ вернусь». «Мартынъ... Сергевичъ?» — тихо справился Грузиновъ и, на утвердительный отвтъ Мартына прикрылъ вки и повторилъ его имя-отчество еще разъ про себя. «А знаете, вы»... — проговорила Валентина Львовна и сдлала вазообразный жестъ своими дивными руками. «Еще бы, — отвтилъ Мартынъ. — Я батрачилъ на юг Франціи. Тамъ такъ спокойно живется, что нельзя не поправиться». Грузиновъ двумя пальцами потрогалъ себя за углы рта, и при этомъ его добротное, чистое, моложавое лицо со сливочнымъ оттн­ комъ на щекахъ, изъ которыхъ, казалось, можно было сдлать тянушки, приняло немного бабье выраженіе. «Да, вспомнилъ, — сказалъ онъ. — Его зовутъ Кругловъ, и онъ женатъ на турчанк», — («ахъ, садитесь», — вскользь произнесла Валентина Львовна и двумя толчками отодвинула вбокъ свое мягкое, очень надушенное тло, — чтобы дать Мартыну мсто на скамейк) — «у него какъ разъ заимка на юг Фран­ ціи, — развилъ свою мысль Грузиновъ, — и, кажется, онъ поставляетъ въ городъ жасминъ. Вы въ какихъ же мстахъ были, — тоже въ духодльныхъ?» Мартынъ сказалъ. «Во-во, — подхватилъ Грузи­ новъ, — гд-то тамъ по близости. А, можетъ быть, и не тамъ. Вы что, учитесь въ берлинскомъ университет?» «Нтъ, я кончилъ въ Кембри­ дж». «Весьма любопытно, — вско сказалъ Грузиновъ. — Тамъ {196} еще сохранились римскіе водопроводы, — продолжалъ онъ, обратившись къ жен. — Представь себ, голубка, этихъ римлянъ, которые вдалек отъ родины устраиваются на чужой земл, — и замть: хорошо, удобно, по-барски». Мартынъ никакихъ особенныхъ водопроводовъ въ Кембри­ дж не видалъ, но все же счелъ нужнымъ закивать. Какъ всегда въ при­ сутствіи людей замчательныхъ, съ необыкновеннымъ прошлымъ, онъ испытывалъ пріятное волненіе и уже ршалъ про себя, какъ лучше всего воспользоваться новымъ знакомствомъ. Оказалось однако, что Юрія Тимофеевича Грузинова не такъ-то легко привести въ благое состояніе духа, когда человкъ вылзаетъ изъ себя, какъ изъ норы, и усаживается нагишомъ на солнц. Юрій Тимофеевичъ не желалъ вылзать. Онъ былъ въ совершенств добродушенъ и вмст съ тмъ непроницаемъ, онъ охотно говорилъ на любую тему, обсуждалъ явленія природы и человческія дла, но всегда было что-то такое въ этихъ рчахъ, отчего слушатель вдругъ спрашивалъ себя, не измывается ли надъ нимъ поти­ хоньку этотъ сдобный, плотный, опрятный господинъ съ холодными гла­ зами, какъ бы не участвующими въ разговор. Когда прежде, бывало, разсказывали о немъ, о страсти его къ опасности, о переходахъ черезъ границу, о таинственныхъ возстаніяхъ, Мартынъ представлялъ себ что-то властное, орлиное. Теперь же, глядя, какъ Юрій Тимофеевичъ открываетъ черный, изъ двухъ частей, футляръ и нацпляетъ для чтенія очки, — очень почему-то простые очки, въ металлической оправ, какіе подстать было бы носить пожилому рабочему, мастеру со складнымъ аршиномъ {197} въ карман, — Мартынъ чувствовалъ, что Грузиновъ другимъ и не могъ быть. Его простоватость, даже нкоторая рыхлость, старомодная изысканность въ плать (фланелевый жилетъ въ полоску), его шутки, его обстоятельность, — все это было прочной оболочкой, кокономъ, который Мартынъ никакъ не могъ разорвать. Однако самый фактъ, что встртился онъ съ нимъ почти наканун экспедиціи, казался Мартыну залогомъ успха. Это тмъ боле было удачно, что, вернись Мартынъ въ Швейцарію на мсяцъ позже, онъ бы Грузинова не засталъ: Грузиновъ былъ бы уже въ Бессарабіи.

ХLІІІ.

Прогулки. До водопада, до Сенъ-Клера, до пещеры, гд нкогда жилъ отшельникъ. И обратно. Сентябрь былъ жаркій, погожій. — Утромъ, бывало, мороситъ, а уже къ полудню весь міръ нжно вспыхи­ ваетъ на солнц, блестятъ стволы деревьевъ, горятъ синія лужи на дорог, и горы, разогрвшись, освобождаются отъ туманнаго облаченія.

Впереди — Софья Дмитріевна и Валентина Львовна, сзади — Грузи­ новъ и Мартынъ. Грузиновъ шагалъ съ удовольствіемъ, крпко опира­ ясь на самодльную трость, и не любилъ, когда останавливались, чтобы поглазть на видъ: онъ говорилъ, что это портитъ ритмъ прогулки. Разъ съ какой-то фермы метнулась овчарка и стала посреди дороги, урча.

Валентина Львовна сказала: «ой, я боюсь», — зашла за спину мужа, а Мартынъ взялъ палку изъ руки матери, которая, обращаясь къ собак, издавала {198} тотъ звукъ, какимъ у насъ подгоняютъ лошадей. Одинъ Грузиновъ поступилъ правильно: онъ сдлалъ видъ, что поднимаетъ съ земли камень, и собака сразу отскочила. Пустякъ, конечно, — но Мар­ тынъ любилъ такіе пустяки. Въ другой разъ, видя, что Мартыну трудно итти безъ трости по очень крутой тропинк, Грузиновъ извлекъ изъ кармана финскій ножъ, выбралъ деревцо и, молча, очень точными уда­ рами ножа, смастерилъ ему палку, гладкую, блую, еще живую, еще свжую на ощупь. Тоже пустякъ, — но эта палка почему-то пахла Россіей. Софья Дмитріевна находила Грузинова милйшимъ и какъ-то за завтракомъ сказала мужу, что онъ непремнно долженъ поближе съ нимъ познакомиться, что о немъ уже сложились легенды. «Не спорю, не спорю, — отвтилъ дядя Генрихъ, поливая салатъ уксусомъ, — но вдь это авантюристъ, человкъ несовсмъ нашего общества, впрочемъ, если хочешь, зови». Мартынъ пожаллъ, что не услышитъ, какъ Юрій Тимо­ феевичъ разговорится съ дядей Генрихомъ, — о деспотизм машинъ, о вещественности нашего вка. Посл завтрака Мартынъ послдовалъ за дядей въ кабинетъ и сказалъ: «Я во вторникъ ду въ Берлинъ. Мн нужно съ тобой поговорить». «Куда тебя несетъ?» — недовольно спро­ силъ дядя Генрихъ и добавилъ, тараща глаза и качая головой: «Твоя мать будетъ крайне огорчена, — самъ знаешь». «Я обязанъ похать, — продолжалъ Мартынъ. — У меня есть дло». «Амурное?» — полюбопыт­ ствовалъ дядя Генрихъ. Мартынъ безъ улыбки покачалъ головой. «Такъ что же?» — пробормоталъ дядя Генрихъ и поглядлъ на кончикъ зубо­ чистки, которой онъ уже нкоторое время производилъ раскопки. «Это о деньгахъ, — довольно {199} твердо сказалъ Мартынъ, — я хочу попро­ сить тебя дать мн въ долгъ. Ты знаешь, что я лтомъ хорошо зараба­ тываю. Я теб лтомъ отдамъ». «Сколько?» — спросилъ дядя Генрихъ, и лицо его приняло довольное выраженіе, глаза подернулись влагой, — онъ чрезвычайно любилъ показывать Мартыну свою щедрость. «Пять­ сотъ франковъ». Дядя Генрихъ поднялъ брови. «Это, значитъ, карточ­ ный долгъ, такъ что ли?» «Если ты не хочешь...» — началъ Мартынъ, съ ненавистью глядя, какъ дядя обсасываетъ зубочистку. Тотъ сразу испу­ гался. «У меня есть правило, — проговорилъ онъ примирительно, — никогда не слдуетъ требовать отъ молодого человка откровенности. Я самъ былъ молодъ и знаю, какъ иногда молодой человкъ бываетъ опро­ метчивъ, это только естественно. Но слдуетъ избгать азартныхъ...

ахъ постой же, постой, куда ты, — я же теб дамъ, я дамъ, — мн не жалко, — а насчетъ того, чтобы вернуть...» «Значитъ ровно пятьсотъ, — сказалъ Мартынъ, — и я узжаю во вторникъ».

Дверь пріоткрылась. «Мн можно?» — спросила Софья Дмит­ ріевна тонкимъ голосомъ. «Какіе у васъ тутъ секреты? — немного жеманно продолжала она, безпокойно перебгая глазами съ сына на мужа. — Мн разв нельзя знать?» «Да нтъ, все о томъ же, — о бра­ тьяхъ Пти», — отвтилъ Мартынъ. «А онъ, между прочимъ, во втор­ никъ отбываетъ», — произнесъ дядя Генрихъ и сунулъ зубочистку въ жилетный карманъ. «Какъ, уже?» — протянула Софья Дмитріевна. «Да, уже, уже, уже, уже», — съ несвойственнымъ ему раздраженіемъ сказалъ сынъ и вышелъ изъ комнаты. «Онъ безъ дла свихнется», — замтилъ дядя Генрихъ, комментируя грохотъ двери. {200} ХLІ.

Когда Мартынъ вошелъ въ надовшій садъ гостиницы, онъ увидлъ Юрія Тимофеевича, стоящаго у теннисной площадки, на кото­ рой шла довольно живая игра между двумя юношами. «Смотрите, — коз­ лами скачутъ, — сказалъ Грузиновъ, — а вотъ у насъ былъ кузнецъ, вотъ онъ дйствительно здорово жарилъ въ лапту, — за каланчу луп­ нетъ, или за рчку, — очень просто. Пустить бы его сюда, какъ бы онъ разбилъ этихъ молодчиковъ». «Въ теннис другія правила», — замтилъ Мартынъ. «Онъ бы имъ безъ всякихъ правилъ наклалъ», — спокойно возразилъ Грузиновъ. Послдовало молчаніе. Хлопали мячи.

Мартынъ прищурился. «У блондина довольно классный драйвъ».

«Комикъ», — сказалъ Грузиновъ и потрепалъ его по плечу. Межъ тмъ подошла Валентина Львовна, плавно покачивая бедрами, а потомъ завидла двухъ знакомыхъ барышень англичанокъ и поплыла къ нимъ, осторожно улыбаясь. «Юрій Тимофеичъ,— сказалъ Мартынъ, — у меня къ вамъ разговоръ. Это важно и секретно». «Сдлайте одолженіе. Я — гробъ-могила». Мартынъ нершительно оглядлся. «Я не знаю...» — началъ онъ. «Дыкъ пойдемте ко мн», — предложилъ Грузиновъ.

Въ номер было тсно, темновато, и сильно пахло духами Вален­ тины Львовны. Грузиновъ растворилъ окно, на одинъ мигъ онъ былъ какъ большая темная птица, раскинутая {201} на золотомъ фон, и затмъ все вспыхнуло, солнце, разбжавшись по полу, остановилось у двери, которую безшумно затворилъ за собой Мартынъ. «Кажется, без­ порядокъ, не взыщите, — сказалъ Грузиновъ, косясь на двуспальную постель, смятую полуденной сіестой. — Садитесь въ кресло, голубчикъ.

Очень сладкія яблочки. Угощайтесь». «Я, собственно говоря, — присту­ пилъ Мартынъ, — вотъ о чемъ хотлъ съ вами поговорить: у меня есть пріятель, этотъ пріятель собирается нелегально перейти изъ Латвіи въ Россію...» «Вотъ это возьмите, съ румянцемъ», — вставилъ Грузиновъ.

«Я все думаю, — продолжалъ Мартынъ, — удастся ли ему это? Предпо­ ложимъ, — онъ отлично знаетъ мстность по карт, — но вдь этого недостаточно, — вдь повсюду пограничники, развдка, шпіоны. Я хотлъ попросить васъ — ну что ли, разъяснить». Грузиновъ, облоко­ тясь на столъ, лъ яблоко, вертлъ его, отхватывалъ то тутъ, то тамъ хрустящій кусокъ и опять вертлъ, выбирая новое мсто для нападенія.

«А зачмъ вашему пріятелю туда захаживать?» — освдомился онъ, бгло взглянувъ на Мартына. «Не знаю, онъ это скрываетъ. Кажется, хочетъ повидать родныхъ въ Остров или въ Псков». «Какой пас­ портъ?» — спросилъ Грузиновъ. «Иностранный, онъ иностранный под­ данный, — литовецъ, что ли». «Такъ что же, — визы ему не даютъ?» «Этого я не знаю, — онъ кажется не хочетъ визы, ему нравится сдлать это по-своему. А можетъ быть дйствительно не даютъ...» Грузиновъ долъ яблоко и сказалъ: «Я все ищу антоновскаго вкуса, — иногда, кажется, какъ будто нашелъ, — а присмакуюсь, — нтъ, все-таки, не то.

А насчетъ визъ вообще — сложно. Я вамъ никогда не разсказывалъ исторію, {202} какъ мой шуринъ перехитрилъ американскую квоту?» «Я думалъ, вы что-нибудь посовтуете», — неловко проговорилъ Мартынъ.

«Чудакъ-человкъ, — сказалъ Грузиновъ, — вдь вашъ пріятель наврное лучше знаетъ». «Но я безпокоюсь за него...» — тихо произ­ несъ Мартынъ и съ грустью подумалъ, что разговоръ выходитъ отнюдь не такимъ, какимъ онъ его воображалъ, и что Юрій Тимофеевичъ никогда не разскажетъ, какъ онъ самъ множество разъ переходилъ гра­ ницу. «И понятно, что безпокоитесь, — сказалъ Грузиновъ. — Осо­ бенно, если онъ новичокъ. Впрочемъ, проводникъ тамъ всегда найдется». «Ахъ, нтъ, это опасно, — воскликнулъ Мартынъ, — нарвется на предателя». «Ну конечно, слдуетъ быть осторожнымъ», — согласился Грузиновъ и, потирая ладонью глаза, внимательно, сквозь толстые блые пальцы, посмотрлъ на Мартына. «И очень важно, конечно, знать мстность», — добавилъ онъ вяло.

Тогда Мартынъ проворно вынулъ небольшую въ трубку свернутую карту. Онъ зналъ ее наизусть, не разъ забавлялся тмъ, что чертилъ ее не глядя, — но теперь слдовало скрыть свое знаніе. «Я, видите ли, даже запасся картой, — сказалъ онъ непринужденно. — Мн, напри­ мръ кажется, что Коля перейдетъ вотъ здсь, или здсь». «Ахъ, его зовутъ Колей, — сказалъ Грузиновъ. — Запомнимъ, запомнимъ. А карта хорошая. Постойте...» (появился футляръ, чмокнувъ, открылся, блеснули очки)... «Значитъ, позвольте, — какой, масштабъ? — о, пре­ красно... — вотъ — Ржица, вотъ Пыталово, на самой черт. У меня былъ пріятель, тоже, по странному совпаденію, Коля, который разъ перешелъ рчку бродомъ и пошелъ вотъ {203} такъ, а въ другой разъ началъ здсь, — и лсомъ, лсомъ, — очень густой лсъ, — Рого­ жинскій, вотъ, а теперь, если взять на сверо-востокъ... —» Грузиновъ теперь говорилъ живо и все ускорялъ рчь, водя остріемъ разогнутой англійской булавки по карт, — и въ одну минуту намтилъ полдюжины маршрутовъ, и все сыпалъ названіями деревень, призывалъ къ жизни невидимыя тропы, — и чмъ оживленне онъ гово­ рилъ, тмъ ясне становилось Мартыну, что Грузиновъ надъ нимъ издвается. Вдругъ донеслись изъ сада два женскихъ голоса, странно выкрикивающихъ фамилію Юрія Тимофеевича. Онъ высунулся.

Барышни-англичанки (барышнямъ, вообще, онъ нравился, — разыгры­ валъ передъ ними байбака, простака) звали его сть мороженое. «Вотъ пристаючія, — сказалъ Грузиновъ, — я все равно мороженаго никогда не мъ». Мартыну показалось, что уже гд-то, когда-то были сказаны эти слова (какъ въ «Незнакомк» Блока), и что тогда, какъ и теперь, онъ чмъ-то былъ озадаченъ, что-то пытался объяснить. «Вотъ мой совтъ, — сказалъ Грузиновъ, ловко свернувъ карту и протянувъ ее Мартыну. — Передайте Кол, чтобъ онъ оставался дома и занимался чмъ-нибудь дльнымъ. Хорошій малый, должно быть, — и было бы жаль, если-бы онъ заплуталъ». «Онъ въ этомъ лучше меня смыслитъ», — мстительно отвтилъ Мартынъ.

Спустились въ садъ. Мартынъ все время усиленно улыбался и чув­ ствовалъ ненависть къ Грузинову, къ его холоднымъ глазамъ, къ сли­ вочно-блому непроницаемому лбу. Но одно было хорошо: вотъ, разго­ воръ произошелъ, {204} это минуло, — обошелся, какъ съ мальчишкой, — чортъ съ нимъ, совсть чиста, теперь можно спокойно уложить вещи и ухать.

ХL.

Въ день отъзда онъ проснулся очень рано, какъ, бывало, въ дт­ ств, въ рождественское утро. Мать, по англійскому обычаю, осторожно входила среди ночи и подвшивала къ изножью кровати чулокъ, наби­ тый подарками. Для пущей убдительности она нацпляла ватную бороду и надвала мужнинъ башлыкъ. Мартынъ, проснись онъ ненаро­ комъ, видлъ бы воочію святого Николая. И вотъ, утромъ, при ярко желтомъ блеск лампы и подъ мрачнымъ взглядомъ зимняго петербург­ скаго разсвта, — съ коричневымъ небомъ надъ темнымъ домомъ напро­ тивъ, гд снгъ провелъ карнизы блилами, — Мартынъ ощупывалъ длинный материнскій чулокъ, хрустящій, туго набитый почти доверху пакетиками, которые просвчивали черезъ шелкъ, и, замирая, совалъ въ него руку, начиналъ вытаскивать и разворачивать зврьковъ, бонбо­ ньерки, — все предисловіе къ большому подарку, — къ паровозу и ваго­ намъ и рельсамъ (изъ которыхъ можно составлять огромныя восьмерки), ожидавшимъ его попозже, въ гостиной. И нынче тоже Мартына ожидалъ поздъ, этотъ поздъ уходилъ изъ Лозанны подъ вечеръ и около девяти утра прибывалъ въ Берлинъ. Софья Дмитріевна, увренная, что сынъ детъ только затмъ, чтобы повидаться съ маленькой Зилановой, и замчавшая, что нтъ изъ Берлина писемъ, и терзавшаяся мыслью, что маленькая {205} Зиланова недостаточно быть можетъ любитъ его и ока­ жется дурной женой, старалась какъ можно веселе обставить его отъ­ здъ и, подъ видомъ нсколько лихорадочной бодрости, скрывала и тре­ вогу свою и огорченіе, что вотъ, едва пріхавъ, онъ уже покидаетъ ее на цлый мсяцъ. Дядя Генрихъ, у котораго раздулся флюсъ, былъ за обдомъ угрюмъ и неразговорчивъ. Мартынъ посмотрлъ на перечницу, къ которой дядя потянулся, и ему показалось, что эту перечницу (изоб­ ражавшую толстаго человчка съ дырочками въ серебряной лысин) онъ видитъ въ послдній разъ. Онъ быстро перевелъ глаза на мать, на ея худыя руки въ блдныхъ веснушкахъ, на нжный профиль ея и припод­ нятую бровь, — словно она дивилась жирному рагу на тарелк, — и опять ему показалось, что эти веснушки, и бровь, и рагу онъ видитъ въ послдній разъ. Одновременно и вся мебель въ комнат, и ненастный пейзажъ въ окн, и часы съ деревяннымъ циферблатомъ надъ буфетомъ, и увеличенныя фотографіи усатыхъ сюртучныхъ господъ въ черныхъ рамахъ, — все какъ будто заговорило, требуя къ себ вниманія въ виду скорой разлуки. «Мн можно тебя проводить до Лозанны?» — спросила мать. — «Ахъ, я знаю, что ты не любишь проводовъ, — поспшила она добавить, замтивъ, что Мартынъ наморщилъ носъ, — но я не для того, чтобы провожать тебя, а просто хочется прохаться въ автомобил, и кром того мн нужно кое-что купить». Мартынъ вздохнулъ. «Ну, не хочешь — не надо, — сказала Софья Дмитріевна съ чрезвычайной весе­ лостью. — Если меня не берутъ, я останусь. Но только ты наднешь теплое пальто, на этомъ я настаиваю». {206} Они между собой всегда говорили по-русски, и это постоянно сер­ дило дядю Генриха, знавшаго только одно русское слово «ничего», кото­ рое почему-то мерещилось ему символомъ славянскаго фатализма.

Теперь, будучи въ скверномъ настроеніи и страдая отъ боли въ распух­ шей десн, онъ рзко отодвинулъ стулъ, смахнулъ салфеткой крошки съ живота и, посасывая зубъ, ушелъ въ свой кабинетъ. «Какъ онъ старъ, — подумалъ Мартынъ, глядя на его сдой затылокъ, — или это такъ свтъ падаетъ? Такая мрачная погода».

«Ну, что жъ, теб скоро нужно собираться, — замтила Софья Дмитріевна, — вроятно уже автомобиль поданъ». Она выглянула въ окно. «Да, стоитъ. Посмотри, какъ тамъ смшно: ничего въ туман не видно, будто никакихъ горъ нтъ... Правда?» «Я, кажется, забылъ бритву», — сказалъ Мартынъ.

Онъ поднялся къ себ, уложилъ бритву и ночныя туфли, съ тру­ домъ защелкнулъ чемоданъ. Вдругъ онъ вообразилъ, какъ будетъ въ Риг или въ Ржиц покупать простыя, грубыя вещи, — картузъ, полу­ шубокъ, сапоги. Быть можетъ, револьверъ? «Прощай-прощай», — быстро пропла этажерка, увнчанная черной фигуркой футболиста, которая всегда напоминала Аллу Черносвитову.

Внизу, въ просторной прихожей, стояла Софья Дмитріевна, зало­ живъ руки въ карманы макинтоша, и напвала, какъ всегда длала, когда нервничала. «Остался бы дома, — сказала она, когда Мартынъ съ ней поравнялся, — ну, что теб хать...» Изъ двери направо, надъ кото­ рой была голова серны, вышелъ дядя Генрихъ и, глядя на Мартына исподлобья, спросилъ: «Ты увренъ, что взялъ достаточно {207} денегъ?» «Вполн, — отвтилъ Мартынъ. — Благодарю тебя». «Про­ щай, — сказалъ дядя Генрихъ. — Я съ тобой прощаюсь здсь, оттого что сегодня избгаю выходить. Если бы у другого такъ болли зубы, какъ у меня, онъ давно былъ бы въ сумасшедшемъ дом».

«Ну, пойдемъ, — сказала Софья Дмитріевна, — я боюсь, что ты опоздаешь на поздъ».

Дождь, втеръ. У Софьи Дмитріевны сразу растрепались волосы, и она все гладила себя по ушамъ. «Постой, — сказала она, недоходя калитки сада, близъ двухъ еловыхъ стволовъ, между которыми лтомъ натягивался гамакъ. — Постой же, я хочу тебя поцловать». Онъ опу­ стилъ чемоданъ наземь. «Поклонись ей отъ меня», — шепнула она съ многозначительной улыбкой, — и Мартынъ кивнулъ («Поскорй бы ухать, это невыносимо...»).

Шоферъ услужливо открылъ калитку. Сыро блестлъ автомобиль, дождь слегка звенлъ, ударяясь въ него. «И пожалуйста, пиши, хоть разъ въ недлю», — сказала Софья Дмитріевна. Она отступила и съ улыбкой замахала рукой, и, шурша по грязи, черный автомобиль скрылся за еловой просадью.

ХLІ.

Ночь въ вагон, — въ укачливомъ вагон темно-дикаго цвта, — длилась безъ конца: мгновеніями Мартынъ проваливался въ сонъ и, содрогнувшись, просыпался, и опять катился внизъ — словно съ амери­ канскихъ горъ, и опять взлеталъ, и среди глухого стука колесъ улавли­ валъ дыханіе пассажира на нижней койк, равномрный {208} храпъ, какъ бы участвующій въ общемъ движеніи позда.

Задолго до прізда, пока вс еще въ вагон спали, Мартынъ спу­ стился со своей вышки и, захвативъ съ собой губку, мыло, полотенце и складной табъ въ непромокаемомъ чехл, прошелъ въ уборную. Тамъ, предварительно распластавъ на полу листы купленнаго въ Лозанн «Таймза», онъ выправилъ валкіе края резиновой ванны и, скинувъ пижаму, облпилъ мыльной пной все свое крпкое, темное отъ загара тло. Было тсновато, сильно качало, чувствовалась какая-то сквозная близость бгущихъ рельсъ, была опасность ненарокомъ коснуться стнки;

но Мартынъ не могъ обойтись безъ утренней ванны, видя въ этомъ своего рода героическую оборону: такъ отбивается упорная атака земли, наступающей едва замтнымъ слоемъ пыли, точно ей не тер­ пится — до сроку — завладть человкомъ. Посл ванны, какъ бы дурно онъ ни спалъ, Мартынъ проникался благодатной бодростью. Въ такія минуты мысль о смерти, о томъ, что когда-нибудь — и, можетъ быть, — какъ знать? — скоро — придется сдаться и продлать то, что продлали билліоны, трилліоны людей, эта мысль о неминуемой, общедо­ ступной смерти, едва волновала его, и только постепенно къ вечеру она входила въ силу и къ ночи раздувалась иногда до чудовищныхъ раз­ мровъ. Мартыну казалось, что въ обыча казнить на разсвт есть милосердіе: дай Богъ, чтобы это случилось утромъ, когда человкъ владетъ собой, — покашливаетъ, улыбается и вотъ — сталъ и раски­ нулъ руки.

Выйдя на дебаркадеръ Ангальтскаго вокзала, онъ съ насла­ жденіемъ вдохнулъ дымно-холодный утренній воздухъ. {209} Вдали, съ той стороны, откуда пришелъ поздъ, видно было въ пролет желзно стекляннаго свода чистое, блдно-голубое небо, блескъ рельсъ, и, по сравненію съ этой свтлостью, здсь, подъ сводомъ, было темновато.

Онъ прошелъ мимо тусклыхъ вагоновъ, мимо громаднаго, шипящяго, потнаго паровоза, и, отдавъ билетъ въ человческую руку контрольной будки, спустился по ступенямъ и вышелъ на улицу. Изъ привязанности къ образамъ дтства, онъ ршилъ избрать исходной точкой своего путе­ шествія вокзалъ Фридриха, гд нкогда ловила Нордъ-Экспрессъ рус­ ская семья, жившая въ Континентал. Чемоданъ былъ изрядно тяжелъ, но Мартынъ чувствовалъ такую неусидчивость, такое волненіе, что отправился пшкомъ;

однако, дойдя до угла Потсдамской улицы, онъ ощутилъ сильный голодъ, прикинулъ оставшееся разстояніе и благора­ зумно слъ въ автобусъ. Съ самого начала этого необыкновеннаго дня вс его чувства были заострены, — ему казалось, что онъ запоминаетъ лица всхъ встрчныхъ, воспринимаетъ живе, чмъ когда-либо, цвта, запахи, звуки, — и автомобильные рожки, которые, бывало, въ дождли­ выя ночи терзали слухъ отвратительнымъ сырымъ хрюканіемъ, теперь звучали какъ-то отршенно, мелодично и жалобно. Сидя въ автобус, онъ услышалъ недалеко отъ себя переливъ русской рчи. Пожилая чета и двое круглоглазыхъ мальчиковъ. Старшій устроился поближе къ окну, младшій нсколько напиралъ на брата. «Ресторанъ», — сказалъ старшій съ восторгомъ. «Мотри, ресторанъ», — сказалъ младшій, напирая.

«Самъ вижу», — огрызнулся старшій. «Это ресторанъ», — сказалъ младшій убжденно. «А ты, дуракъ, заткнись», — проговорилъ {210} старшій. «Это еще не Линденъ?» — заволновалась мать. «Это еще Почтамеръ», — вско сказалъ отецъ. «Почтамеръ уже прохали», — закричали мальчики, и вспыхнулъ короткій споръ. «Арка, во классъ!» — восхитился старшій, тыча въ стекло пальцемъ. «Не ори такъ», — замтилъ отецъ. «Чего?» «Говорю, не ори.» Тотъ обидлся: «Я, во-пер­ выхъ, сказалъ тихо и вовсе не оралъ». «Арка», — съ почтеніемъ произ­ несъ младшій. Вс заглядлись на видъ Бранденбургскихъ воротъ.

«Историческія мста», — сказалъ старшій мальчикъ. «Да, старинная арка», — подтвердилъ отецъ. «Какъ же онъ пролзетъ, — спросилъ старшій, тревожась за бока автобуса. — Ужина-то какая!» «Пролзъ», — прошепталъ младшій съ облегченіемъ. «Это Унтеръ, — всполошилась мать. — Надо вылазить!» «Унтеръ длинный-длинный, — сказалъ старшій мальчикъ. — Я на карт видлъ». «Это Президентъ страсе», — мечтательно проговорилъ младшій. «Заткнись, дуракъ! Это Унтеръ». Затмъ вс вмст хоромъ: «Унтеръ длинный-длинный», и мужское соло: «Вкъ будемъ хать...» Тутъ Мартынъ вышелъ и, идя по направленію къ вокзалу, онъ со странной печалью вспомнилъ свое дтство, свое дтское волненіе, — такое же и совсмъ другое. Но это было только мгновенное сопостав­ леніе: оно пропло и замерло.

Сдавъ чемоданъ на храненіе и взявъ билетъ до Риги на вечерній поздъ, онъ услся въ гулкомъ зал буфета, заказалъ аргусоподобную глазунью и въ послднемъ номер «Зарубежнаго Дла», которое читалъ, пока лъ, нашелъ между прочимъ ехиднйшую критику на буб­ новскую {211} «Каравеллу». Насытившись, онъ закурилъ и оглядлся.

За сосднимъ столомъ сидла барышня, что-то писала и вытирала слезы, — а потомъ смутными и влажными глазами взглянула на него, прижавъ къ губамъ карандашъ, и, найдя нужное слово, продолжала быстро писать, держа карандашъ, какъ дти, почти у самаго острія и напряженно скрючивъ палецъ. Открытое на груди черное пальто съ потрепанной заячьей шкуркой на ворот, янтарныя бусы, нжная близна шеи, платокъ, зажатый въ кулак... Онъ расплатился и при­ нялся ждать, когда она встанетъ, чтобы послдовать за ней;

но, кончивъ писать, она облокотилась на столъ, глядя вверхъ и полуоткрывъ губы.

Такъ она сидла долго, и гд-то за стеклами уходили позда, и Мар­ тынъ, которому слдовало не опоздать въ консульство, ршилъ подо­ ждать еще пять минутъ, не больше. Пять минутъ прошло. «Я бы усло­ вился съ ней гд-нибудь кофе выпить, — только это», — умоляюще подумалъ онъ и представилъ себ, какъ будетъ ей намекать на далекій путь, на опасность, и какъ она будетъ плакать. Прошла еще одна минута. «Хорошо, не надо», — сказалъ Мартынъ и, англійскимъ манеромъ перебросивъ черезъ плечо макинтошъ, направился къ выходу.

ХLІІ.

Быстро шелестлъ открытый таксомоторъ, пестрлъ кругомъ великолпный Тиргартенъ, и прекрасны были теплые, рыжіе оттнки листвы, — «унылая пора, очей очарованье»... Дальше въ воду канала глядлись пышные, {212} блеклые каштаны, а прозжая по мосту, Мар­ тынъ отмтилъ, что у каменнаго льва Геракла отремонтированная часть хвоста все еще слишкомъ свтлая и вроятно не скоро приметъ матерую окраску всей группы: сколько еще лтъ, — десять, пятнадцать? Почему такъ трудно вообразить себя сорокалтнимъ человкомъ?

Въ Латвійскомъ консульств, въ подвальномъ этаж, было ожив­ ленно и тсно. «Тукъ-тукъ», — стучалъ штемпель. Черезъ нсколько минутъ швейцарецъ Эдельвейсъ уже вышелъ оттуда и неподалеку, въ мрачномъ особняк, получилъ, по дешевой цн, литовскую проздную визу.

Теперь можно было отправиться къ Дарвину. Гостиница находи­ лась противъ Зоологическаго сада. «Онъ уже ушелъ, — отвтилъ человкъ въ контор. — Нтъ, я не знаю, когда онъ вернется».

«Какъ досадно, — подумалъ Мартынъ, выходя опять на улицу. — Надо было ему указать точную дату, а не просто «на-дняхъ». Промахъ, промахъ... Какъ это досадно». Онъ посмотрлъ на часы. Половина дв­ надцатаго. Паспортъ былъ въ порядк, билетъ купленъ. День, который намчался столь нагруженнымъ всякими длами, вдругъ оказался пустымъ. Что длать дальше? Пойти въ Зоологическій садъ? Написать матери? Нтъ, это потомъ.

И пока онъ такъ размышлялъ, все время въ глубин сознанія происходила глухая работа. Онъ противился ей, старался ее не замчать, ибо твердо ршилъ еще во Франціи, что больше Соню не уви­ дитъ никогда. Но берлинскій воздухъ былъ Соней насыщенъ, — вонъ тамъ, въ Зоологическомъ {213} саду, они вмст глазли на румяно золотого китайскаго фазана, на чудесныя ноздри гиппопотама, на жел­ тую собаку Динго, такъ высоко прыгавшую. «Она сейчасъ на служб, — подумалъ Мартынъ, — а къ Зилановымъ все-таки нужно зайти...» Поплылъ, разматываясь, Курфюрстендамъ. Автомобили обгоняли трамвай, трамвай обгонялъ велосипеды;

потомъ мостъ, дымъ поздовъ далеко внизу, тысяча рельсъ, загадочно-голубое небо;

поворотъ и осен­ няя прелесть Груневальда.

И дверь ему открыла именно Соня. Она была въ черной вязаной кофточк, слегка растрепанная, тусклые раскосые глаза казались заспанными, на блдныхъ щекахъ были знакомыя ямки. «Кого я вижу?» — протянула она и низко-низко поклонилась, болтая опущен­ ными руками. «Ну, здравствуй, здравствуй», — сказала она, разогнув­ шись, и одна черная прядь дугой легла по виску. Она отмахнула ее дви­ женіемъ указательнаго пальца. «Пойдемъ», — сказала она и пошла впередъ по коридору, мягко топая ночными туфлями. «Я боялся, что ты на служб», — проговорилъ Мартынъ, стараясь не смотрть на ея пре­ лестный затылокъ. «Голова болитъ», — сказала она, не оглядываясь и, тихонько крякнувъ, подняла на ходу половую тряпку и бросила ее на сундукъ. Вошли въ гостиную. «Присаживайся и все говори», — сказала она, плюхнулась въ кресло, тутъ же привстала, подобрала подъ себя ногу и услась опять.

Въ гостиной все было то же, темный Беклинъ на стн, потрепан­ ный плюшъ, какія-то вчныя блдно-листыя растенія въ ваз, удручаю­ щая люстра въ вид плывущей {214} хвостатой женщины, съ бюстомъ и головой баварки и съ оленьими рогами, растущими отовсюду.

«Я, собственно говоря, пріхалъ сегодня, — сказалъ Мартынъ и сталъ закуривать. — Я буду здсь работать. То-есть, собственно говоря, не здсь, а въ окрестностяхъ. Это фабрика, и я, значитъ, какъ простой рабочій». «Да ну», — протянула Соня и добавила, замтивъ его ищущій взглядъ: «Ничего, брось прямо на полъ». «И вотъ какая забавная вещь, — продолжалъ Мартынъ. — Я, видишь-ли, собственно, не хочу, чтобы моя мать знала, что я работаю на фабрик. Такъ что, если она случайно Ольг Павловн напишетъ, — она, знаешь, иногда любитъ такимъ окружнымъ путемъ узнать, здоровъ ли я и такъ дале, — вотъ, понимаешь, тогда нужно отвтить, что часто у васъ бываю. Я, конечно, буду очень, очень рдко бывать, некогда будетъ».

«Ты подурнлъ, — задумчиво сказала Соня. — Огрублъ какъ-то.

Это, можетъ быть, отъ загара».

«Скитался по всему югу Франціи, — сипло проговорилъ Мартынъ, ударомъ пальца стряхивая пепелъ. — Батрачилъ на фермахъ, бродяж­ ничалъ, а по воскресеньямъ одвался бариномъ и здилъ кутить въ Монте-Карло. Очень интересная вещь — рулетка. А ты что подлыва­ ешь? Вс у васъ здоровы?» «Предки здоровы, — сказала со вздохомъ Соня, — а вотъ съ Ири­ ной прямо бда. Это крестъ какой-то... Ну и съ деньгами полный мракъ.

Папа говоритъ, что нужно перехать въ Парижъ. Ты въ Париж тоже былъ?» «Да, проздомъ, — небрежно отвтилъ Мартынъ (день въ Париж много лтъ тому назадъ, по пути изъ Біаррица {215} въ Берлинъ, дти съ обручами въ Тюильрійскомъ саду, игрушечные парусники на вод бассейна, старикъ, кормящій воробьевъ, серебристая сквозная башня, склепъ Наполеона, гд колонны похожи на витые сюкръ д’оржъ...). — Да, проздомъ. А знаешь, между прочимъ, какая новость, — Дарвинъ здсь».

Соня улыбнулась и заморгала. «Ахъ, приведи его! Приведи его непремнно, это безумно интересно».

«Я его еще не видалъ. Онъ здсь по дламъ Морнингъ Ньюса. Его, знаешь, посылали въ Америку, настоящимъ сталъ журналистомъ. А главное, — у него есть въ Англіи невста, и онъ весной женится».

«Да вдь это восхитительно, — тихо проговорила Соня. — Все, какъ по писаному. Я такъ ясно представляю ее, — высокая, глаза, какъ тарелки, а мать вроятно очень на нее похожа, только суше и красне.

Бдный Дарвинъ!» «Чепуха, — сказалъ Мартынъ, — я увренъ, что она очень хоро­ шенькая и умная».

«Ну, еще что-нибудь разскажи», — попросила Соня посл мол­ чанія. Мартынъ пожалъ плечами. Какъ онъ поступилъ опрометчиво, пустивъ въ оборотъ сразу весь свой разговорный запасъ. Ему казалось дико, что вотъ, передъ нимъ, въ двухъ шагахъ отъ него, сидитъ Соня, и онъ не сметъ ничего ей сказать важнаго, не сметъ намекнуть на послднее ея письмо, не сметъ спросить, выходитъ ли она за Бубнова замужъ, — ничего не сметъ. Онъ попытался вообразить, какъ будетъ вотъ тутъ, въ этой комнат сидть посл возвращенія, какъ она будетъ слушать его, — и неужели онъ, какъ сейчасъ, все выпалить разомъ, неу­ жели Соня такъ же, какъ сейчасъ, будетъ {216} сквозь шелкъ почесы­ вать голень и глядть мимо него на вещи, ему неизвстныя? Онъ поду­ малъ, что вроятно пришелъ некстати, что быть можетъ она ждетъ кого нибудь, и что съ нимъ ей тягостно. Но уйти онъ не могъ, какъ не могъ придумать ничего занимательнаго, и Соня своимъ молчаніемъ какъ бы нарочно старалась довести его до крайности, — вотъ онъ совсмъ поте­ ряется и выболтаетъ все, — и про экспедицію, и про любовь, и про все то сокровенное, заповдное, чмъ связаны были между собой эта экспе­ диція и его любовь, и «унылая пора, очей очарованье».

Стукнула дверь въ прихожей, раздались шаги, и въ гостиную вошелъ съ портфелемъ подмышкой Зилановъ. «А, очень радъ, — ска­ залъ онъ. — Какъ поживаетъ ваша матушка?» Погодя появилась изъ другой двери Ольга Павловна и задала тотъ же вопросъ. «Откушайте съ нами», — сказала она. Перешли въ столовую. Ирина, войдя, застыла, и вдругъ кинулась къ Мартыну и принялась его цловать мокрыми губами. «Ира, Ирочка», — съ виноватой улыбкой приговаривала ея мать. На большомъ блюд были маленькія черныя котлетки. Зилановъ развернулъ селфетку и заложилъ уголъ за воротникъ.

За обдомъ Мартынъ показалъ Ирин, какъ нужно скрестить третій и второй палецъ, чтобы, касаясь ими хлбнаго шарика, осязать не одинъ шарикъ, а два. Она долго не могла приладить руку, но, когда, наконецъ, съ помощью Мартына, шарикъ подъ ея пальцами волшебно раздвоился, Ирина заворковала отъ восторга. Какъ обезьянка, которая, видя свое отраженіе въ осколк зеркала, подглядываетъ снизу, нтъ ли тамъ другой обезьянки, она {217} все пригибала голову, думая, что и впрямь подъ пальцами два катыша;

когда же Соня посл обда повела Мартына къ телефону, находившемуся за угломъ коридора, возл кухни, Ирина со стономъ кинулась за ними, боясь, что Мартынъ совсмъ ухо­ дитъ, а убдившись, что это не такъ, вернулась въ столовую и ползла подъ столъ отыскивать закатившійся шарикъ. «Я хочу, собственно говоря, позвонить Дарвину, — сказалъ Мартынъ. — Нужно посмотрть въ книжк, какъ номеръ гостиницы». У Сони озарилось лицо, она ска­ зала, захлебываясь: «Ахъ, дай мн, я сама, я съ нимъ поговорю, это будетъ восхитительно. Я, знаешь, его хорошенько заинтригую». «Нтъ, не надо, зачмъ же», — отвтилъ Мартынъ. «Ну, тогда я только соединю. Вдь соединить можно? Какъ номеръ?» Она наклонилась надъ телефоннымъ фоліантомъ, въ который онъ глядлъ, и пахнуло тепломъ отъ ея головы;

на щек, подъ самымъ глазомъ, была блудная рсничка.

Вполголоса скороговоркой повторяя номеръ, чтобы его не забыть, она сла на сундукъ и сняла трубку. «Только соединить, помни», — строго замтилъ Мартынъ. Соня со старательной ясностью сказала номеръ и принялась ждать, бгая глазами и мягко стуча пятками о стнку сун­ дука. Потомъ она улыбнулась, прижавъ еще плотне трубку къ уху, и Мартынъ протянулъ руку, но Соня ее оттолкнула плечомъ, и вся сгорби­ лась, звонко прося Дарвина къ телефону. «Дай мн трубку, — сказалъ Мартынъ. — Это нечестно». Соня еще больше собралась. «Я разъединю», — сказалъ Мартынъ. Она сдлала рзкое движеніе, чтобы защитить рычажокъ, и въ это же мгновеніе настороженно подняла брови. «Нтъ, спасибо, ничего», — сказала {218} она и повсила трубку. «Дома нтъ, — обратилась она къ Мартыну, глядя на него исподлобья. — Можешь быть спокоенъ, я больше не позвоню. А ты какой былъ невжа, такой и остался». «Соня», — протянулъ Мартынъ.

Она соскользнула съ сундука, надла, шаркая, свалившуюся туфлю и пошла въ столовую. Тамъ убирали со стола, Елена Павловна говорила что-то Ирин, которая отъ нея отворачивалась. «Я васъ еще увижу?» — спросилъ Зилановъ. «Да я не знаю, — сказалъ Мартынъ. — Мн уже, пожалуй, нужно итти». «На всякій случай я съ вами попрощаюсь», — проговорилъ Зилановъ и ушелъ работать къ себ въ спальню...

«Не забывайте насъ», — сказали Ольга и Елена Павловны вмст и, улыбнувшись, тронули другъ дружку за рукава черныхъ платьевъ.

Мартынъ поклонился. Ирина приложила руку къ груди и вдругъ броси­ лась къ нему и вцпилась въ отвороты его пиджака. Онъ смутился, попробовалъ осторожно разжать ея пальцы;

но она держала его крпко, а когда мать взяла ее сзади за плечи, Ирина въ голосъ зарыдала. Мар­ тынъ невольно поморщился, глядя на ужасное выраженіе ея лица, на красную сыпь между бровями. Рзкимъ, чуть грубымъ движеніемъ онъ оторвалъ ея пальцы. Ее увлекли въ другую комнату, ея грудной ревъ удалился, замеръ. «Вчныя исторіи», — сказала Соня, провожая Мар­ тына въ прихожую. Мартынъ надлъ макинтошъ, — макинтошъ былъ сложный, и для устройства пояска требовалось нкоторое время.

«Заходи какъ-нибудь вечеркомъ», — сказала Соня, глядя на его манипу­ ляціи и держа руки въ переднихъ карманчикахъ черной своей кофточки.

Мартынъ хмуро покачалъ головой. {219} «Собираемся и танцуемъ», — сказала Соня и тсно сложивъ ноги, двинула носками, потомъ пятками, опять носками, опять пятками, чуть подвигаясь вбокъ. «Ну вотъ, — про­ молвилъ Мартынъ, хлопая себя по карманамъ. — Пакетовъ у меня, кажется, не было». «Помнишь?» — спросила Соня и тихо засвистала мотивъ лондонскаго фокстрота. Мартынъ прочистилъ горло. «Мн не нравится твоя шляпа, — замтила она. — Теперь такъ не носятъ».

«Прощай», — сказалъ Мартынъ и очень ловко сгребъ Соню, толкнулся губами въ ея оскаленные зубы, въ щеку, въ нжное мсто за ухомъ, отпустилъ ее (при чемъ она попятилась и чуть не упала) и быстро ушелъ, невольно хлопнувъ дверью.

ХLІІІ.

Онъ замтилъ, что улыбается, что запыхался, что сильно бьется сердце. «Ну вотъ, ну вотъ», — сказалъ онъ вполголоса и размашистымъ шагомъ пошелъ по панели, словно куда-то спшилъ. Спшить же было некуда. Отсутствіе Дарвина путало его расчеты;

межъ тмъ до отхода позда оставалось еще нсколько часовъ. Возвратившись пшкомъ по Курфюрстендаму, онъ со смутной грустью смотрлъ на знакомыя подробности Берлина;

вотъ суровая церковь на перекрестк, такая оди­ нокая среди языческихъ кинематографовъ. Вотъ Тауэнціенская, гд пшеходы почему то избгаютъ проложеннаго посредин бульвара, предпочитая тсно течь вдоль витринъ. Вотъ слпецъ, продающій свтъ, — протягивающій въ вчную тьму вчный коробокъ спичекъ;

лотки съ верескомъ и астрами, {220} лотки съ бананами и яблоками;

человкъ въ рыжемъ пальто, стоящій на сидніи стараго автомобиля и веромъ держащій плитки безымяннаго шоколада, о волшебномъ каче­ ств котораго онъ рчисто разсказываетъ кучк звакъ. Мартынъ завернулъ за уголъ, зашелъ въ русскій магазинъ купить книжку. Учти­ вый полный господинъ, нсколько похожій на черепаху, выложилъ на прилавокъ то, что зовется «новинки». Ничего не найдя, Мартынъ купилъ «Панчъ» и опять оказался на улиц. Тутъ онъ съ чувствомъ неудовлетворенности вдругъ вспомнилъ скудный зилановскій обдъ.

Расчитавъ, что изъ ресторана умстно будетъ еще разъ позвонить Дар­ вину, онъ направился въ «Пиръ Горой», гд въ прошломъ году столо­ вался. Изъ гостиницы ему отвтили, что Дарвинъ еще не вернулся.

«Двадцать пфенниговъ съ васъ, — сказала напудренная дама за прилав­ комъ. — Мерси».

Хозяиномъ ресторана являлся тотъ самый художникъ Данилев­ скій, который бывалъ въ Адреиз, — небольшого роста, пожилой уже человкъ, въ стоячемъ воротник, съ румянымъ дтскимъ лицомъ и русой бородавкой подъ глазомъ. Онъ подошелъ къ столику Мартына и застнчиво спросилъ: «Бабарщокъ вкусный?» — (онъ испытывалъ странное тяготніе какъ разъ къ тмъ звукамъ, которые ему трудно давались). «Очень», — отвтилъ Мартынъ и, — какъ всегда, съ чув­ ствомъ щемящей нжности, — увидлъ Данилевскаго на фон крымской ночи.

Тотъ слъ бокомъ къ столу, поощрительно глядя, какъ Мартынъ хлебаетъ супъ. «Я вамъ говорилъ, что по нкоторымъ свдніямъ они бы, они-бы, они безвыздно живутъ въ усадьб, — удивительно...» {221} («Неужели ихъ не трогаютъ? — подумалъ Мартынъ. — Неужели все осталось попрежнему, — эти, напримръ, сушеныя маленькія груши на крыш веранды?»).

«Могикане», — задумчиво сказалъ Данилевскій.

Въ зальц было пустовато. Плюшевые диванчики, печка съ колн­ чатой трубой, газеты на древкахъ.

«Все это измнится къ лучшему. Знаете, я-бы бабами, большими бабами, хотлъ расписать стны, если-бы это не было такъ грустно.

Одежды — прямо пожары, но блдныя лица съ глазами лошадей. Такъ у меня выходитъ, по крайней мр. Япъ, япъ, пробовалъ. Или можно тута, а внизу, а внизу — опушку. Помщеніе мы расширимъ, тутъ, тутъ и тамъ все снимемъ, я вчера вызвалъ мастера, но онъ почему-то не при­ шелъ».

«Много бываетъ народу?» — спросилъ Мартынъ.

«Обыкновенно — да. Сейчасъ не обденный часъ, не судите. Но вообще... И хорошо представлена литературная быратья. Ракитинъ, напримръ, ну, знаете, журналистъ, всегда въ гетрахъ, большой про­ никёръ... А на дняхъ, бу, а на-дняхъ, бу, Сережа Бубновъ, буй, буй, — неистовствовалъ, билъ посуду, у него запой, любовное несчастье, нехо­ рошо, — а вдь это же жениховствомъ папахло».

Данилевскій вздохнулъ, постукалъ пальцами по столу и, медленно вставъ, ушелъ на кухню. Онъ опять появился, когда Мартынъ снималъ свою шляпу съ вшалки. «Завтра шашлыкъ, — сказалъ Данилевскій, — ждемъ васъ», — и у Мартына мелькнуло желаніе сказать что-нибудь очень хорошее этому милому, грустному, такъ мелодично заикающемуся человку;

но что, собственно, можно было сказать? {222} ХLІХ.

Пройдя черезъ мощеный дворъ, гд посредин, на газон, стояла безносая статуя и росло нсколько туй, онъ толкнулъ знакомую дверь, поднялся по лстниц, отзывавшей капустой и кошками, и позвонилъ.

Ему открылъ молодой нмецъ, одинъ изъ жильцовъ, и, предупредивъ, что Бубновъ боленъ, постучалъ на ходу къ нему въ дверь. Голосъ Буб­ нова хрипло и уныло завопилъ: «Херайнъ».

Бубновъ сидлъ на постели, въ черныхъ штанахъ, въ открытой сорочк, лицо у него было опухшее и небритое, съ багровыми вками.

На постели, на полу, на стол, гд мутной желтизной сквозилъ стаканъ чаю, валялись листы бумаги. Оказалось, что Бубновъ одновременно заканчиваетъ новеллу и пытается составить по-нмецки внушительное письмо Финансовому Вдомству, требующему отъ него уплаты налога.

Онъ не былъ пьянъ, однако и трезвымъ его тоже нельзя было назвать.

Жажда повидимому у него прошла, но все въ немъ было искривлено, расшатано ураганомъ, мысли блуждали, отыскивали свои жилища, и находили развалины. Не удивившись вовсе появленію Мартына, кото­ раго онъ не видлъ съ весны, Бубновъ принялся разносить какого-то критика, — словно Мартынъ былъ отвтствененъ за статью этого кри­ тика. «Травятъ меня», — злобно говорилъ Бубновъ, и лицо его съ глубо­ кими глазными впадинами было при этомъ довольно жутко. Онъ былъ склоненъ считать, что всякая бранная рецензія на {223} его книги подсказана побочными причинами, — завистью, личной непріязнью или желаніемъ отомстить за обиду. И теперь, слушая его довольно безсвяз­ ную рчь о литературныхъ интригахъ, Мартынъ дивился, что человкъ можетъ такъ болть чужимъ мнніемъ, и его подмывало сказать Буб­ нову, что его разсказъ о Зоорландіи — неудачный, фальшивый, никуда негодный разсказъ. Когда же Бубновъ, безъ всякой связи съ предыду­ щимъ, вдругъ заговорилъ о сердечной своей бд, Мартынъ проклялъ дурное любопытство, заставившее его сюда придти. «Имени ея не назову, не спрашивай, — говорилъ Бубновъ, переходившій на ты съ актерской легкостью, — но помни, изъ-за нея еще не одинъ погибнетъ.

А какъ я любилъ ее... Какъ я былъ счастливъ. Огромное чувство, когда, знаешь, гремятъ ангелы. Но она испугалась моихъ горнихъ высотъ...» Мартынъ посидлъ еще немного, почувствовалъ наплывъ невоз­ можной тоски и молча поднялся. Бубновъ, всхлипывая, проводилъ его до двери. Черезъ нсколько дней (уже въ Латвіи) Мартынъ нашелъ въ рус­ ской газет новую бубновскую «новеллу», на сей разъ превосходную, и тамъ у героя-нмца былъ Мартыновъ галстукъ, блдно-срый въ розо­ вую полоску, который Бубновъ, казавшійся столь поглощеннымъ горемъ, укралъ, какъ очень ловкій воръ, одной рукой вынимающій у человка часы, пока другою вытираетъ слезы.

Зайдя въ писчебумажную лавку, Мартынъ купилъ полдюжины открытокъ и наполнилъ свое обмелвшее автоматическое перо, посл чего направился въ гостиницу Дарвина, ршивъ тамъ прождать до послдняго возможнаго срока, и уже прямо оттуда хать на вокзалъ.

Было {224} около пяти, небо затуманилось, — блесое, невеселое.

Глуше, чмъ утромъ, звучали автомобильные рожки. Прохалъ откры­ тый фургонъ, запряженный парой тощихъ лошадей, и тамъ громозди­ лась цлая обстановка, — кушетка, комодъ, море въ золоченой рам и еще много всякой другой грустной рухляди. Черезъ пятнистый отъ сырости асфальтъ прошла женщина въ траур, катя колясочку, въ кото­ рой сидлъ синеглазый внимательный младенецъ и, докативъ колясочку до панели, она нажала и вздыбила ее. Пробжалъ пудель, догоняя чер­ ную левретку;

та боязливо оглянулась, дрожа и поднявъ согнутую перед­ нюю лапу. «Что это въ самомъ дл, — подумалъ Мартынъ. — Что мн до всего этого? Вдь я же вернусь. Я долженъ вернуться». Онъ вошелъ въ холль гостиницы. Оказалось, что Дарвина еще нтъ.

Тогда онъ выбралъ въ холл удобное кожаное кресло и, отвинтивъ колпачекъ съ пера, принялся писать матери. Пространство на открытк было ограниченное, почеркъ у него былъ крупный, такъ что вмстилось немного. «Все благополучно, — писалъ онъ, сильно нажимая на перо. — Остановился на старомъ мст, адресуй туда же. Надюсь, дядинъ флюсъ лучше. Дарвина я еще не видалъ. Зилановы передаютъ привтъ.

Напишу опять не раньше недли, такъ какъ ровно не о чемъ. Many kisses». Все это онъ перечелъ дважды, и почему то сжалось сердце, и прошелъ по спин холодъ. «Ну, пожалуйста, безъ глупостей», — ска­ залъ себ Мартынъ и, опять сильно нажимая, написалъ маіорш съ просьбой сохранять для него письма. Опустивъ открытки, онъ вернулся, откинулся въ кресл и сталъ ждать, поглядывая на стнные часы. Про­ шло четверть {225} часа, двадцать минутъ, двадцать пять. По лстниц поднялись дв мулатки съ необыкновенно худыми ногами. Вдругъ онъ услышалъ за спиной мощное дыханіе, которое тотчасъ узналъ. Онъ вскочилъ, и Дарвинъ огрлъ его по плечу, издавая гортанныя воскли­ цанія. «Негодяй, негодяй, — радостно забормоталъ Мартынъ, — я тебя ищу съ утра».

L.

Дарвинъ какъ будто слегка пополнлъ, волосы пордли, онъ отпустилъ усы, — свтлые, подстриженные, врод новой зубной щетки.

И онъ и Мартынъ были почему-то смущены, и не знали, о чемъ гово­ рить, и все трепали другъ друга, посмиваясь и урча. «Что же ты будешь пить, — спросилъ Дарвинъ, когда они вошли въ тсный, но нарядный номеръ, — виски и соду? коктэйль? или просто чай?» «Все равно, все равно, что хочешь», — отвтилъ Мартынъ и взялъ со столика большой снимокъ въ дорогой рам. «Она», — лаконично замтилъ Дар­ винъ. Это былъ портретъ молодой женщины съ діадемой на лбу.

Сросшіяся на переносиц брови, свтлые глаза и лебединая шея, — все было очень отчетливо и властно. «Ее зовутъ Ивлинъ, она, знаешь, недурно поетъ, я увренъ, что ты бы очень съ ней подружился», — и, отобравъ портретъ, Дарвинъ еще разъ мечтательно на него посмотрлъ, прежде, чмъ поставить на мсто. «Ну-съ, — сказалъ онъ, повалившись на диванъ и сразу вытянувъ ноги, — какія новости?» Вошелъ слуга съ коктэйлями. Мартынъ безъ удовольствія {226} глотнулъ пряную жидкость и вкратц разсказалъ, какъ онъ прожилъ эти два года. Его удивило, что, какъ только онъ замолкъ, Дарвинъ загово­ рилъ о себ, подробно и самодовольно, чего прежде никогда не случа­ лось. Какъ странно было слышать изъ его лнивыхъ цломудренныхъ устъ рчь объ успхахъ, о заработкахъ, о прекрасныхъ надеждахъ на будущее, — и оказывается писалъ онъ теперь не прежнія очарователь­ ныя вещи о піявкахъ и закатахъ, а статьи по экономическимъ и государ­ ственнымъ вопросамъ, и особенно его интересовалъ какой-то мора­ торіумъ. Когда же Мартынъ, во время неожиданной паузы, напомнилъ ему о давнемъ, смшномъ, кембриджскомъ, — о горящей колесниц, о Роз, о драк, — Дарвинъ равнодушно проговорилъ: «Да, хорошія были времена», — и Мартынъ съ ужасомъ отмтилъ, что воспоминаніе у Дар­ вина умерло или отсутствуетъ, и осталась одна выцвтшая вывска.

«А что подлываетъ Вадимъ?» — сонно спросилъ Дарвинъ.

«Вадимъ въ Брюссел, — отвтилъ Мартынъ, — кажется, слу­ житъ. А вотъ Зилановы тутъ, я часто видаюсь съ Соней. Она все еще не вышла замужъ».

Дарвинъ выпустилъ огромный клубъ дыма. «Привтъ ей, привтъ, — сказалъ онъ. — А вотъ ты... Да, жалко, что ты все какъ-то треплешься. Вотъ я тебя завтра кое-съ-кмъ познакомлю, я увренъ, что теб понравится газетное дло».

Мартынъ кашлянулъ. Настало время заговорить о самомъ важ­ номъ, — о чемъ онъ еще недавно такъ мечталъ съ Дарвиномъ погово­ рить. {227} «Спасибо, — сказалъ онъ, — но это невозможно, — я черезъ часъ узжаю изъ Берлина».

Дарвинъ слегка привсталъ: «Вотъ-те на. Куда же?» «Сейчасъ узнаешь. Сейчасъ я теб разскажу вещи, которыхъ не знаетъ никто. Вотъ уже нсколько лтъ, — да, нсколько лтъ, — но это неважно...» Онъ запнулся. Дарвинъ вздохнулъ и сказалъ: «Я уже понялъ.

Буду шаферомъ».

«Не надо, прошу тебя. Вдь я же серьезно. Я, знаешь-ли, спеціально сегодня добивался тебя, чтобы поговорить. Дло въ томъ, что я собираюсь нелегально перейти изъ Латвіи въ Россію, — да, на два­ дцать четыре часа, — и затмъ обратно. А ты мн нуженъ вотъ поче му, — я дамъ теб четыре открытки, будешь посылать ихъ моей матери по одной въ недлю, — скажемъ, каждый четвергъ. Вроятно я вернусь раньше, — я не могу сказать напередъ, сколько мн потребуется вре­ мени, чтобы сначала обслдовать мстность, выбрать маршрутъ и такъ дале... Правда, я уже получилъ очень важныя свднія отъ одного человка. Но кром всего можетъ случиться, что я застряну, не сразу выберусь. Она, конечно, ничего не должна знать, должна аккуратно получать письма. Я далъ ей мой старый адресъ, — это очень просто».

Молчаніе.

«Да, конечно, это очень просто», — проговорилъ Дарвинъ.

Опять молчаніе.

«Я только несовсмъ понимаю, зачмъ это все».

«Подумай и поймешь», — сказалъ Мартынъ.

«Заговоръ противъ добрыхъ старыхъ совтовъ? Хочешь {228} кого-нибудь повидать? Что-нибудь передать, устроить? Признаюсь, я въ дтств любилъ этихъ мрачныхъ бородачей, бросающихъ бомбы въ тройку жестокаго намстника».

Мартынъ хмуро покачалъ головой.

«А если ты просто хочешь постить страну твоихъ отцовъ — хотя твой отецъ былъ швейцарецъ, неправда-ли? — но если ты такъ хочешь ее постить, не проще ли взять визу и перехать границу въ позд? Не хочешь? Ты полагаешь, можетъ быть, что швейцарцу посл того убій­ ства въ женевскомъ кафе не дадутъ визы? Изволь, — я достану теб британскій паспортъ».

«Ты все не то говоришь, — сказалъ Мартынъ. — Я думалъ, ты все сразу поймешь».

Дарвинъ закинулъ руки за голову. Онъ все не могъ ршить, моро­ читъ ли его Мартынъ или нтъ, — и, если не морочитъ, то какія именно соображенія толкаютъ его на это вздорное предпріятіе. Онъ попыхтлъ трубкой и сказалъ:

«Если, наконецъ, теб нравится одинъ только голый рискъ, то незачмъ здить такъ далеко. Давай, сейчасъ придумаемъ что-нибудь необыкновенное, что можно сейчасъ же исполнить, не выходя изъ ком­ наты. А потомъ поужинаемъ и подемъ въ мюзикъ-холль».

Мартынъ молчалъ, и лицо его было грустно. «Что за ерунда, — подумалъ Дарвинъ. — Тутъ есть что-то странное. Спокойно сидлъ въ Кембридж, пока была у нихъ гражданская война, а теперь хочетъ получить пулю въ лобъ за шпіонажъ. Морочитъ ли онъ меня или нтъ?

Какіе дурацкіе разговоры...» {229} Мартынъ вдругъ вздрогнулъ, взглянулъ на часы и всталъ.

«Послушай, будетъ теб валять дурака, — сказалъ Дарвинъ, сильно дымя трубкой. — Это, наконецъ, просто невжливо съ твоей сто­ роны. Я тебя не видлъ два года. Или разскажи мн все толкомъ, или же признайся, что шутилъ, — и будемъ говорить о другомъ».

«Я теб все сказалъ, — отвтилъ Мартынъ. — Все. И мн теперь пора».

Онъ неспша надлъ макинтошъ, поднялъ шляпу, упавшую на полъ. Дарвинъ, спокойно лежавшій на диван, звнулъ и отвернулся къ стн. «Прощай», — сказалъ Мартынъ, но Дарвинъ промолчалъ. «Про­ щай», — повторилъ Мартынъ. «Глупости, онъ не уйдетъ», — подумалъ Дарвинъ и звнулъ опять, плотно прикрывъ глаза. «Не уйдетъ», — снова подумалъ онъ и сонно подобралъ одну ногу. Нкоторое время длилось забавное молчаніе. Погодя, Дарвинъ тихо засмялся и повер­ нулъ голову. Но въ комнат никого не было. Казалось даже непонят­ нымъ, какъ это Мартыну удалось такъ тихо выйти. У Дарвина мельк­ нула мысль, не спрятался ли Мартынъ. Онъ полежалъ еще нсколько минутъ, потомъ, осторожно оглядывая уже полутемную комнату, спу­ стилъ ноги и выпрямился. «Ну, довольно, выходи», — сказалъ онъ, услышавъ легкій шорохъ между шкапомъ и дверью, гд была ниша для чемодановъ. Никто не вышелъ. Дарвинъ подошелъ и глянулъ въ уголъ.

Никого. Только большой кусокъ оберточной бумаги, оставшійся отъ вче­ рашней покупки. Онъ включилъ свтъ, задумался, потомъ открылъ дверь въ коридоръ. Въ коридор было тихо, свтло и пусто. «Ну его {230} къ чорту», — сказалъ онъ и опять задумался, но вдругъ встрях­ нулся и дловито началъ переодваться къ ужину.

На душ у него было безпокойно, а это съ нимъ бывало послднее время не часто. Появленіе Мартына не только взволновало его, какъ нжный отголосокъ университетскихъ дней, — оно еще было необы­ чайно само по себ, — все въ Мартын было необычайно, — этотъ гру­ боватый загаръ, и словно запыхавшійся голосъ, и какое-то новое, надменное выраженіе глазъ, и странныя темныя рчи. Но Дарвину, послднее время жившему такой твердой, основательной жизнью, такъ мало волновавшемуся (даже тогда, когда объяснялся въ любви), такъ освоившемуся съ мыслью, что, посл тревогъ и забавъ молодости, онъ вышелъ на гладко мощеную дорогу, — удалось справиться съ необычай­ нымъ впечатлніемъ, оставленнымъ Мартыномъ, уврить себя, что все это была не очень умная шутка, и что, пожалуй еще нынче, Мартынъ появится опять. Онъ уже былъ въ смокинг и разглядывалъ въ зеркал свою мощную фигуру и большое носатое лицо, какъ вдругъ позвонилъ телефонъ на ночномъ столик. Онъ несразу узналъ далекій, уменьшен­ ный разстояніемъ голосъ, зазвучавшій въ трубк, ибо какъ-то такъ слу­ чилось, что онъ никогда не говорилъ съ Мартыномъ по телефону.

«Напоминаю теб мою просьбу, — мутно сказалъ голосъ. — Я пришлю теб письма на-дняхъ, пересылай ихъ по одному. Сейчасъ уходитъ мой поздъ. Я говорю: поздъ. Да-да, — мой поздъ...» Голосъ пропалъ. Дарвинъ со звономъ повсилъ трубку и нкото­ рое время почесывалъ щеку. Потомъ онъ быстро вышелъ и спустился внизъ. Тамъ онъ потребовалъ расписаніе {231} поздовъ. Да, — совер­ шенно правильно. Что за чертовщина...

Въ этотъ вечеръ онъ никуда не пошелъ, все ждалъ чего-то, слъ писать невст, и не о чемъ было писать. Прошло нсколько дней. Въ среду онъ получилъ толстый конвертъ изъ Риги и въ немъ нашелъ четыре берлинскихъ открытки, адресованныхъ госпож Эдельвейсъ. На одной изъ нихъ онъ высмотрлъ вкрапленную въ русскій текстъ фразу по-англійски: «Я часто хожу съ Дарвиномъ въ мюзикъ-холли». Дарвину сдлалось не по себ. Въ четвергъ утромъ, съ непріятнымъ чувствомъ, что участвуетъ въ дурномъ дл, онъ опустилъ первую по дат открытку въ синій почтовый ящикъ на углу. Прошла недля;

онъ опу­ стилъ и вторую. Затмъ онъ не выдержалъ и похалъ въ Ригу, гд постилъ своего консула, адресный столъ, полицію, но не узналъ ничего.

Мартынъ словно растворился въ воздух. Дарвинъ вернулся въ Берлинъ и нехотя опустилъ третью открытку. Въ пятницу, въ издательство Зила­ нова зашелъ огромный человкъ иностраннаго вида, и Михаилъ Плато­ новичъ, всмотрвшись, узналъ въ немъ молодого англичанина, ухажи­ вавшаго въ Лондон за его дочерью. Ровнымъ голосомъ, по-нмецки, Дарвинъ изложилъ свой послдній разговоръ съ Мартыномъ и исторію съ пересылкой писемъ. «Да, позвольте, — сказалъ Зилановъ, — поз­ вольте, тутъ что-то не то, — онъ говорилъ моей дочери, что будетъ работать на фабрик подъ Берлиномъ. Вы уврены, что онъ ухалъ?

Что за странная исторія...» «Я сперва думалъ, что онъ шутитъ, — ска­ залъ Дарвинъ. — Но теперь я не знаю, что думать... Если онъ дйстви­ тельно —». «Какой, однако, сумасбродъ, — сказалъ Зилановъ. {232} — Кто бы могъ предположить. Юноша уравновешенный, солидный... Про­ сто, вы знаете, не врится, тутъ какой-то подвохъ... Вотъ что: прежде всего слдуетъ выяснить, не знаетъ ли чего-нибудь моя дочь. Подемте ко мн».

Соня, увидвъ отца и Дарвина и замтивъ что-то необычное въ ихъ лицахъ, подумала на сотую долю мгновенія (бываютъ такіе мгновен­ ные кошмары), что Дарвинъ пріхалъ длать предложеніе. «Алло, алло, Соня», — воскликнулъ Дарвинъ съ очень дланной развязностью;

Зила­ новъ же, тусклыми глазами глядя на дочь, попросилъ ее не пугаться и тутъ же, чуть ли не въ дверяхъ, все ей разсказалъ. Соня сдлалась блой, какъ полотно, и опустилась на стулъ въ прихожей. «Но вдь это ужасно», — сказала она тихо. Она помолчала и затмъ легонько хлоп­ нула себя по колнямъ. «Это ужасно», — повторила она еще тише. «Онъ теб что-нибудь говорилъ? Ты въ курс дла?» — спрашивалъ Зила­ новъ. Дарвинъ потиралъ щеку, и старался не смотрть на Соню, и чув­ ствовалъ самое страшное, что можетъ чувствовать англичанинъ:

желаніе заревть. «Конечно, я все знаю», — тонкимъ голосомъ кре­ счендо сказала Соня. Въ глубин показалась Ольга Павловна, и мужъ сдлалъ ей знакъ рукой, чтобы она не мшала. «Что ты знаешь?

Отвчай же толкомъ», — проговорилъ онъ и тронулъ Соню за плечо.

Она вдругъ согнулась вдвое и зарыдала, упершись локтями въ колни и опустивъ на ладони лицо. Потомъ — разогнулась, громко всхлипнула, словно задохнувшись, переглотнула и вперемежку съ рыданіями закри­ чала: «Его убьютъ, Боже мой, вдь его убьютъ...» «Возьми себя въ ру ки, — сказалъ Зилановъ. {233} — Не кричи. Я требую, чтобы ты спо­ койно, толково объяснила, о чемъ онъ теб говорилъ. Оля, проведи этого господина куда-нибудь, — да въ гостиную же, — ахъ, пустяки, что монтеры... Соня, перестань кричать! Испугаешь Ирину, перестань, я требую...» Онъ долго ее успокаивалъ, долго ее допрашивалъ. Дарвинъ сидлъ одинъ въ гостиной. Тамъ же монтеръ возился со штепселемъ, и электри­ чество то гасло, то зажигалось опять.

«Двочка, конечно, права, что требуетъ немедленныхъ мръ, — сказалъ Зилановъ, когда онъ вмст съ Дарвиномъ, опять вышелъ на улицу. — Но что можно сдлать? И я не знаю, все ли это такъ романти­ чески авантюрно, какъ ей кажется. Она сама всегда такъ настроена.

Очень нервная натура. Я никакъ не могу понять, какъ молодой человкъ, довольно далекій отъ русскихъ вопросовъ, скоре, знаете, иностранной складки, могъ оказаться способенъ на... на подвигъ, если хотите. Я, разумется, кое-съ-кмъ снесусь, придется, возможно, съз­ дить въ Латвію, но дло довольно безнадежное, если онъ дйствительно попытался перейти... вы знаете, такъ странно, вдь я же, — да, я, — когда-то сообщалъ фрау Эдельвейсъ о смерти ея перваго мужа».

Прошло еще нсколько дней. Выяснилось только одно: нужно тер­ пніе, нужно ждать. Дарвинъ отправился въ Швейцарію, — предупре­ дить Софью Дмитріевну. Все было сро, шелъ мелкій дождь, когда онъ прибылъ въ Лозанну. Повыше въ горахъ пахло мокрымъ снгомъ, капало съ деревьевъ: ноябрь вдругъ отсырлъ посл первыхъ морозовъ.

Наемный автомобиль быстро довезъ его до деревни, {234} скользнулъ шинами на поворот и опрокинулся въ канаву. Шоферъ только расшибъ себ руку;

Дарвинъ всталъ, нашелъ шляпу, стряхнулъ съ пальто мокрый снгъ и спросилъ у звакъ, далеко ли до усадьбы Генриха Эдельвейса.

Ему указали кратчайшій путь, — тропинкой черезъ еловый лсъ. Выйдя изъ лсу, онъ перескъ прозжую дорогу и, пройдя по алле, увидлъ зелено-коричневый домъ. Передъ калиткой, на темной земл, остался посл его прохожденія глубокій слдъ отъ резиновыхъ узоровъ его подо­ швъ;

этотъ слдъ медленно наполнился мутной водой, а калитка, кото­ рую Дарвинъ неплотно прикрылъ, черезъ нкоторое время скрипнула отъ порыва влажнаго втра и открылась, сильно качнувшись. Погодя на нее сла синица, поговорила, поговорила, а потомъ перелетла на ело­ вую втку. Все было очень мокро и тускло. Черезъ часъ стало еще тускле. Изъ глубины печальнаго, бураго сада вышелъ Дарвинъ, при­ крылъ за собой калитку (она тотчасъ открылась опять) и пошелъ обратно — тропинкой черезъ лсъ. Въ лсу онъ остановился и закурилъ трубку. Его широкое коричневое пальто было разстегнуто, на груди висли концы разноцвтнаго кашнэ. Въ лсу было тихо, только слыша­ лось легкое чмоканіе: гд-то, подъ мокрымъ срымъ снгомъ, бжала вода. Дарвинъ прислушался и почему-то покачалъ головой. Табакъ, едва разгорвшись, потухъ, трубка издала безпомощный сосущій звукъ.

Онъ что-то тихо сказалъ, задумчиво потеръ щеку и двинулся дальше.

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.