WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы В. Сиринъ Подвигъ ImWerdenVerlag Mnchen 2007 Текстъ подготовленъ для некоммерческаго распространенія Сергемъ Виницкимъ по репринтному изданію:

Ardis, Ann Arbor, 1974. Дополнительная вычитка: Александръ Свирилинъ.

Современныя записки, Парижъ, 1932.

© http://imwerden.de - некоммерческое электронное издание, 2007 Посвящаю моей жен.

І.

Эдельвейсъ, ддъ Мартына, былъ, какъ это ни смшно, швейца­ рецъ, — рослый швейцарецъ съ пушистыми усами, воспитывавшій въ шестидесятыхъ годахъ дтей петербургскаго помщика Индрикова и женившійся на младшей его дочери. Мартынъ сперва полагалъ, что именно въ честь дда названъ бархатно-блый альпійскій цвтокъ, баловень гербаріевъ. Вовсе отказаться отъ этого онъ и позже не могъ.

Дда онъ помнилъ ясно, но только въ одномъ вид, въ одномъ поло­ женіи: старикъ, весь въ бломъ, толстый, свтлоусый, въ панамской шляп, въ пикейномъ жилет, богатомъ брелоками (изъ которыхъ самый занимательный — кинжалъ съ ноготокъ), сидитъ на скамь передъ домомъ, въ подвижной тни липы. На этой скамь ддъ и умеръ, держа на ладони любимые золотые часы, съ крышкой какъ золотое зеркальце.

Апоплексія застала его на этомъ своевременномъ жест, и стрлка, по семейному преданію, остановилась вмст съ его сердцемъ. Затмъ ддушка Эдельвейсъ годами сохранялся въ грузномъ кожаномъ альбом;

въ его время снимали со вкусомъ, съ разстановкой, это была операція не шуточная, паціентъ долженъ былъ замереть надолго, — еще {7} не при­ шло, вмст съ моментальной фотографіей, разршеніе на улыбку.

Сложностью свтописи объяснялись увсистость и крпость бравыхъ ддушкиныхъ позъ на блдноватыхъ, но очень добротныхъ фото­ графіяхъ, — ддушка въ молодости, съ ружьемъ, съ убитымъ вальдшне­ помъ у ногъ, ддушка на кобыл Дэзи, ддушка на полосатой верандо­ вой лавк, съ черной таксой, не хотвшей сидть смирно, а потому получившейся съ тремя хвостами. И только въ тысяча девятьсотъ восем­ надцатомъ году ддушка Эдельвейсъ исчезъ окончательно, ибо сгорлъ альбомъ, сгорлъ столъ, гд альбомъ лежалъ, сгорла и вся усадьба, которую, по глупости, спалили цликомъ, вмсто того, чтобы пожи­ виться обстановкой, мужички изъ ближней деревни.

Отецъ Мартына врачевалъ накожныя болзни, былъ знаменитъ, — тоже, какъ и ддъ, блъ и тученъ, любилъ въ свободное время удить бычковъ и обладалъ великолпной коллекціей кинжаловъ, сабель, а также длинныхъ старинныхъ пистолетовъ, изъ-за которыхъ привер­ женцы боле новыхъ системъ чуть его не разстрляли. Весной восемна­ дцатаго года онъ отяжеллъ, распухъ, сталъ задыхаться и умеръ при неясныхъ обстоятельствахъ. Его жена, Софья Дмитріевна, жила въ то время съ сыномъ подъ Ялтой: городокъ примрялъ то одну власть, то другую, и все привередничалъ.

Это была розовая, веснущатая, моложавая женщина, съ копной блдныхъ волосъ, съ приподнятыми бровями, густоватыми у перено­ сицы, но почти незамтными поближе къ вискамъ, и со щелками въ удлиненныхъ мочкахъ нжныхъ ушей, которыя прежде она пронимала сережками. {8} Еще недавно она сильно и ловко играла въ теннисъ на площадк въ парк, существовавшей съ восьмидесятыхъ годовъ, осенью много каталась на черномъ велосипед Энфильдъ по аллеямъ, по шумно шуршащимъ коврамъ сухихъ листьевъ, или отмахивала пшкомъ по упругой обочин весь длинный, съ дтства любимый путь между Оль­ ховымъ и Воскресенскимъ, поднимая и опуская, какъ заправскій ходокъ, конецъ дорогой трости съ коралловымъ набалдашникомъ. Въ Петер­ бург она слыла англоманкой и славу эту любила, краснорчиво гово­ рила о бойскаутахъ, о Киплинг, и находила совершенно особое удо­ вольствіе въ частыхъ посщеніяхъ Дрюса, гд, уже на лстниц, передъ большой рекламой (женщина, сочно намыливающая голову мальчишк), привтствовалъ васъ замчательный запахъ мыла, лаванды, съ примсью еще чего-то, говорившаго о резиновыхъ ваннахъ, футболь­ ныхъ мячахъ и круглыхъ, тяжеленькихъ, туго спеленутыхъ рождествен­ скихъ пуддингахъ. И разумется, первыя книги Мартына были на англійскомъ язык: Софья Дмитріевна, какъ чумы, боялась «Задушев­ наго Слова» и внушила сыну такое отвращеніе къ титулованнымъ смуг­ лянкамъ Чарской, что и впослдствіи Мартынъ побаивался всякой книги, написанной женщиной, чувствуя и въ лучшихъ изъ этихъ книгъ безсознательное стремленіе немолодой и, быть можетъ, дебелой дамы нарядиться въ смазливое имя и кошечкой свернуться на канапе. Софья Дмитріевна не терпла уменьшительныхъ, слдила за собой, чтобы ихъ не употреблять, и сердилась, когда мужъ говаривалъ: «У мальчугана опять кашелекъ, посмотримъ, нтъ ли температурки». Русская же литература для дтей кишмя кишла {9} сюсюкающими словами, или же гршила другимъ — нравоучительствомъ.

Если фамилія дда Мартына цвла въ горахъ, то двичья фамилія бабки, волшебнымъ происхожденіемъ разнясь отъ Волковыхъ, Куницы­ ныхъ, Блкиныхъ, относилась къ русской сказочной фаун. Дивные зври рыскали нкогда по нашей земл. Но русскую сказку Софья Дмитріевна находила аляповатой, злой и убогой, русскую псню — без­ смысленной, русскую загадку — дурацкой и плохо врила въ пуш­ кинскую няню, говоря, что поэтъ ее самъ выдумалъ вмст съ ея побас­ ками, спицами и тоской. Такимъ образомъ, Мартынъ въ раннемъ дтств не узналъ иного, что впослдствіи сквозь самоцвтную волну памяти могло бы прибавить къ его жизни еще одно очарованіе, но очаро­ ваній было и такъ вдосталь, и ему не приходилось жалть, что не Еру­ сланомъ, а западнымъ братомъ Еруслана, было въ дтств разбужено его воображеніе. Да и не все ли равно, откуда приходитъ нжный тол­ чокъ, отъ котораго трогается и катится душа, обреченная посл сего никогда не прекращать движенія.

ІІ.

Надъ маленькой, узкой кроватью, съ блыми веревчатыми ршет­ ками по бокамъ и съ иконкой въ головахъ (въ грубоватой прорзи фольги — лаково-коричневый святой, а малиновый плюшъ на испод подъденъ не то молью, не то самимъ Мартыномъ), висла на свтлой стн {10} акварельная картина: густой лсъ и уходящая вглубь витая тропинка. Межъ тмъ, въ одной изъ англійскихъ книжонокъ, который мать читывала съ нимъ, — и какъ медленно и таинственно она произно­ сила слова, доходя до конца страницы, какъ таращила глаза, положивъ на нее маленькую блую руку въ легкихъ веснушкахъ и спрашивая:

«Что же, ты думаешь, случилось дальше?» — былъ разсказъ именно о такой картин съ тропинкой въ лсу прямо надъ кроватью мальчика, который однажды, какъ былъ, въ ночной рубашк, перебрался изъ постели въ картину, на тропинку, уходящую въ лсъ. Мартына волно­ вала мысль, что мать можетъ замтить сходство между акварелью на стн и картинкой въ книжк: по его расчету, она, испугавшись, предотвратила бы ночное путешествіе тмъ, что картину бы убрала, и потому всякій разъ, когда онъ въ постели молился передъ сномъ (сна­ чала коротенькая молитва по-англійски — «Іисусе нжный и кроткій, услышь маленькаго ребенка», — а затмъ «Отче Нашъ» по-славянски, при чемъ какого-то Якова мы оставляли должникамъ нашимъ), быстро лепеча и стараясь колнями встать на подушку, — что мать считала недопустимымъ по соображеніямъ аскетическаго порядка, — Мартынъ молился о томъ, чтобы она не замтила соблазнительной тропинки какъ разъ надъ нимъ. Вспоминая въ юности то время, онъ спрашивалъ себя, не случилось ли и впрямь такъ, что съ изголовья кровати онъ однажды прыгнулъ въ картину, и не было ли это началомъ того счастливаго и мучительнаго путешествія, которымъ обернулась вся его жизнь. Онъ какъ будто помнилъ холодокъ земли, зеленыя сумерки лса, излуки тро­ пинки, пересченной {11} тамъ и сямъ горбатымъ корнемъ, мельканіе стволовъ, мимо которыхъ онъ босикомъ бжалъ, и странный темный воз­ духъ, полный сказочныхъ возможностей.

Бабушка Эдельвейсъ, рожденная Индрикова, ревностно занимаясь акварелью во дни молодости, врядъ ли предвидла, когда мшала на фарфоровой палитр синенькую краску съ желтенькой, что въ этой рождающейся зелени будетъ когда-нибудь плутать ея внукъ. Волненіе, которое Мартынъ узналъ, и которое съ той поры, въ различныхъ прояв­ леніяхъ и сочетаніяхъ, всегда уже сопутствовало его жизни, было какъ разъ тмъ чувствомъ, которое мать и хотла въ немъ развить, — хотя сама бы затруднилась подыскать этому чувству названіе, — знала только, что нужно каждый вечеръ питать Мартына тмъ, чмъ ее самое питала когда-то покойная гувернантка, старая, мудрая госпожа Брукъ, сынъ которой собиралъ орхидеи на Борнео, леталъ на аэростат надъ Сахарой, а погибъ отъ взрыва котла въ турецкой бан. Она читала, и Мартынъ слушалъ, стоя въ кресл на колняхъ и облокотясь на столъ, и было очень трудно кончить, увести его спать, онъ все просилъ еще и еще. Иногда она носила его по лстниц въ спальню на спин, и это называлось «дровоскъ». Передъ сномъ онъ получалъ изъ жестяной коробки, оклееной голубой бумагой, англійскій бисквитъ. Сверху были замчательные сорта съ сахарными нашлепками, поглубже — печенья имбирныя, кокосовыя, а въ грустный вечеръ, когда онъ доходилъ до дна, приходилось довольствоваться третьеклассной породой, — простой и прсной.

И все шло Мартыну въ прокъ, — и хрустящее англійское печенье, и приключенія Артуровыхъ рыцарей, — та {12} сладкая минута, когда юноша, племянникъ, быть можетъ, сэра Тристрама, въ первый разъ надваетъ по частямъ блестящія выпуклыя латы и детъ на свой первый поединокъ;

и какіе-то далекіе, круглые острова, на которые смотритъ съ берега двушка въ разввающихся одеждахъ, держащая на кисти сокола въ клобучк;

и Синдбадъ, въ красномъ платк, съ золотымъ кольцомъ въ ух;

и морской змій, зелеными шинами торчащій изъ воды до самаго горизонта;

и ребенокъ, нашедшій мсто, гд конецъ радуги уткнулся въ землю;

— и, какъ отголосокъ всего этого, какъ чмъ то родственный образъ, — чудесная модель длиннаго фанерно-коричневаго вагона въ окн общества спальныхъ вагоновъ и великихъ международныхъ экс­ прессовъ, — на Невскомъ проспект, въ тусклый морозный день съ лег­ кой заметью, когда приходится носить черные вязаные рейтузы поверхъ чулокъ и штанишекъ.

ІІІ.

Она любила его ревниво, дико, до какой-то душевной хрипоты, — и, когда она съ нимъ, посл размолвки съ мужемъ, поселилась отдльно, и Мартынъ по воскресеньямъ посщалъ квартиру отца, гд подолгу возился съ пистолетами и кинжалами, межъ тмъ какъ отецъ спокойно читалъ газету и, не поднимая головы, изрдка отвчалъ «да, заряжен­ ный» или «да, отравленный», Софья Дмитріевна едва могла усидть дома, мучась вздорной мыслью, что ея лнивый мужъ нтъ-нтъ да и предприметъ что-нибудь, — удержитъ сына при себ. Мартынъ {13} же былъ съ отцомъ очень ласковъ и учтивъ, стараясь по возможности смяг­ чить наказаніе, ибо считалъ, что отецъ удаленъ изъ дому за провин­ ность, за то, что какъ-то, на дач, лтнимъ вечеромъ, сдлалъ нчто такое съ роялемъ, отчего тотъ издалъ совершенно потрясающій звукъ, словно ему наступили на хвостъ, — и на другой день отецъ ухалъ въ Петербургъ и больше не возвращался. Это было какъ разъ въ годъ, когда убили въ сара австрійскаго герцога, — Мартынъ очень живо представилъ себ этотъ сарай, съ хомутами по стн, и герцога въ шляп съ плюмажемъ, отражающаго шпагой человкъ пять заговорщи­ ковъ въ черныхъ плащахъ, и огорчился, когда выяснилась ошибка.

Ударъ по клавишамъ произошелъ безъ него, — онъ въ комнат рядомъ чистилъ зубы густо-пнящейся, сладкой на вкусъ пастой, которая была особенно привлекательна слдующей надписью по-англійски: «Улучшить пасту мы не могли, а потому улучшили тубочку», — и дйствительно отверстіе было щелью, такъ что выжимаемая паста ложилась на щетку не червячкомъ, а ленточкой.

Послдній разговоръ съ мужемъ Софья Дмитріевна вспомнила полностью, со всми подробностями и оттнками, въ тотъ день, когда пришло въ Ялту извстіе о его смерти. Мужъ сидлъ у плетенаго сто­ лика, осматривалъ кончики короткихъ, растопыренныхъ пальцевъ, и она ему говорила, что такъ нельзя дальше, что они давно чужіе другъ другу, что она готова хоть завтра забрать сына и ухать. Мужъ лниво улы­ бался и хрипловатымъ, тихимъ голосомъ отвчалъ, что она права, увы, права, и говорилъ, что онъ удетъ отсюда самъ, да и въ город сниметъ отдльную квартиру. Его тихій {14} голосъ, мирная полнота, а пуще всего — пилочка, которой онъ во всякое время терзалъ мягкіе ногти, выводили ее изъ себя, — и ей казалось, что есть чудовищное въ томъ спокойствіи, съ которымъ они оба разсуждаютъ о разлук, хотя бурныя рчи и слезы были бы, конечно, еще ужасне. Погодя онъ поднялся и, пиля ногти, принялся ходить взадъ и впередъ по комнат, и съ мягкой улыбкой говорилъ о житейскихъ мелочахъ будущей розной жизни (нелпую роль играла при этомъ карета), — и вдругъ, ни съ того, ни съ сего, проходя мимо открытаго рояля, двинулъ со всей силы сжатымъ кулакомъ по клавишамъ, и это было, словно въ раскрывшуюся на мигъ дверь ворвался нестройный вопль;

посл чего онъ прежнимъ тихимъ голосомъ продолжалъ прерванную фразу, а проходя опять мимо рояля, осторожно его прикрылъ.

Смерть отца, котораго онъ любилъ мало, потрясла Мартына именно потому, что онъ не любилъ его какъ слдуетъ, а кром того онъ не могъ отдлаться отъ мысли, что отецъ умеръ въ немилости. Тогда-то Мартынъ впервые понялъ, что человческая жизнь идетъ излучинами, и что вотъ, первый плесъ пройденъ, и что жизнь повернулась въ ту минуту, когда мать позвала его изъ кипарисовой аллеи на веранду и ска­ зала страннымъ голосомъ: «Я получила письмо отъ Зиланова», — а потомъ продолжала по-англійски: «Я хочу, чтобъ ты былъ храбрымъ, очень храбрымъ, это о твоемъ отц, его больше нтъ». Мартынъ поблд­ нлъ и растерянно улыбнулся, а затмъ долго блуждалъ по Ворон­ цовскому парку, повторяя изрдка дтское прозваніе, которое когда-то далъ отцу, и стараясь представить себ, — и съ какой-то теплой и том­ ной убдительностью {15} себ представляя, — что отецъ его рядомъ, спереди, позади, вотъ за этимъ кедромъ, вонъ на томъ покатомъ лугу, близко, далеко, повсюду.

Было жарко, хотя недавно прошелъ бурный дождь. Надъ лаковой мушмулой жужжали мясныя мухи. Въ бассейн плавалъ злой черный лебедь, поводя пунцовымъ, словно накрашенымъ клювомъ. Съ миндаль­ ныхъ деревецъ облетли лепестки и лежали, блдные, на темной земл мокрой дорожки, напоминая миндали въ пряник. Невдалек отъ огром­ ныхъ ливанскихъ кедровъ росла одна единственная березка съ тмъ осо­ бымъ наклономъ листвы (словно расчесывала волосы, спустила пряди съ одной стороны, да такъ и застыла), какой бываетъ только у березъ. Про­ плыла бабочка-парусникъ, вытянувъ и сложивъ свои ласточковые хво­ сты. Сверкающій воздухъ, тни кипарисовъ, — старыхъ, съ рыжинкой, съ мелкими шишками, спрятанными за пазухой, — зеркально-черная вода бассейна, гд вокругъ лебедя расходились круги, сіяющая синева, гд вздымался, широко опоясанный каракулевой хвоей, зубчатый Ай Петри, — все было насыщено мучительнымъ блаженствомъ, и Мартыну казалось, что въ распредленіи этихъ тней и блеска тайнымъ образомъ участвуетъ его отецъ.

«Если бы теб было не пятнадцать, а двадцать лтъ, — вечеромъ того дня говорила Софья Дмитріевна, — если бы гимназію ты уже кон­ чилъ, и если бъ меня уже не было на свт, ты бы, конечно, могъ, ты, пожалуй, былъ бы обязанъ...» Она задумалась посреди словъ, предста­ вивъ себ какую-то степь, какихъ-то всадниковъ въ папахахъ и стара­ ясь издали узнать среди нихъ Мартына. Но онъ, слава {16} Богу, сто­ ялъ рядомъ, въ открытой рубашк, подъ гребенку остриженный, корич­ невый отъ солнца, со свтлыми, незагорвшими лучиками у глазъ. «А хать въ Петербургъ... — вопросительно произнесла она, и на неизвст­ ной станціи разорвался снарядъ, паровозъ всталъ на дыбы... «Вроятно это все когда-нибудь кончится, — сказала она, спустя минуту. — Пока же надо придумать что-нибудь». «Я пойду выкупаюсь, — примирительно вставилъ Мартынъ. — Тамъ Коля, Лида, вс». «Конечно, пойди, — ска­ зала Софья Дмитріевна. — Въ общемъ революція пройдетъ, и будетъ странно вспоминать, и ты очень поправился въ Крыму. И въ ялтинской гимназіи какъ-нибудь доучишься. Посмотри, какъ тамъ хорошо освщено, правда?» Ночью оба, и мать и сынъ, не могли уснуть и думали о смерти.

Софья Дмитріевна, стараясь думать тихо, то-есть не всхлипывать и не вздыхать (дверь въ комнату сына была полуоткрыта), опять вспоминала, подробно и щепетильно, все то, что привело къ разрыву съ мужемъ, и, провряя каждое мгновеніе, она ясно видла, что тогда-то и тогда-то нельзя было ей поступить иначе, и все-таки таилась гд-то ошибка, и все-таки, если бы они не разстались, онъ не умеръ бы такъ, одинъ, въ пустой комнат, задыхающійся, безпомощный, вспоминающій, быть можетъ, послдній годъ ихъ счастья (не ахти какого счастья) и послд­ нюю заграничную поздку, Біаррицъ, прогулку на Круа-де-Мугеръ, гал­ лерейки Байонны. Была нкая сила, въ которую она крпко врила, столь же похожая на Бога, сколь похожи на никогда невидннаго человка его домъ, его вещи, его теплица и паска, далекій голосъ его, случайно услышанный ночью въ пол. Она стснялась эту силу назвать {17} именемъ Божіимъ, какъ есть Петры и Иваны, которые не могутъ безъ чувства фальши произнести Петя, Ваня, межъ тмъ, какъ есть другіе, которые, передавая вамъ длинный разговоръ, разъ двадцать про­ смакуютъ свое имя и отчество, или еще хуже — прозвище. Эта сила не вязалась съ церковью, никакихъ грховъ не отпускала и не карала, — но просто было иногда стыдно передъ деревомъ, облакомъ, собакой, стыдно передъ воздухомъ, такъ же бережно и свято несущимъ дурное слово, какъ и доброе. И теперь, думая о непріятномъ, нелюбимомъ муж и о его смерти, Софья Дмитріевна, хотя и повторяла слова молитвъ, род­ ныхъ ей съ дтства, на самомъ же дл напрягала вс силы, чтобы, под­ крпившись двумя-тремя хорошими воспоминаніями, — сквозь туманъ, сквозь больше пространства, сквозь все то, что непонятно, — поцло­ вать мужа въ лобъ. Съ Мартыномъ она никогда прямо не говорила о вещахъ этого порядка, но всегда чувствовала, что все другое, о чемъ они говорятъ, создаетъ для Мартына, черезъ ея голосъ и любовь, такое же ощущеніе Бога, какъ то, что живетъ въ ней самой. Мартынъ, лежавшій въ сосдней комнат и нарочито храпвшій, чтобы мать не думала, что онъ бодрствуетъ, тоже мучительно вспоминалъ, тоже пытался осмыслить смерть и уловить въ темной комнат посмертную нжность. Онъ думалъ объ отц всей силой души, производилъ даже нкоторые опыты, гово­ рилъ себ: если вотъ сейчасъ скрипнетъ половица, или что-то стукнетъ, значитъ, онъ меня слышитъ и отвчаетъ... Длалось страшно ждать стука, было душно и тягостно, шумло море, тонко пли комары. А то вдругъ онъ съ совершенной ясностью видлъ полное лицо отца, {18} его пенснэ, свтлые волосы бобрикомъ, круглый родимый прыщъ у ноздри и блестящее, изъ двухъ золотыхъ змекъ, кольцо вокругъ узла гал­ стука, — а когда онъ, наконецъ, уснулъ, то увидлъ, что сидитъ въ класс, не знаетъ урока, и Лида, почесывая ногу, говоритъ ему, что гру­ зины не дятъ мороженнаго.

І.

Ни Лид, ни ея брату онъ не сообщилъ о смерти отца, — потому не сообщилъ, что врядъ ли бы удалось выговорить это естественно, а сказать съ чувствомъ было бы непристойно. Сызмала мать учила его, что выражать вслухъ на людяхъ глубокое переживаніе, которое тотчасъ на вольномъ воздух вывтривается, линяетъ и страннымъ образомъ дла­ ется схожимъ съ подобнымъ же переживаніемъ другого, — не только вульгарно, но и грхъ противъ чувства. Она не терпла надгробныхъ лентъ съ серебряными посвященіями «Юному Герою» или «Нашей Неза­ бвенной Дочурк» и порицала тхъ чинныхъ, но чувствительныхъ людей, которые, потерявъ близкаго, считаютъ возможнымъ публично исходить слезами, однако въ другое время, въ день удачъ, распираемые счастьемъ, никогда не позволять себ расхохотаться въ лицо прохо­ жимъ. Однажды, когда Мартыну было лтъ восемь, онъ попытался наголо остричь мохнатую дворовую собачку и нечаянно порзалъ ей ухо.

Стсняясь почему-то объяснить, что онъ, отхвативъ лишнія лохмы, собирался выкрасить ее подъ тигра, Мартынъ встртилъ негодованіе {19} матери стоическимъ молчаніемъ. Она велла ему спустить штаны и лечь ничкомъ. Въ полномъ молчаніи онъ сдлалъ это, и въ полномъ же молчаніи она его отстегала желтымъ стекомъ изъ бычьей жилы;

посл чего онъ подтянулъ штаны, и она помогла ему пристегнуть ихъ къ лиф­ чику, такъ какъ онъ это длалъ криво. Мартынъ ушелъ въ паркъ и только тамъ далъ себ волю, тихо извылъ душу, задая слезы черникой, а Софья Дмитріевна тмъ временемъ разливалась у себя въ спальн и вечеромъ едва не заплакала вновь, когда Мартынъ, очень веселый и пухлый, сидлъ въ ванн, подталкивая целлулоидоваго лебедя, а потомъ всталъ, чтобы дать себ намылить спину, и она увидла на нжныхъ частяхъ ярко-розовыя полосы. Экзекуція такого рода произведена была всего разъ, и конечно Софья Дмитріевна никогда не замахивалась на него по всякому пустяковому поводу, какъ это длаютъ француженки и нмки.

Рано научившись сдерживать слезы и не показывать чувствъ, Мартынъ въ гимназіи поражалъ учителей своей безчувственностью.

Самъ же онъ вскор открылъ въ себ черту, которую слдовало осо­ бенно ревниво скрывать, и въ пятнадцать лтъ, въ Крыму, это служило причиной нкотораго мученія. Мартынъ замтилъ, что иногда онъ такъ боится показаться немужественнымъ, прослыть трусомъ, что съ нимъ происходитъ какъ разъ то, что произошло бы съ трусомъ, кровь отлива­ етъ отъ лица, въ ногахъ дрожь, туго бьется сердце. Признавшись себ, что подлиннаго, врожденнаго хладнокровія у него нтъ, онъ все же твердо ршилъ всегда поступать такъ, какъ поступилъ бы на его мст человкъ отважный. При этомъ {20} самолюбіе было у него развито чрезвычайно. Коля, Лидинъ братъ, былъ однихъ съ нимъ лтъ, но худо­ соченъ и малъ ростомъ. Мартынъ чувствовалъ, что, безъ особаго труда, положилъ бы его на лопатки. Однако, его такъ нервила возможность случайнаго пораженія, и съ такой отвратительной яркостью онъ его себ представлялъ, что ни разу не попробовалъ вступить съ Колей, съ однолткомъ, въ борьбу, но зато охотно принималъ вызовъ Владиміра Иваныча, двадцатилтняго корнета съ мускулами, какъ булыжники, черезъ полгода убитаго подъ Мелитополемъ, который жестоко мялъ его, ломалъ и посл изнурительной возни придавливалъ его наконецъ, крас­ наго и осклабленнаго, къ трав. А то случилось разъ, что Мартынъ воз­ вращался домой изъ Адреиза, гд жила Лидина семья, ночью, лтней крымской ночью, мстами изсиня-черной отъ кипарисовъ, мстами же блдной, какъ млъ, отъ неживой близны татарскихъ стнъ противъ луны, и вдругъ на поворот узкой кремнистой дороги, ведшей на шоссе, выросла передъ нимъ фигура человка, и густой голосъ спросилъ: «Кто идетъ?» Мартынъ съ досадой отмтилъ, что сердце забилось часто. «Э, да это — Умерахметъ», — грозно сказалъ человкъ и слегка при­ двинулся сквозь рваную черную тнь, скользнувшую по его лицу.

«Нтъ, — сказалъ Мартынъ. — Пропустите, пожалуйста.» «А я говорю, что Умерахметъ», — тихо, но еще грозне, повторилъ тотъ, и тутъ Мар­ тынъ замтилъ при вспышк луны, что у него въ рук крупный револь­ веръ. «А ну-ка, становись къ стнк», — проговорилъ человкъ, смнивъ угрозу на примирительную дловитость. Блдную руку съ чер­ нымъ револьверомъ поглотила набжавшая тнь, {21} но точка блеска осталась на томъ же мст. Мартыну представлялись дв возможно­ сти, — первая: добиться разъясненія, вторая: шарахнуться въ темноту и бжать. «Мн кажется, вы меня принимаете за другого», — неловко выговорилъ онъ и назвалъ себя. «Къ стнк, къ стнк», — дискантомъ крикнулъ человкъ. «Тутъ никакой стнки нтъ», — сказалъ Мартынъ.

«Я подожду, пока будетъ», — загадочно замтилъ человкъ и, хрустнувъ камушками, не то опустился на корточки, не то прислъ, — въ темнот было не разглядть. Мартынъ все стоялъ, чувствуя какъ бы легкій зудъ по всей лвой сторон груди, куда должно быть мтилъ невидимый теперь стволъ. «Если двинешься, убью», — совсмъ тихо сказалъ человкъ и еще что-то добавилъ, неразборчивое. Мартынъ постоялъ, постоялъ, мучительно пытаясь придумать, что сдлалъ бы на его мст безоружный смльчакъ, ничего не придумалъ и вдругъ спро­ силъ: «Не хотите ли папиросу, у меня есть?» Онъ не зналъ, почему это вырвалось, ему сразу стало стыдно, особенно потому, что его предло­ женіе осталось безъ отвта. И тогда Мартынъ ршилъ, что единствен­ ное, чмъ онъ можетъ искупить стыдное слово, это прямо пойти на человка, повалить его, буде нужно, но пройти. Онъ подумалъ о зав­ трашнемъ пикник, о залитыхъ ровнымъ рыже-золотымъ загаромъ, словно лакомъ, Лидиныхъ ногахъ, представилъ себ, что можетъ быть отецъ ждетъ его въ эту ночь, можетъ быть длаетъ кое-какія приготов­ ленія ко встрч, и почувствовалъ къ нему странную непріязнь, за кото­ рую впослдствіи долго себя корилъ. Шумло и черезъ одинаковые про­ межутки бухало море, заводнымъ звонкимъ стрепетомъ подгоняли {22} другъ друга кузнечики, а этотъ болванъ въ темнот... Мартынъ замтилъ, что прикрываетъ ладонью сердце, и, въ послдній разъ назвавъ себя трусомъ, рзко двинулся впередъ. И ничего не случилось.

Онъ споткнулся о ногу человка, и тотъ ея не убралъ. Сгорбясь, опу­ стивъ голову, человкъ сидлъ, тихо похрапывая, и сытно, густо несло отъ него винищемъ.

Благополучно добравшись до дому, выспавшись и выйдя утромъ на увитый глициніями балконъ, Мартынъ пожаллъ, что не обезоружилъ пьянаго шатуна: отнятымъ револьверомъ онъ бы могъ загадочно похва­ стать. Онъ остался собой недоволенъ, оказавшись, по собственному мннію, несовсмъ на высот при встрч съ давно желанной опасно­ стью. Сколько разъ на большой дорог своей мечты онъ, въ баут и сапогахъ съ раструбами, останавливалъ то дилижансъ, то грузный дор­ мезъ, то всадника, и дукаты купцовъ раздавалъ нищимъ. Въ бытность свою капитаномъ на пиратскомъ корвет, онъ, стоя спиной къ грот­ мачт, одинъ отбивалъ напоръ бунтующаго экипажа. Его посылали въ дебри Африки разыскивать Ливингстона, и, найдя его наконецъ — въ дикомъ лсу, въ безымянной области, — онъ къ нему подходилъ съ учтивымъ поклономъ, щеголяя сдержанностью. Онъ бжалъ съ каторги черезъ тропическія топи, онъ шелъ къ полюсу мимо удивленныхъ, торч­ комъ стоявшихъ, пингвиновъ, онъ на взмыленномъ кон, съ шашкой наголо, первымъ врывался въ мятежную Москву. И уже Мартынъ ловилъ себя на томъ, что заднимъ числомъ прихорашиваетъ нелпое и довольно плоское ночное происшествіе, столь же похожее на подлинную жизнь, которой онъ жилъ въ мечтахъ, сколь {23} похожъ безсвязный сонъ на цльную и полновсную дйствительность. И, какъ иногда бываетъ, что, разсказывая виднный сонъ, мы невольно кое-что сглажи­ ваемъ, округляемъ, подкрашиваемъ, чтобы поднять его хотя бы до уровня нелпости реальной, возможной, точно также Мартынъ, репети­ руя разсказъ о ночной встрч (который, однако, оглашать онъ не соби­ рался), длалъ встрчнаго боле трезвымъ, револьверъ его боле дй­ ственнымъ и собственныя слова — боле остроумными.

.

И въ слдующіе дни, перекидываясь съ Колей футбольнымъ мячемъ или выискивая съ Лидой въ прибрежномъ галечник мелкіе мор­ скіе курьезы (круглый камушекъ въ цвтномъ пояск, маленькую, зер­ нисто-рыжую отъ ржавчины подкову, отшлифованные моремъ блдно зеленые осколки бутылочнаго стекла, напоминавшіе ему раннее дтство, пляжъ въ Біарриц), Мартынъ дивился ночному происшествію, сомнвался, было ли оно, и все прочне продвигалъ его въ ту область, гд пускало корни и начинало жить чудесной и самостоятельной жизнью все, что онъ выбиралъ изъ міра на потребу души. Наростала, закипала пной и кругло опрокидывалась волна, стелилась, взбгая по гальк, и, неудержавшись, соскальзывала назадъ при глухомъ бормотаніи разбу­ женныхъ камушковъ, и не успвала втянуться, какъ уже новая, съ тмъ же круглымъ, веселымъ плескомъ, опрокидывалась и прозрачнымъ пла­ стомъ вытягивалась до предла, положеннаго {24} ей. Коля подальше зашвыривалъ найденную дощечку, и фоксъ-террьеръ Лэди, поднимая вразъ переднія лапы, прыгалъ по вод и напряженно пускался вплавь.

Его подхватывала очередная волна, мощно несла и за тмъ въ полной сохранности выкладывала на берегъ, и фоксъ-террьеръ, уронивъ передъ собой отобранную у моря дощечку, круто отряхивался. Лида, — купав­ шаяся только по утрамъ, спозаранку, вмст съ матерью и Софьей Дмитріевной, — отходила налво, къ скаламъ (прозваннымъ ею «Айва­ зовскими»), пока купались мальчики. Коля плавалъ по-татарски, кувыр­ комъ, а Мартынъ гордился быстрымъ и правильнымъ кролемъ, которому его научилъ англичанинъ-гувернеръ въ послднее лто на свер. Ни тотъ, ни другой мальчикъ, впрочемъ, далеко не уплывалъ, — и одной изъ самыхъ сладостныхъ и жуткихъ грезъ Мартына была темная ночь въ пустомъ, бурномъ мор, посл крушенія корабля, — ни зги не видать, и онъ одинъ, поддерживающій надъ водой креолку, съ которой наканун танцевалъ танго на палуб. Посл купанія было удивительно пріятно нагишомъ лечь на раскаленные камни. А смотрть, запрокинувъ голову, на черные кинжалы кипарисовъ, глубоко вдвинутые въ небо.

Коля, сынъ ялтинскаго доктора, прожившій всю жизнь въ Крыму, при­ нималъ эти кипарисы и восторженное небо, и дивно-синее, въ ослпи­ тельныхъ чешуйкахъ, море, какъ нчто должное, обиходное, и было трудно завлечь его въ любимыя Мартыновы игры и превратить его въ мужа креолки, случайно выброшеннаго на тотъ же необитаемый островъ.

Вечеромъ поднимались узкими кипарисовыми коридорами въ Адреизъ, и большая нелпая дача со многими {25} лсенками, перехо­ дами, галлереями, такъ забавно построенная, что порой никакъ нельзя было установить, въ какомъ этаж находишься, ибо, поднявшись по какимъ-нибудь крутымъ ступенямъ, ты вдругъ оказывался не въ мезо­ нин, а на террас сада, — уже была пронизана желтымъ керосиновымъ свтомъ, и съ главной веранды слышались голоса, звонъ посуды. Лида переходила въ лагерь взрослыхъ, Коля, нажравшись, сразу заваливался спать;

Мартынъ сидлъ въ темнот на нижнихъ ступенькахъ и, подая изъ ладони черешни, прислушивался къ веселымъ освщеннымъ голо­ самъ, къ хохоту Владиміра Иваныча, къ Лидиной уютной болтовн, къ спору между ея отцомъ и художникомъ Данилевскимъ, говорливымъ заикой. Гостей вообще бывало много — смшливыя барышни въ яркихъ платкахъ, офицеры изъ Ялты и паническіе пожилые сосди, уходившіе скопомъ въ горы при зимнемъ нашествіи красныхъ. Было всегда неясно, кто кого привелъ, кто съ кмъ друженъ, но хлбосольство Лидиной матери, непримтной женщины въ горжетк и въ очкахъ, не знало предла. Такъ появился однажды и Аркадій Петровичъ Зарянскій, дол­ говязый, мертвенно-блдный человкъ, имвшій какое-то смутное отно­ шеніе къ сцен, одинъ изъ тхъ несуразныхъ людей, которые разъзжа­ ютъ по фронтамъ съ мелодекламаціей, устраиваютъ спектакли наканун разгрома городка, бгутъ покупать погоны и никакъ не могутъ добжать, и возвращаются, радостно запыхавшись, съ чудесно добы­ тымъ цилиндромъ для послдняго дйствія «Мечты Любви». Онъ былъ лысоватъ, съ прекраснымъ, напористымъ профилемъ, но повернувшись прямо, оказывался мене благообразнымъ: подъ {26} болотцами глазъ набухали мшечки, и не хватало одного рзца. Человкъ же онъ былъ мягкій, добродушный, чувствительный и, когда по ночамъ вс выходили гулять, плъ бархатнымъ баритономъ «Ты помнишь ли — у моря мы сидли...» или разсказывалъ въ темнот армянскій анекдотъ, и кто нибудь въ темнот смялся. Въ первый разъ встртивъ его, Мартынъ съ изумленіемъ и даже съ нкоторымъ ужасомъ призналъ въ немъ забул­ дыгу, приглашавшаго его стать къ стнк, но Зарянскій повидимому ничего не помнилъ, такъ что осталось неяснымъ, кто такой Умерах­ метъ. — Пьяницей былъ Аркадій Петровичъ отмннымъ и бушевалъ во хмелю, — но револьверъ, который однажды снова возникъ, — во время пикника на Яйл, въ стрекотливую ночь, пропитанную луннымъ свтомъ и мускатъ-люнелемъ, — оказался съ пустымъ барабаномъ.

Зарянскій еще долго вскрикивалъ, грозилъ, бормоталъ, говоря о какой то своей роковой любви, его покрыли шинелью, и онъ уснулъ. Лида сидла близко къ костру и, подперевъ ладонями лицо, блестящими, пля­ шущими, румяно-карими отъ огня глазами, глядла на вырывавшіяся искры. Погодя Мартынъ всталъ, разминая ноги, и, взойдя по черному муравчатому скату, подошелъ къ краю обрыва. Сразу подъ ногами была широкая темная бездна, а за ней — какъ будто близкое, какъ будто при­ поднятое, море съ цареградской стезей посредин, лунной стезей, сужи­ вающейся къ горизонту. Слва, во мрак, въ таинственной глубин, дрожащими алмазными огнями играла Ялта. Когда же Мартынъ обора­ чивался, то видлъ поодаль огненное безпокойное гнздо костра, силу­ эты людей вокругъ, чью-то руку, бросавшую сукъ. Стрекотали {27} куз­ нечики, по временамъ несло сладкой хвойной гарью, — и надъ черной Яйлой, надъ шелковымъ моремъ, огромное, всепоглощающее, сизое отъ звздъ небо было головокружительно, и Мартынъ вдругъ опять ощутилъ то, что уже ощущалъ не разъ въ дтств — невыносимый подъемъ всхъ чувствъ, что-то очаровательное и требовательное, присутствіе такого, для чего только и стоитъ жить.

І.

Эта искристая стезя въ мор такъ же заманивала, какъ нкогда тропинка въ написанномъ лсу, — а собранные въ кучу огни Ялты среди широкой черноты невдомаго состава и свойства напоминали опять же кое-что, виднное въ дтств: девятилтній Мартынъ, въ одной рубашк, съ похолодвшими пятками, стоялъ на колнкахъ у вагоннаго окна;

южный экспрессъ шелъ по Франціи. Софья Дмитріевна, уложивъ сына, сидла съ мужемъ въ вагон-ресторан, горничная мерт­ вымъ сномъ спала на верхней койк;

въ узкомъ отдленіи было темно, только просвчивалъ синій задвижной колпакъ лампы;

качалась его кисть, потрескивало въ стнкахъ. Выйдя изъ подъ простыни, добрав­ шись по одялу до окна, наполовину срзаннаго концомъ верхней койки, и поднявъ кожаную сторку, — для чего пришлось отстегнуть ее съ кнопки, а тогда она гладко похала вверхъ, — Мартынъ зябъ, ощу­ щалъ ломоту въ колнкахъ, но не могъ оторваться отъ окна, за кото­ рымъ косогорами бжала ночь. И тогда-то онъ вдругъ увидлъ то, что теперь вспомнилъ на Яйл, {28} — горсть огней вдалек, въ подол мрака, между двухъ черныхъ холмовъ: огни то скрывались, то показыва­ лись опять, и потомъ заиграли совсмъ въ другой сторон, и вдругъ исчезли, словно ихъ кто-то накрылъ чернымъ платкомъ. Вскор поздъ затормозилъ и остановился во мрак. Стали доноситься странно без­ плотные вагонные звуки, чей-то бубнящій голосъ, чей-то кашель, потомъ прошелъ по коридору голосъ матери, и, сообразивъ, что роди­ тели возвращаются изъ вагона-ресторана и по дорог въ смежное отдленіе могутъ къ нему заглянуть, Мартынъ проворно метнулся въ постель. Погодя поздъ двинулся, но вскор сталъ окончательно, издавъ длинный, тихо свистящій вздохъ облегченія, при чемъ по темному купэ медленно прошли блдныя полосы свта. Мартынъ снова поползъ къ стеклу, и былъ за окномъ освщенный дебаркадеръ, и съ глухимъ сту­ комъ человкъ катилъ мимо желзную тачку, а на ней былъ ящикъ съ таинственной надписью «Fragile». Мошки и одна большущая бабочка кружились вокругъ газоваго фонаря;

смутно шаркали по платформ, переговариваясь на ходу о неизвстномъ, какіе-то люди;

и затмъ поздъ лязгнулъ буферами и поплылъ, — прошли и ушли фонари, появился и тоже прошелъ ярко озаренный снутри стеклянный домикъ съ рядомъ рычаговъ, — качнуло, поздъ перебралъ рельсы, и все потем­ нло за окномъ, — опять бгущая ночь. И снова, откуда ни возьмись, уже не между двухъ холмовъ, а какъ-то гораздо ближе и осязательне, повысыпали знакомые огни, и паровозъ такъ томительно, такъ заунывно свистнулъ, что казалось, и ему жаль разстаться съ ними. Тутъ сильно хлопнуло что-то, и проскочилъ встрчный поздъ, проскочилъ, {29} и какъ будто его и не было вовсе, — опять бжала волнистая чернота, и медленно рдли неуловимые огни.

Когда они навсегда закатились, Мартынъ укрпилъ сторку и легъ, а проснулся очень рано, и ему показалось, что поздъ идетъ плавне, развязне, словно приноровился къ быстрому бгу. И когда онъ сторку отстегнулъ, то почувствовалъ мгновенное головокруженіе, ибо въ дру­ гую сторону, чмъ наканун, бжала земля, и ранній пепельно-блдный свтъ яснаго неба тоже былъ неожиданный, и совершенно были внов террасы оливъ по склонамъ.

Со станціи похали въ Біаррицъ въ наемномъ ландо, пыльной дорогой, окаймленной пыльной ежевикой, и, такъ какъ ежевику Мар­ тынъ видлъ впервые, а станція почему-то звалась Негритянкой, онъ былъ полонъ вопросовъ. Въ пятнадцать лтъ онъ сравнивалъ крымское море съ моремъ въ Біарриц: да, бискайскія волны были выше, прибой сильне, — и толстый беньеръ-баскъ въ черномъ, всегда мокромъ трико («гибельная профессія», — говорилъ отецъ) бралъ Мартына за руку, велъ его въ мелкую воду, затмъ оба поворачивались спиной къ прибою, и съ грохотомъ налетала сзади огромная волна, потопляя и опрокидывая весь міръ. На первой, зеркальной полос пляжа буролицая женщина съ сдыми завитками на подбородк встрчала выкупавшихся, накидывала имъ на плечи мохнатыя простыни, а дальше, въ пахнувшей смолой кабинк, служитель помогалъ сдернуть липкій костюмъ и приносилъ шайку горячей воды, почти кипятка, куда полагалось погрузить ноги.

Затмъ, одвшись, сидли на {30} пляж, — мать въ большой блой шляп, подъ блымъ наряднымъ зонтикомъ, отецъ тоже подъ зонти­ комъ, но мужскимъ, изабелловаго цвта;

Мартынъ же, въ заворочен­ ныхъ до паха штанишкахъ, полосатой фуфайк и загорлой соломенной шляп съ англійской надписью на лент вокругъ тульи (Его Величества «Непобдимый»), строилъ изъ песка крпость, окруженную рвами. Про­ ходилъ вафельникъ въ берет, со скрежетомъ вертлъ рукояткой крас­ наго жестяного боченка съ товаромъ, и большіе, гнутые куски вафли, смшанные съ летучимъ пескомъ и морской солью, остались однимъ изъ живйшихъ воспоминаній той поры. А за пляжемъ, на каменной проме­ над, заливаемой въ непогоду волной, бойкая, немолодая, нарумяненная цвточница продвала гвоздику въ петлицу отцовскаго благо пиджака, и отецъ при этомъ смшно и добродушно смотрлъ на процедуру продванія, выпятивъ нижнюю губу и прижавъ наморщенный подборо­ докъ къ отвороту. Было жалко покинуть въ конц сентября веселое море и блую виллу съ корявой смоковницей въ саду, все нехотвшей дать хоть одинъ зрлый плодъ. На обратномъ пути остановились мсяца на полтора въ Берлин, гд по асфальтовымъ мостовымъ съ трескомъ прокатывали мальчишки на роликахъ, — а иногда даже взрослый съ портфелемъ подмышкой. И были изумительные игрушечные магазины (локомотивы, туннели, віадуки), и теннисъ за городомъ, на Курфюрстен­ дам, и звздная ночь Винтергартена, и поздка въ сосновые лса Шар­ лоттенбурга свжимъ и яснымъ днемъ въ бломъ электрическомъ таксо­ мотор. На границ Мартынъ спохватился, что забылъ въ вагон вставочку со стеклышкомъ, {31} въ которомъ, ежели приложить глазъ, вспыхивалъ перламутрово-синій пейзажъ, а во время обда на вокзал (рябчики съ брусникой) проводникъ ее принесъ, и отецъ далъ ему рубль.

Въ Вержболов было снжно, морозно, на тендер вздымалась цлая гора дровъ, багровый русскій паровозъ былъ снабженъ расчистнымъ веромъ, обильный блый паръ, клубясь, выливался изъ огромной трубы съ широкимъ разваломъ. Нордъ-Экспрессъ, обрусвъ въ Вержболов, сохранилъ коричневую облицовку, но сталъ по новому степеннымъ, широкобокимъ, жарко отопленнымъ, и не сразу давалъ полный ходъ, а долго раскачивался посл остановки. Въ голубомъ коридор было очень пріятно примоститься на откидномъ сидніи у окна, и мимоходомъ погладилъ Мартына по голов толстый зобатый проводникъ въ шоколад­ номъ мундир. За окномъ тянулись блыя поля, кое-гд надъ снгомъ торчали ветлы;

у шлагбаума стояла женщина въ валенкахъ, съ зеленымъ флагомъ въ рук;

мужикъ, соскочивъ съ дровней, закрывалъ рукавицами глаза пятившейся лошаденк. А ночью было нчто особенное: мимо чер­ наго зеркальнаго стекла пролетали тысячи искръ огненнымъ стрльча­ тымъ росчеркомъ.

ІІ.

Вотъ съ того года Мартынъ страстно полюбилъ позда, путеше­ ствія, дальніе огни и раздирающіе вопли паровозовъ въ темнот ночи, и яркіе паноптикумы мгновенныхъ полустанковъ, съ людьми, которыхъ не увидишь {32} больше никогда. Медленный отвалъ, скрежетъ рулевой цпи, нутряная дрожь канадскаго грузового парохода, на которомъ онъ съ матерью весной девятнадцатаго года покинулъ Крымъ, ненастное море и косо хлещущій дождь — не столь располагали къ дорожному вол­ ненію, какъ экспрессъ, и только очень постепенно Мартынъ проникся этимъ новымъ очарованіемъ. Въ макинтош, въ черно-бломъ шарф вокругъ шеи, всюду сопровождаемая, пока его не одолло море, блд­ нымъ мужемъ, растрепанная молодая дама, дуя на волосы, щекотавшіе ей лицо, расхаживала по палуб, и въ ея фигур, въ летающемъ шарф, Мартынъ почуялъ все то драгоцнное, дорожное, чмъ нкогда его пл­ няли клтчатая кепка и замшевыя перчатки, надваемыя отцомъ въ вагон, или крокодиловой кожи сумка на ремешк черезъ плечо у двочки-француженки, съ которой было такъ весело рыскать по длин­ ному коридору экспресса, вправленному въ летучій ландшафтъ. Одна только эта молодая дама выглядла примрной путешественницей, — не то, что остальные люди, которыхъ согласился взять на бортъ, чтобы не возвращаться порожнякомъ, капитанъ этого легкомысленно зафрахто­ ваннаго судна, не нашедшаго въ одичаломъ Крыму товара. Несмотря на обиліе багажа, безобразнаго, спшно собраннаго, съ веревками вмсто ремней, было почему-то впечатлніе, что вс эти люди узжаютъ налегк, случайно;

формула дальнихъ странствій не могла вмститъ ихъ растерянность и уныніе, — они словно бжали отъ смертельной опасно­ сти. Мартына какъ-то мало тревожило, что оно такъ и есть, что вонъ тотъ спекулянтъ съ пепельнымъ лицомъ и съ каратами въ натльномъ пояс, останься {33} онъ на берегу, былъ бы и впрямь убитъ первымъ же красноармейцемъ, лакомымъ до алмазныхъ потроховъ. И берегъ Россіи, отступившій въ дождевую муть, такъ сдержанно, такъ просто, безъ единаго знака, который бы намекалъ на сверхъестественную про­ должительность разлуки, Мартынъ проводилъ почти равнодушнымъ взглядомъ, и, только когда все исчезло въ туман, онъ вдругъ съ жадно­ стью вспомнилъ Адреизъ, кипарисы, добродушный домъ, жители кото­ раго отвчали на удивленные вопросы неусидчивыхъ сосдей: «Да гд жъ намъ жить, какъ не въ Крыму?» И воспоминаніе о Лид окрашено было иначе, чмъ тогдашнія, дйствительныя ихъ отношенія: онъ вспо­ миналъ, какъ однажды, когда она жаловалась на комариный укусъ и чесала покраснвшее сквозь загаръ мсто на икр, онъ хотлъ показать ей, какъ нужно сдлать ногтемъ крестъ на вздутіи отъ укуса, а она его ударила по кисти, ни съ того, ни съ сего. И прощальное посщеніе онъ вспомнилъ, — когда они оба не знали, о чемъ говорить, и почему-то все говорили о Кол, ушедшемъ въ Ялту за покупками, и какое это было облегченіе, когда онъ наконецъ пришелъ. Длинное, нжное лицо Лиды, въ которомъ было что-то ланье, теперь являлось Мартыну съ нкоторой назойливостью. И, лежа на кушетк подъ тикающими часами въ кают капитана, съ которымъ онъ очень подружился, или въ благоговйномъ молчаніи раздляя вахту перваго помощника, оспой выщербленнаго канадца, говорившаго рдко и съ особеннымъ жеваннымъ произно­ шеніемъ, но обдавшаго сердце Мартына таинственнымъ холодкомъ, когда онъ однажды ему сообщилъ, что старые моряки на поко все равно никогда не садятся, {34} внуки сидятъ, а ддъ ходитъ, море оста­ ется въ ногахъ, — привыкая ко всему этому морскому новоселью, къ маслянистымъ запахамъ, къ качк, къ разнообразнымъ страннымъ сор­ тамъ хлба, изъ которыхъ одинъ былъ врод просфоры, Мартынъ все уврялъ себя, что онъ пустился въ странствіе съ горя, отпваетъ несчастную любовь, но что, глядя на его спокойное, уже обвтренное лицо, никто не угадаетъ его переживаній. Возникали таинственные, замчательные люди: былъ канадецъ, зафрахтовавшій судно, угрюмый пуританинъ, чей макинтошъ вислъ въ капитанской, безнадежно испор­ ченной уборной маяча прямо надъ доской;

былъ второй помощникъ, по фамиліи Паткинъ, еврей родомъ изъ Одессы, смутно вспоминавшій сквозь американскую рчь очертанія русскихъ словъ;

а среди матросовъ былъ одинъ Сильвіо, американскій испанецъ, ходившій всегда босикомъ и носившій при себ кинжалъ. Капитанъ однажды появился съ ободран­ ной рукой, говорилъ сперва, что это сдлала кошка, но затмъ Мартыну по дружб повдалъ, что разссадилъ ее о зубы Сильвіо, котораго уда­ рилъ за пьянство на борту. Такъ Мартынъ пріобщался къ морю. Слож­ ность, архитектурность корабля, вс эти ступени, и закоулки, и откид­ ныя дверцы, вскор выдали ему свои тайны, и потомъ уже было трудно найти закоулокъ, еще незнакомый. Межъ тмъ дама въ полосатомъ шарф, какъ будто раздляя Мартынову любознательность, мелькала въ самыхъ неожиданныхъ мстахъ, всегда растрепанная, всегда смотрящая вдаль, и уже на второй день ея мужъ слегъ, мотался на клеенчатой лавк въ каютъ-компаніи, безъ воротничка, а на другой лавк лежала Софья Дмитріевна, съ долькой {35} лимона въ губахъ. По временамъ и Мартынъ чувствовалъ сосущую пустоту подъ ложечкой и какую-то общую неустойчивость, — дама же была неугомонна, и Мартынъ уже намтилъ ее объектомъ для спасенія въ случа бды. Но, несмотря на бурное море, корабль благополучно достигъ константинопольскаго рейда, на холодномъ, молочно пасмурномъ разсвт, и появился вдругъ на палуб мокрый турокъ, и Паткинъ, считавшій, что карантинъ дол­ женъ быть обоюдный, кричалъ на него: «Я тебя утону!» и даже грозилъ револьверомъ. Черезъ день двинулись дальше, въ Мраморное море, и ничего отъ Босора въ памяти у Мартына не осталось, кром трехъ четырехъ минаретовъ, похожихъ въ туман на фабричныя трубы, да голоса дамы въ макинтош, которая сама съ собой говорила вслухъ, глядя на пасмурный берегъ;

прислушавшись, Мартынъ различилъ слово «аметистовый», но ршилъ, что ошибся.

ІІІ.

Посл Константинополя небо прояснилось, хотя море осталось «очень чоппи», какъ выражался Паткинъ. Софья Дмитріевна дерзнула выбраться на палубу, но тотчасъ вернулась въ каютъ-компанію, говоря, что ничего нтъ въ мір отвратительне этого рабскаго паденія и восхо­ жденія всхъ внутренностей по мр восхожденія и паденія корабель­ наго носа. Мужъ дамы стоналъ, спрашивалъ Бога, когда это кончится, и поспшно, дрожащими руками, хваталъ тазокъ. Мартынъ, котораго мать держала за кисть, чувствовалъ, что, ежели онъ сейчасъ не уйдетъ, то стошнитъ {36} и его. Въ это время вошла, мотнувъ шарфомъ, дама, обратилась къ мужу съ сочувственнымъ вопросомъ, и мужъ, молча, не открывая глазъ, сдлалъ разрзательный жестъ ладонью по кадыку, и тогда она задала тотъ же вопросъ Софь Дмитріевн, которая страдаль­ чески улыбнулась. «И вы тоже, кажется, сдали, — сказала дама, строго взглянулъ на Мартына, и, качнувшись, перебросивъ черезъ плечо конецъ шарфа, вышла. Мартынъ послдовалъ за ней, и ему полегчало, когда пахнулъ въ лицо свжій втеръ, и открылось ярко-синее, въ барашкахъ, море, Она сидла на скрученныхъ канатахъ и писала въ маленькой сафьяновой книжк. Про нее на-дняхъ кто-то изъ пассажи­ ровъ сказалъ, что «бабецъ невреденъ», и Мартынъ, вспыхнувъ, обер­ нулся, но, среди нсколькихъ унылыхъ пожилыхъ господъ въ поднятыхъ воротникахъ, не разобралъ нахала. И теперь, глядя на ея красныя губы, которыя она все облизывала, быстро виляя карандашикомъ по страниц, онъ смшался, не зналъ, о чемъ говорить, и чувствовалъ на губахъ соле­ ный вкусъ. Она писала и какъ будто не замчала его. Межъ тмъ, чистое, круглое лицо Мартына, его неполныхъ семнадцать лтъ, извст­ ная ладность всего его очерка и движеній, — что встрчается часто у русскихъ, но сходитъ почему-то за «что-то англійское», — вотъ этотъ самый Мартынъ въ желтомъ мохнатомъ пальто съ пояскомъ произвелъ на даму нкоторое впечатлніе.

Ей было двадцать пять лтъ, ее звали Аллой, она писала стихи, — три вещи, которыя, казалось бы, не могутъ не сдлать женщины плни­ тельной. Ея любимыми поэтами были Поль Жеральди и Викторъ Гоф­ манъ;

ея же собственные {37} стихи, такіе звучные, такіе пряные, всегда обращались къ мужчин на вы и сверкали красными, какъ кровь, руби­ нами. Одно изъ нихъ недавно пользовалось чрезвычайнымъ успхомъ въ петербургскомъ свт. Начиналось оно такъ:

На пурпур шелковъ, подъ пологомъ ампирнымъ, Онъ всю меня ласкалъ, впиваясь ртомъ вампирнымъ, А завтра мы умремъ, сгорвшіе до тла, Смшаются съ пескомъ красивыя тла.

Дамы списывали его другъ у дружки, его заучивали наизусть и декламировали, а одинъ гардемаринъ даже написалъ на него музыку.

Выйдя замужъ въ восемнадцать лтъ, она два года съ лишнимъ остава­ лась мужу врна, но міръ кругомъ былъ насыщенъ рубиновымъ угаромъ грха, бритые, напористые мужчины назначали собственное самоубій­ ство на семь часовъ вечера въ четвергъ, на полночь въ сочельникъ, на три часа утра подъ окнами, — эти даты путались, трудно было повсюду поспть. По ней томился одинъ изъ великихъ князей;

впродолженіе мсяца докучалъ ей телефонными звонками Распутинъ. И она иногда говорила, что ея жизнь только легкій дымъ папиросы Режи, надушенной амброй.

Всего этого Мартынъ совершенно не понялъ. Стихами ея онъ былъ нсколько озадаченъ. Когда онъ сказалъ, что Константинополь вовсе не аметистовый, Алла возразила, что онъ лишенъ поэтическаго вообра­ женія, и, по прізд въ Афины, подарила ему «Псни Билитисъ», деше­ вое изданіе, иллюстрированное фигурами голыхъ подростковъ, {38} и читала ему вслухъ, выразительно произнося французскія слова, подве­ черъ, на Акропол, на самомъ, такъ сказать, подходящемъ мст. Въ ея разговор Мартыну главнымъ образомъ нравилась влажная манера произносить букву «р», словно была не одна буква, а цлая галлерея, да еще съ отраженіемъ въ вод. И вмсто всякихъ французскихъ Били­ тисъ, петербургскихъ блыхъ, гитарныхъ ночей, гршныхъ сонетовъ въ пять дактилическихъ строфъ, онъ ухитрился найти въ этой дам съ трудно усваиваемымъ именемъ совсмъ другое, совсмъ другое. Знаком­ ство, незамтно начавшееся на пароход, продолжалось въ Греціи, на берегу моря, въ одной изъ блыхъ фалерскихъ гостиницъ. Софь Дмит­ ріевн съ сыномъ достался прескверный крохотный номеръ, — единственное окно выходило въ пыльный дворъ, и тамъ, на разсвт, со всякими мучительными приготовленіями, съ предварительнымъ похло­ пываніемъ крылъ и другими звуками, хрипло и бодро начиналъ кричать молодой алекторъ. Мартынъ спалъ на твердой синей кушетк, кровать же Софьи Дмитріевны была узкая, шаткая, съ ухабистымъ матрацомъ.

Изъ наскомыхъ жила въ комнат только одна блоха, зато очень ловкая, прожорливая и совершенно неуловимая. Алла, которой посчастливилось устроиться въ отличномъ номер съ двумя кроватями, предложила взять Софью Дмитріевну къ себ, а мужа перекинуть къ Мартыну. Софья Дмитріевна, сказавъ нсколько разъ сряду: да что вы, да что вы, — охотно согласилась, и въ тотъ же день состоялось перемщеніе. Черно­ свитовъ, большой, долговязый, мрачный, заполнилъ собой всю комнатку;

его кровь повидимому сразу отравила блоху, ибо она больше {39} не появлялась;

его вещи, — принадлежности для бритья, зеркальце съ тре­ щиной поперекъ, одеколонъ, кисточка, которую онъ всегда забывалъ сполоснуть, и которая стояла весь день, проклеенная срой, остывшей пной, на подоконник, на стол, на стул, — удручали Мартына, и особенно было тяжко по вечерамъ, когда, ложась спать, онъ принужденъ былъ очищать свою, Мартынову, кушетку отъ какихъ-то галстуковъ и натльныхъ стокъ. Раздваясь, Черносвитовъ вяло почесывался, во все нёбо звалъ;

затмъ, поставивъ громадную, босую ногу на край стула и запустивъ пятерню въ волосы, замиралъ въ этой неудобной поз, — посл чего медленно приходилъ опять въ движеніе, заводилъ часы, ложился, долго, съ кряхтніемъ, уминалъ тломъ матрацъ. Черезъ нкоторое время, уже въ темнот, раздавался его голосъ, всегда одна и та же фраза: «Главное, молодой человкъ, прошу васъ не портить воз­ духъ». Бреясь по утрамъ, онъ неизмнно говорилъ: «Мазь для лица Прыщеморъ. Въ вашемъ возраст необходимо». Одваясь, выбирая изъ носковъ предпочтительно т, въ коихъ дырка приходилась не на пятку, а на большой палецъ, — залогъ невидимости, — онъ восклицалъ: «Эхъ, были когда-то и мы рысаками», и посвистывалъ сквозь зубы. Все это было очень однообразно и несмшно. Мартынъ вжливо улыбался.

Нкоторымъ утшеніемъ, однако, служило сознаніе риска. Въ любую ночь могло случиться, что въ предательскомъ сн онъ отчетливо назоветъ полногласное имя, въ любую ночь доведенный до крайности мужъ могъ подкрасться съ наточенной бритвой. Черносвитовъ, впро­ чемъ, употреблялъ безопасную бритву: съ этимъ снарядикомъ {40} онъ обращался такъ же неряшливо, какъ съ кисточкой, и въ пепельниц все­ гда лежалъ ржавый клинокъ съ окаменвшей каемкой пны, черноватой отъ волосковъ. Его мрачность, его плоскія поговорки мнились Мартыну доказательствомъ глубокой, но сдержанной ревности. На весь день уз­ жая по дламъ въ Афины, онъ не могъ не подозрвать, что его жена проводитъ время наедин съ тмъ добродушнымъ, спокойнымъ, но видавшимъ виды молодымъ человкомъ, какимъ воображалъ себя Мар­ тынъ.

ІХ.

Было очень тепло, очень пыльно. Въ кофейняхъ подавали крохот­ ную чашку со сладкой черной бурдой въ придачу къ огромному стакану ледяной воды. На заборахъ вдоль пляжа трепались афиши съ именемъ русской пвицы. Электрическій поздъ, шедшій въ Афины, наполнялъ праздный голубой день легкимъ гуломъ, и все стихало опять. Сонные домишки Афинъ напоминали баварскій городокъ. Желтыя горы вдали были чудесны. На Акропол, среди мраморнаго мусора, дрожали на втру блдные маки. Прямо среди улицы, какъ будто невзначай, начина­ лись рельсы, стояли вагоны дачныхъ поздовъ. Въ садахъ зрли апель­ сины. На пустыр великолпно росло нсколько колоннъ;

одна изъ нихъ упала и сломалась въ трехъ мстахъ. Все это желтое, мраморное, разби­ тое, уже переходило въ вдніе природы. Та же судьба ожидала въ буду­ щемъ новую до поры до времени гостиницу, гд жилъ Мартынъ. {41} И, стоя съ Аллой на взморь, онъ съ холодкомъ восторга говорилъ себ, что находится въ далекомъ, прекрасномъ краю, — какая приправа къ влюбленности, какое блаженство стоять на втру рядомъ со смю­ щейся растрепанной женщиной: яркую юбку то швырялъ, то прижималъ ей къ колнямъ втеръ, наполнявшій когда-то парусъ Уллиса. Однажды, блуждая съ Мартыномъ по неровнымъ пескамъ, она оступилась, Мар­ тынъ ее поддержалъ, она поглядла черезъ плечо на высоко поднятую каблукомъ вверхъ подошву, пошла, оступилась снова, и онъ, наконецъ ршившись, впился въ ея полураскрытыя губы и во время этого долгаго, не очень ловкаго объятія, едва не потерялъ равновсія, она тоже пошат­ нулась, высвободилась и со смхомъ сказала, что онъ цлуется слиш­ комъ мокро, надо подучиться. Мартынъ ощущалъ въ ногахъ возмути­ тельную дрожь, сердце колотилось, онъ злился на себя за это волненіе, напоминавшее минуту посл школьной потасовки, когда товарищи восклицали: «Фу, какъ ты поблднлъ!» Но первый въ его жизни поцлуй — зажмуренный, глубокій, съ какимъ-то тонкимъ трепы­ ханіемъ на дн, происхожденіе котораго онъ не сразу понялъ, былъ такъ хорошъ, такъ щедро отвчалъ на предчувствія, что недовольство собой вскор развялось, и пустынный втренный день прошелъ въ повто­ реніяхъ и улучшеніяхъ поцлуя, а вечеромъ Мартынъ былъ совершенно разбитъ, словно таскалъ бревна. Когда-же Алла въ сопровожденіи мужа вошла въ столовую, гд онъ и мать уже чистили апельсины, сла за сосдній столикъ, проворно развернула конусъ салфетки и, съ легкимъ взлетомъ рукъ, уронила ее къ себ на колни, посл чего придвинулась со стуломъ, — Мартынъ {42} медленно запунцовлъ и долго не ршался встртиться съ нею глазами, а когда наконецъ встртился, то въ ея взгляд не нашелъ отвтнаго смущенія.

Жадное, необузданное воображеніе Мартына не могло бы ладить съ цломудріемъ. Мартынъ несовсмъ былъ чистъ. Мысли, кои зовутся «дурными», донимали его въ теченіе послднихъ двухъ-трехъ лтъ, и онъ имъ не очень противился. Въ начал он жили отдльно отъ его ранней влюбчивости. Когда, въ памятную петербургскую зиму, онъ, посл домашняго спектакля, накрашенный, съ подведенными бровями, въ блой косоворотк, заперся въ чулан вдвоемъ съ однолткой-кузи­ ной, тоже накрашенной, въ платочк до бровей, и смотрлъ на нее, жалъ ей сырыя ладошки, Мартынъ живо чувствовалъ романтичность своего поведенія, но возбужденъ имъ не былъ. Майнъ-Ридовъ герой, Морисъ Джеральдъ, остановивъ коня бокъ-о-бокъ съ конемъ Луизы, обнялъ блокурую креолку за гибкій станъ, и авторъ отъ себя воскли­ цалъ: «Что можетъ сравниться съ такимъ лобзаніемъ?» Подобныя вещи уже куда больше волновали Мартына. И вообще — все нсколько отда­ ленное, заповдное, достаточно расплывчатое, чтобы дать мечт работу по выясненію подробностей, — будь то портретъ лэди Гамильтонъ или бормотаніе пучеглазаго однокашника о развратныхъ домахъ, — осо­ бенно поражало его воображеніе. Теперь же туманъ рдлъ, видимость улучшалась. Слишкомъ поглощенный этимъ, онъ пренебрегалъ подлин­ ными словами Аллы: «Я останусь для тебя сказкой. Я безумно чувствен­ ная. Ты меня никогда не забудешь, какъ, знаешь, забываютъ какой нибудь прочитанный старый романъ. И не надо, не надо {43} разсказы­ вать обо мн твоимъ будущимъ любовницамъ».

Софья же Дмитріевна была довольна и недовольна заразъ. Когда ей кто-нибудь изъ знакомыхъ ужимчиво докладывалъ: «А мы сегодня гуляли и видли, видли... шелъ съ поэтессой подручку, да-да, очень нжно... Совсмъ погибъ вашъ мальчикъ», — Софья Дмитріевна отвчала, что все это вполн натурально, такой ужъ возрастъ. Она гор­ дилась раннимъ проявленіемъ у Мартына мужественныхъ страстей, однако скрыть отъ себя не могла, что Алла, хоть милая, привтливая женщина, да ужъ слишкомъ «скорая», какъ выражаются англичане, и, прощая сыну его ослпленіе, она не прощала Алл ея привлекательной вульгарности. Къ счастью пребываніе въ Греціи подходило къ концу, — на-дняхъ долженъ былъ придти изъ Швейцаріи отъ Генриха Эдель­ вейса, двоюроднаго брата мужа, отвтъ на очень откровенное, съ тру­ домъ написанное письмо — о смерти мужа, объ изсяканіи средствъ. Въ свое время Генрихъ Эдельвейсъ посщалъ ихъ въ Россіи, былъ съ нею и съ мужемъ друженъ, любилъ племянника и всегда слылъ честнымъ и широкимъ человкомъ. «Ты не помнишь, Мартынъ, когда послдній разъ у насъ былъ дядя Генрихъ? Во всякомъ случа до, — правда?» Это «до», всегда лишенное существительнаго, значило до размолвки, до раз­ луки съ мужемъ, и Мартынъ тоже говорилъ: «до» или «посл», ничего не уточняя. «Кажется, посл», — отвтилъ онъ, припомнивъ, какъ дядя Генрихъ явился на дачу, долго сидлъ у Софьи Дмитріевны и потомъ вышелъ съ красными глазами, такъ какъ отличался слезоточивымъ нра­ вомъ и плакалъ даже въ кинематограф. «Конечно, какая я дура», — быстро {44} сказала Софья Дмитріевна, вдругъ возстановивъ его пріздъ, разговоръ о муж, увщеванія, что надо помириться. «И ты его хорошо помнишь, правда? Онъ теб всякій разъ привозилъ что-нибудь».

«Послдній разъ комнатный телефонъ», — сказалъ Мартынъ и помор­ щился: телефонъ проводить было неинтересно, а когда его кто-то нако­ нецъ провелъ изъ дтской къ матери въ спальню, онъ дйствовалъ плохо, а черезъ день и вовсе сдалъ, посл чего былъ заброшенъ — вмст съ другими, прежними, дядиными подарками, какъ напримръ «Швейцарскій Робинзонъ», прескучный посл Робинзона настоящаго, или маленькіе товарные вагоны изъ жести, вызвавшіе тайныя слезы разочарованія, такъ какъ Мартынъ любилъ только пассажирскіе. «Чего ты морщишься?» — спросила Софья Дмитріевна. Онъ объяснилъ, и она разсмялась, сказала: «Правда, правда» — и задумалась о дтств Мар­ тына, о вещахъ невозвратимыхъ, неизъяснимыхъ, въ этой дум была щемящая прелесть, — и какъ все проходитъ, — Боже мой, — усы рас­ тутъ, ногти чистые, этотъ сиреневый галстучекъ, эта женщина... «Эта женщина очень, конечно, милая, — сказала Софья Дмитріевна, — но ты не думаешь, что она чуть-чуть слишкомъ разбитная? Нельзя такъ терять голову. Скажи мн, — впрочемъ нтъ, я не хочу ничего спраши­ вать... Только вотъ, говорятъ, что она въ Петербург была страшная flіrt. И неужели теб нравятся ея стихи? Этотъ дамскій демонизмъ? Она такъ аффектированно читаетъ. Неужели у васъ дошло — ну, я не знаю — до пожиманія рукъ, что-ли?» Мартынъ загадочно улыбнулся.

«Наврно, ничего между вами и нтъ, — лукаво сказала Софья Дмит­ ріевна, любуясь играющими, тоже лукавыми {45} глазами сына. — Я уврена, что ничего нтъ. Ты еще не доросъ». Мартынъ разсмялся, она привлекла его и сочно, жадно поцловала въ щеку. Все это происходило у садоваго столика, на площадк передъ гостиницей, рано утромъ, — и день общалъ быть восхитительнымъ, безоблачное небо было еще подер­ нуто дымкой, какъ бываетъ покрыта листомъ папиросной бумаги необыкновенно яркая, глянцевитая картина на заглавной страниц дорогого изданія сказокъ. Мартынъ осторожно этотъ полупрозрачный листъ отворачивалъ, и вотъ, по блымъ ступенямъ лстницы, чуть играя низкими бедрами, въ ярко-синей юбк, по которой шло правиль­ ное волнистое колебаніе, по мр того, какъ съ расчитанною неторопли­ востью то одна нога, то другая, вытянувъ лаковый носокъ, ступала внизъ, — мрно раскачивая парчовой сумкой и уже улыбаясь, спуска­ лась, на прямой проборъ причесанная, ясно-глазая, тонкошеяя женщина съ крупными, черными серьгами, которыя колебались тоже. Онъ встрчалъ ее, цловалъ ей руку, отступалъ, и она, смясь и музыкально картавя, здоровалась съ Софьей Дмитріевной, которая сидла въ плете­ номъ кресл и курила толстую англійскую папиросу, первую посл утренняго кофе. «Вы такъ красиво спали, Алла Петровна, что я не хотла васъ будить», — говорила Софья Дмитріевна, держа на отлет длинный эмалевый мундштукъ и почему-то посматривая искоса на Мар­ тына, который уже сидлъ на баллюстрад и качалъ ногами. Алла, захлебываясь, принималась разсказывать, какіе она видла ночью сны, — замчательные мраморные сны съ древне-греческими жрецами, въ способности сниться которыхъ Софья Дмитріевна {46} сильно сомнвалась. И сыро блестлъ свжеполитый гравій.

Любопытство Мартына росло. Блужданія по пляжу, поцлуи, которые всякій могъ подсмотрть, начинали казаться слишкомъ рас­ тянутымъ предисловіемъ;

зато и желанная суть вызывала безпокойство:

нкоторыя подробности Мартынъ представить себ не могъ и боялся своей неопытности. Незабвенный день, когда Алла сказала, что она не деревянная, что такъ къ ней прикасаться нельзя, и что, посл обда, когда мужъ будетъ прочно въ город, а Софья Дмитріевна закейфуетъ у себя въ комнат, она зайдетъ къ Мартыну въ номеръ, чтобы показать ему чьи-то стихи, этотъ день былъ какъ разъ тотъ, который открылся разговоромъ о дяд Генрих и комнатномъ телефон. Когда, уже въ Швейцаріи, дядя Генрихъ подарилъ Мартыну на рожденіе черную ста­ туэтку (футболистъ, ведущій мячъ), Мартынъ не могъ понять, почему въ то самое мгновеніе, какъ дядя поставилъ на столъ эту ненужную вещь, ему представилось съ потрясающей яркостью далекое, нжное фалер­ ское утро, и Алла, сходящая по лстниц. Сразу посл обда онъ пошелъ къ себ и принялся ждать. Мыльную кисточку Черносвитова онъ спряталъ за зеркало, — она почему-то мшала. Со двора доносился звонъ ведеръ, плескъ воды, гортанная рчь. На окн мягко набухала желтая занавска, и солнечное пятно ширилось на полу. Мухи описы­ вали не круги, а какіе-то параллелепипеды и трапеціи вокругъ штанги лампы, изрдка на нее садясь. Мартынъ волновался нестерпимо. Онъ снялъ пиджакъ и воротникъ, легъ навзничь на кушетку, слушалъ, какъ бухаетъ сердце. Когда раздались быстрые {47} шаги и стукъ въ дверь, у него что-то сорвалось подъ ложечкой. «Видишь, цлая пачка», — ска­ зала Алла воровскимъ шопотомъ, но Мартыну было не до стиховъ.

«Какой дикій, Боже мой, какой дикій», — глухо приговаривала она, незамтно ему помогая. Мартынъ торопился, настигалъ счастье, настигъ, и она, покрывая ему ротъ ладонью, бормотала: «Тише, тише...

сосди...» «Это по крайней мр вещица, которая останется у тебя навсе­ гда, — яснымъ голосомъ сказалъ дядя Генрихъ и слегка откинулся, откровенно любуясь статуэткой. — Въ семнадцать лтъ человкъ уже долженъ думать объ украшеніи своего будущаго кабинета, и, разъ ты любишь англійскія игры...» «Прелесть», — сказалъ Мартынъ, не желая дядю обидть, и потрогалъ неподвижный шаръ у носка футболиста.

Домъ былъ деревянный, кругомъ росли густыя ели, туманъ скры­ валъ горы;

жаркая желтая Греція осталась дйствительно очень далеко.

Но какъ живо еще было ощущеніе того гордаго, праздничнаго дня: у меня есть любовница! Какой заговорщическій видъ былъ потомъ вече­ ромъ у синей кушетки! Ложась спать, Черносвитовъ все такъ же скребъ лопатки, принималъ усталыя позы, потомъ скриплъ въ темнот, про­ силъ не тяжелить воздуха, наконецъ храплъ, посвистывая носомъ, и Мартынъ думалъ: ахъ, если бъ онъ зналъ... И вотъ однажды, когда мужу полагалось быть въ город, а въ его и Мартыновой комнат, на кушетк, Алла уже поправляла платье, успвъ «заглянуть въ рай», какъ она выражалась, межъ тмъ, какъ Мартынъ, вспотвшій и растрепан­ ный, искалъ запонку, оброненную въ томъ же раю, — вдругъ, сильно толкнувъ {48} дверь, вошелъ Черносвитовъ и сказалъ: «Ишь ты гд, матушка. Я, конечно, забылъ захватить съ собой письмо Спиридонова.

Хорошенькое было бы дло». Алла провела ладонью по смятой юбк и спросила, наморщивъ лобъ: «А онъ уже далъ свою подпись?» «Этотъ старый скотъ Бернштейнъ все воду возитъ, — сказалъ Черносвитовъ, роясь въ чемодан. — Если они желаютъ задерживать деньги, то пусть сами, скоты, выкручиваются». «Главное, — сказала Алла, — не забудь объ отсрочк. Ну что, нашелъ?» — «На катер къ чертовой матери — бормоталъ Черносвитовъ, перебирая какіе-то конверты. — Оно должно быть. Не могло жъ оно запропаститься въ самомъ дл». «Если оно про­ пало, тогда вообще все пошло прахомъ», — сказала она недовольно.

«Тянутъ, тянутъ, — бормоталъ Черносвитовъ, — вотъ и возись съ ни­ ми. Опупть можно. Я буду очень радъ, если Спиридоновъ откажет­ ся». — «Да ты не волнуйся такъ, найдется», — сказала Алла, но видимо и сама была встревожена. — «Есть, слава Теб, Господи!» — восклик­ нулъ Черносвитовъ и скользнулъ глазами по найденному листку, при чемъ отъ вниманія челюсть у него отвисла. — «Не забудь сказать объ отсрочк», — напомнила ему Алла. «Добже», — сказалъ Черносвитовъ и поспшно вышелъ.

Этотъ дловой разговоръ привелъ Мартына въ нкоторое недо­ умніе. Ни мужъ, ни жена не притворялись, — они дйствительно совершенно забыли о его присутствіи, погрузившись въ свои заботы.

Алла, однако, сразу вернулась къ прежнему настроенію, посмялась, что въ Греціи такія скверныя дверныя задвижки — сами выскакиваютъ, — а на тревожный вопросъ Мартына пожала плечами: {49} «Ахъ, я увряю тебя, онъ ничего не замтилъ». Ночью Мартынъ долго не могъ уснуть и все съ тмъ же недоумніемъ прислушивался къ самодовольному храпу.

Когда, черезъ три дня, онъ съ матерью отплывалъ въ Марсель, Черно­ свитовы пріхали провожать въ Пирей: они стояли на пристани, дер­ жась подруку, и Алла улыбалась и махала мимозовой вткой. Наканун, впрочемъ, она всплакнула.

Х.

На нее, на эту заглавную картинку, оказавшуюся посл снятія полупрозрачнаго листка, грубоватой, подчеркнуто яркой, Мартынъ снова опустилъ дымку, сквозь которую краски пріобртали таинствен­ ную прелесть.

И на большомъ трансатлантическомъ пароход, гд все было чисто, отшлифованно, просторно, гд былъ магазинъ туалетныхъ вещей, и выставка картинъ, и аптека, и парикмахерская, и гд по вечерамъ тан­ цовали на палуб тустэпъ и фокстротъ, — онъ съ восторженной грустью думалъ о той милой женщин, о ея нжной, слегка впалой груди и ясныхъ глазахъ, и о томъ, какъ непрочно похрустывала она въ его объ­ ятіяхъ, приговаривая: «Ай, сломаешь». Межъ тмъ, близка была Африка, на горизонт съ свера появилась лиловая черта Сициліи, а затмъ пароходъ скользнулъ между Корсикой и Сардиніей, и вс эти узоры знойной суши, которая была гд-то кругомъ, гд-то близко, но проходила невидимкой, плняли Мартына своимъ безплотнымъ присут­ ствіемъ. А по пути изъ Марселя въ Швейцарію {50} онъ какъ будто узналъ любимые ночные огни на холмахъ, — и хотя это не былъ уже train de luxe, а простой курьерскій поздъ, тряскій, темный, грязный отъ угольной пыли, волшебство было тутъ, какъ тутъ: эти огни и вопли во мрак... По дорог, въ автомобил, между Лозанной и дядинымъ домомъ, расположеннымъ повыше въ горахъ, Мартынъ, сидя рядомъ съ шоферомъ, изрдка съ улыбкой поворачивался къ матери и дяд, кото­ рые оба были въ большихъ автомобильныхъ очкахъ и одинаково дер­ жали на животахъ руки. Генрихъ Эдельвейсъ остался холостъ, носилъ толстые усы, и нкоторыя его интонаціи да манера возиться съ зубо­ чисткой или ковырялкой для ногтей напоминали Мартыну отца. При встрч съ Софьей Дмитріевной на вокзал въ Лозанн, дядя Генрихъ разрыдался, рукой прикрылъ лицо, но погодя, въ ресторан, успокоился и на своемъ пышноватомъ французскомъ язык заговорилъ о Россіи, о своихъ прежнихъ поздкахъ туда. «Какъ хорошо, — сказалъ онъ Софь Дмитріевн, — какъ хорошо, что твои родители не дожили до этой страшной революціи. Я помню превосходно старую княгиню, ея блые волосы... Какъ она любила бднаго, бднаго Сержа», — и при воспоми­ наніи о двоюродномъ брат у Генриха Эдельвейса опять налились глаза голубой слезой. «Да, моя мать его любила, это правда, — сказала Софья Дмитріевна, — но она вообще всхъ и все любила. А ты мн скажи, какъ ты находишь Мартына», — быстро продолжала она, пытаясь отвлечь Генриха отъ печальныхъ темъ, принимавшихъ въ его пуши­ стыхъ устахъ оттнокъ нестерпимой сентиментальности, «Похожъ, похожъ, — закивалъ Генрихъ. — Тотъ же большой {51} лобъ, прекрас­ ные зубы...» «Но, правда, онъ возмужалъ? — поспшно перебила Софья Дмитріевна. — И, знаешь, у него уже были увлеченія, страсти». Дядя Генрихъ перешелъ на политическія темы. «Эта революція, — спросилъ онъ реторически, — какъ долго она можетъ длиться? Да, этого никто не знаетъ. Бдная и прекрасная Россія гибнетъ. Можетъ быть твердая рука диктатора положитъ конецъ эксцессамъ. Но многія прекрасныя вещи, ваши земли, ваши опустошенныя земли, вашъ деревенскій домъ, сожженный сволочью, — всему этому слдуетъ сказать прощай».

«Сколько стоятъ лыжи?» — спросилъ Мартынъ. «Не знаю, — со вздо­ хомъ отвтилъ дядя Генрихъ. — Я никогда не развлекался этимъ англійскимъ спортомъ. И у тебя англійскій акцентъ. Это дурно. Мы перемнимъ все это». «Онъ многое перезабылъ, — вступилась за сына Софья Дмитріевна. — Послдніе годы Mlle Planche уже не давала уро­ ковъ». «Умерла, — съ чувствомъ сказалъ дядя Генрихъ. — Еще одна смерть». «Да нтъ, — улыбнулась Софья Дмитріевна. — Откуда ты взялъ? Она вышла замужъ за финна и спокойно живетъ въ Выборг».

«Во всякомъ случа все это очень грустно, — сказалъ дядя Генрихъ. — Я такъ желалъ, чтобы когда-нибудь Сержъ съ вами пріхалъ сюда. Но никогда не имешь того, о чемъ мечтаешь, и Богъ одинъ знаетъ судьбу людей. Если вы утолили голодъ и наврное больше ничего не хотите, можемъ отправиться въ путь».

Дорога была свтлая, излучистая;

справа поднималась скалистая стна съ цвтущими колючими кустами въ трещинахъ, слва былъ обрывъ, долина, гд серповидной пной, уступами, бжала вода;

затмъ появились черныя {52} ели, он стояли тснымъ строемъ то на одномъ склон, то на другомъ;

окрестъ, незамтно передвигаясь, высились зеле­ новатыя, въ снговыхъ проплшинахъ, горы, изъ-за плечъ этихъ горъ смотрли другія, посре, а совсмъ вдалек поднимались горы лилова­ той гуашевой близны, и эти были совершенно неподвижны, и небо надъ ними словно выцвло по сравненію съ ярко-синими просвтами между верхушками черныхъ елей, подъ которыми катился автомобиль. Вдругъ, съ непривычнымъ еще чувствомъ, Мартынъ вспомнилъ густую, еловую опушку русскаго парка сквозь синее ромбовидное стекло на веранд, — а когда, разминая слегка звенящія ноги, съ прозрачнымъ гудомъ въ голов, онъ вышелъ изъ автомобиля, его поразилъ запахъ земли и таю­ щаго снга, шероховатый свжій запахъ, и еловая красота дядинаго дома. Стоялъ онъ особнякомъ въ полуверст отъ деревни, и съ верхняго балкона былъ одинъ изъ тхъ дивныхъ видовъ, которые прямо пугаютъ своимъ воздушнымъ совершенствомъ, а въ чистенькой уборной, гд пахло смолой, густо синло въ оконце опять это весеннее дачное небо, и кругомъ, въ саду съ голыми черными клумбами и цвтущими яблонями въ глубин, въ еловомъ бору, сразу за садомъ, и на мягкой дорог, веду­ щей въ деревню, была прохладная, веселая, что-то знающая тишина, и голова слегка кружилась, не то отъ этой тишины, не то отъ запаховъ, не то отъ новой, блаженной косности посл трехчасовой зды.

Въ этомъ дом Мартынъ прожилъ до поздней осени. Предполага­ лось, что зимой онъ поступитъ въ женевскій университетъ;

однако, посл живой переписки съ друзьями въ Англіи, Софья Дмитріевна опредлила его въ Кембриджъ. {53} Дядя Генрихъ не сразу съ этимъ примирился, — онъ англичанъ недолюбливалъ, холодный коварный народъ. Зато мысль объ издержкахъ, которыхъ потребуетъ знаменитый университетъ не только его не огорчала, а напротивъ была соблазни­ тельна. Любя экономить по мелочамъ, въ лвой рук зажимая грошъ, онъ правой охотно выписывалъ крупные чеки, — особенно, когда рас­ ходъ являлся почетнымъ. Иногда онъ трогательно игралъ самодура, хряпалъ ладонью по столу, раздувалъ усы и кричалъ: «Если я это длаю, то потому, что мн пріятно!» И Софья Дмитріевна со вздохомъ натяги­ вала на кисть новые часики-браслетъ изъ Женевы, а Генрихъ, размяк­ нувъ, лзъ въ карманъ, вытягивалъ объемистый платокъ съ голубой каемкой, встряхивалъ его, и, скрывая набжавшія слезы, трубилъ разъ, трубилъ два, затмъ приглаживалъ усы — вправо и влво.

Съ наступленіемъ лта погнали крестами мченныхъ овецъ еще выше въ горы. Неизвстно откуда, съ какой стороны, начиналъ доно­ ситься журчащій металлическій звонъ, плылъ, обволакивалъ, вызывалъ у слушателя странную щекотку во рту, и вотъ, въ облак пыли, срой, курчавой густыней, лились, мягко толкаясь, овечьи спины въ перемн­ чивой и подвижной тснот, и влажный, полый, услаждающій вс чув­ ства звонъ колокольцевъ все росъ, наливался, такъ таинственно, словно звучала самая пыль, клубящаяся надъ овцами;

порою одна выбивалась изъ стада, пробгала трусцой, и лохматая собака молча ее оттсняла въ стадо, и сзади шелъ, мягко ступая, пастухъ, — и звонъ колокольцевъ чуть мнялся въ тембр, становился опять глуше, тише, но долго еще стоялъ въ воздух, {54} вмст съ летучей пылью. «Ахъ, какъ славно», — шепталъ про себя Мартынъ, дослушавъ звонъ до конца, и продолжалъ путь, любимую свою прогулку, начинавшуюся деревенской дорогой и тропинками въ еловой глуши. Боръ внезапно рдлъ, появля­ лись крутые сочные луга, каменистая стежка спускалась между живыхъ изгородей;

иногда навстрчу поднималась корова съ мокрой розовой мордой, останавливалась, похлестывая хвостомъ, и, качнувъ головой вбокъ, проходила, и слдомъ за ней шла проворная старушка съ дубин­ кой и кидала на Мартына недоброжелательный взглядъ. А ниже, за тополями и кленами, блла большая гостиница, хозяинъ которой былъ въ отдаленномъ родств съ Эдельвейсомъ.

За это лто Мартынъ еще больше окрпъ, увеличился размахъ плечъ, и голосъ пріобрлъ ровный и низкій звукъ. Межъ тмъ на душ у него было сумбурно, и чувство, несовсмъ понятное, возбуждали такія вещи, какъ дачная прохлада въ комнатахъ, столь отчетливая посл наружной жары, толстый шмель, съ обиженнымъ жудомъ стучащій по потолку, еловыя лапы на синев неба, или крпкій коричневый боро­ викъ, найденный на опушк. Будущая поздка въ Англію волновала и радовала его. Воспоминаніе объ Алл Черносвитовой достигло оконча­ тельнаго совершенства, и онъ себ говорилъ, что недостаточно цнилъ фалерское счастье. Жажда, которую та, утоляя, только обострила, такъ мучила его въ эти горные лтніе дни, что по ночамъ онъ долго не могъ забыться, представляя себ, среди многихъ приключеній, всхъ тхъ женщинъ, которыя ждутъ его въ свтающихъ городахъ, и, случалось, повторялъ вслухъ какое-нибудь женское имя — Изабелла, {55} Нина, Маргарита, — еще холодное, нежилое имя, пустой гулкій домъ, куда медлитъ вселиться хозяйка, — и гадалъ, какое изъ этихъ именъ станетъ вдругъ живымъ, столь живымъ и естественнымъ, что уже никогда нельзя будетъ произнести его такъ таинственно, какъ сейчасъ. А по утрамъ приходила изъ деревни пособлять старой горничной племянница ея Марія, семнадцатилтняя двочка, очень тихая и миловидная, съ темно розовыми щеками и туго закрученными вокругъ головы желтыми косами.

Бывало такъ, что Мартынъ въ саду, а она вдругъ распахиваетъ верхнее окошко и, отряхнувъ тряпку, замираетъ, глядя, быть можетъ, на оваль­ ныя тни облаковъ, скользящія по склонамъ горъ;

затмъ проводитъ тыломъ руки по виску и медленно отворачивается. Мартынъ поднимался въ комнаты, опредлялъ по сквознякамъ, гд происходитъ уборка, и среди блеска мокрыхъ половицъ Марія, задумавшись, стояла на кол­ няхъ: онъ видлъ ее со спины, ея черные шерстяные чулки и зеленое, въ горошинку, платье. Она никогда не смотрла на Мартына, только разъ — и это было событіе — проходя мимо съ пустымъ ведромъ, неопредленно и нжно улыбнулась, однако не ему, а цыплятамъ. Онъ упорно давалъ себ обтъ заговорить съ ней, да потихоньку обнять, но однажды, посл ея ухода, Софья Дмитріевна потянула носомъ, помор­ щилась и поспшно открыла вс окна, — и Мартынъ проникся къ Маріи досадливымъ отвращеніемъ и только очень постепенно, по мр ея слдующихъ далекихъ появленій, — въ раскрывшемся окн, или въ про­ свт листвы близъ колодца, — опять началъ поддаваться очарованію, но уже боялся приблизиться. Такъ что-то счастливое, томное, {56} его издалека заманивало, но было обращено не къ нему. Какъ то разъ, забравшись высоко въ горы, онъ слъ съ ногами на большой лобатый камень, и снизу, вьющейся тропой, прошло стадо, музыкально и грустно булькая, а затмъ двое, оборванный, веселый мужчина и двушка, кото­ рая, все посмиваясь, вязала на ходу чулокъ. Они прошли, не взглянувъ на Мартына, словно былъ онъ безплотенъ, и онъ долго слдилъ за ними:

мужчина, не мняя шага, перекинулъ руку черезъ плечо спутницы, и по ея затылку видно было, что она все вяжетъ, вяжетъ, неторопливо спус­ каясь въ другую долину. А не то около теннисной площадки передъ гостиницей появлялись, крича, блясь платьями и отмахиваясь раке­ тами отъ оводовъ, барышни съ голыми руками, но, какъ только он начинали играть — какая топорность, какая безпомощность, — тмъ боле, что самъ Мартынъ игралъ превосходно, разбивалъ въ лоскъ любого молодого аргентинца изъ гостиницы, ибо сызмала усвоилъ ладъ, необходимый для наслажденія природой шара, согласованность всхъ членовъ, такъ что каждый ударъ по блому мячу, начинаясь съ дугового налета, еще длится посл звучной вспышки ракетныхъ струнъ, проходя по мышцамъ руки до самаго плеча, какъ бы замыкая плавный кругъ, изъ котораго такъ же плавно родится слдующій. Въ жаркій августовскій день возникъ на площадк профессіональный игрокъ, Бобъ Китсонъ изъ Ниццы, и предложилъ Мартыну партію. Знакомая глупая дрожь — отместка слишкомъ живого воображенія. Все же Мартынъ началъ хорошо, то прихлопывая мячъ на излетъ у самой стки, то съ задней черты мощно лупя въ отдаленнйшій уголъ. Кругомъ стояли {57} и смотрли, — это было пріятно. Горло лицо, и до безумія хотлось пить.

Подавая, обрушиваясь на мячъ и сразу превращая наклонъ тла въ быстрый пробгъ къ стк, Мартынъ собирался взять ршительную игру. Но профессіоналъ, долговязый, хладнокровный юноша въ очкахъ, игравшій точно съ лнцой, вдругъ проснулся и пятью молніевидными ударами сравнялъ положеніе. Мартынъ почувствовалъ усталость и без­ покойство. Солнце — въ глаза. Вылзаетъ изъ-подъ пояса рубашка.

Если Китсонъ возьметъ этотъ пунктъ, — все кончено. Тотъ, изъ неудоб­ наго угла, далъ свчку, и Мартынъ, отбгая кэкъ-уокомъ, приготовился мячъ убить. Пока онъ низвергалъ ракету, ему мгновенно померещился проигрышъ, злорадство обычныхъ его партнеровъ. Увы, мячъ тупо плюхнулъ въ стку. «Не повезло», — бодро сказалъ Китсонъ, и Мар­ тынъ осклабился, героически преодолвая досаду.

ХІІ.

Возвращаясь домой, онъ переигрывалъ въ ум вс удары, обращалъ пораженіе въ побду и качалъ головой: трудно, трудно изло­ вить счастье. Скрытые листвой, журчали ручьи, съ мокрыхъ мстъ на дорог вспархивали голубыя бабочки, въ кустахъ возились птицы, — все было до грусти солнечно и безпечно. Вечеромъ, посл обда, сидли, какъ всегда, въ гостиной, дверь была широко открыта на террасу, и, такъ какъ испортилось электричество, горли въ канделябрахъ свчи:

изрдка пламя ихъ наклонялось, и тогда изъ-подъ всхъ креселъ вытя­ гивались {58} черныя тни. Мартынъ, копая въ носу, читалъ томикъ Мопассана со старомодными иллюстраціями: Бель-Ами, усатый, въ стоя­ чемъ воротничк, обнажающій съ ловкостью камеристки стыдливую, широкобедрую женщину. Дядя Генрихъ, отложивъ газету и подбоче­ нясь, смотрлъ на карты, которыя раскладывала на ломберномъ стол Софья Дмитріевна. Въ окна и въ дверь напирала съ террасы теплая, черная ночь. Поднявъ голову, Мартынъ вдругъ настораживался, словно былъ какой-то смутный призывъ въ этой гармоніи ночи и свчъ.

«Послдній разъ онъ у меня вышелъ въ Россіи, — проговорила Софья Дмитріевна. — Онъ вообще выходитъ очень рдко». Разставя пальцы, она собрала разсыпанныя по столу карты и принялась ихъ вновь тасо­ вать. Дядя Генрихъ вздохнулъ.

Наскуча книгой, Мартынъ потянулся и вышелъ на террасу. Было очень темно, пахло сыростью и ночными цвтами. Сорвалась звзда и, конечно, какъ это обычно бываетъ, — не совсмъ въ пол зрнія, а сбоку, такъ что глазъ уловилъ лишь трепетъ, мгновенную, беззвучную перемну въ неб. Очертанія горъ были неразборчивы, и въ складкахъ мрака дрожало тамъ и сямъ по два, по три огонька. «Путешествіе», — вполголоса произнесъ Мартынъ и долго повторялъ это слово, пока изъ него не выжалъ всякій смыслъ, и тогда онъ отложилъ длинную, пуши­ стую словесную шкурку, и глядь, — черезъ минуту слово было опять живое. «Звзда. Тумань. Бархатъ, бар-хатъ», — отчетливо произносилъ онъ и все удивлялся, какъ непрочно смыслъ держится въ слов. И въ какую даль этотъ человкъ забрался, какія уже перевидалъ страны, и что онъ длаетъ тутъ, ночью, въ горахъ, — и отчего все въ мір {59} такъ странно, такъ волнительно. «Волнительно», — повторилъ громко Мартынъ и остался словомъ доволенъ. Опять покатилась звзда. Онъ уставился глазами въ небо, какъ нкогда, когда въ коляск, темной лс­ ной дорогой, возвращались во-свояси изъ имнія сосда, и совсмъ маленькій, размаянный, готовый вотъ-вотъ уснуть, Мартынъ откиды­ валъ голову, смотрлъ на небесную рку, между древесныхъ клубьевъ, по которой тихо плылъ. Онъ подумалъ: гд еще въ жизни будетъ такъ — какъ тогда, какъ сейчасъ — смотрть на ночное небо, — на какой пристани, на какой станціи, на какихъ площадяхъ? Чувство бога­ таго одиночества, которое онъ часто испытывалъ среди толпы, блажен­ ное чувство, когда себ говоришь: вотъ, никто изъ этихъ людей, заня­ тыхъ своимъ дломъ, не знаетъ, кто я, откуда, о чемъ сейчасъ думаю, — это чувство было необходимо для полнаго счастья, и Мартынъ, съ зами­ раніемъ, съ восторгомъ себ представлялъ, какъ — совершенно одинъ, въ чужомъ город, въ Лондон, скажемъ, — будетъ бродить ночью по неизвстнымъ улицамъ. Онъ видлъ черные кэбы, хлюпающіе въ туман, полицейскаго въ черномъ блестящемъ плащ, огни на Темз, — и другіе образы изъ англійскихъ книгъ. Оставивъ багажъ на вокзал, онъ шелъ мимо безчисленныхъ освщенныхъ Дрюсовъ и, волнуясь, искалъ Изабеллу, Нину, Маргариту, кого-нибудь, чьимъ именемъ назвать эту ночь. А она, — за кого она его приметъ? За художника, за моряка, за джентльмена-взломщика? Отъ денегъ она откажется, будетъ нжна, по утру не захочетъ отпустить. Но какъ улицы туманны, какъ многолюдны, какъ трудно найти... И хотя многое выглядло иначе, хотя кэбы уже повымерли, {60} кое-что онъ все же узналъ, когда осеннимъ вечеромъ вышелъ налегк съ вокзала Викторіи, узналъ темный, масля­ нистый воздухъ, мокрый плащъ полицейскаго, отблески, шлепающіе звуки. На вокзал онъ отлично вымылся подъ душемъ въ веселенькой чистой каморк, вытерся теплымъ, мохнатымъ полотенцемъ, которое принесъ краснощекій служитель, надлъ чистое блье, лучшій костюмъ, оставилъ оба чемодана на храненіи и теперь былъ гордъ, что такъ толково устроился. Онъ едва чувствовалъ дорожную усталость: была только звонкость, волненіе. Громадные автобусы яростно и тяжело раз­ брызгивали озера на асфальт;

свтовыя рекламы взбгали и разсыпа­ лись по фронтонамъ багровыхъ домовъ. Онъ встрчалъ, обгонялъ жен­ щинъ, оборачивался, — но чмъ красиве было лицо, тмъ трудне было ршиться. Свтлыхъ, привлекательныхъ кафе, какъ въ Афинахъ или въ Лозанн, тутъ не было, а въ бар, гд онъ выпилъ стаканъ пива, оказались одни мужчины, воспаленные, лупоглазые, съ красными жил­ ками на блкахъ. Мало-по-малу имъ овладвало смутное раздраженіе:

русская семья, у которой по письменному сговору онъ долженъ былъ на недлю остановиться, вотъ сейчасъ ждетъ его, безпокоится. Онъ поду­ малъ, не ссть ли спокойно въ таксомоторъ, не отказаться ли отъ этой ночи. Но тутъ же ему стало стыдно его недоврчивости къ ней, — какъ напряженно онъ о ней мечталъ нынче на разсвт, глядя въ окно позда на равнины, на розовое холодное небо, на черный силуэтъ втря­ ной мельницы. «Малодушіе и предательство», — тихо сказалъ Мартынъ.

Онъ замтилъ, что во второй разъ проходитъ той же улицей, узналъ ее по витрин, полной жемчужныхъ {61} ожерелій. Онъ сталъ и мелькомъ проврилъ давнее свое отвращеніе къ жемчугамъ: устричные геморро­ иды, круглявые, съ нездоровымъ отливомъ. Рядомъ съ нимъ останови­ лась женщина подъ зонтикомъ. Мартынъ искоса посмотрлъ: худенькая, черный костюмъ, сіяющая булавка въ шляп. Она повернула лицо, улыб­ нулась и, выпучивъ губы, издала маленькій звукъ врод удлиненнаго «у». Мартынъ увидлъ, какъ въ ея глазахъ бгутъ огни, переливы, блескъ дождя, и хриплымъ шопотомъ пожелалъ ей добраго вечера.

Какъ только они оказались въ темнот таксомотора, онъ обнялъ ее, шаля отъ ощущенія ея гибкой худобы. Она закрывалась руками и хохотала. Потомъ, въ номер, когда онъ неловко вынулъ бумажникъ, она сказала: «Нтъ, нтъ, если хотите, завтра поведете меня обдать въ шикарное мсто». Она спросила, кто онъ, не французъ ли, и стала по его просьб гадать: бельгіецъ? датчанинъ? голландецъ? И не поврила, когда онъ сказалъ: русскій. Дале онъ намекнулъ ей, что зарабатываетъ жизнь карточной игрой на большихъ пароходахъ, повдалъ ей о своихъ странствіяхъ, кое-что расцвтилъ, кое-что прибавилъ и, описывая никогда имъ невиданный Неаполь, глядлъ съ любовью на ея голыя дт­ скія плечи, на стриженую русую голову, и былъ совершенно счастливъ.

Рано утромъ, пока онъ мирно спалъ, она быстро одлась и ушла, выкравъ изъ его бумажника десять фунтовъ. «Утро посл дебоша», — съ улыбкой подумалъ Мартынъ, захлопнувъ бумажникъ, который под­ нялъ съ полу. Онъ облился изъ кувшина, устроивъ потопъ, и все улы­ бался, вспоминая прелестную ночь. Было немного жалко, что она такъ глупо {62} ушла, что больше никогда онъ ее не встртитъ. А звали ее Бэссъ. Когда же онъ вышелъ изъ гостиницы и пошелъ по утреннимъ просторнымъ улицамъ, то ему хотлось прыгать и пть отъ счастья, и, чтобы какъ-нибудь облегчить душу, онъ взобрался на лсенку, присло­ ненную къ фонарю, изъ-за чего имлъ долгое и смшное объясненіе съ пожилымъ прохожимъ, грозившимъ снизу тростью.

ХІІІ.

Второй нагоняй онъ получилъ отъ Зилановой, Ольги Павловны.

Наканун она прождала его до поздняго вечера и, такъ какъ полагала почему-то, что Мартынъ и моложе и безпомощне, чмъ оказался на самомъ дл, разволновалась, не знала, что предпринять. Онъ объяс­ нилъ, что вчера хватился адреса, а нашелъ его только сегодня въ мало посщаемомъ карманчик, и что ночевалъ въ гостиниц у вокзала.

Ольга Павловна захотла узнать, почему онъ не позвонилъ по теле­ фону, и какъ называется гостиница. Мартынъ придумалъ хорошее, неза­ урядное названіе: Гудъ-Найтъ Отель, — и объяснилъ, что искалъ въ телефонной книжк номеръ, но не нашелъ. «Эхъ, вы», — недовольно сказала Зиланова и вдругъ улыбнулась изумительно прекрасной улыб­ кой, совершенно преобразившей ея дряблое, унылое лицо. Мартынъ помнилъ эту улыбку еще по Петербургу, и такъ какъ онъ былъ тогда дитя, а говоря съ чужими дтьми женщины обычно улыбаются, его память сохранила Зиланову съ сіяющимъ лицомъ, и {63} онъ на-пер­ вяхъ былъ озадаченъ, найдя ее такой старой и хмурой.

Ея мужъ, извстный общественный дятель, былъ временно въ отъзд, и Мартына помстили въ его кабинет. Кабинетъ и столовая находились въ первомъ этаж, гостиная во второмъ, спальни въ тре­ тьемъ. Изъ такихъ узко-фасадныхъ домовъ, другъ отъ друга неотличи­ мыхъ и съ одинаковымъ расположеніемъ комнатъ по вертикали, состо­ яла вся эта тихая, неторговая улица, оживленная красной почтовой тумбищей на углу. Позади праваго ряда домовъ были палисадники, гд лтомъ цвли рододендроны, а за лвымъ рядомъ желтлъ и облеталъ скверъ съ большими ильмами и съ муравчатой площадкой для тенниса.

Старшая дочь Зиланова, Нелли, недавно вышла замужъ за рус­ скаго офицера, попавшаго въ Англію изъ нмецкаго плна. Младшая, Соня, кончала въ Лондон среднюю школу, куда неожиданно перешла изъ пятаго класса Стоюнинской гимназіи. Существовала еще сестра Зилановой, Елена Павловна, и ея дочка Ирина, несчастное безобразное существо — полуидіотка.

Недля, которую Мартынъ, примриваясь къ Англіи, прожилъ въ этомъ дом, показалась ему довольно тягостной. День-деньской онъ былъ среди чужихъ, его не отпускали ни на шагъ. Соня донимала его тмъ, что высмивала его гардеробъ, сорочки съ крахмальными манже­ тами и твердоватой грудью, любимые ярко-лиловые носки, оранжевые башмаки съ шишковатыми носами, купленные въ Афинахъ. «Это амери­ канскіе», — съ нарочитымъ спокойствіемъ сказалъ Мартынъ. «Амери­ канцы ихъ спеціально {64} длаютъ, чтобы продавать неграмъ да рус­ скимъ», — бойко возразила Соня. Дале оказалось, что Мартынъ не привезъ халата, и, когда онъ по утрамъ шелъ въ ванную, гордо закутан­ ный въ простыню, Соня говорила, что это ей напоминаетъ ея двоюрод­ ныхъ братьевъ и товарищей ихъ, лицеистовъ, которые, гостя на дач, спали нагишомъ, ходили по утрамъ въ простыняхъ и гадили въ саду.

Кончилось тмъ, что Мартынъ накупилъ въ Лондон столько вещей, что десяти фунтовъ не хватило, и пришлось писать дяд, а это было осо­ бенно непріятно въ виду туманныхъ объясненій, которыхъ потребовало исчезновеніе другихъ десяти фунтовъ. Да, тяжелая, неудачная недля.

Вдь и англійское произношеніе, которымъ Мартынъ тихо гордился, тоже послужило поводомъ для изысканно насмшливыхъ поправокъ.

Такъ, совершенно неожиданно, Мартынъ попалъ въ неучи, въ недо­ росли, въ маменькины сынки. Онъ считалъ, что это несправедливо, что онъ въ тысячу разъ больше перечувствовалъ и испыталъ, чмъ барышня въ шестнадцать лтъ. И съ нкоторымъ злорадствомъ онъ расколошма­ тилъ на теннис какихъ-то ея молодыхъ людей, а вечеромъ наканун отъзда превосходно танцовалъ подъ гавайскій плачъ граммофона туст­ эпъ, которому научился еще въ Средиземномъ мор.

Въ Кембридж онъ и подавно почувствовалъ себя иностранцемъ.

Встрчаясь съ англичанами-студентами, онъ, дивясь, отмчалъ свое несомннное русское нутро. Отъ полуанглійскаго дтства у него оста­ лись только такія вещи, которыя у коренныхъ англичанъ, его сверстни­ ковъ, читавшихъ въ дтств т же книги, затуманились, уложились въ должную перспективу, — а жизнь Мартына въ одномъ {65} мст круто повернула, пошла по другому пути, и тмъ самымъ обстановка и навыки дтства получили для него привкусъ нкоторой сказочности, и какая нибудь книга, любимая въ т дни, оставалась по сейчасъ въ его памяти прелестне и ярче, чмъ та же книга въ памяти сверстниковъ-англи­ чанъ. Онъ помнилъ и говорилъ словечки, которыя десять лтъ назадъ были въ ходу среди англійскихъ школьниковъ, а нын считались либо вульгарными, либо до смшного старомодными. Синимъ пламенемъ пылающій пламъ-пуддингъ подавался въ Петербург не только на Рождеств, какъ въ Англіи, а въ любой день, и, по мннію многихъ, у повара Эдельвейсовъ онъ выходилъ лучше, чмъ покупные. Въ футболъ петербуржцы играли на твердой земл, а не на дерн, и штрафной ударъ обозначался неизвстнымъ въ Англіи словомъ «пендель». Цвта полосатой курточки, купленной когда-то у Дрюса, Мартынъ бы теперь не смлъ носить, такъ какъ они отвчали спортивной форм опредлен­ наго училища, воспитанникомъ котораго онъ никогда не состоялъ. И вообще все это англійское, довольно въ сущности случайное, процжи­ валось сквозь настоящее, русское, принимало особые русскіе оттнки.

ХІ.

На заднемъ план первыхъ кембриджскихъ ощущеній все время почему-то присутствовала великолпная осень, которую онъ только-что видлъ въ Швейцаріи. По утрамъ нжный туманъ заволакивалъ Альпы.

Гроздь рябины лежала посреди дороги, гд колеи были подернуты слю­ дянымъ {66} ледкомъ. Ярко-желтая листва березъ скудла съ каждымъ днемъ, несмотря на безвтріе, и съ задумчивымъ весельемъ глядло сквозь нее бирюзовое небо. Рыжли пышные папоротники;

плыли по воздуху радужныя паутинки, которыя дядя Генрихъ называлъ волосами Богородицы. Иногда Мартынъ поднималъ голову, думая, что слышитъ далекое, далекое курлыканіе журавлей, — но ихъ не было. Онъ много бродилъ, чего-то искалъ, здилъ на скверномъ велосипед одного изъ работниковъ по шелестящимъ тропинкамъ, а Софья Дмитріевна, сидя на скамейк подъ кленомъ, задумчиво прокалывала остріемъ трости сырые багровые листья на бурой земл. Такой разнообразной и дикой красоты не было въ Англіи, природа казалась оранжерейной, ручной;

въ геомет­ рическихъ садахъ, подъ моросящимъ небомъ, она умирала безъ роскош­ ныхъ причудъ, но по-своему были прекрасны розовато-срыя стны, прямоугольные газоны, покрытые въ рдкія погожія утра блднымъ серебромъ инея и выгнутый каменный мостикъ надъ узкой ркой, образовавшій полный кругъ со своимъ совершеннымъ отраженіемъ.

Ни скверная погода, ни ледяная стужа спальни, гд традиція запрещала топить, не могли измнить мечтательную жизнерадостность Мартына. Одиночество веселило его. Свою рабочую комнату, жаркій каминъ, пыльную піанолу, безобидныя литографіи по стнамъ, низкія плетеныя кресла и дешевыя фарфоровыя штучки на полочкахъ, — все это онъ отъ души полюбилъ. Когда, поздно вечеромъ, умирало священ­ ное пламя камина, онъ кочергой скучивалъ мелкіе, еще тлющіе остатки, накладывалъ сверху щепокъ, наваливалъ гору угля, раздувалъ огонь фукающими {67} мхами или, занавсивъ пасть очага просторнымъ листомъ «Таймса», устраивалъ тягу: напряженный листъ пріобрталъ теплую прозрачность, и строки на немъ, мшаясь съ просвчивающими строками на испод, казались диковинными знаками тарабарскаго языка. Затмъ, когда гулъ и бушеваніе огня усиливались, на газетномъ лист появлялось рыжее, темнющее пятно и вдругъ прорывалось, вспы­ хивалъ весь листъ, тяга мгновенно его всасывала, онъ улеталъ въ трубу, — и поздній прохожій, магистръ въ черномъ плащ, видлъ сквозь сумракъ готической ночи, какъ изъ трубы вырывается въ звзд­ ную высь огневласая вдьма, и на другой день Мартынъ платилъ денеж­ ный штрафъ.

Будучи одаренъ живымъ и общительнымъ нравомъ, Мартынъ оста­ вался одинъ недолго. Довольно скоро онъ подружился съ нижнимъ жильцомъ, Дарвиномъ, да познакомился кое-съ-кмъ на футбольномъ пол, въ клуб, въ общей столовой. Онъ замтилъ, что всякій считаетъ должнымъ говорить съ нимъ о Россіи, выяснить, что онъ думаетъ о рево­ люціи, объ интервенціи, о Ленин и Троцкомъ, а иные, побывавшіе въ Россіи, хвалили русское хлбосольство или спрашивали, не знаетъ ли онъ случайно Иванова изъ Москвы. Мартыну такіе разговоры претили;

небрежно взявъ со стола томъ Пушкина, онъ начиналъ переводить вслухъ стихи: «Люблю я пышное природы увяданье, въ багрецъ и золото одтые лса». Это возбуждало недоумніе, — и только одинъ Дарвинъ, большой, сонный англичанинъ въ канареечно-желтомъ джампер, раз­ валясь въ кресл, сопя трубкой и глядя въ потолокъ, одобрительно кивалъ. {68} Этотъ Дарвинъ, зачастивъ вечерами къ Мартыну, подробно освтилъ, ему въ назиданіе, нкоторыя строгія, исконныя правила: не полагается студенту ходить по улиц въ шляп и въ пальто, какъ бы холодно ни было;

нельзя ни здороваться за руку, ни желать добраго утра, а слдуетъ всякаго знакомаго, будь онъ самъ Томпсонъ, объявив­ шій войну атому, привтствовать широкой улыбкой и развязнымъ меж­ дометіемъ. Нехорошо кататься по рк въ обыкновенной гребной лодк, — для этого есть роброи, пироги и другіе виды шлюпокъ.

Никогда не нужно повторять старыя университетскія остроты, кото­ рыми сразу увлекаются новички. «Но помните, — мудро добавилъ Дар­ винъ, — и въ соблюденіи этихъ традицій не слдуетъ заходить слиш­ комъ далеко, и иногда, чтобы огорошить снобовъ, бываетъ полезно выйти на улицу въ котелк, съ зонтикомъ подмышкой». У Мартына создалось впечатлніе, что Дарвинъ уже давно, нсколько лтъ, въ уни­ верситет, и онъ пожаллъ его, какъ жаллъ всякаго домосда. Дар­ винъ его поражалъ своей сонностью, медлительностью движеній, какой то комфортабельностью всего существа. Стремясь въ немъ возбудить зависть, Мартынъ нахрапомъ ему разсказалъ о своихъ странствіяхъ, безсознательно прибавивъ кое-что изъ присочиненнаго въ угоду Бэссъ, и едва замтивъ, какъ вымыселъ утвердился. Эти преувеличенія были впрочемъ невиннаго свойства: два-три пикника на крымской Яйл превратились въ постоянное бродяжничество по степямъ, съ палкой и котомкой, Алла Черносвитова — въ таинственную спутницу поздокъ на яхт, прогулки съ ней — въ долгое пребываніе на одномъ изъ грече­ скихъ острововъ, а лиловая черта Сициліи — въ {69} сады и виллы.

Дарвинъ одобрительно кивалъ, глядя въ потолокъ. Глаза у него были голубоватые, пустые, безъ всякаго выраженія;

подошвы, которыя онъ всегда казалъ, такъ какъ любилъ полулежачія позы, съ высоко и удобно пристроенными ногами, были снабжены сложной системой резиновыхъ нашлепокъ. Все въ немъ, начиная отъ этихъ прочно подкованныхъ ногъ и кончая костистымъ носомъ, было добротно, велико и невозмутимо.

Х.

Раза три въ мсяцъ Мартына призывалъ тотъ профессоръ, кото­ рый слдилъ за посщеніемъ лекцій, навщалъ въ случа нездоровія, давалъ разршеніе на поздки въ Лондонъ и длалъ замчанія по поводу штрафовъ, навлекаемыхъ приходомъ домой за-полночь или нено­ шеніемъ по вечерамъ академическаго плаща. Это былъ сухонькій стари­ чекъ, съ вывернутыми ступнями и острымъ взглядомъ, латинистъ, пере­ водчикъ Горація, большой любитель устрицъ. «Вы сдлали успхи въ язык, — какъ-то сказалъ онъ Мартыну. — Это хорошо. Много ли у васъ уже набралось знакомыхъ?» «О, да», — отвтилъ Мартынъ. «А съ Дарвиномъ, напримръ, вы подружились?» «О, да», — повторилъ Мар­ тынъ. «Я радъ. Это великолпный экземпляръ. Три года въ окопахъ, Франція и Месопотамія, крестъ Викторіи и ни одного ушиба, ни нрав­ ственнаго, ни физическаго. Литературная удача могла бы вскружить ему голову, но и этого не случилось». {70} Кром того, что Дарвинъ, прервавъ университетское ученіе, ушелъ восемнадцати лтъ на войну, а недавно выпустилъ книгу разска­ зовъ, отъ которыхъ знатоки безъ ума, Мартынъ услышалъ, что онъ пер­ воклассный боксеръ, что дтство онъ провелъ на Мадер и на Гавайскихъ островахъ, и что его отецъ — извстный адмиралъ. Соб­ ственный маленькій опытъ показался Мартыну ничтожнымъ, жалкимъ, онъ устыдился нкоторыхъ своихъ росказней. Когда вечеромъ къ нему ввалился Дарвинъ, было и смшно, и неловко. Онъ принялся исподволь выуживать про войну, про книгу, — и Дарвинъ отшучивался и гово­ рилъ, что лучшая книга, имъ написанная, это маленькое пособіе для сту­ дентовъ, которое называлось такъ: «Полное описаніе шестидесяти семи способовъ проникнуть въ колледжъ Троицы посл закрытія воротъ, съ подробнымъ планомъ стнъ и ршетокъ, первое и послднее изданіе, множество разъ провренное ни разу не попавшимся авторомъ». Но Мартынъ настаивалъ на своемъ, на важномъ, на книг разсказовъ, отъ которыхъ знатоки безъ ума, и наконецъ Дарвинъ сказалъ: «Ладно, я дамъ. Пойдемъ ко мн въ логово».

Свое логово онъ обставилъ самъ по собственному вкусу: были тамъ какія-то сверхъестественно удобныя кожаныя кресла, въ которыхъ тло таяло, углубляясь въ податливую бездну, а на камин стояла большая фотографія: разомлвшая, на боку лежащая сука и круглые наливные задки ея шестерыхъ сосунковъ. Да и вообще студенческихъ комнатъ Мартынъ уже перевидалъ немало: были такія, какъ его, — милыя, но жильцомъ не холеныя, съ чужими, хозяйскими, вещами, — была комната спортсмена {71} съ серебряными трофеями на камин и сломанымъ весломъ на стн, была комната, заваленная книгами, засыпанная пеп­ ломъ, была, наконецъ, комната, гаже которой трудно сыскать, — почти пустая, съ яркожелтыми обоями, комната, гд всего одна картина, но зато Сезаннъ, (эскизъ углемъ, женообразная загогулина), да стоитъ рас­ крашенный деревянный епископъ четырнадцатаго вка съ протянутой культяпкой. Душевнй всхъ была комната Дарвина, особенно если присмотрться, пошарить: чего стоило, напримръ, собраніе номеровъ газеты, которую Дарвинъ издавалъ въ траншеяхъ: газета была веселая, бодрая, полная смшныхъ стиховъ, Богъ знаетъ, какъ и гд набиралась, и въ ней помщались ради красоты случайныя клише, рекламы дамскихъ корсетовъ, найденныя въ разгромленныхъ типографіяхъ.

«Вотъ, — сказалъ Дарвинъ, доставь книгу. — Бери». Книга ока­ залась замчательной;

не разсказы, нтъ, скоре трактаты, — двадцать трактатовъ одинаковой длины;

первый назывался «Штопоръ», и въ немъ содержались тысячи занятныхъ вещей о штопорахъ, объ ихъ исторіи, красот и добродтеляхъ. Второй былъ о попугаяхъ, третій объ играль­ ныхъ картахъ, четвертый объ адскихъ машинахъ, пятый объ отра­ женіяхъ въ вод. А одинъ былъ о поздахъ, и въ немъ Мартынъ нашелъ все, что любилъ — телеграфные столбы, обрывающіе взлетъ проводовъ, вагонъ-ресторанъ, эти бутылки минеральной воды, съ любопытствомъ глядящія въ окно на пролетающія деревья, этихъ лакеевъ съ сумасшед­ шими глазами, эту карликовую кухню, гд потный поваръ въ бломъ колпак, шатаясь, панируетъ рыбу. {72} Если бъ когда-нибудь Мартынъ думалъ стать писателемъ и былъ бы мучимъ писательской алчностью (столь родственной боязни смерти), постоянной тревогой, которая нудитъ запечатлть неповторимый пустякъ, — быть можетъ, страницы о мелочахъ, ему сокровенно знакомыхъ, возбудили бы въ немъ зависть и желаніе написать еще лучше. Вмсто этого онъ почувствовалъ такое теплое расположеніе къ Дарвину, что даже стало щекотно въ глазахъ.

Когда же утромъ, идя на лекцію, онъ обогналъ его на углу, то, не глядя ему въ лицо, сказалъ, вполн корректно, что многое въ книг ему понравилось, и молча пошелъ съ нимъ рядомъ, подлаживаясь подъ его лнивый, но машистый шагъ.

Аудиторіи разсяны были по всему городу. Ежели одна лекція сразу слдовала за другой, и он читались въ разныхъ залахъ, то прихо­ дилось вскакивать на велосипедъ или поспшно топотать переулками, перескать гулко-мощеные дворы. Чистыми голосами перекликались со всхъ башенъ куранты;

по узкимъ улицамъ несся грохотъ моторовъ, стрекотаніе колесъ, звонки. Во время лекцій велосипеды сверкающимъ роемъ ластились къ воротамъ, ожидая хозяевъ. На кафедру всходилъ лекторъ въ черномъ плащ и со стукомъ клалъ на пюпитръ квадратную шапку съ кисточкой. {73} ХІ.

Поступая въ университетъ, Мартынъ долго не могъ избрать себ науку. Ихъ было такъ много, и вс — занимательныя. Онъ медлилъ на ихъ окраинахъ, всюду находя тотъ же волшебный источникъ живой воды. Его волновалъ какой-нибудь повисшій надъ альпійской бездною мостъ, одушевленная сталь, божественная точность расчета. Онъ пони­ малъ того впечатлительнаго археолога, который, расчистивъ ходъ къ еще неизвстнымъ гробамъ и сокровищамъ, постучался въ дверь, прежде, чмъ войти, и, войдя, упалъ въ обморокъ. Прекрасны свтъ и тишина лабораторій: какъ хорошій ныряльщикъ скользитъ сквозь воду съ открытыми глазами, такъ, не напрягая вкъ, глядитъ физіологъ на дно микроскопа, и медленно начинаютъ багровть его шея и лобъ, — и онъ говоритъ, оторвавшись отъ трубки: «Все найдено». Человческая мысль, летающая на трапеціяхъ звздной вселенной, съ протянутой подъ ней математикой, похожа была на акробата, работающаго съ ст­ кой, но вдругъ замчающаго, что стки въ сущности нтъ, — и Мар­ тынъ завидовалъ тмъ, кто доходитъ до этого головокруженія и новой выкладкой превозмогаетъ страхъ. Предсказать элементъ или создать теорію, открыть горный хребетъ или назвать новаго звря, — все было равно заманчиво. Въ наук исторической Мартыну нравилось то, что онъ могъ ясно вообразить, и потому онъ любилъ Карляйля. Плохо запо­ миная даты и {74} пренебрегая обобщеніями, онъ жадно выискивалъ живое, человческое, принадлежащее къ разряду тхъ изумительныхъ подробностей, которыми грядущія поколнія, пожалуй, пресытятся, глядя на старыя, моросящія фильмы нашихъ временъ. Онъ живо себ представлялъ дрожащій блый день, простоту черной гильотины, и неу­ клюжую возню на помост, гд палачи тискаютъ голоплечаго толстяка, межъ тмъ, какъ въ толп добродушный гражданинъ поднимаетъ подъ локотки любопытную, но низкорослую гражданку. Наконецъ, были науки, довольно смутныя: правовые, государственные, экономическіе туманы;

они устрашали его тмъ, что искра, которую онъ во всемъ любилъ, была въ нихъ слишкомъ далеко запрятана. Не зная, на что ршиться, что выбрать, Мартынъ постепенно отстранилъ все то, что могло бы слишкомъ ревниво его завлечь. Оставалась еще словесность.

Были и въ ней для Мартына намеки на блаженство;

какъ пронзала пустая бесда о погод и спорт между Гораціемъ и Меценатомъ или грусть стараго Лира, произносящего жеманныя имена дочернихъ левре­ токъ, лающихъ на него! Такъ же, какъ въ Новомъ Завт Мартынъ любилъ набрести на «зеленую траву», на «кубовый хитонъ», онъ въ литератур искалъ не общаго смысла, а неожиданныхъ, озаренныхъ прогалинъ, гд можно было вытянуться до хруста въ суставахъ и упоенно замереть. Читалъ онъ чрезвычайно много, но больше перечиты­ валъ, а въ литературныхъ разговорахъ бывали съ нимъ несчастные слу­ чаи: онъ разъ спуталъ, напримръ, Плутарха съ Петраркой и разъ назвалъ Кальдерона шотландскимъ поэтомъ. Расшевелить его удавалось не всякому писателю. Онъ оставался холоденъ, {75} когда, по дядиному совту, читалъ Ламартина, или когда самъ дядя декламировалъ со всхлипомъ «Озеро», качая головой и удрученно приговаривая «Comme c’est beau!» Перспектива изучать многословныя, водянистыя произве­ денія и вліяніе ихъ на другія многословныя, водянистыя произведенія была мало прельстительна. Такъ бы онъ, пожалуй, ничего не выбралъ, если бъ все время что-то не шептало ему, что выборъ его несвободенъ, что есть одно, чмъ онъ заниматься обязанъ. Въ великолпную швей­ царскую осень онъ впервые почувствовалъ, что въ конц концовъ онъ изгнанникъ, обреченъ жить вн родного дома. Это слово «изгнанникъ» было сладчайшимъ звукомъ: Мартынъ посмотрлъ на черную еловую ночь, ощутилъ на своихъ щекахъ байронову блдность и увидлъ себя въ плащ. Этотъ плащъ онъ надлъ въ Кембридж, даромъ, что былъ онъ легонькій, изъ прозрачноватой на свтъ матеріи, со многими сбор­ ками, и съ крылатыми полурукавами, которые закидывались за плечи.

Блаженство духовнаго одиночества и дорожныя волненія получили новую значительность. Мартынъ словно подобралъ ключъ ко всмъ тмъ смутнымъ, дикимъ и нжнымъ чувствамъ, которыя осаждали его.

Профессоромъ русской словесности и исторіи былъ въ ту пору небезызвстный Арчибальдъ Мунъ. Въ Россіи онъ прожилъ довольно долго, всюду побывалъ, всхъ зналъ, все перевидлъ. Теперь, черново­ лосый, блдный, въ пенснэ на тонкомъ носу, онъ безшумно прозжалъ на велосипед съ высокимъ рулемъ, сидя совсмъ прямо, а за обдомъ, въ знаменитой столовой съ дубовыми столами и огромными цвтными окнами, вертлъ головой, какъ птица, {76} и быстро, быстро крошилъ длинными пальцами хлбъ. Говорили, единственное, что онъ въ мір любитъ, это — Россія. Многіе не понимали, почему онъ тамъ не остался.

На вопросы такого рода Мунъ неизмнно отвчалъ: «Справьтесь у Робертсона» (это былъ востоковдъ) «почему онъ не остался въ Вави­ лон». Возражали вполн резонно, что Вавилона уже нтъ. Мунъ кивалъ, тихо и хитро улыбаясь. Онъ усматривалъ въ октябрьскомъ пере­ ворот нкій отчетливый конецъ. Охотно допуская, что со временемъ образуется въ совтскомъ союз, пройдя черезъ первобытныя фазы, извстная культура, онъ вмст съ тмъ утверждалъ, что Россія завер­ шена и неповторима, — что ее можно взять, какъ прекрасную амфору, и поставить подъ стекло. Печной горшокъ, который тамъ теперь обжи­ гался, ничего общаго съ нею не имлъ. Гражданская война представля­ лась ему нелпой: одни бьются за призракъ прошлаго, другіе за при­ зракъ будущаго, — межъ тмъ, какъ Россію потихоньку укралъ Арчи­ бальдъ Мунъ и заперъ у себя въ кабинет. Ему нравилась ея завершенность. Она была расцвчена синевою водъ и прозрачнымъ пур­ пуромъ пушкинскихъ стиховъ. Вотъ уже скоро два года, какъ онъ писалъ на англійскомъ язык ея исторію, надялся всю ее уложить въ одинъ толстенькій томъ. Эпиграфъ изъ Китса («Созданіе красоты — радость навки»), тончайшая бумага, мягкій сафьяновый переплетъ.

Задача была трудная: найти гармонію между эрудиціей и тсной живо­ писной прозой, дать совершенный образъ одного округлаго тысячелтія.

{77} ХІІ.

Арчибальдъ Мунъ поразилъ и очаровалъ Мартына. Его медленный русскій языкъ, изъ котораго онъ годами терпнія вытравилъ послдній отзвукъ англійской гортанности, былъ плавенъ, простъ и выразителенъ.

Его знанія отличались живостью, точностью и глубиной. Онъ вслухъ читалъ Мартыну такихъ русскихъ поэтовъ, коихъ тотъ не зналъ даже и по имени. Придерживая страницу длинными, чуть дрожащими пальцами, Арчибальдъ Мунъ источалъ четырехстопные ямбы. Комната была въ полумрак, свтъ лампы выхватывалъ только страницу да лицо Муна, съ блднымъ лоскомъ на скулахъ, тремя тонкими бороздками на лбу и прозрачно-розовыми ушами. Дочитавъ, онъ сжималъ узкія губы, осто­ рожно, какъ стрекозу, снималъ пенснэ и замшей вытиралъ стекла. Мар­ тынъ сидлъ на краешк кресла, держа свою черную квадратную шапку на колняхъ. «Ради Бога, снимите плащъ, отложите куда-нибудь эту шапку, — болзненно морщась, говорилъ Мунъ. — Неужели вамъ нра­ вится мять эту кисточку? Отложите, отложите...» Онъ подталкивалъ къ Мартыну стеклянную папиросницу съ гербомъ колледжа на серебряной крышк или вынималъ изъ шкапа въ стн бутылку виски, сифонъ, два стакана. «А вотъ скажите, какъ называются тамошнія телги, въ кото­ рыхъ развозятъ виноградъ»? — спрашивалъ онъ, дергая головой, и, выяснивъ, что Мартынъ не знаетъ: «Можары, можары, сэръ», {78} — говорилъ онъ со смакомъ, — и неизвстно, что доставляло ему больше удовольствія, то ли, что онъ знаетъ Крымъ лучше Мартына, или то, что ему удается произнести съ русскимъ экающимъ выговоромъ словечко сэръ. Онъ радостно сообщалъ, что «хулиганъ» происходитъ отъ названія шайки ирландскихъ разбойниковъ, а что островъ «Голодай» не отъ голода, а отъ имени англичанина Холидея, построившаго тамъ заводъ.

Когда однажды Мартынъ, говоря о какомъ-то невжественномъ журна­ лист (которому Мунъ отвтилъ грознымъ письмомъ въ «Таймсъ»), ска­ залъ, что «журналистъ вроятно сдрейфилъ», Мунъ поднялъ брови, справился въ словар и спросилъ Мартына, не живалъ ли онъ въ Поволжь, — а когда, по другому случаю, Мартынъ употребилъ слово «угробить», Мунъ разсердился и крикнулъ, что такого слова по-русски нтъ и быть не можетъ. «Я его слышалъ, его знаютъ вс», — робко про­ говорилъ Мартынъ, и его поддержала Соня, которая сидла на кушетк рядомъ съ Ольгой Павловной и смотрла не безъ любопытства, какъ Мартынъ хозяйничаетъ. «Русское словообразованіе, рожденіе новыхъ словъ, — сказалъ Мунъ, обернувшись вдругъ къ улыбающемуся Дар­ вину, — кончилось вмст съ Россіей;

то-есть два года тому назадъ. Все послдующее — блатная музыка». «Я по-русски не понимаю, переве­ дите» — отвтилъ Дарвинъ. «Да, мы все время сбиваемся, — сказала Зиланова. — Это нехорошо. Пожалуйста, господа, по-англійски». Мар­ тынъ межъ тмъ приподнялъ металлическій куполъ съ горячихъ грен­ ковъ и пирожковъ (которые слуга принесъ изъ колледжской кантины) проврилъ, то ли доставили, и придвинулъ блюдо {79} поближе къ пыла­ ющему камину. Кром Дарвина и Муна, онъ пригласилъ русскаго сту­ дента, котораго вс называли просто по имени — Вадимъ, — и теперь не зналъ, ждать ли его или приступать къ чаепитію. Это былъ первый разъ, что Зиланова съ дочерью пріхала навстить его, и онъ все боялся насмшки со стороны Сони. Она была въ темно-синемъ костюм и въ крпкихъ коричневыхъ башмачкахъ, длинный язычекъ которыхъ, пройдя внутри, подъ шнуровкой, откидывался и, прикрывая шнуровку сверху, заканчивался кожаной бахромой;

стриженые, жестковатые на видъ, черные волосы ровной чолкой находили на лобъ;

къ ея тускло-тем­ нымъ, слегка раскосымъ глазамъ странно шли ямки на блдныхъ щекахъ. Утромъ, когда Мартынъ встртилъ ее и Ольгу Павловну на вокзал, и потомъ, когда онъ показывалъ имъ старинные дворы, фонтанъ, аллеи исполинскихъ голыхъ деревьевъ, изъ которыхъ съ кар­ каньемъ тяжело и неряшливо вымахивали вороны, Соня была молча­ лива, чмъ-то недовольна, говорила, что ей холодно. Глядя черезъ каменныя перила на рябую рчку, на матово-зеленые берега и срыя башни, она прищурилась и освдомилась у Мартына, собирается ли онъ хать къ Юденичу. Мартынъ удивленно отвтилъ, что нтъ. «А вонъ то, розоватое, что это такое?» «Это зданіе библіотеки», — объяснилъ Мар­ тынъ и спустя нсколько минутъ, идя рядомъ съ Соней и ея матерью подъ аркадами, загадочно проговорилъ: «Одни бьются за призракъ про­ шлаго, другіе — за призракъ будущаго». «Вотъ именно, — подхватила Ольга Павловна. — Мн мшаетъ по-настоящему воспринять Кембри­ джъ то, что наряду съ этими чудными старыми зданіями масса автомоби­ лей, велосипедовъ, {80} спортивные магазины, всякіе футболы». «Въ футболъ, — сказала Соня, — играли и во времена Шекспира. А мн вотъ не нравится, что говорятъ пошлости». «Соня, пожалуйста. Сокра­ тись», — сказала Ольга Павловна. «Ахъ, я не про тебя», — отвтила Соня со вздохомъ. Дальше шли молча. «Кажется, забусило», — прогово­ рилъ Мартынъ, вытянувъ руку. «Вы бы еще сказали панъ Дождинскій или князь Ливень», — замтила Соня и на ходу перемнила шагъ, чтобъ итти въ ногу съ матерью. Потомъ, за завтракомъ въ лучшемъ городскомъ ресторан, она повеселла. Ее разсмшили «обезьянья» фамилья пріятеля Мартына и діалоги, которые Дарвинъ велъ съ необык­ новенно уютнымъ старичкомъ-лакеемъ. «Вы что изучаете?» — любезно спросила Ольга Павловна. «Я? Ничего, — отвтилъ Дарвинъ. — Мн просто показалось, что въ этой рыб на одну косточку больше, чмъ слдуетъ». «Нтъ-нтъ, я спрашиваю, что вы изучаете изъ наукъ. Какія слушаете лекціи». «Простите, я васъ не понялъ, — сказалъ Дарвинъ. — Но все равно вашъ вопросъ застаетъ меня врасплохъ. Память у меня какъ то не дотягиваетъ отъ одной лекціи до другой. Еще нынче утромъ я спрашивалъ себя, какимъ предметомъ я занимаюсь. Мнемоникой? Врядъ ли». Посл обда была опять прогулка, но куда боле пріятная, такъ какъ, во-первыхъ, вышло солнце, а, во вторыхъ, Дарвинъ всхъ повелъ въ галлерею, гд имлось, по его словамъ, старинное, замчательно прыткое эхо, — топнешь, а оно, какъ мячъ, стукнетъ въ отдаленную стну. И Дарвинъ топнулъ, но никакого эхо не выскочило, и онъ ска­ залъ, что очевидно его купилъ какой-нибудь американецъ для своего дома въ Массачусетс. Затмъ притекли {81} къ Мартыну въ комнату, и вскор явился Арчибальдъ Мунъ, и Соня тихо спросила у Дарвина, почему у профессора напудренъ носъ. Мунъ плавно заговорилъ, щего­ ляя чудесными сочными пословицами. Мартынъ находилъ, что Соня ведетъ себя нехорошо. Она сидла съ каменнымъ лицомъ, но вдругъ невпопадъ смялась, встртясь глазами съ Дарвиномъ, который, заки­ нувъ ногу на ногу, уминалъ пальцемъ табакъ въ трубк. «Что же это Вадимъ не идетъ?» — безпокойно сказалъ Мартынъ и потрогалъ полный бочокъ чайника. «Ну, ужъ наливайте», — сказала Соня, и Мартынъ завозился съ чашками. Вс умолкли и смотрли на него. Мунъ курилъ смугло-желтую папиросу изъ породы тхъ, которыя въ Англіи зовутся русскими. «Часто пишетъ вамъ ваша матушка?» — спросила Зиланова.

«Каждую недлю», — отвтилъ Мартынъ. «Она поди скучаетъ», — ска­ зала Ольга Павловна и подула на чай. «А лимона, я какъ посмотрю, у васъ и нтъ», — тонко замтилъ Мунъ — опять по-русски. Дарвинъ вполголоса попросило Соню перевести. Мунъ на него покосился и пере­ шелъ на англійскую рчь: нарочито и злобно изображая средній кем­ бриджскій тонъ, онъ сказалъ, что былъ дождь, но теперь прояснилось, и, пожалуй, дождя больше не будетъ, упомянулъ о регатт, обстоятельно разсказалъ всмъ извстный анекдотъ о студент, шкап и кузин, — и Дарвинъ курилъ и кивалъ, приговаривая: «Очень хорошо, сэръ, очень хорошо. Вотъ онъ, подлинный, трезвый британецъ въ часы досуга». {82} ХІІІ.

Раздался топотъ на лстниц, и, съ размаху открывъ дверь, вошелъ Вадимъ. Одновременно его велосипедъ, который онъ оставилъ въ переулк, приладивъ опущенную педаль къ краю панели, съ дребеж­ жаніемъ упалъ, — этотъ звонъ вс услышали, ибо второй этажъ нахо­ дился на пустяковой высот. Руки у Вадима, маленькія, съ обгрызан­ ными ногтями, были красны отъ холода рулевыхъ роговъ. Лицо, покрытое необыкновенно нжнымъ и ровнымъ румянцемъ, выражало отороплое смущеніе;

онъ его скрывалъ, быстро дыша, словно запы­ хался, да потягивая носомъ, въ которомъ всегда было сыро. Былъ онъ одтъ въ мятые, блдно-срые фланелевые штаны, въ прекрасно сши­ тый коричневый пиджакъ и носилъ всегда, во всякую погоду и во всякое время, старыя бальныя туфли. Продолжая посапывать и растерянно улыбаться, онъ со всми поздоровался и подслъ къ Дарвину, котораго очень любилъ и почему-то прозвалъ «мамкой». У Вадима была одна постоянная прибаутка, которую онъ Дарвину съ трудомъ перевелъ:

«Пріятно зрть, когда большой медвдь ведетъ подручку маленькую сучку», — и на послднихъ словахъ голосъ у него становился совсмъ тонкимъ. Вообще же онъ говорилъ скоро, отрывисто, издавая при этомъ всякіе добавочные звуки, шиплъ, трубилъ, пищалъ, какъ дитя, кото­ рому не хватаетъ ни мыслей, ни словъ, а молчать невмоготу. Когда же онъ бывалъ смущенъ, то становился {83} еще отрывисте и нелпе, производя смшанное впечатлніе застнчиваго тихони и чудачливаго ребенка. Былъ онъ, впрочемъ, милый, привязчивый, привлекательный человкъ, падкій на смшное и способный живо чувствовать (однажды, гораздо позже, катаясь весеннимъ вечеромъ съ Мартыномъ по рк, онъ, при случайномъ, смутномъ, почему-то миртовомъ дуновеніи — Богъ всть откуда, — сказалъ: «пахнетъ Крымомъ», что было совер­ шенно врно). Англичане къ нему такъ и льнули, а его колледжскій наставникъ, толстый, астматическій старикъ, спеціалистъ по моллюс­ камъ, съ гортанной нжностью произносилъ его имя и снисходительно относился къ его шелопайству. Какъ-то, въ темную ночь, Мартынъ и Дарвинъ помогли Вадиму снять съ чела табачной лавки вывску, кото­ рая съ тхъ поръ красовалась у него въ комнат. Онъ добылъ и поли­ цейскій шлемъ, простымъ и остроумнымъ способомъ: за полкроны, блес­ нувшія при лун, попросилъ добродушнаго полицейскаго пособить ему перебраться черезъ стну и, оказавшись наверху, нагнулся и сдернулъ съ него шлемъ. Онъ же былъ зачинщикомъ въ случа съ огненной колес­ ницей, когда, празднуя годовщину порохового заговора, весь городъ пле­ вался потшными огнями, и на площади бушевалъ костеръ, а Вадимъ со товарищи запряглись въ старое ландо, которое купили за два фунта, наполнили соломой и подожгли, — съ этимъ ландо они мчались по ули­ цамъ въ мятели огня и чуть не спалили ратушу. Кром всего онъ былъ отличнымъ сквернословомъ, — однимъ изъ тхъ, которые привяжутся къ римочк и повторяютъ ее безъ конца, любятъ уютные матюжки, лас­ кательную физіологію и обрывки какихъ-то {84} анонимныхъ стиховъ, приписываемыхъ Лермонтову. Образованіемъ онъ не блисталъ, по англійски говорилъ очень смшно и симпатично, но едва понятно, и была у него одна страсть, — страсть ко флоту, къ миноносцамъ, къ батальной стройности линейныхъ кораблей, и онъ могъ часами играть въ солдатики, паля горохомъ изъ серебряной пушки. Его прибаутки, бальныя туфли, застнчивость и хулиганство, нжный профиль, обве­ денный на свтъ золотистымъ пушкомъ, — все это, въ сочетаніи съ великолпіемъ титула, дйствовало на Арчибальда Муна неотразимо, разымчиво, въ род шампанскаго съ соленымъ миндалемъ, которымъ онъ нкогда упивался, — одинокій блдный англичанинъ въ запотв­ шемъ пенснэ, слушающій московскихъ цыганъ. Но сейчасъ, сидя у камина съ чашкой въ рук, Мунъ грызъ масломъ пропитанный гренокъ, и Ольга Павловна разсказывала ему о газет, которую собирается выпускать въ Париж ея мужъ. Мартынъ же съ тревогой думалъ, что напрасно позвалъ Вадима, который молчалъ, стсняясь Сони, и все щел­ калъ исподтишка въ Дарвина изюминками, заимствованными у кекса.

Соня пріумолкла тоже и задумчиво смотрла на піанолу. Дарвинъ съ развальцемъ подошелъ къ камину, выбилъ золу изъ трубки и, ставъ спи­ ной къ огню, принялся грться. «Мамка», — тихо сказалъ Вадимъ и засмялся. Ольга Павловна съ жаромъ говорила о длахъ, которые Муна нимало не трогали. За окномъ потемнло, гд-то далеко кричали мальчишки-газетчики: «Пайпа, пайпа!» {85} ХІХ.

Затмъ провожали Зилановыхъ на вокзалъ. Арчибальдъ Мунъ попрощался на первомъ же углу и, нжно улыбнувшись Вадиму (кото­ рый за его спиной обычно звалъ его заборнымъ словцомъ съ допол­ неніемъ «на колесикахъ»), удалился, держась очень прямо. Нкоторое время Вадимъ тихо халъ вдоль самой панели, положивъ руку на плечо къ Дарвину, шедшему рядомъ, а потомъ суетливо простился и быстро отъхалъ, производя губами звуки испорченнаго гудка. Пришли на вок­ залъ, Дарвинъ взялъ себ и Мартыну перонные билеты. Соня была уста­ лая, раздраженная, и все время щурилась. «Ну, вотъ, — сказала Ольга Павловна. — Спасибо за гостепріимство, за угощеніе. Кланяйтесь матушк, когда будете писать».

Но Мартынъ поклона не передалъ, — такія вещи передаются рдко. Вообще письма онъ писалъ съ трудомъ: какъ разсказать, напримръ, о сегодняшнемъ, довольно путанномъ, чмъ-то неудачномъ и непріятномъ дн? Онъ намаралъ строкъ десять, воспроизвелъ анекдотъ о студент, шкап и кузин, уврилъ мать, что совершенно здоровъ, хорошо питается и носитъ на тл фуфайку (что было неправдой). Ему вдругъ представилось, какъ почтальонъ идетъ по снгу, снгъ похрусты­ ваетъ, остаются синіе слды, — и онъ объ этомъ написалъ такъ: «Письмо принесетъ почтальонъ. У насъ идетъ дождь». Подумавши, онъ почта­ льона вычеркнулъ и оставилъ только дождь. Адресъ {86} онъ выписалъ крупно и тщательно, въ десятый разъ вспомнивъ при этомъ то, что ему сказалъ знакомый студентъ: «Судя по фамиль, я полагалъ, что вы аме­ риканецъ». Онъ пожаллъ, что всякій разъ забывалъ это втиснуть въ письмо, неизмнно уже запечатанное, — вскрывать же было лнь. Въ углу конверта онъ нечаянно поставилъ кляксу и долго смотрлъ на нее сквозь рсницы, и наконецъ сдлалъ изъ нея черную кошку, видимую со спины. Софья Дмитріевна этотъ конвертъ сохранила вмст съ письмами.

Она складывала ихъ въ пачку, когда кончался биместръ, и обвязывала накрестъ ленточкой. Спустя нсколько лтъ ей довелось ихъ перечесть.

Первый биместръ былъ сравнительно богатъ письмами. Вотъ Мартынъ пріхалъ въ Кембриджъ, вотъ — первое упоминаніе о Дарвин, Вадим, Арчибальд Мун, вотъ — письмо отъ девятаго ноября, дня его именинъ:

«Въ этотъ день, — писалъ Мартынъ, — гусь ступаетъ на ледъ, а лиса мняетъ нору». А вотъ и письмо съ вычеркнутой, но четкой строкой:

«Письмо принесетъ почтальонъ», — и Софья Дмитріевна пронзительно вспомнила, какъ, бывало, она съ Генрихомъ идетъ по искрящейся дорог, между елокъ, отягощенныхъ пирогами снга, и вдругъ — густой звонъ бубенцовъ, почтовыя сани, письмо, — и поспшно снимаешь перчатки, чтобы вскрыть конвертъ. Она вспомнила, какъ въ ту пору, и затмъ впро­ долженіе почти года, безумно боялась, что Мартынъ, ничего ей не ска­ завъ, отправится воевать. Ее немного утшало, что тамъ, въ Кембридж, есть какой-то человкъ-ангелъ, который вліяетъ на Мартына умиротво­ рительно — прекрасный, здравомыслящей Арчибальдъ Мунъ. Но Мар­ тынъ все-таки могъ удрать. {87} Полный покой она знала только тогда, когда сынъ бывалъ при ней, въ Швейцаріи, на каникулахъ. Письма, кото­ рыя она, спустя годы, такъ мучительно перечитывала, были, несмотря на ихъ вещественность, боле призрачнаго свойства, нежели перерывы между ними. Эти перерывы память заполняла живымъ присутствіемъ Мартына, — тутъ Рождество, тамъ Пасха, а тамъ уже — лто, — и впро­ долженіе трехъ лтъ, до окончанія Мартыномъ университета, ея жизнь шла какъ бы окнами, — да, помнится, помнится, — окнами. Вотъ — этотъ первый зимній праздникъ, лыжи, по ея совту, купленныя Генри­ хомъ, Мартынъ, надвающій лыжи... «Надо быть храброй, — тихо ска­ зала самой себ Софья Дмитріевна, — надо быть храброй. Вдь бываютъ чудеса. Надо только врить и ждать. Если Генрихъ опять появится съ этой черной повязкой на рукав, я отъ него просто уйду». И дрожащими руками, улыбаясь и обливаясь слезами, она продолжала разворачивать письма.

То первое рождественское возвращеніе, которое его мать запо­ мнила такъ живо, оказалось и для Мартына праздникомъ. Ему мерещи­ лось, что онъ вернулся въ Россію, — было все такъ бло, — но, стсня­ ясь своей чувствительности, онъ объ этомъ матери тогда не повдалъ, чмъ лишилъ ее еще одного нестерпимаго воспоминанія. Лыжи ему понравились;

на мгновеніе всплылъ занесенный снгомъ Крестовскій островъ, но, правда, онъ тогда вставлялъ носки валенокъ въ простыя пульца, да еще держался за поводокъ, привязанный ко вздернутымъ концамъ легкихъ дтскихъ лыжъ. Эти же были настоящія, солидныя, изъ гибкой ясени, и сапоги тоже были настоящіе, лыжные. Мартынъ, склонивъ одно колно, натянулъ запяточный {88} ремень, отогнувъ тугой рычажокъ боковой пряжки. Морозный металлъ ужалилъ пальцы.

Приладивъ и другую лыжу, онъ поднялъ со снгу перчатки, выпря­ мился, потопалъ, провряя, прочно ли, и размашисто скользнулъ впередъ.

Да, онъ опять попалъ въ Россію. Вотъ эти великолпные ковры — изъ пушкинскаго стиха, который столь звучно читаетъ Арчибальдъ Мунъ, упиваясь пеонами. Надъ отяжелвшими елками небо было чисто и ярко лазурно. Иногда отъ перелета сойки срывался съ втки комъ снгу и разсыпался въ воздух. Пройдя сквозь боръ, Мартынъ вышелъ на открытое мсто, откуда лтомъ спускался къ гостиниц. Вонъ она — далеко внизу, прямой розовый дымокъ стоитъ надъ крышей. Чмъ она манитъ такъ, эта гостиница, отчего надо опять стремиться туда, гд лтомъ онъ нашелъ только нсколько крикливыхъ угловатыхъ англича­ ночекъ? Но манила она несомннно, подавала тихій знакъ, солнце вспы­ хивало въ окнахъ. Мартына даже пугала эта таинственная навязчи­ вость, эта непонятная требовательность, бывавшая у какой-нибудь подробности пейзажа. Надо спуститься, — нельзя пренебрегать такими посулами. Крпкій настъ сладко засвистлъ подъ лыжами, Мартынъ несся по скату все быстре, — и сколько разъ потомъ, во сн, въ студе­ ной кембриджской комната онъ вотъ такъ несся и вдругъ, въ оглуши­ тельномъ взрыв снга, падалъ и просыпался. Все было, какъ всегда.

Изъ сосдней комнаты доносилось тиканіе часовъ. Мышка катала кусокъ сахару. По панели прошли чьи-то шаги и пропали. Онъ повора­ чивался на другой бокъ и мгновенно засыпалъ, — и утромъ, въ полусн, слышалъ {89} уже другіе звуки: въ сосдней комнат возилась госпожа Ньюманъ, что-то переставляла, накладывала уголь, чиркала спичками, шуршала бумагой и потомъ уходила, а тишина медленно и сладко нали­ валась утреннимъ гудомъ затопленнаго камина. «Ничего тамъ особен­ наго не оказалось, — подумалъ Мартынъ и потянулся къ ночному сто­ лику за папиросами. — Все больше пожилые мужчины въ свэтерахъ:

вотъ какіе бываютъ обманы. А сегодня суббота, покатимъ въ Лондонъ.

Что это Дарвину все письма отъ Сони? Надо бы изъ него выдавить.

Хорошо бы сегодня пропустить лекцію Гржезинскаго. Вотъ идетъ стерва будить».

Госпожа Ньюманъ принесла чай. Была она старая, рыжая, съ лисьими глазками. «Вы вчера вечеромъ выходили безъ плаща, — прого­ ворила она равнодушно. — Мн объ этомъ придется доложить вашему наставнику». Она отдернула шторы, дала краткій, но точный отзывъ о погод и скользнула прочь.

Надвъ халатъ, Мартынъ спустился по скрипучей лстниц и постучался къ Дарвину. Дарвинъ, уже побритый и вымытый, лъ яич­ ницу съ бэкономъ. Толстый учебникъ Маршаля по политической эко­ номіи лежалъ, раскрытый, около тарелки. «Сегодня опять было пись­ мо?» — строго спросилъ Мартынъ. «Отъ моего портного», — отвтилъ Дарвинъ, вкусно жуя. «У Сони неважный почеркъ», — замтилъ Мар­ тынъ. «Отвратительный», — согласился Дарвинъ, хлебнувъ кофе. Мар­ тынъ подошелъ сзади, и, обими руками взявъ Дарвина за шею, сталъ давить. Шея была толстая и крпкая. «А бэконъ прошелъ», — произ­ несъ Дарвинъ самодовольно натуженнымъ голосомъ. {90} ХХ.

Вечеромъ оба покатили въ Лондонъ. Дарвинъ ночевалъ въ одной изъ тхъ очаровательныхъ двухкомнатныхъ квартиръ для холостяковъ, которыя сдаются при клубахъ, — а клубъ Дарвина былъ однимъ изъ лучшихъ и степеннйшихъ въ Лондон, съ тучными кожаными кре­ слами, съ лоснистыми журналами на столахъ, съ глухонмыми коврами.

Мартыну же досталась на этотъ разъ одна изъ верхнихъ спаленъ въ квартир Зилановыхъ, такъ какъ Нелли была въ Ревел, а ея мужъ шелъ на Петербургъ. Когда Мартынъ прибылъ, никого не оказалось дома, кром самого Зиланова, Михаила Платоновича, который писалъ у себя въ кабинет. Былъ онъ коренастый крпышъ, съ татарскими чер­ тами лица, и съ такими же темно-тусклыми глазами, какъ у Сони. Онъ всегда носилъ круглыя пристяжныя манжеты и манишку;

манишка топорщилась, придавая его груди нчто голубиное. Принадлежалъ онъ къ числу тхъ русскихъ людей, которые, проснувшись, первымъ дломъ натягиваютъ штаны съ болтающимися подтяжками, моютъ по утрамъ только лицо, шею да руки, — но зато отмнно, — а еженедльную ванну разсматриваютъ, какъ событіе, сопряженное съ нкоторымъ рискомъ.

На своемъ вку онъ немало покатался, страстно занимался обществен­ ностью, мыслилъ жизнь въ вид чередованія създовъ въ различныхъ городахъ, чудомъ спасся отъ совтской {91} смерти и всегда ходилъ съ разбухшимъ портфелемъ: когда же кто-нибудь задумчиво говорилъ:

«Какъ мн быть съ этими книжками? — дождь», — онъ молча, молніе­ носно и чрезвычайно ловко пеленалъ книжки въ газетный листъ, а, порывшись въ портфел, вынималъ и веревочку, мгновенно крестъ на крестъ захватывалъ ею ладный пакетъ, на который незадачливый знако­ мый, переминаясь съ ноги на ногу, смотрлъ съ суеврнымъ умиленіемъ.

«На-те, — говорилъ Зилановъ и, поспшно простившись, узжалъ — въ Орелъ, въ Кострому, въ Парижъ, — и всегда налегк, съ тремя чистыми носовыми платками въ портфел, и, сидя въ вагон, совершенно слпой къ живописнымъ мстамъ, мимо которыхъ, съ доврчивымъ стараніемъ потрафить, несся курьерскій поздъ, углублялся въ чтеніе брошюры, изрдка длая помтки на поляхъ. Дивясь его невнимательности къ пейзажамъ, къ удобствамъ, къ чистот, Мартынъ вмст съ тмъ ува­ жалъ Зиланова за его какую-то прущую суховатую смлость и всякій разъ, когда видлъ его, почему-то вспоминалъ, что этотъ, по вншности мало спортивный человкъ, играющій вроятно только на бильярд, да еще, пожалуй, въ рюхи, спасся отъ большевиковъ по водосточной труб и когда-то дрался на дуэли съ октябристомъ Тучковымъ.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.