WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы Владиміръ Набоковъ Отчаяніе ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © 1936 by Vladimir Nabokov © ...»

-- [ Страница 3 ] --

Это не поддается... Вы не смете унижать и мстить... Я требую, вы понимаете я требую — —» Докторъ и жеранъ, вскидывая ладони и какъ заводные переступая на прямыхъ ногахъ, затараторили, тсня меня, — я не выдержалъ, мое бшенство прошло, {179} но зато я почувствовалъ напоръ слезъ и вдругъ, — желающимъ предоставляю побду, — палъ на постель и раз­ рыдался.

«Это все нервы, все нервы», — сказалъ докторъ, какъ по волшеб­ ству смягчаясь.

Жеранъ улыбнулся и вышелъ, нжно прикрывъ за собой дверь.

Докторъ налилъ мн воды, предлагалъ брому, гладилъ меня по плечу, — а я рыдалъ и, сознавая отлично, даже холодно и съ усмшкой сознавая, постыдность моего положенія, но вмст съ тмъ чувствуя въ немъ всю прелесть надрывчика и какую-то смутную выгоду, продолжалъ трястись, вытирая щеки большимъ, грязнымъ, пахнувшимъ говядиной, платкомъ доктора, который, поглаживая меня, бормоталъ:

«Какое недоразумніе! Я, который всегда говорю, что довольно войны... У васъ есть свои недостатки, и у насъ есть свои. Политику нужно забыть. Вы вообще просто не поняли, о чемъ шла рчь. Я просто спрашивалъ ваше мнніе объ одномъ убійств».

1 «О какомъ убійств?» — спросилъ я всхлипывая.

«Ахъ, грязное дло, — переодлъ и убилъ, — но успокойтесь, другъ мой, — не въ одной Германіи убійцы, у насъ есть свои Ландрю, слава Богу, такъ что вы не единственный. Успокойтесь, все это нервы, здшняя вода отлично дйствуетъ на нервы, врне на желудокъ, что сводится къ тому же».

Онъ поговорилъ еще немного и всталъ. Я отдалъ ему платокъ.

«Знаете что? — сказалъ онъ, уже стоя въ дверяхъ. — А вдь маленькая графиня къ вамъ неравнодушна. Вы бы сыграли сегодня вечеромъ что-нибудь на роял {180} (онъ произвелъ пальцами трель), увряю васъ, вы бы имли ее у себя въ постели».

Онъ былъ уже въ коридор, но вдругъ передумалъ и вернулся.

«Въ молодые безумные годы, — сказалъ онъ, — мы, студенты, однажды кутили, особенно наздрызгался самый безбожный изъ насъ, и когда онъ совсмъ былъ готовъ, мы нарядили его въ рясу, выбрили круг­ лую плшь, и вотъ поздно ночью стучимся въ женскій монастырь, отпи­ раетъ монахиня, и одинъ изъ насъ говоритъ: «Ахъ, сестра моя, погля­ дите въ какое грустное состояніе привелъ себя этотъ бдный аббатъ, возьмите его, пускай онъ у васъ выспится». И представьте себ, — он его взяли. Какъ мы смялись! — Докторъ слегка прислъ и хлопнулъ себя по ляжкамъ. Мн вдругъ показалось — а не говоритъ ли онъ объ этомъ (переодли... сошелъ за другого...) съ извстнымъ умысломъ, не подосланъ ли онъ, и меня опять обуяла злоба, но посмотрвъ на его глупо сіявшія морщины, я сдержался, сдлалъ видъ, что смюсь, онъ, очень довольный, помахалъ мн ручкой, и наконецъ, наконецъ оставилъ меня въ поко Несмотря на каррикатурное сходство съ Раскольниковымъ — — Нтъ, не то. Отставить. Что было дальше? Да: я ршилъ, что въ первую голову слдуетъ добыть какъ можно больше газетъ. Я побжалъ внизъ.

На лстниц мн попался толстый аббатъ, который посмотрлъ на меня съ сочувствіемъ, — я понялъ по его маслянистой улыбк, что докторъ усплъ всмъ разсказать о нашемъ примиреніи. На двор меня сразу оглушилъ втеръ, но я не сдался, нетерпливо прилипъ къ воротамъ, и вотъ показался автобусъ, я замахалъ {181} и влзъ, мы покатили по шоссе, гд съ ума сходила блая пыль. Въ город я досталъ нсколько номеровъ нмецкихъ газетъ и за одно справлялся на почтамт, нтъ ли письма. Письма не оказалось, но зато въ газетахъ было очень много, слишкомъ много... Теперь, посл недли всепоглощающей литературной работы, я исцлился и чувствую только презрніе, но тогда холодный издвательскій тонъ газетъ доводилъ меня почти до обморока. Въ конц концовъ картина получается такая: въ воскресеніе, десятаго марта, въ 1 полдень, парикмахеръ изъ Кенигсдорфа нашелъ въ лсу мертвое тло;

отчего онъ оказался въ этомъ лсу, гд и лтомъ никто не бывалъ, и отчего онъ только вечеромъ сообщилъ о своей находк, осталось неяс­ нымъ. Дале слдуетъ тотъ замчательно смшной анекдотъ, который я уже приводилъ: автомобиль, умышленно оставленный мной возл опушки, исчезъ. По слдамъ въ вид повторяющейся буквы «т» полиція установила марку шинъ, какіе-то кенигсдорфцы, надленные феноме­ нальной памятью, вспомнили, какъ прохалъ синій двухмстный кабріо­ летъ «Икаръ» на тангентныхъ колесахъ съ большими втулками, а любезные молодцы изъ гаража на моей улиц дали вс дополнительныя свднія, — число силъ и цилиндровъ, и не только полицейскій номеръ, а даже фабричные номера мотора и шасси. Вс думаютъ, что я вотъ сей­ часъ на этой машин гд-то катаюсь, — это упоительно смшно. Для меня же очевидно, что автомобиль мой кто-то увидлъ съ шоссе и не долго думая присвоилъ, а трупа-то не примтилъ, — спшилъ. Напро­ тивъ — парикмахеръ, трупъ нашедшій, утверждаетъ, что никакого авто­ мобиля не видалъ. Онъ подозрителенъ, {182} полиціи бы, казалось, тутъ-то его и зацапать, — вдь и не такимъ рубили головы, — но какъ бы не такъ, его и не думаютъ считать возможнымъ убійцей, — вину сва­ лили на меня сразу, безоговорочно, съ холодной и грубой поспшностью, словно были рады меня уличить, словно мстили мн, словно я былъ давно виноватъ передъ ними, и давно жаждали они меня покарать. Едва ли не загодя ршивъ что найденный трупъ не я, никакого сходства со мной не замтивъ, врне исключивъ а пріори возможность сходства (ибо человкъ не видитъ того, что не хочетъ видть), полиція съ блестя­ щей послдовательностью удивилась тому, что я думалъ обмануть міръ, просто одвъ въ свое платье человка, ничуть на меня не похожаго.

Глупость и явная пристрастность этого разсужденія уморительны. Осно­ вываясь на немъ, они усомнились въ моихъ умственныхъ способностяхъ.

Было даже предположеніе, что я ненормальный, это подтвердили нко­ торыя лица, знавшія меня, между прочими болванъ Орловіусъ (кто еще, — интересно), разсказавшій, что я самъ себ писалъ письма (вотъ это неожиданно!). Что однако совершенно озадачило полицію, это то, какимъ образомъ моя жертва (слово «жертва» особенно смаковалось газетами) очутилась въ моихъ одеждахъ, или точне, какъ удалось мн заставить живого человка надть не только мой костюмъ, но даже носки и слишкомъ тсные для него полуботинки (обуть то его я могъ и постфактумъ, умники!). Вбивъ себ въ голову, что это не мой трупъ (т.

е. поступивъ какъ литературный критикъ, который, при одномъ вид книги непріятнаго ему писателя, ршаетъ, что книга бездарна, и уже дальше исходитъ изъ {183} этого произвольнаго положенія), вбивъ себ 1 это въ голову, они съ жадностью накинулись на т мелкіе, совсмъ неважные недостатки нашего съ Феликсомъ сходства, которые при боле глубокомъ и даровитомъ отношеніи къ моему созданію прошли бы незамтно, какъ въ прекрасной книг не замчается описка, опечатка.

Была упомянута грубость рукъ, выискали даже какую-то многозначи­ тельную мозоль, но отмтили все же аккуратность ногтей на всхъ четырехъ конечностяхъ, при чемъ кто-то, чуть ли не парикмахеръ, нашедшій трупъ, обратилъ вниманіе сыщиковъ на то, что въ силу нко­ торыхъ обстоятельствъ, ясныхъ профессіоналу (подумаешь!), ногти подрзалъ не самъ человкъ, а другой.

Я никакъ не могу выяснить, какъ держалась Лида, когда вызвали ее. Такъ какъ, повторяю, ни у кого не было сомннія, что убитый не я, ее наврное заподозрили въ сообщничеств, — сама виновата, могла понять, что страховыя денежки тютю, и нечего соваться съ вдовьими слезами. Въ конц концовъ она вроятно не удержится и, вря въ мою невинность и желая спасти меня, разболтаетъ о трагедіи моего брата, что будетъ впрочемъ совершенно зря, такъ какъ безъ особаго труда можно установить, что никакого брата у меня никогда не было, — а что касается самоубійства, то врядъ ли фантазія полиціи осилитъ преслову­ тую веревочку.

Для меня, въ смысл моей безопасности, важно слдующее: уби­ тый не опознанъ и не можетъ быть опознанъ. Межъ тмъ я живу подъ его именемъ, кое-гд слды этого имени уже оставилъ, такъ что найти меня можно было бы въ два счета, если бы выяснилось, кого {184} я, какъ говорится, угробилъ. Но выяснить это нельзя, что весьма для меня выгодно, такъ какъ я слишкомъ усталъ, чтобы принимать новыя мры.

Да и какъ я могу отршиться отъ имени, которое съ такимъ искусствомъ присвоилъ? Вдь я же похожъ на мое имя, господа, и оно подходитъ мн такъ же, какъ подходило ему. Нужно быть дуракомъ, чтобы этого не понимать.

А вотъ автомобиль рано или поздно найдутъ, но это имъ не помо­ жетъ, ибо я и хотлъ, чтобы его нашли. Какъ это смшно! Они думаютъ, что я услужливо сижу за рулемъ, а на самомъ дл они найдутъ самаго простого и очень напуганнаго вора.

Я не упоминаю здсь ни о чудовищныхъ эпитетахъ, которыми досужіе борзописцы, поставщики сенсацій, негодяи, строющіе свои бала­ ганы на крови, считаютъ нужнымъ меня награждать, ни о глубокомыс­ ленныхъ разсужденіяхъ психоаналитическаго характера, до которыхъ охочи фельетонисты. Вся эта мерзость и грязь сначала бсили меня, осо­ бенно уподобленія какимъ-то олухамъ съ вампирными наклонностями, проступки которыхъ въ свое время поднимали тиражъ газетъ. Былъ, 1 напримръ, такой, который сжегъ свой автомобиль съ чужимъ трупомъ, мудро отрзавъ ему ступни, такъ какъ онъ оказался не по мрк владльца. Да впрочемъ, чортъ съ ними! Ничего общаго между нами нтъ. Бсило меня и то, что печатали мою паспортную фотографію, на которой я дйствительно похожъ на преступника, такая ужъ злостная ретушевка, а совершенно непохожъ на себя самого. Право, могли взять другую, напримръ ту, гд гляжу въ книгу, дорогой нжно-шоколадный снимокъ;

тотъ же фотографъ {185} снялъ меня и въ другой поз, гляжу исподлобья, серьезные глаза, палецъ у виска, — такъ снимаются нмец­ кіе беллетристы. Вообще, выборъ большой. Есть и любительскіе снимки:

одна фоточка очень удачная, въ купальномъ костюм на участк Ардаліона. Кстати, кстати, чуть не забылъ: полиція, тщательно произ­ водя розыски, осматривая каждый кустъ и даже роясь въ земл, ничего не нашла, кром одной замчательной штучки, а именно: бутылки съ само­ дльной водкой. Водка пролежала тамъ съ іюня, — я кажется описалъ, какъ Лида спрятала ее... Жалю, что я не запряталъ гд-нибудь и бала­ лайку, что-бы доставить имъ удовольствіе вообразить славянское убійство подъ чоканіе рюмочекъ и пніе «Пожалй же меня, дорогая...» Но довольно, довольно... Вся эта гнусная путаница и чепуха происходитъ оттого, что по косности своей и тупости и предвзятости, люди не узнали меня въ труп безупречнаго моего двойника. Принимаю съ горечью и презрніемъ самый фактъ непризнанія (чье мастерство имъ не было омрачено?) и продолжаю врить въ безупречность. Обвинять себя мн не въ чемъ. Ошибки — мнимыя — мн навязали заднимъ чис­ ломъ, голословно ршивъ, что самая концепція моя неправильна, и уже тогда найдя пустяшные недочеты, о которыхъ я самъ отлично знаю, и которые никакого значенія не имютъ при свт творческой удачи. Я утверждаю, что все было задумано и выполнено съ предльнымъ искус­ ствомъ, что совершенство всего дла было въ нкоторомъ смысл неиз­ бжно, слагалось какъ бы помимо моей воли, интуитивно, вдохновенно.

И вотъ, для того, чтобы добиться признанія, оправдать {186} и спасти мое дтище, пояснить міру всю глубину моего творенія, я и затялъ писаніе сего труда.

Ибо, измявъ и отбросивъ послднюю газету, все высосавъ, все узнавъ, сжигаемый неотвязнымъ зудомъ, изощреннйшимъ желаніемъ тотчасъ же принять какія-то мн одному понятныя мры, я слъ за столъ и началъ писать. Если бы не абсолютная вра въ свои литератур­ ныя силы, въ чудный даръ — — Сперва шло трудно, въ гору, я останав­ ливался и затмъ снова писалъ. Мой трудъ, мощно изнуряя меня, давалъ мн отраду. Это мучительное средство, жестокое средневковое промываніе, но оно дйствуетъ.

1 Съ тхъ поръ какъ я началъ, прошла недля, и вотъ, трудъ мой подходитъ къ концу. Я спокоенъ. Въ гостиниц со мной вс любезны и предупредительны. мъ я теперь не за табльдотомъ, а за маленькимъ столомъ у окна. Докторъ одобрилъ мой уходъ и всмъ объясняетъ чуть ли не въ моемъ присутствіи, что нервному человку нуженъ покой, и что музыканты вообще нервные люди. Во время обда онъ часто ко мн обращается со своего мста, рекомендуя какое-нибудь кушаніе или шутливо спрашивая меня, не присоединюсь ли сегодня въ вид исклю­ ченія къ общей трапез, и тогда вс смотрятъ на меня съ большимъ добродушіемъ.

Но какъ я усталъ, какъ я смертельно усталъ... Бывали дни, — тре­ тьяго дня, напримръ, — когда я писалъ съ двумя небольшими переры­ вами девятнадцать часовъ подрядъ, а потомъ, вы думаете, я заснулъ?

Нтъ, я заснуть не могъ, и все мое тло тянулось и ломалось, какъ на дыб. Но теперь, когда я кончаю, когда мн въ общемъ нечего больше разсказать, мн {187} такъ жалко съ этой исписанной бумагой раз­ статься, — а разстаться нужно, перечесть, исправить, запечатать въ конвертъ и отважно отослать, — а самому двинуться дальше, въ Африку, въ Азію, все равно куда, но какъ мн не хочется двигаться, какъ я жажду покоя... Вдь въ самомъ дл: пускай читатель предста­ витъ себ положеніе человка, живущаго подъ такимъ-то именемъ не потому, что другого паспорта — — ГЛАВА ХІ.

30 марта 1931 г.

Я на новомъ мст: приключилась бда. Думалъ, что будетъ всего десять главъ, — анъ нтъ! Теперь вспоминаю, какъ увренно, какъ спо­ койно, несмотря ни на что, я дописывалъ десятую, — и не дописалъ:

горничная пришла убирать номеръ, я отъ нечего длать вышелъ въ садъ, — и меня обдало чмъ-то тихимъ, райскимъ. Я даже сначала не понялъ, въ чемъ дло, — но встряхнулся, и вдругъ меня оснило: ура­ ганный втеръ, дувшій вс эти дни, прекратился.

Воздухъ былъ дивный, леталъ шелковистый ивовый пухъ, вчно зеленая листва прикидывалась обновленной, отливали смуглой красно­ той обнаженные наполовину, атлетическіе торсы пробковыхъ дубовъ. Я пошелъ вдоль шоссе, мимо покатыхъ бурыхъ виноградниковъ, гд пра­ вильными рядами стояли голыя еще лозы, похожія на приземистые коря­ 1 вые кресты, а потомъ {188} слъ на траву и, глядя черезъ виноградники на золотую отъ цвтущихъ кустовъ макушку холма, стоящаго по поясъ въ густой дубовой листв, и на глубокое-глубокое, голубое-голубое небо, подумалъ съ млющей нжностью (ибо можетъ быть главная, хоть и тайная, черта моей души — нжность), что начинается новая простая жизнь, тяжелые творческіе сны миновали... Вдали, со стороны гости­ ницы, показался автобусъ, и я ршилъ въ послдній разъ позабавиться чтеніемъ берлинскихъ газетъ. Въ автобус я сперва притворялся спя­ щимъ (и даже улыбался во сн), замтя среди пассажировъ представи­ теля ветчины, но вскор заснулъ по-настоящему.

Добывъ въ Икс газету, я раскрылъ ее только по возвращеніи домой и началъ читать, благодушно посмиваясь. И вдругъ расхохо­ тался во-всю: автомобиль мой былъ найденъ.

Его исчезновеніе объяснилось такъ: трое молодцовъ, шедшихъ десятаго марта утромъ по шоссе, — безработный монтеръ, знакомый намъ уже парикмахеръ и братъ парикмахера, юноша безъ опредлен­ ныхъ занятій, — завидли на дальней опушк лса блескъ радіатора и тотчасъ подошли. Парикмахеръ, человкъ положительный, чтившій законъ, сказалъ, что надобно дождаться владльца, а если такового не окажется, отвести машину въ Кенигсдорфъ, но его братъ и монтеръ, оба озорники, предложили другое. Парикмахеръ возразилъ, что этого не допуститъ, и углубился въ лсъ, посматривая по сторонамъ. Вскор онъ нашелъ трупъ. Онъ поспшилъ обратно къ опушк, зовя товарищей, но съ ужасомъ увидлъ, что ни ихъ, ни машины нтъ: умчались. Нкото­ рое время онъ валандался {189} кругомъ да около, дожидаясь ихъ. Они не вернулись. Вечеромъ онъ наконецъ ршился разсказать полиціи о своей находк, но изъ братолюбія скрылъ исторію съ машиной.

Теперь же оказывалось, что т двое, сломавъ машину, спрятали ее, сами притаились было, но погодя, благоразумно объявились. «Въ авто­ мобил», — добавляла газета, — «найденъ предметъ, устанавливающій личность убитаго».

Сперва я по ошибк прочелъ «убійцы» и еще пуще развеселился, ибо вдь съ самаго начала было извстно, что автомобиль принадлежитъ мн, — но перечелъ и задумался. Эта фраза раздражала меня. Въ ней была какая-то глупая таинственность. Конечно, я сразу сказалъ себ, что это либо новая уловка, либо нашли что-нибудь такое же важное, какъ пресловутая водка. Но все-таки мн стало непріятно, — и нкото­ рое время я даже перебиралъ въ памяти вс предметы, участвовавшіе въ дл (вспомнилъ и тряпку и гнусную голубую гребенку), и такъ какъ я дйствовалъ тогда отчетливо, увренно, то безъ труда все прослдилъ, и нашелъ въ порядк. Кводъ эратъ демонстрандумъ.

1 Но покою у меня не было. Надо было дописать послднюю главу, а вмсто того, чтобы писать, я опять вышелъ, бродилъ до поздняго вре­ мени и, придя восвояси, утомленный до послдней степени, тотчасъ заснулъ, несмотря на смутное мое безпокойство. Мн приснилось, что посл долгихъ, непоказанныхъ во сн, подразумваемыхъ розысковъ, я нашелъ наконецъ скрывавшуюся отъ меня Лиду, которая спокойно ска­ зала мн, что все хорошо, наслдство она получила и выходитъ замужъ за другого, ибо меня нтъ, я мертвъ. {190} Проснулся я въ сильнй­ шемъ гнв, съ безумно бьющимся сердцемъ, — одураченъ! безси­ ленъ! — не можетъ вдь мертвецъ обратиться въ судъ, — да, безсиленъ, и она знаетъ это! Очухавшись, я разсмялся, — приснится же такая чепуха, — но вдругъ почувствовалъ, что и въ самомъ дл есть что-то чрезвычайно непріятное, что смхомъ стряхнуть нельзя, — и не въ сн дло, а въ загадочности вчерашняго извстія: обнаруженъ предметъ...

Если дйствительно удалось подыскать убитому имя, и если имя это пра­ вильное — Тутъ было слишкомъ много «если», — я вспомнилъ, какъ вчера тщательно проврилъ плавные, планетные пути всхъ предме­ товъ — могъ бы начертить пунктиромъ ихъ орбиты, — а все-таки не успокоился.

Ища способа отвлечься отъ расплывчатыхъ, невыносимыхъ пред­ чувствій, я собралъ страницы моей рукописи, взвсилъ пачку на ладони, игриво сказалъ «ого!» и ршилъ, прежде чмъ дописать послднія строки, все перечесть сначала. Я подумалъ внезапно, что предстоитъ мн огромное удовольствіе. Въ ночной рубашк, стоя у стола, я любовно утряхивалъ въ рукахъ шуршащую толщу исписанныхъ страницъ.

Затмъ легъ опять въ постель, закурилъ папиросу, удобно устроилъ подушку подъ лопатками, — замтилъ, что рукопись оставилъ на стол, хотя казалось мн, что все время держу ее въ рукахъ;

спокойно, не выругавшись, всталъ и взялъ ее съ собой въ постель, опять устроилъ подушку, посмотрлъ на дверь, спросилъ себя, заперта ли она на ключъ или нтъ, — мн не хотлось прерывать чтеніе, чтобы впускать горнич­ ную, когда въ девять часовъ она принесетъ кофе;

всталъ еще разъ — и опять спокойно, — дверь оказалась отпертой, такъ {191} что можно было и не вставать;

кашлянулъ, легъ, удобно устроился, уже хотлъ приступить къ чтенію, но тутъ оказалось, что у меня потухла папи­ роса, — не въ примръ нмецкимъ, французскія требуютъ къ себ вни­ манія;

куда длись спички? Только-что были у меня. Я всталъ въ третій разъ, уже съ легкой дрожью въ рукахъ, нашелъ спички за чернильни­ цей, а вернувшись въ постель, раздавилъ бедромъ другой, полный, коро­ бокъ, спрятавшійся въ простыняхъ, — значитъ опять вставалъ зря.

Тутъ я вспылилъ, поднялъ съ пола разсыпавшіяся страницы рукописи, и 1 пріятное предвкушеніе, только-что наполнявшее меня, смнилось почти страданіемъ, ужаснымъ чувствомъ, что кто-то хитрый общаетъ мн раскрыть еще и еще промахи, и только промахи. Все же, заново заку­ ривъ и оглушивъ ударомъ кулака строптивую подушку, я обратился къ рукописи. Меня поразило, что сверху не выставлено никакого заглавія — мн казалось, что я какое-то заглавіе въ свое время приду­ малъ, что-то, начинавшееся на «Записки...», — но чьи записки — не помнилъ, — и вообще «Записки» ужасно банально и скучно. Какъ же назвать? «Двойникъ»? Но это уже имется. «Зеркало»? «Портретъ автора въ зеркал»? Жеманно, приторно... «Сходство»? «Непризнанное сходство»? «Оправданіе сходства»? — Суховато, съ уклономъ въ фило­ софію... Можетъ быть: «Отвтъ критикамъ»? Или «Поэтъ и чернь»? Это не такъ плохо — надо подумать. Сперва перечтемъ, сказалъ я вслухъ, а потомъ придумаемъ заглавіе.

Я сталъ читать, — и вскор уже не зналъ, читаю ли или вспоми­ наю, — даже боле того — преображенная память моя дышала двойной порціей кислорода, въ {192} комнат было еще свтле оттого, что вымыли стекла, прошлое мое было живе оттого, что было дважды оза­ рено искусствомъ. Снова я взбирался на холмъ подъ Прагой, слышалъ жаворонка, видлъ круглый, красный газоемъ;

снова въ невроятномъ волненіи стоялъ надъ спящимъ бродягой, и снова онъ потягивался и звалъ, и снова изъ его петлицы висла головкой внизъ вялая фіалка. Я читалъ дальше, и появлялась моя розовая жена, Ардаліонъ, Орловіусъ, — и вс они были живы, но въ какомъ то смысл жизнь ихъ я держалъ въ своихъ рукахъ. Снова я видлъ желтый столбъ и ходилъ по лсу, уже обдумывая свою фабулу;

снова въ осенній день мы смот­ рли съ женой, какъ падаетъ листъ навстрчу своему отраженію, — и вотъ я и самъ плавно упалъ въ саксонскій городокъ, полный странныхъ повтореній, и навстрчу мн плавно поднялся двойникъ. И снова я обво­ лакивалъ его, овладвалъ имъ, и онъ отъ меня ускользалъ, и я длалъ видъ, что отказываюсь отъ замысла, и съ неожиданной силой фабула разгоралась опять, требуя отъ своего творца продолженія и окончанія.

И снова, въ мартовскій день, я сонно халъ по шоссе, и тамъ, въ кустахъ, у столба, онъ меня уже дожидался:

«... Садись, скоре, намъ нужно отъхать отсюда».

«Куда?» — полюбопытствовалъ онъ.

«Вонъ въ тотъ лсъ».

«Туда?» — спросилъ онъ и указалъ...

Палкой, читатель, палкой. Палкой, дорогой читатель, палкой.

Самодльной палкой съ выжженнымъ на ней именемъ: Феликсъ такой то изъ Цвикау. Палкой указалъ, дорогой и почтенный читатель, пал­ 1 кой, — ты знаешь, что такое «палка»? Ну вотъ — палкой, {193} — ука­ залъ ею, слъ въ автомобиль и потомъ палку въ немъ и оставилъ, когда вылзъ: вдь автомобиль временно принадлежалъ ему, я отмтилъ это «спокойное удовлетвореніе собственника». Вотъ какая вещь — художе­ ственная память! Почище всякой другой. «Туда?» — спросилъ онъ и указалъ палкой. Никогда въ жизни я не былъ такъ удивленъ...

Я сидлъ въ постели, выпученными глазами глядя на страницу, на мною же — нтъ, не мной, а диковинной моей союзницей, — написан­ ную фразу, и уже понималъ, какъ это непоправимо. Ахъ, совсмъ не то, что нашли палку въ автомобил и теперь знаютъ имя, и уже неизбжно это общее наше имя приведетъ къ моей поимк, — ахъ, совсмъ не это пронзало меня, — а сознаніе, что все мое произведеніе, такъ тщательно продуманное, такъ тщательно выполненное, теперь въ самомъ себ, въ сущности своей, уничтожено, обращено къ труху, допущенною мною ошибкой. Слушайте, слушайте! Вдь даже если бы его трупъ сошелъ за мой, все равно обнаружили бы палку и затмъ поймали бы меня, думая, что берутъ его, — вотъ что самое позорное! Вдь все было построено именно на невозможности промаха, а теперь оказывается, промахъ былъ, да еще какой, — самый пошлый, смшной и грубый. Слушайте, слушайте! Я стоялъ надъ прахомъ дивнаго своего произведенія, и мерз­ кій голосъ вопилъ въ ухо, что меня непризнавшая чернь можетъ быть и права... Да, я усомнился во всемъ, усомнился въ главномъ, — и понялъ, что весь небольшой остатокъ жизни будетъ посвященъ одной лишь без­ плодной борьб съ этимъ сомнніемъ, и я улыбнулся улыбкой смертника и тупымъ, кричащимъ отъ боли карандашомъ {194} быстро и твердо написалъ на первой страниц слово «Отчаяніе», — лучшаго заглавія не сыскать.

Мн принесли кофе, я выпилъ его, но оставилъ гренки. Затмъ я наскоро одлся, уложился и самъ снесъ внизъ чемоданъ. Докторъ къ счастью не видлъ меня. Зато жеранъ удивился внезапности моего отъ­ зда и очень дорого взялъ за номеръ, но мн было это уже все равно. Я узжалъ просто потому, что такъ принято въ моемъ положеніи. Я сл­ довалъ нкой традиціи. При этомъ я предполагалъ, что французская полиція уже напала на мой слдъ.

По дорог въ городъ я изъ автобуса увидлъ двухъ ажановъ въ быстромъ, словно мукой обсыпанномъ автомобил, — мы скрестились, они оставили облако пыли — но мчались ли они именно за тмъ, чтобы меня арестовать, не знаю, — да и можетъ быть это вовсе не были ажа­ ны, — не знаю, — они мелькнули слишкомъ быстро. Въ город я зашелъ на почтамтъ, такъ, на всякій случай, — и теперь жалю, что зашелъ, — я бы вполн обошелся безъ письма, которое мн тамъ выдали. Въ тотъ 1 же день я выбралъ наудачу пейзажъ въ щегольской брошюрк и поздно вечеромъ прибылъ сюда, въ горную деревню. А насчетъ полученнаго письма... Нтъ, пожалуй, я все-таки его приведу, какъ примръ человческой низости.

«Вотъ что. Пишу Вамъ, господинъ хорошій, по тремъ причинамъ:

1) Она просила, 2) Собираюсь непремнно Вамъ сказать, что я о Васъ думаю, 3) Искренне хочу посовтовать Вамъ отдаться въ руки право­ судія, чтобы разъяснить кровавую путаницу и гнусную тайну, отъ кото­ рой больше всего, конечно, страдаетъ она, терроризованная, невинова­ тая. Предупреждаю Васъ, {195} что я съ большимъ сомнніемъ отношусь къ мрачной достоевщин, которую Вы изволили ей разсказать.

Думаю, мягко говоря, что это вранье. Подлое при этомъ вранье, такъ какъ Вы играли на ея чувствахъ.

Она просила написать, думая, что Вы еще ничего не знаете, совсмъ растерялась и говоритъ, что Вы разсердитесь, если Вамъ напи­ сать. Желалъ бы я посмотрть, какъ Вы будете сердиться: это должно быть зврски занятно.

Стало быть, такъ. Но мало убить человка и одть въ подходящее платье. Нужна еще одна деталь, а именно сходство, но схожихъ людей нтъ на свт и не можетъ быть, какъ бы Вы ихъ ни наряжали. Впро­ чемъ, до такихъ тонкостей не дошло, да и началось то съ того, что добрая душа честно ее предупредила: нашли трупъ съ документами Вашего мужа, но это не онъ. А страшно вотъ что: наученная подлецомъ, она, бдняжка, еще прежде — понимаете-ли Вы это? — еще прежде, чмъ ей показали тло, утверждала вопреки всему, что это именно ея мужъ. Я просто не понимаю, какимъ образомъ Вы сумли вселить въ нее, въ женщину совсмъ чуждую Вамъ, такой священный ужасъ. Для этого надо быть дйствительно незауряднымъ чудовищемъ. Богъ знаетъ, что ей еще придется испытать. Нтъ, — Вы обязаны снять съ нея тнь сообщничества. Дло же само по себ ясно всмъ. Эти шуточки, госпо­ динъ хорошій, со страховыми обществами давнымъ-давно извстны. Я бы даже сказалъ, что это халтура, банальщина, давно набившая оскомину.

Теперь — что я думаю о Васъ. Первое извстіе мн попалось въ город, гд я застрялъ. До Италіи не дохалъ и слава Богу. И вотъ, прочтя это извстіе, я {196} знаете что? не удивился! Я всегда вдь зналъ, что Вы грубое и злое животное, и не скрылъ отъ слдователя всего, что самъ видлъ. Особенно, что касается Вашего съ ней обращенія, этого Вашего высокомрнаго презрнія, и вчныхъ насмшекъ, и мелочной жестокости, и всхъ насъ угнетавшаго холода.

Вы очень похожи на большого страшнаго кабана съ гнилыми клыками, 1 напрасно не нарядили такого въ свой костюмъ. И еще въ одномъ дол­ женъ признаться Вамъ: я, слабовольный, я, пьяный, я, ради искусства готовый продать свою честь, я Вамъ говорю: мн стыдно, что я отъ Васъ принималъ подачки, и этотъ стыдъ я готовъ обнародовать, кричать о немъ на улиц, только бы отдлаться отъ него.

Вотъ что, кабанъ! Такое положеніе длиться не можетъ. Я желаю Вашей гибели не потому, что Вы убійца, а потому, что Вы подлйшій подлецъ, воспользовавшійся наивностью доврчивой молодой женщины, и такъ истерзанной и оглушенной десятилтнимъ адомъ жизни съ Вами.

Но если въ Васъ еще не все померкло: объявитесь!» Слдовало бы оставить это письмо безъ комментаріевъ. Безпри­ страстный читатель предыдущихъ главъ видлъ, съ какимъ добро­ душіемъ и доброхотствомъ я относился къ Ардаліону, а вотъ какъ онъ мн отплатилъ. Но все равно, все равно... Я хочу думать, что писалъ онъ эту мерзость въ пьяномъ вид, ужъ слишкомъ все это безобразно, бьетъ мимо цли, полно клеветническихъ утвержденій, абсурдность которыхъ тотъ же внимательный читатель пойметъ безъ труда. Назвать веселую, пустую, недалекую мою Лиду запуганной или какъ тамъ еще — истерзанной, — намекать {197} на какой-то раздоръ между нами, дохо­ дящій чуть ли не до мордобоя, это уже извините, это уже я не знаю, какими словами охарактеризовать. Нтъ этихъ словъ. Корреспондентъ мой вс ихъ уже использовалъ, въ другомъ, правда, примненіи. Я, передъ тмъ полагавшій, что уже перевалилъ за послднюю черту воз­ можныхъ страданій, обидъ, недоумній, пришелъ въ такое состояніе, перечитывая это письмо, меня такая одолла дрожь, что все кругомъ затряслось, — столъ, стаканъ на стол, даже мышеловка въ углу новой моей комнаты.

Но вдругъ я хлопнулъ себя по лбу и расхохотался. Какъ это было просто! Какъ просто разгадывалось таинственное неистовство этого письма. Это — неистовство собственника: Ардаліонъ не можетъ мн простить, что я шифромъ взялъ его имя, и что убійство произошло какъ разъ на его участк земли. Онъ ошибается, вс давно обанкротились, неизвстно кому принадлежитъ эта земля, и вообще — довольно, довольно о шут Ардаліон! Послдній мазокъ на его портретъ нало­ женъ, послднимъ движеніемъ кисти я наискось въ углу подписалъ его.

Онъ получше будетъ той подкрашенной дохлятины, которую этотъ шутъ сотворилъ изъ моей физіономіи. Баста! Онъ хорошъ, господа.

Но все-таки, какъ онъ сметъ... Ахъ, къ чорту, къ чорту, все къ чорту! {198} 1 31 марта, ночью.

Увы, моя повсть вырождается въ дневникъ. Но ничего не подла­ ешь: я уже не могу обойтись безъ писанія. Дневникъ, правда, самая низ­ кая форма литературы. Знатоки оцнятъ это прелестное, будто бы многозначительное «ночью», — ахъ ты — «ночью», смотри какой, пи­ салъ ночью, не спалъ, какой интересный и томный! Но все-таки я пишу это ночью.

Деревня, гд я скучаю, лежитъ въ люльк долины, среди высокихъ и тсныхъ горъ. Я снялъ большую, похожую на сарай, комнату въ дом у смуглой старухи, держащей внизу бакалейную. Въ деревн одна всего улица. Я бы долго могъ описывать мстныя красоты, — облака, напримръ, которыя проползаютъ черезъ домъ изъ окна въ окно, — но описывать все это чрезвычайно скучно. Меня забавляетъ, что я здсь единственный туристъ, да еще иностранецъ, а такъ какъ успли какъ то разнюхать (впрочемъ, я самъ сказалъ хозяйк), что я изъ Германіи, то возбуждаю сильное любопытство. Мн бы скрываться, а я лзу на самое, такъ сказать, видное мсто, трудно было лучше выбрать. Но я усталъ;

чмъ скоре все это кончится, тмъ лучше.

Сегодня, кстати, познакомился я съ мстнымъ жандармомъ, — совершенно опереточный персонажъ! Это довольно пухлый розовый мужчина, ноги херомъ, фатоватые черные усики. Я сидлъ на конц улицы на скамейк, и кругомъ поселяне занимались своимъ дломъ, т. е.

притворялись, что занимаются своимъ дломъ, а въ сущности съ неисто­ вымъ любопытствомъ, въ какихъ бы позахъ они ни находились, изъ-за плеча, {199} изъ подмышки, изъ-подъ колна слдили за мной, — я это отлично видлъ. Жандармъ нершительно подошелъ ко мн, заговорилъ о дожд, потомъ о политик. Онъ кое-чмъ напомнилъ мн покойнаго Феликса, — солиднымъ тономъ, мудростью самоучки. Я спросилъ, когда тутъ послдній разъ арестовали кого-нибудь. Онъ подумалъ и отвтилъ, что это было шесть лтъ тому назадъ, — задержали испанца, который съ кмъ-то повздорилъ не безъ мокрыхъ послдствій и скрылся въ горахъ. Дале онъ счелъ нужнымъ сообщить мн, что въ горахъ есть медвди, которыхъ искусственно тамъ поселили для борьбы съ вол­ ками, — что показалось мн очень смшнымъ. Но онъ не смялся, онъ стоялъ, меланхолично покручивая лвый усъ правой рукой и разсу­ ждалъ о современномъ образованіи:

«Вотъ, напримръ, я, — говорилъ онъ, — я знаю географію, ариметику, военное дло, пишу красивымъ почеркомъ...» Я спросилъ:

«А на скрипк играете?» Онъ грустно покачалъ головой.

1 Сейчасъ, дрожа въ студеной комнат, проклиная лающихъ собакъ, ожидая, что въ углу съ трескомъ хлопнетъ мышеловка, отхвативъ мыши голову, машинально попивая вербеновую настойку, которую хозяйка, считая, что у меня хворый видъ и боясь вроятно, что умру до суда, вздумала мн принести, я сижу, и вотъ пишу на этой клтчатой школь­ ной бумаг, другой было здсь не найти, — и задумываюсь, и опять посматриваю на мышеловку. Зеркала, слава Богу, въ комнат нтъ, какъ нтъ и Бога, котораго славлю. Все темно, все страшно, и нтъ осо­ быхъ причинъ медлить мн въ этомъ темномъ, зря выдуманномъ мір.

Убить себя я не хочу, это было бы не экономно, — почти въ каждой {200} стран есть лицо, оплачиваемое государствомъ, для исполненія смертной услуги. И затмъ — раковинный гулъ вчнаго небытія. А самое замчательное, что все это можетъ еще продлиться, — т. е. не убьютъ, а сошлютъ на каторгу, и еще можетъ случиться, что черезъ пять лтъ подойду подъ какую-нибудь амнистію и вернусь въ Берлинъ, и буду опять торговать шоколадомъ. Не знаю, почему, — но это страшно смшно.

Предположимъ, я убилъ обезьяну. Не трогаютъ. Предположимъ, что это обезьяна особенно умная. Не трогаютъ. Предположимъ, что это — обезьяна новаго вида, говорящая, голая. Не трогаютъ. Осмотри­ тельно поднимаясь по этимъ тонкимъ ступенямъ, можно добраться до Лейбница или Шекспира и убить ихъ, и никто тебя не тронетъ, — такъ какъ все длалось постепенно, неизвстно, когда перейдена грань, посл которой софисту приходится худо.

Лаютъ собаки. Холодно. Какая смертельная, невылазная мука.

Указалъ палкой. Палка, — какія слова можно выжать изъ палки? Палъ, лакъ, калъ, лампа. Ужасно холодно. Лаютъ, — одна начнетъ, и тогда подхватываютъ вс. Идетъ дождь. Электричество хилое, желтое. Чего я, собственно говоря, натворилъ?

1-го апрля.

Опасность обращенія моей повсти въ худосочный дневникъ къ счастью разсяна. Вотъ сейчасъ заходилъ мой опереточный жандармъ, дловитый, при сабл, и не глядя мн въ глаза, учтиво попросилъ мои бумаги. Я отвтилъ, что все равно намренъ на-дняхъ прописаться, а что сейчасъ не хочу вылзать изъ постели. Она настаивалъ, — былъ вжливъ, извинялся, но настаивалъ. {201} Я вылзъ и далъ ему пас­ портъ. Уходя, онъ въ дверяхъ обернулся и все тмъ же вжливымъ голосомъ попросилъ меня сидть дома. Скажите, пожалуйста!

1 Я подкрался къ окну и осторожно отвелъ занавску. На улиц стоятъ зваки, человкъ сто;

и смотрятъ на мое окно. Въ толп проби­ рается мой жандармъ, его о чемъ-то рьяно спрашиваетъ господинъ въ котелк набекрень, любопытные ихъ затснили. Лучше не видть.

Можетъ быть, все это — лжебытіе, дурной сонъ, и я сейчасъ про­ снусь гд-нибудь — на травк подъ Прагой. Хорошо по крайней мр, что затравили такъ скоро.

Я опять отвелъ занавску. Стоятъ и смотрятъ. Ихъ сотни, тысячи, милліоны. Но полное молчаніе, только слышно, какъ дышатъ. Отворить окно, пожалуй, и произнести небольшую рчь.

1

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.