WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы Владиміръ Набоковъ Отчаяніе ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © 1936 by Vladimir Nabokov © ...»

-- [ Страница 2 ] --

«Это мн?» — спросилъ онъ и выронилъ папиросу: видно пальцы у него невольно раздвинулись, готовясь схватить. {91} «Прожжешь простыню, — проговорилъ я сквозь смхъ. — Вонъ тамъ, у локтя. Я вижу, ты взволновался. Да, эти деньги будутъ твоими, ты ихъ даже получишь впередъ, если согласишься на дло, которое я теб предложу. Вдь неужели ты не сообразилъ, что о кинематограф я говорилъ такъ, въ вид пробы. Что никакой я не актеръ, а человкъ дловой, толковый. Короче говоря, вотъ въ чемъ состоитъ дло. Я соби­ раюсь произвести кое-какую операцію, и есть маленькая возможность, что впослдствіи до меня доберутся. Но подозрнія сразу отпадутъ, ибо будетъ доказано, что въ день и въ часъ совершенія этой операціи, я былъ отъ мста дйствія очень далеко».

«Кража?» — спросилъ Феликсъ, и что-то мелькнуло въ его лиц, — странное удовлетвореніе...

«Я вижу что ты не такъ глупъ, — продолжалъ я, понизивъ голосъ до шепота. — Ты невидимому давно подозрвалъ неладное и теперь доволенъ, что не ошибся, какъ бываетъ доволенъ всякій, убдившись въ правильности своей догадки. Мы оба съ тобой падки на серебряныя вещи, — ты такъ подумалъ, неправда-ли? А можетъ быть, теб просто пріятно, что я не чудакъ, не мечтатель съ бзикомъ, а дльный человкъ».

«Кража?» — снова спросилъ Феликсъ, глядя на меня ожившими глазами.

«Операція во всякомъ случа незаконная. Подробности узнаешь погодя. Позволь мн сперва теб объяснить, въ чемъ будетъ состоять твоя работа. У меня есть автомобиль. Ты сядешь въ него, надвъ мой костюмъ, и продешь по указанной мною дорог. Вотъ и все. За это ты получишь тысячу марокъ». {92} «Тысячу, — повторилъ за мной Феликсъ. — А когда вы мн ихъ дадите?» «Это произойдетъ совершенно естественно, другъ мой. Надвъ мой пиджакъ, ты въ немъ найдешь мой бумажникъ, а въ бумажник — деньги».

«Что же я долженъ дальше длать?» «Я теб уже сказалъ. Прокатиться. Скажемъ такъ: я тебя снаря­ жаю, а на слдующій день, когда самъ то я уже далеко, ты дешь кататься, тебя видятъ, тебя принимаютъ за меня, возвращаешься, а я уже тутъ какъ тутъ, сдлавъ свое дло. Хочешь точне? Изволь. Ты продешь черезъ деревню, гд меня знаютъ въ лицо;

ни съ кмъ гово­ рить теб не придется, это продолжится всего нсколько минутъ, но за эти нсколько минутъ я заплачу дорого, ибо он дадутъ мн чудесную возможность быть сразу въ двухъ мстахъ».

«Васъ накроютъ съ поличнымъ, — сказалъ Феликсъ, — а потомъ доберутся и до меня. На суд все откроется, вы меня предадите».

Я опять разсмялся: «Мн, знаешь, нравится, дружокъ, какъ это ты сразу освоился съ мыслью, что я мошенникъ».

Онъ возразилъ, что не любитъ тюремъ, что въ тюрьмахъ гибнетъ молодость, что ничего нтъ лучше свободы и пнія птицъ. Говорилъ онъ это довольно вяло и безъ всякой непріязни ко мн. Потомъ задумался, облокотившись на подушку. Стояла душная тишина. Я звнулъ и, не раздваясь, легъ навзничь на постель. Меня постила забавная думка, что Феликсъ среди ночи убьетъ и ограбитъ меня. Вытянувъ въ бокъ ногу, я шаркнулъ подошвой по стн, дотронулся {93} носкомъ до выключателя, сорвался, еще сильне вытянулся, и ударомъ каблука погасилъ свтъ.

«А можетъ быть это все вранье? — раздался въ тишин его глу­ пый голосъ. — Можетъ быть, я вамъ не врю...» Я не шелохнулся.

«Вранье», — повторилъ онъ черезъ минуту.

Я не шелохнулся, а немного погодя принялся дышать съ безстраст­ нымъ ритмомъ сна.

Онъ повидимому прислушивался. Я прислушивался къ тому, какъ онъ прислушивается. Онъ прислушивался къ тому, какъ я прислушива­ юсь къ его прислушиванію. Что-то оборвалось. Я замтилъ, что думаю вовсе не о томъ, о чемъ мн казалось, что думаю, — попытался поймать свое сознаніе врасплохъ, но запутался.

Мн приснился отвратительный сонъ. Мн приснилась собачка, — но не просто собачка, а лже-собачка, маленькая, съ черными глазками жучьей личинки, и вся бленькая, холодненькая, — мясо не мясо, а скоре сальце или бланманже, а врне всего мясцо благо червя, да притомъ съ волной и рзьбой, какъ бываетъ на пасхальномъ баран изъ масла, — гнусная мимикрія, холоднокровное существо, созданное приро­ дой подъ собачку, съ хвостомъ, съ лапками, — все какъ слдуетъ. Она то и дло попадалась мн подруку, невозможно было отвязаться, — и когда она прикасалась ко мн, то это было какъ электрическій разрядъ.

Я проснулся. На простын сосдней постели лежала, свернувшись холоднымъ блымъ пирожкомъ, все та же гнусная лже-собачка, — такъ впрочемъ сворачиваются личинки, — я застоналъ отъ отвращенія, {94} — и проснулся совсмъ. Кругомъ плыли тни, постель рядомъ была пуста, и тихо серебрились т широкіе лопухи, которые, вслдствіе сырости, выростаютъ изъ грядки кровати. На листьяхъ виднлись подо­ зрительныя пятна, врод слизи, я всмотрлся: среди листьевъ, при­ лпившись къ мякоти стебля, сидла маленькая, сальная, съ черными пуговками глазъ... но тутъ ужъ я проснулся по-настоящему.

Въ комнат было уже довольно свтло. Мои часики остановились.

Должно-быть — пять, половина шестого. Феликсъ спалъ, завернувшись въ пуховикъ, спиной ко мн, я видлъ только его макушку. Странное пробужденіе, странный разсвтъ. Я вспомнилъ нашъ разговоръ, вспо­ мнилъ, что мн не удалось его убдить, — и новая, занимательнйшая мысль овладла мной. Читатель, я чувствовалъ себя по-дтски свжимъ посл недолгаго сна, душа моя была какъ-бы промыта, мн въ конц кон­ цовъ шелъ всего только тридцать шестой годъ, щедрый остатокъ жизни могъ быть посвященъ кое-чему другому, нежели мерзкой мечт. Въ самомъ дл, — какая занимательная, какая новая и прекрасная мысль, — воспользоваться совтомъ судьбы, и вотъ сейчасъ, сію минуту, уйти изъ этой комнаты, навсегда покинуть, навсегда забыть моего двой­ ника, да можетъ быть онъ и вовсе непохожъ на меня, — я видлъ только макушку, онъ крпко спалъ, повернувшись ко мн спиной. Какъ отрокъ посл одинокой схватки стыднаго порока съ необыкновенной силой и ясностью говоритъ себ: кончено, больше никогда, съ этой минуты чистота, счастье чистоты, — такъ и я, высказавъ вчера все, все уже впередъ испытавъ, измучившись и насладившись въ полной {95} мр, былъ суеврно готовъ отказаться навсегда отъ соблазна. Все стало такъ просто: на сосдней кровати спалъ случайно пригртый мною бродяга, его пыльные бдные башмаки, носками внутрь, стояли на полу, и съ про­ летарской аккуратностью было сложено на стул его платье. Что я соб­ ственно длалъ въ этомъ номер провинціальной гостиницы, какой смыслъ былъ дальше оставаться тутъ? И этотъ трезвый, тяжелый запахъ чужого пота, это блдносрое небо въ окн, большая черная муха, сидв­ шая на графин, — все говорило мн: уйди, встань и уйди.

Я спустилъ ноги на завернувшійся коврикъ, зачесалъ карманнымъ гребешкомъ волосы съ висковъ назадъ, безшумно прошелъ по комнат, надлъ пиджакъ, пальто, шляпу, подхватилъ чемоданъ и вышелъ, неслышно прикрывъ за собою дверь. Думаю, что если бы даже я и взгля­ нулъ невзначай на лицо моего спящаго двойника, то я бы все-таки ушелъ, — но я и не почувствовалъ побужденія взглянуть, — какъ тотъ же отрокъ, только-что мною помянутый, уже утромъ не удостаиваетъ взглядомъ обольстительную фотографію, которой ночью упивался.

Быстрымъ шагомъ, испытывая легкое головокруженіе, я спустился по лстниц, заплатилъ за комнату и, провожаемый соннымъ взглядомъ лакея, вышелъ на улицу. Черезъ полчаса я уже сидлъ въ вагон, весе­ лила душу коньячная отрыжка, а въ уголкахъ рта остались соленые слды яичницы, торопливо съденной въ вокзальномъ буфет. Такъ на низкой пищеводной нот кончается эта смутная глава. {96} ГЛАВА І.

Небытіе Божье доказывается просто. Невозможно допустить, напримръ, что нкій серьезный Сый, всемогущій и всемудрый, зани­ мался бы такимъ пустымъ дломъ, какъ игра въ человчки, — да при­ томъ — и это, можетъ быть, самое несуразное — ограничивая свою игру пошлйшими законами механики, химіи, математики, — и никогда — замтьте, никогда! — не показывая своего лица, а разв только испод­ тишка, обиняками, по-воровски — какія ужъ тутъ откровенія! — выска­ зывая спорныя истины изъ-за спины нжнаго истерика. Все это боже­ ственное является, полагаю я, великой мистификаціей, въ которой разумется ужъ отнюдь неповинны попы: они сами — ея жертвы. Идею Бога изобрлъ въ утро міра талантливый шелопай, — какъ то слишкомъ отдаетъ человчиной эта самая идея, чтобы можно было врить въ ея лазурное происхожденіе, — но это не значитъ, что она порождена невжествомъ, — шелопай мой зналъ толкъ въ горнихъ длахъ — и право не знаю, какой варіантъ небесъ мудре: — ослпительный плескъ многоочитыхъ ангеловъ или кривое зеркало, въ которое уходитъ, безко­ нечно уменьшаясь, самодовольный профессоръ физики. Я не могу, не хочу въ Бога врить, еще и потому, что сказка о немъ — не моя, чужая, всеобщая сказка, — она пропитана неблаговонными испареніями милліо­ новъ другихъ людскихъ душъ, повертвшихся въ мір и лопнувшихъ;

въ ней кишатъ древніе страхи, въ ней звучатъ, мшаясь и стараясь другъ друга перекричать, неисчислимые голоса, въ ней — глубокая одышка органа, ревъ дьякона, {97} рулады кантора, негритянскій вой, паосъ рчистаго пастора, гонги, громы, клокотаніе кликушъ, въ ней просвчи­ ваютъ блдныя страницы всхъ философій, какъ пна давно разбив­ шихся волнъ, она мн чужда и противна, и совершенно ненужна.

Если я не хозяинъ своей жизни, не деспотъ своего бытія, то ника­ кая логика и ничьи экстазы не разубдятъ меня въ невозможной глупо­ сти моего положенія, — положенія раба божьяго, — даже не раба, а какой-то спички, которую зря зажигаетъ и потомъ гаситъ любознатель­ ный ребенокъ — гроза своихъ игрушекъ. Но безпокоиться не о чемъ, Бога нтъ, какъ нтъ и безсмертія, — это второе чудище можно такъ же легко уничтожить, какъ и первое. Въ самомъ дл, — представьте себ, что вы умерли и вотъ очнулись въ раю, гд съ улыбками васъ встрча­ ютъ дорогіе покойники. Такъ вотъ, скажите на милость, какая у васъ гарантія, что это покойники подлинные, что это дйствительно ваша покойная матушка, а не какой-нибудь мелкій демонъ-мистификаторъ, изображающій, играющій вашу матушку съ большимъ искусствомъ и правдоподобіемъ. Вотъ въ чемъ заторъ, вотъ въ чемъ ужасъ, и вдь игра-то будетъ долгая, безконечная, никогда, никогда, никогда душа на томъ свт не будетъ уврена, что ласковыя, родныя души, окружившія ее, не ряженые демоны, — и вчно, вчно, вчно душа будетъ пребы­ вать въ сомнніи, ждать страшной, издвательской перемны въ люби­ момъ лиц, наклонившемся къ ней. Поэтому я все приму, пускай — рос­ лый палачъ въ цилиндр, а затмъ — раковинный гулъ вчнаго небытія, но только не пытка безсмертіемъ, только не эти блыя, холод­ ныя собачки, увольте, {98} — я не вынесу ни малйшей нжности, предупреждаю васъ, ибо все — обманъ, все — гнусный фокусъ, я не довряю ничему и никому, — и когда самый близкій мн человкъ, встртивъ меня на томъ свт, подойдетъ ко мн и протянетъ знакомыя руки, я заору отъ ужаса, я грохнусь на райскій дернъ, я забьюсь, я не знаю, что сдлаю, — нтъ, закройте для постороннихъ входъ въ области блаженства.

Однако, несмотря на мое невріе, я по природ своей не унылъ и не золъ. Когда я изъ Тарница вернулся въ Берлинъ и произвелъ опись своего душевнаго имущества, я, какъ ребенокъ, обрадовался тому небольшому, но несомннному богатству, которое оказалось у меня, и почувствовалъ, что, обновленный, освженный, освобожденный, всту­ паю, какъ говорится, въ новую полосу жизни. У меня была глупая, но симпатичная, преклонявшаяся предо мной жена, славная квартирка, прекрасное пищевареніе и синій автомобиль. Я ощущалъ въ себ поэти­ ческій, писательскій даръ, а сверхъ того — крупныя дловыя способно­ сти, — даромъ, что мои дла шли неважно. Феликсъ, двойникъ мой, казался мн безобиднымъ курьезомъ, и я бы въ т дни, пожалуй, разска­ залъ о немъ другу, подвернись такой другъ. Мн приходило въ голову, что слдуетъ бросить шоколадъ и заняться другимъ, — напримръ, изданіемъ дорогихъ роскошныхъ книгъ, посвященныхъ всестороннему освщенію эроса — въ литератур, въ искусств, въ медицин... Вообще во мн проснулась пламенная энергія, которую я не зналъ къ чему при­ ложить. Особенно помню одинъ вечеръ, — вернувшись изъ конторы домой, я не засталъ жены, она оставила записку, что ушла въ кинемато­ графъ на первый {99} сеансъ, — я не зналъ, что длать съ собой, ходилъ по комнатамъ и щелкалъ пальцами, — потомъ слъ за письмен­ ный столъ, — думалъ заняться художественной прозой, но только заму­ солилъ перо да нарисовалъ нсколько капающихъ носовъ, — всталъ и вышелъ, мучимый жаждой хоть какого-нибудь общенія съ міромъ, — собственное общество мн было невыносимо, оно слишкомъ возбуждало меня, и возбуждало впустую. Отправился я къ Ардаліону, — человкъ онъ съ шутовской душой, полнокровный, презрнный, — когда онъ наконецъ открылъ мн (боясь кредиторовъ, онъ запиралъ комнату на ключъ), я удивился, почему я къ нему пришелъ.

«Лида у меня, — сказалъ онъ, жуя что-то (потомъ оказалось:

резинку). — Барын нездоровится, разоблачайтесь».

На постели Ардаліона, полуодтая, то-есть безъ туфель и въ мятомъ зеленомъ чехл, лежала Лида и курила.

«О, Германъ, — проговорила она, — какъ хорошо, что ты дога­ дался придти, у меня что-то съ животикомъ. Садись ко мн. Теперь мн лучше, а въ кинематограф было совсмъ худо».

«Недосмотрли боевика, — пожаловался Ардаліонъ, ковыряя въ трубк и просыпая черную золу на полъ. — Вотъ ужъ полчаса, какъ валяется. Все это дамскія штучки, — здорова, какъ корова».

«Попроси его замолчать», — сказала Лида.

«Послушайте, — обратился я къ Ардаліону, — вдь не ошибаюсь я, вдь у васъ дйствительно есть такой натюръ-мортъ, — трубка и дв розы?» {100} Онъ издалъ звукъ, который неразборчивые въ средствахъ романи­ сты изображаютъ такъ: «Гмъ».

«Нту. Вы что-то путаете синьоръ».

«Мое первое, — сказала Лида, лежа съ закрытыми глазами, — мое первое — большая и непріятная группа людей, мое второе... мое вто­ рое — зврь по-французски, — а мое цлое — такой маляръ».

«Не обращайте на нее вниманія, — сказалъ Ардаліонъ. — А насчетъ трубки и розъ, — нтъ, не помню, — впрочемъ, посмотрите сами».

Его произведенія висли по стнамъ, валялись на стол, громозди­ лись въ углу въ пыльныхъ папкахъ. Все вообще было покрыто срымъ пушкомъ пыли. Я посмотрлъ на грязныя фіолетовыя пятна акварелей, брезгливо перебралъ нсколько жирныхъ листовъ, лежавшихъ на вал­ комъ стул.

«Во-первыхъ «орда» пишется черезъ «о», — сказалъ Ардаліонъ. — Изволили спутать съ арбой».

Я вышелъ изъ комнаты и направился къ хозяйк въ столовую.

Хозяйка, старуха, похожая на сову, сидла у окна, на ступень выше пола, въ готическомъ кресл и штопала чулокъ на гриб. «Посмотрть на картины», — сказалъ я.

«Прошу васъ», — отвтила она милостиво.

Справа отъ буфета висло какъ разъ то, что я искалъ, — но оказа­ лось, что это несовсмъ дв розы и несовсмъ трубка, а два большихъ персика и стеклянная пепельница.

Вернулся я въ сильнйшемъ раздраженіи. «Ну что, — спросилъ Ардаліонъ, — нашли?» {101} Я покачалъ головой. Лида уже была въ плать и приглаживала передъ зеркаломъ волосы грязнйшей Ардаліоновой щеткой.

«Главное, — ничего такого не ла», — сказала она, суживая по привычк носъ.

«Просто газы, — замтилъ Ардаліонъ. — Погодите, господа, я выйду съ вами вмст, — только однусь. Отвернись, Лидуша».

Онъ былъ въ заплатанномъ, испачканномъ краской малярскомъ балахон почти до пятъ. Снялъ его. Внизу были кальсоны, — больше ничего. Я ненавижу неряшливость и нечистоплотность. Ей Богу, Феликсъ былъ какъ-то чище его. Лида глядла въ окно и напвала, дурно произнося нмецкія слова, уже успвшую выйти изъ моды псенку. Ардаліонъ бродилъ по комнат, одваясь по мр того, какъ находилъ — въ самыхъ неожиданныхъ мстахъ — разныя части своего туалета.

«Эхъ-ма! — воскликнулъ онъ вдругъ. — Что можетъ быть баналь­ не бднаго художника? Если бы мн кто-нибудь помогъ устроить выставку, я сталъ бы сразу славенъ и богатъ».

Онъ у насъ ужиналъ, потомъ игралъ съ Лидой въ дураки и ушелъ за-полночь. Даю все это, какъ образецъ весело и плодотворно проведен­ наго вечера. Да, все было хорошо, все было отлично, — я чувствовалъ себя другимъ человкомъ, — освженнымъ, обновленнымъ, освобожден­ нымъ, — и такъ дале, — квартира, жена, балагуры-друзья, пріятный, пронизывающій холодъ желзной берлинской зимы, — и такъ дале. Не могу удержаться и отъ того, чтобы не привести {102} примра тхъ литературныхъ забавъ, коимъ я началъ предаваться, — безсознательная тренировка, должно быть, передъ теперешней работой моей надъ сей изнурительной повстью. Сочиненьица той зимы я давно уничтожилъ, но довольно живо у меня осталось въ памяти одно изъ нихъ. Какъ хороши, какъ свжи... Музычку, пожалуйста!

Жилъ-былъ на свт слабый, вялый, но состоятельный человкъ, нкто Игрекъ Иксовичъ. Онъ любилъ обольстительную барышню, кото­ рая, увы, не обращала на него никакого вниманія. Однажды, путеше­ ствуя, этотъ блдный, скучный человкъ увидлъ на берегу моря моло­ дого рыбака, по имени Дика, веселаго, загорлаго, сильнаго, и вмст съ тмъ — о чудо! — поразительно, невроятно похожаго на него.

Интересная мысль зародилась въ немъ: онъ пригласилъ барышню похать съ нимъ къ морю. Они остановились въ разныхъ гостиницахъ.

Въ первое же утро она, отправившись гулять, увидла съ обрыва — кого? неужели Игрека Иксовича?? — вотъ не думала! Онъ стоялъ внизу на песк, веселый, загорлый, въ полосатой фуфайк, съ голыми могу­ чими руками (но это былъ Дикъ). Барышня вернулась въ гостиницу, и, трепета полна, принялась его ждать. Минуты ей казались часами. Онъ же, настоящій Игрекъ Иксовичъ, видлъ изъ-за куста, какъ она смот­ ритъ съ обрыва на Дика, его двойника, и теперь, выжидая, чтобъ окон­ чательно созрло ея сердце, безпокойно слонялся по поселку въ городской пар, въ сиреневомъ галстук, въ блыхъ башмакахъ. Вне­ запно какая-то смуглая, яркоглазая двушка въ красной юбк оклик­ нула его съ порога хижины, — всплеснула руками: «Какъ {103} ты чудно одтъ, Дикъ! Я думала, что ты просто грубый рыбакъ, какъ вс наши молодые люди, и я не любила тебя, — но теперь, теперь...» Она увлекла его въ хижину. Шопотъ, запахъ рыбы, жгучія ласки... Про­ текали часы... я открылъ глаза, мой покой былъ весь облитъ зарею...

Наконецъ, Игрекъ Иксовичъ направился въ гостиницу, гд ждала его та — нжная единственная, которую онъ такъ любилъ. «Я была слпа! — воскликнула она, какъ только онъ вошелъ. — И вотъ — про­ зрла, увидя на солнечномъ побережь твою бронзовую наготу. Да, я люблю тебя, длай со мной все, что хочешь!» Шопотъ? Жгучія ласки?

Протекали часы? — Нтъ, увы нтъ, отнюдь нтъ. Бдняга былъ исто­ щенъ недавнимъ развлеченіемъ, и грустно, понуро сидлъ, раздумывая надъ тмъ, какъ самъ сдуру предалъ, обратилъ въ ничто свой остро­ умнйшій замыселъ...

Литература неважная, — самъ знаю. Покамстъ я это писалъ, мн казалось, что выходитъ очень умно и ловко, — такъ иногда бываетъ со снами, — во сн великолпно, съ блескомъ, говоришь, — а проснешься, вспоминаешь: вялая чепуха. Съ другой же стороны эта псевдоуайль­ довская сказочка вполн пригодна для печатанія въ газет, — редак­ тора любятъ потчевать читателей этакими чуть-чуть вольными, кокетли­ выми разсказчиками въ сорокъ строкъ, съ элегантной пуантой и съ тмъ, что невжды называютъ парадоксъ («Его разговоръ былъ усыпанъ парадоксами»). Да, пустякъ, шалость пера, но какъ вы удивитесь сей­ часъ, когда скажу, что пошлятину эту я писалъ въ мукахъ, съ ужасомъ и скрежетомъ зубовнымъ, яростно облегчая себя и вмст съ тмъ сознавая, что никакое это {104} не облегченіе, а изысканное самоистя­ заніе, и что этимъ путемъ я ни отъ чего не освобожусь, а только пуще себя разстрою.

Въ такомъ приблизительно расположеніи духа я встртилъ Новый Годъ, — помню эту черную тушу ночи, дуру-ночь, затаившую дыханіе, ожидавшую боя часовъ, сакраментальнаго срока. За столомъ сидятъ Лида, Ардаліонъ, Орловіусъ и я, неподвижные и стилизованные, какъ зврье на гербахъ: — Лида, положившая локоть на столъ и насторо­ женно поднявшая палецъ, голоплечая, въ пестромъ, какъ рубашка игральной карты, плать;

Ардаліонъ, завернувшійся въ пледъ (дверь на балконъ открыта), съ краснымъ отблескомъ на толстомъ львиномъ лиц;

Орловіусъ — въ черномъ сюртук, очки блестятъ, отложной воротни­ чекъ поглотилъ края крохотнаго чернаго галстука;

— и я, человкъ-мол­ нія, озарившій эту картину. Кончено, разршаю вамъ двигаться, скоре сюда бутылку, сейчасъ пробьютъ часы. Ардаліонъ разлилъ по бокаламъ шампанское, и вс замерли опять. Бокомъ и поверхъ очковъ, Орловіусъ глядлъ на старые серебряные часы, выложенные имъ на скатерть: еще дв минуты. Кто-то на улиц не выдержалъ — затрещалъ и лопнулъ, — а потомъ снова — напряженная тишина. Фиксируя часы, Орловіусъ медленно протянулъ къ бокалу старческую, съ когтями грифона, руку.

Внезапно ночь стала рваться по швамъ, съ улицы раздались заздравные крики, мы по-королевски вышли съ бокалами на балконъ, — надъ улицей взвивались, и бахнувъ, разражались цвтными рыданіями ракеты, — и во всхъ окнахъ, на всхъ балконахъ, въ клиньяхъ и квад­ ратахъ праздничнаго свта, стояли {105} люди, выкрикивали одни и т же безсмысленно радостныя слова.

Мы вс четверо чокнулись, я отпилъ глотокъ.

«За что пьетъ Германъ?» — спросила Лида у Ардаліона.

«А я почемъ знаю, — отвтилъ тотъ. — Все равно онъ въ этомъ году будетъ обезглавленъ, — за сокрытіе доходовъ».

«Фуй, какъ нехорошо, — сказалъ Орловіусъ. — Я пью за всеобщее здоровье».

«Естественно», — замтилъ я.

Спустя нсколько дней, въ воскресное утро, пока я мылся въ ванн, постучала въ дверь прислуга, — она что-то говорила, — шумъ льющейся воды заглушалъ слова, — я закричалъ: «въ чемъ дло? что вамъ надо?» — но мой собственный крикъ и шумъ воды заглушали то, что Эльза говорила, и всякій разъ, что она начинала сызнова говорить, я опять кричалъ, — какъ иногда двое не могутъ разминуться на широ­ комъ, пустомъ тротуар, — но наконецъ я догадался завернуть кранъ, подскочилъ къ двери, и среди внезапной тишины Эльза отчетливо ска­ зала:

«Васъ хочетъ видть человкъ».

«Какой человкъ?» — спросилъ я и отворилъ на дюймъ дверь.

«Какой-то человкъ», — повторила Эльза.

«Что ему нужно?» — спросилъ я и почувствовалъ, что вспотлъ съ головы до пятъ.

«Говоритъ, что по длу, и что вы знаете, какое дло».

«Какой у него видъ?» — спросилъ я черезъ силу.

«Онъ ждетъ въ прихожей», — сказала Эльза. {106} «Видъ какой, — я спрашиваю».

«Бдный на видъ, съ рукзакомъ», — отвтила она.

«Такъ пошлите его ко всмъ чертямъ! — крикнулъ я. — Пускай уберется мгновенно, меня нтъ дома, меня нтъ въ Берлин, меня нтъ на свт!...» Я прихлопнулъ дверь, щелкнулъ задвижкой. Сердце прыгало до горла. Прошло можетъ быть полминуты. Не знаю, что со мной случи­ лось, но, уже крича, я вдругъ отперъ дверь, полуголый выскочилъ изъ ванной, встртилъ Эльзу, шедшую по коридору на кухню.

«Задержите его, — кричалъ я. — Гд онъ? Задержите!» «Ушелъ, — ничего не сказалъ и ушелъ».

«Кто вамъ веллъ...», — началъ я, но не докончилъ, помчался въ спальню, одлся, выбжалъ на лстницу, на улицу. Никого, никого. Я дошелъ до угла, постоялъ, озираясь, и вернулся въ домъ. Лиды не было, спозаранку ушла къ какой-то своей знакомой. Когда она вернулась, я сказалъ ей, что дурно себя чувствую и не пойду съ ней въ кафе, какъ было условлено.

«Бдный, — сказала она. — Ложись. Прими что-нибудь, у насъ есть салипиринъ. Я, знаешь, пойду въ кафе одна».

Ушла. Прислуга ушла тоже. Я мучительно прислушивался, ожидая звонка. «Какой болванъ, — повторялъ я, — какой неслыханный бол­ ванъ!» Я находился въ ужасномъ, прямо-таки болзненномъ и нестерпи­ момъ волненіи, я не зналъ, что длать, я готовъ былъ молиться небыт­ ному Богу, чтобы раздался звонокъ. Когда стемнло, я не зажегъ свта, а продолжалъ лежать на диван и все слушалъ, слушалъ, — онъ {107} наврное еще придетъ до закрытія наружныхъ дверей, а если нтъ, то ужъ завтра или послзавтра совсмъ, совсмъ наврное, — я умру, если онъ не придетъ, — онъ долженъ придти. Около восьми звонокъ нако­ нецъ раздался. Я выбжалъ въ прихожую.

«Фу, устала»! — по-домашнему сказала Лида, сдергивая на ходу шляпу и тряся волосами.

Ее сопровождалъ Ардаліонъ. Мы съ нимъ прошли въ гостиную, а жена отправилась на кухню.

«Холодно, странничекъ, голодно», — сказалъ Ардаліонъ, гря ладони у радіатора.

Пауза.

«А все-таки, — произнесъ онъ, щурясь на мой портретъ, — очень похоже, замчательно похоже. Это нескромно, но я всякій разъ любуюсь имъ, — и вы хорошо сдлали, сэръ, что опять сбрили усы».

«Кушать пожалуйте», — нжно сказала Лида, пріоткрывъ дверь.

Я не могъ сть, я продолжалъ прислушиваться, хотя теперь уже было поздно.

«Дв мечты, — говорилъ Ардаліонъ, складывая пласты ветчины, какъ это длаютъ съ блинами, и жирно чавкая. — Дв райскихъ мечты:

выставка и поздка въ Италію».

«Человкъ, знаешь, больше мсяца, какъ не пьетъ», — объяснила мн Лида.

«Ахъ, кстати, — Перебродовъ у васъ былъ?» — спросилъ Ардаліонъ.

Лида прижала ладонь ко рту. «Забула, — проговорила она сквозь пальцы. — Сувсмъ забула».

«Экая ты росомаха! Я ее просилъ васъ предупредить. Есть такой несчастный художникъ, Васька Перебродовъ, {108} пшкомъ пришелъ изъ Данцига, — по крайней мр говоритъ, что изъ Данцига и пш­ комь. Продаетъ расписные портсигары. Я его направилъ къ вамъ, Лида сказала, что поможете».

«Заходилъ, — отвтилъ я, — заходилъ, какъ же, и я его послалъ къ чертовой матери. Былъ бы очень вамъ обязанъ, если бы вы не посы­ лали ко мн всякихъ проходимцевъ. Можете передать вашему коллег, чтобы онъ больше не утруждалъ себя хожденіемъ ко мн. Это въ самомъ дл странно. Можно подумать, что я присяжный благотворитель. Пой­ дите къ чорту съ вашимъ Перебродовымъ, я вамъ просто запрещаю!...» «Германъ, Германъ», — мягко вставила Лида.

Ардаліонъ пукнулъ губами. «Грустная исторія», — сказалъ онъ.

Еще нкоторое время я продолжалъ браниться, точныхъ словъ не помню, да это и неважно.

«Дйствительно, — сказалъ Ардаліонъ, косясь на Лиду, — кажется маху далъ. Виноватъ».

Вдругъ замолчавъ, я задумался, мшая ложечкой давно размшан­ ный чай, и погодя проговорилъ вслухъ:

«Какой я все-таки остолопъ».

«Ну, зачмъ же сразу такъ перебарщивать», — добродушно ска­ залъ Ардаліонъ.

Моя глупость меня самого развеселила. Какъ мн не пришло въ голову, что, если бы онъ вправду явился (а уже одно его появленіе было бы чудомъ, — вдь онъ даже имени моего не знаетъ), съ горничной дол­ женъ былъ бы сдлаться родимчикъ, ибо передъ нею стоялъ бы мой двойникъ! Теперь я живо представилъ себ, какъ она бы вскрикнула, какъ прибжала бы {109} ко мн, какъ, захлебываясь, завопила бы о сходств... Я бы ей объяснилъ, что это мой братъ, неожиданно прибыв­ шій изъ Россіи... Между тмъ, я провелъ длинный, одинокій день въ без­ смысленныхъ страданіяхъ, — и вмсто того, чтобы дивиться его появ­ ленію, старался ршить, что случится дальше, — ушелъ ли онъ навсегда или явится, и что у него на ум, и возможно ли теперь воплощеніе моей такъ и непобжденной, моей дикой и чудной мечты, — или уже двадцать человкъ, знающихъ меня въ лицо, видли его на улиц, и все пошло прахомъ. Пораздумавъ надъ своимъ недомысліемъ, и надъ опасностью, такъ просто разсявшейся, я почувствовалъ, какъ уже сказалъ, наплывъ веселія и добросердія.

«Я сегодня нервенъ. Простите. Честно говоря, я просто не видалъ вашего симпатичнаго Перебродова. Онъ пришелъ некстати, я мылся, и Эльза сказала ему, что меня нтъ дома. Вотъ: передайте ему эти три марки, когда увидите его, — чмъ богатъ, тмъ и радъ, — но скажите ему, что больше дать не въ состояніи, пускай обратится, напримръ, къ Давыдову, Владиміру Исаковичу».

«Это идея, — сказалъ Ардаліонъ. — Я и самъ тамъ стрльну.

Пьетъ онъ, между прочимъ, какъ зврь, Васька Перебродовъ. Спросите мою тетушку, ту, которая вышла за французскаго фермера, — я вамъ разсказывалъ, — очень живая особа, но несосвтимо скупа. У нея около Феодосіи было имніе, мы тамъ съ Васькой весь погребъ выпили въ два­ дцатомъ году».

«А насчетъ Италіи еще поговоримъ, — сказалъ я, улыбаясь, — да да, поговоримъ». {110} «У Германа золотое сердце», — замтила Лида. «Передай-ка мн колбасу, дорогая», — сказалъ я все съ той же улыбкой.

Я тогда несовсмъ понималъ, что со мною творилось, — но теперь понимаю: глухо, но буйно — и вотъ: уже неудержимо — вновь наростала во мн страсть къ моему двойнику. Первымъ дломъ это выразилось въ томъ, что въ Берлин появилась для меня нкая смутная точка, вокругъ которой почти безсознательно, движимый невнятной силой, я началъ замыкать круги. Густая синева почтоваго ящика, желтый толстошинный автомобиль со стилизованнымъ чернымъ орломъ подъ ршетчатымъ оконцемъ, почтальонъ съ сумой на живот, идущій по улиц медленно, съ той особой медленностью, какая бываетъ въ ухваткахъ опытныхъ рабочихъ, синій, прищуренный марочный автоматъ у вокзала и даже лавка, гд въ конвертахъ съ просвтомъ заманчиво тснятся аппетитно смшанныя марки всхъ странъ, — все вообще, связанное съ почтой, стало оказывать на меня какое-то давленіе, какое-то неотразимое вліяніе. Однажды, помнится, почти какъ сомнамбулъ, я оказался въ одномъ знакомомъ мн переулк, и вотъ уже близился къ той смутной и притягательной точк, которая стала срединой моего бытія, — но какъ разъ спохватился, ушелъ, — а черезъ нкоторое время, — черезъ нсколько минутъ, а можетъ быть черезъ нсколько дней, — замтилъ, что снова, но съ другой стороны, вступилъ въ тотъ переулокъ.

Навстрчу мн съ развальцемъ шли синіе почтальоны и на углу разбре­ лись кто куда. Я повернулъ, кусая заусеницы, — я тряхнулъ головой, я еще противился. Главное: вдь я зналъ, страстнымъ {111} и безошибоч­ нымъ чутьемъ, что письмо для меня есть, что ждетъ оно моего востребо­ ванія, — и зналъ, что рано или поздно поддамся соблазну.

ГЛАВА ІІ.

Во-первыхъ: эпиграфъ, но не къ этой глав, а такъ, вообще:

литература это любовь къ людямъ. Теперь продолжимъ.

Въ помщеніи почтамта было темновато. У окошекъ стояло по два по три человка, все больше женщины. Въ каждомъ окошк, какъ тусклый портретъ, виднлось лицо чиновника. Вонъ тамъ — номеръ девятый. Я несразу ршился... Подойдя сначала къ столу посреди помщенія — столу, раздленному перегородками на конторки, я при­ творился передъ самимъ собой, что мн нужно кое-что написать, нашелъ въ карман старый счетъ и на оборот принялся выводить пер­ выя попавшіяся слова. Казенное перо непріятно трещало, я совалъ его въ дырку чернильницы, въ черный плевокъ, по блдному бювару, на который я облокотился, шли, такъ и сякъ скрещиваясь, отпечатки невдомыхъ строкъ, — ирраціональный почеркъ, минусъ-почеркъ, — что всегда напоминаетъ мн зеркало, — минусъ на минусъ даетъ плюсъ.

Мн пришло въ голову, что и Феликсъ нкій минусъ я, — изумительной важности мысль, которую я напрасно, напрасно до конца не продумалъ.

Между тмъ худосочное перо въ моей рук писало такія слова: Не надо, не хочу, хочу, {112} чухонецъ, хочу, не надо, адъ. Я смялъ листокъ въ кулак, нетерпливая толстая женщина протиснулась и схватила осво­ бодившееся перо, отбросивъ меня ударомъ каракулеваго крупа. Я вдругъ оказался передъ окошкомъ номеръ девять. Большое лицо съ блдными усами вопросительно посмотрло на меня. Шопотомъ я ска­ залъ пароль. Рука съ чернымъ чехольчикомъ на указательномъ пальц протянула мн цлыхъ три письма. Мн кажется, все это произошло мгновенно, — и черезъ мгновеніе я уже шагалъ по улиц прижимая руку къ груди. Дойдя до ближайшей скамьи, слъ и жадно распечаталъ письма.

Поставьте тамъ памятникъ, — напримръ желтый столбъ. Пусть будетъ отмчена вещественной вхой эта минута. Я сидлъ и читалъ, — и вдругъ меня сталъ душить нежданный и неудержимый смхъ. Господа, то были письма шантажнаго свойства! Шантажное письмо, за которымъ можетъ быть никто и никогда не придетъ, шантажное письмо, которое посылается до востребованія и подъ условнымъ шифромъ, то-есть съ откровеннымъ признаніемъ, что отправитель не знаетъ ни адреса, ни имени получателя — это безумно смшной парадоксъ! Въ первомъ изъ этихъ трехъ писемъ — отъ середины ноября, — шантажный мотивъ еще звучалъ подъ сурдинкой. Оно дышало обидой, оно требовало отъ меня объясненій, — пишущій поднималъ брови, готовый впрочемъ улыб­ нуться своей высокобровой улыбкой, — онъ не понималъ, онъ очень хотлъ понять, почему я велъ себя такъ таинственно, ничего не догово­ рилъ, скрылся посреди ночи... Нкоторыя все-же подозрнія у него были, — но онъ еще не желалъ играть въ открытую, былъ {113} готовъ эти подозрнія утаить отъ міра, ежели я поступлю, какъ нужно, — и съ достоинствомъ выражалъ свое недоумніе, и съ достоинствомъ ждалъ отвта. Все это было до-нельзя безграмотно и вмст съ тмъ манерно, — эта смсь и была его стилемъ. Въ слдующемъ письм — отъ конца декабря (какое терпніе: ждалъ мсяцъ!) — шантажная музычка уже доносилась гораздо отчетливе. Уже ясно было, отчего онъ вообще писалъ. Воспоминаніе о тысячемарковомъ билет, объ этомъ сро-голубомъ видніи, мелькнувшемъ передъ его носомъ и вдругъ исчезнувшемъ, терзало душу, вожделніе его было возбуждено до крайности, онъ облизывалъ сухія губы, не могъ простить себ, что выпу­ стилъ меня и со мной — обольстительный шелестъ, отъ котораго зудло въ кончикахъ пальцевъ. Онъ писалъ, что готовъ встрчаться со мной снова, что многое за это время обдумалъ, — но что если я отъ встрчи уклонюсь или просто не отвчу, то онъ принужденъ будетъ... и тутъ распласталась огромная клякса, которую подлецъ поставилъ нарочно — съ цлью меня заинтриговать, — ибо самъ совершенно не зналъ, какую именно объявить угрозу. Наконецъ, третье письмо, январьское, было для Феликса настоящимъ шедевромъ. Я его помню подробне другихъ, такъ какъ нсколько дольше другихъ оно у меня пребывало... «Не полу­ чивъ отвта на мои прежнія письма, мн начинаетъ казаться, что пора пора принять извстныя мры, но все-жъ-таки я вамъ даю еще мсяцъ на размышленія, посл чего обращусь въ такое мсто, гд ваши поступки будутъ вполн и полностью оцнены, а если и тамъ симпатіи не встрчу, ибо кто неподкупенъ, то прибгну къ воздйствію {114} особаго рода, что вообразить я всецло предоставляю вамъ, такъ какъ считаю, что когда власти не желаютъ да и только карать мошенниковъ, долгъ всякаго честнаго гражданина учинить по отношенію къ нежела­ тельному лицу такой разгромъ и шумъ, что поневол государство будетъ принуждено реагировать, но входя въ ваше личное положеніе, я готовъ по соображеніямъ доброты и услужливости отъ своихъ намреній отка­ заться и никакого грохота не длать подъ тмъ условіемъ, что вы въ теченіе сего мсяца пришлете мн, пожалуйста, довольно большую сумму для покрытія всхъ тревогъ, мною понесенныхъ, размръ которой оставляю на ваше почтенное усмотрніе». Подпись: «Воробей», а ниже — адресъ провинціальнаго почтамта.

Я долго наслаждался этимъ послднимъ письмомъ, всю прелесть котораго едва-ли можетъ передать посильный мой переводъ. Мн все нравилось въ немъ — и торжественный потокъ словъ, не стсненныхъ ни одной точкой, и тупая, мелкая подлость этого невиннаго на видъ человка, и подразумваемое согласіе на любое мое предложеніе, какъ бы оно ни было гнусно лишь бы пресловутая сумма попала ему въ руки.

Но главное, что доставляло мн наслажденіе, — наслажденіе такой силы и полноты, что трудно было его выдержать, — состояло въ томъ, что Феликсъ самъ, безъ всякаго моего принужденія, вновь появлялся, предлагалъ мн свои услуги, — боле того, заставлялъ меня эти услуги принять и, длая все то, что мн хотлось, при этомъ какъ бы снималъ съ меня всякую отвтственность за роковую послдовательность событій.

Я трясся отъ смха, сидя на той скамь, — о поставьте {115} тамъ памятникъ — желтый столбъ — непремнно поставьте! Какъ онъ себ представлялъ, этотъ балда: что его письма будутъ какимъ-то теле­ патическимъ образомъ подавать мн всть о своемъ прибытіи? что, чудомъ прочтя ихъ, я чудомъ поврю въ силу его призрачныхъ угрозъ?

А вдь забавно, что я дйствительно почуялъ появленіе его писемъ за окошкомъ номеръ девять и дйствительно собирался отвтить на нихъ, — точно впрямь убоясь ихъ угрозъ, — то-есть исполнялось все, что онъ по неслыханной, наглой глупости своей предполагалъ, что исполнится. И сидя на скамь, и держа эти письма въ горячихъ своихъ объятіяхъ, я почувствовалъ, что замыселъ мой намтился окончательно, что все готово или почти готово, — не хватало двухъ-трехъ штриховъ, наложеніе которыхъ труда не представляло. Да и что такое трудъ въ этой области? Все длалось само собой, все текло и плавно сливалось, принимая неизбжныя формы — съ того самаго мига, какъ я впервые увидлъ Феликса, — ахъ, разв можно говорить о труд, когда рчь идетъ о гармоніи математическихъ величинъ, о движеніи планетъ, о пла­ номрности природныхъ законовъ? Чудесное зданіе строилось какъ бы помимо меня, — да, все съ самаго начала мн пособляло, — и теперь, когда я спросилъ себя, что напишу Феликсу, я понялъ, безъ большого впрочемъ удивленія, что это письмо уже имется въ моемъ мозгу, — готово, какъ т поздравительныя телеграммы съ виньеткой, которыя за извстную приплату можно послать новобрачнымъ. Слдовало только вписать въ готовый формуляръ дату, — вотъ и все.

Поговоримъ о преступленіяхъ, объ искусств преступленія, {116} о карточныхъ фокусахъ, я очень сейчасъ возбужденъ. Конанъ Дойль!

Какъ чудесно ты могъ завершить свое твореніе, когда надоли теб герои твои! Какую возможность, какую тему ты профукалъ? Вдь ты могъ написать еще одинъ послдній разсказъ, — заключеніе всей шер­ локовой эпопеи, эпизодъ, внчающій вс предыдущіе: убійцей въ немъ долженъ былъ бы оказаться не одноногій бухгалтеръ, не китаецъ Чингъ, и не женщина въ красномъ, а самъ Пименъ всей криминальной лто­ писи, самъ докторъ Ватсонъ, — чтобы Ватсонъ былъ бы, такъ сказать, виноватсонъ... Безмрное удивленіе читателя! Да что Дойль, Достоев­ скій, Лебланъ, Уоллесъ, что вс великіе романисты, писавшіе о ловкихъ преступникахъ, что вс великіе преступники, не читавшіе ловкихъ романистовъ! Вс они невжды по сравненію со мной. Какъ бываетъ съ геніальными изобртателями, мн конечно помогъ случай (встрча съ Феликсомъ), но этотъ случай попалъ какъ разъ въ формочку, которую я для него уготовилъ, этотъ случай я замтилъ и использовалъ, чего дру­ гой на моемъ мст не сдлалъ бы. Мое созданіе похоже на пасьянсъ, составленный напередъ: я разложилъ открытыя карты такъ, чтобы онъ выходилъ наврняка, собралъ ихъ въ обратномъ порядк, далъ приго­ товленную колоду другимъ, — пожалуйста, разложите, — ручаюсь, что выйдетъ! Ошибка моихъ безчисленныхъ предтечей состояла въ томъ, что они разсматривали самый актъ, какъ главное и удляли больше вни­ манія тому, какъ потомъ замести слды, нежели тому, какъ наиболе естественно довести дло до этого самаго акта, ибо онъ только одно звено, одна деталь, одна строка, онъ долженъ естественно {117} выте­ кать изъ всего предыдущаго, — таково свойство всхъ искусствъ. Если правильно задумано и выполнено дло, сила искусства такова, что, явись преступникъ на другой день съ повинной, ему бы никто не поврилъ, — настолько вымыселъ искусства правдиве жизненной правды.

Все это, помнится, промелькнуло у меня въ голов именно тогда, когда я сидлъ на скамь съ письмами въ рукахъ, — но тогда было одно, теперь — другое;

я бы внесъ теперь небольшую поправку, а именно ту, что, какъ бываетъ и съ волшебными произведеніями искус­ ства, которыхъ чернь долгое время не признаетъ, не понимаетъ, коихъ обаянію не поддается, такъ случается и съ самымъ геніально продуман­ нымъ преступленіемъ: геніальности его не признаютъ, не дивятся ей, а сразу выискиваютъ, что бы такое раскритиковать, охаять, чмъ бы такимъ побольне уязвить автора, и кажется имъ, что они нашли желан­ ный промахъ, — вотъ они гогочутъ, но ошиблись они, а не авторъ, — нтъ у нихъ тхъ изумительно зоркихъ глазъ, которыми снабженъ авторъ, и не видятъ они ничего особеннаго тамъ, гд авторъ увидлъ чудо.

Посмявшись, успокоившись, ясно обдумавъ дальнйшія свои дй­ ствія, я положилъ третье, самое озорное, письмо въ бумажникъ, а два остальныхъ разорвалъ на мелкіе клочки, бросилъ ихъ въ кусты сосд­ няго сквера, при чемъ мигомъ слетлось нсколько воробьевъ, принявъ ихъ за крошки. Затмъ, отправившись къ себ въ контору, я настукалъ письмо къ Феликсу съ подробными указаніями, куда и когда явиться, приложилъ двадцать марокъ и вышелъ опять. Мн всегда трудно раз­ жать пальцы, держащіе письмо надъ {118} щелью — это врод того, какъ прыгнуть въ холодную воду или въ воздухъ съ парашютомъ, — и теперь мн было особенно трудно выпустить письмо, — я, помнится, переглотнулъ, зарябило подъ ложечкой, — и, все еще держа письмо въ рук, я пошелъ по улиц, остановился у слдующаго ящика, и повтори­ лась та же исторія. Я пошелъ дальше, все еще нагруженный письмомъ, какъ бы сгибаясь подъ бременемъ этой огромной блой ноши, и снова черезъ кварталъ увидлъ ящикъ. Мн уже надола моя нершитель­ ность — совершенно безпричинная и безсмысленная въ виду твердости моихъ намреній, — быть можетъ, просто физическая, машинальная нершительность, нежеланіе мышцъ ослабнуть, — или еще, какъ ска­ залъ бы марксистскій комментаторъ (а марксизмъ подходитъ ближе всего къ абсолютной истин, да-съ), нершительность собственника, все немогущаго, такая ужъ традиція въ крови, разстаться съ имуще­ ствомъ, — при чемъ въ данномъ случа имущество измрялось не про­ сто деньгами, которыя я посылалъ, а той долей моей души, которую я вложилъ въ строки письма. Но какъ бы тамъ ни было, я колебанія свои преодоллъ, когда подходилъ къ четвертому или пятому ящику, и зналъ съ той же опредленностью, какъ знаю сейчасъ, что напишу эту фразу, зналъ, что ужъ теперь наврное опущу письмо въ ящикъ — и даже сдлаю потомъ этакій жестикъ, побью ладонь о ладонь, точно могли къ перчаткамъ пристать какія то пылинки отъ этого письма, уже брошен­ наго, уже не моего, и потому и пыль отъ него тоже не моя, дло сдлано, все чисто, все кончено, — но письма я въ ящикъ все-таки не бросилъ, а замеръ, еще согбенный подъ ношей, глядя {119} исподлобья на двухъ двочекъ, игравшихъ возл меня на панели: он по очереди кидали стеклянно-радужный шарикъ, мтя въ ямку, тамъ, гд панель грани­ чила съ землей. Я выбралъ младшую, — худенькую, темноволосую, въ клтчатомъ платьиц, какъ ей не было холодно въ этотъ суровый февральскій день? — и, потрепавъ ее по голов, сказалъ ей: «Вотъ что, дтка, я плохо вижу, очень близорукъ, боюсь, что не попаду въ щель, — опусти письмо за меня вонъ въ тотъ ящикъ». Она посмотрла, подня­ лась съ корточекъ, у нея лицо было маленькое, прозрачно-блдное и необыкновенно красивое, взяла письмо, чудно улыбнулась, хлопнувъ длинными рсницами, и побжала къ ящику. Остального я не доглядлъ, а перескъ улицу, — щурясь, (это слдуетъ отмтить), какъ будто дйствительно плохо видлъ, и это было искусство ради искусства, ибо я уже отошелъ далеко. На углу слдующей площади я вошелъ въ стеклянную будку и позвонилъ Ардаліону: мн было необходимо кое-что предпринять по отношенію къ нему, я давно ршилъ, что именно этотъ въдливый портретистъ — единственный человкъ, для меня опасный.

Пускай психологи выясняютъ, навела ли меня притворная близорукость на мысль тотчасъ исполнить то, что я насчетъ Ардаліона давно заду­ малъ, или же напротивъ постоянное воспоминаніе о его опасныхъ гла­ захъ толкнуло меня на изображеніе близорукости. Ахъ, кстати, кстати...

она подрастетъ, эта двочка, будетъ хороша собой и вроятно счаст­ лива, и никогда не будетъ знать, въ какомъ диковинномъ и страшномъ дл она послужила посредницей, — а впрочемъ возможно и другое:

судьба, нетерпящая такого безсознательнаго, наивнаго {120} маклер­ ства, завистливая судьба, у которой самой губа не дура, которая сама знаетъ толкъ въ мелкомъ жульничеств, жестоко двочку эту покара­ етъ, за вмшательство, а та станетъ удивляться, почему я такая несчастная, за что мн это, и никогда, никогда, никогда ничего не пой­ метъ. Моя же совсть чиста. Не я написалъ Феликсу, а онъ мн, не я послалъ ему отвтъ, а неизвстный ребенокъ.

Когда я пришелъ въ скромное, но пріятное кафе, напротивъ кото­ раго, въ сквер, бьетъ въ лтніе вечера и какъ будто вертится муаровый фонтанъ, остроумно освщаемый снизу разноцвтными лампами (а теперь все было голо и тускло, и не цвлъ фонтанъ, и въ кафе толстыя портьеры торжествовали побду въ классовой борьб съ бродячими сквозняками, — какъ я здорово пишу и, главное, спокоенъ, совершенно спокоенъ), когда я пришелъ Ардаліонъ уже тамъ сидлъ и, увидвъ меня, поднялъ по-римски руку. Я снялъ перчатки, блое шелковое кашнэ и слъ рядомъ съ Ардаліономъ, выложивъ на столъ коробку доро­ гихъ папиросъ.

«Что скажете новенькаго?» — спросилъ Ардаліонъ, всегда гово­ рившій со мной шутовскимъ тономъ. Я заказалъ кофе и началъ примрно такъ:

«Кое-что у меня для васъ дйствительно есть. Послднее время, другъ мой, меня мучитъ сознаніе, что вы погибаете. Мн кажется, что изъ-за матеріальныхъ невзгодъ и общей затхлости вашего быта талантъ вашъ умираетъ, чахнетъ, не бьетъ ключемъ, все равно какъ теперь зимою не бьетъ цвтной фонтанъ въ сквер напротивъ».

«Спасибо за сравненіе, — обиженно сказалъ Ардаліонъ. {121} — Какой ужасъ... хорошенькое освщеніе подъ монпансье. Да и вообще — зачмъ говорить о талант, вы же не понимаете въ искусств ни кія».

«Мы съ Лидой не разъ обсуждали, — продолжалъ я, игнорируя его пошлое замчаніе, — незавидное ваше положеніе. Мн кажется, что вамъ слдовало бы перемнить атмосферу, освжиться, набраться новыхъ впечатлній».

«При чемъ тутъ атмосфера», — поморщился Ардаліонъ.

«Я считаю, что здшняя губитъ васъ, — значитъ при чемъ. Эти розы и персики, которыми вы украшаете столовую вашей хозяйки, эти портреты почтенныхъ лицъ, у которыхъ вы норовите поужинать — —» «Ну ужъ и норовлю...» «— — все это можетъ быть превосходно, даже геніально, но — простите за откровенность — какъ то однообразно, вынуждено. Вамъ слдовало бы пожить среди другой природы, въ лучахъ солнца, — солнце другъ художниковъ. Впрочемъ, этотъ разговоръ вамъ повиди­ мому неинтересенъ. Поговоримъ о другомъ. Скажите, напримръ, какъ обстоитъ дло съ вашимъ участкомъ?» «А чортъ его знаетъ. Мн присылаютъ какія-то письма по нмецки, я бы попросилъ васъ перевести, но скучно, да и письма эти либо теряю, либо рву. Требуютъ кажется добавочныхъ взносовъ.

Лтомъ возьму и построю тамъ домъ. Они ужъ тогда не вытянутъ изъ подъ-него землю. Но вы что-то говорили, дорогой, о перемн климата.

Валяйте, — я слушаю».

«Ахъ зачмъ же, вамъ это неинтересно. Я говорю резонныя вещи, а вы раздражаетесь». {122} «Христосъ съ вами, — съ чего бы я сталъ раздражаться? Напро­ тивъ, напротивъ...» «Да нтъ, зачмъ же».

«Вы, дорогой, упомянули объ Италіи. Жарьте дальше. Мн нра­ вится эта тема».

«Еще не упоминалъ, — сказалъ я со смхомъ. — Но разъ вы уже сказали это слово... Здсь, между прочимъ, довольно уютно. Вы, гово­ рятъ, временно перестали...?» — я многозначительно пощелкалъ себя по ше.

«Онаго больше не потребляю. Но сейчасъ, знаете, я бы чего-нибудь такого за компанію... Соснакъ изъ легкихъ виноградныхъ винъ... Нтъ, шучу».

«Да, не нужно, это ни къ чему, меня все равно напоить невоз­ можно. Вотъ значитъ, какія дла. Охъ, плохо я сегодня спалъ... Охъ-о хохъ. Ужасная вещь безсонница», — продолжалъ я, глядя на него сквозь слезы. — «Охъ... Простите, раззвался».

Ардаліонъ, мечтательно улыбаясь, игралъ ложечкой. Его толстое лицо съ львиной переносицей было наклонено, и рыжія вки въ бородав­ кахъ рсницъ полуприкрывали его возмутительно яркіе глаза. Вдругъ, блеснувъ на меня, онъ сказалъ:

«Если бы я създилъ въ Италію, то дйствительно написалъ бы роскошныя вещи. Изъ выручки за нихъ я бы сразу погасилъ свой долгъ».

«Долгъ? У васъ есть долги?» — спросилъ я насмшливо.

«Полно-те, Германъ Карловичъ, — проговорилъ онъ, впервые кажется назвавъ меня по имени-отчеству, — вы же понимаете, куда я гну. Одолжите мн сотенку, {123} другую, и я буду молиться за васъ во всхъ флорентійскихъ церквахъ».

«Вотъ вамъ пока-что на визу, — сказалъ я, распахнувъ бумаж­ никъ. — Только сдлайте это немедленно, а то пропьете. Завтра же утромъ пойдите».

«Дай лапу», — сказалъ Ардаліонъ.

Нкоторое время мы оба молчали, — онъ отъ избытка мало интересныхъ мн чувствъ, я потому, что дло было сдлано, говорить же было не о чемъ.

«Идея, — вдругъ воскликнулъ Ардаліонъ, — почему бы вамъ, дорогой, не отпустить со мной Лидку, вдь тутъ тощища страшная, барыньк нужны развлеченія. Я, знаете, если поду одинъ... Она вдь ревнючая, — ей все будетъ казаться, что гд-то нализываюсь. Право же, отпустите ее со мной на мсяцъ, а?» «Можетъ быть, погодя прідетъ, — оба прідемъ, — я тоже давно мечтаю о небольшомъ путешествіи. Ну-съ, мн нужно итти. Два кофе, — все, кажется».

ГЛАВА ІІІ.

На слдующій день спозаранку — не было еще девяти — я отпра­ вился на одну изъ центральныхъ станцій подземной дороги и тамъ у выхода занялъ стратегическую позицію. Черезъ ровные промежутки времени изъ каменныхъ ндръ вырывалась наружу очередная партія людей съ портфелями — вверхъ по лстниц, шаркая, топая, иногда со звякомъ стукался носокъ о металлъ объявленія, которымъ какая-то фирма {124} находитъ умстнымъ облицовывать подъемъ ступеней. На предпослдней, спиной къ стн, держа передъ собою шляпу (кто былъ первый геніальный нищій, примнившій шляпу къ своей профессіи?), нарочито сутулился пожилой оборванецъ. Повыше стояли, увшанные плакатами, газетчики въ шутовскихъ фуражкахъ. Былъ темный жалкій день;

несмотря на гетры, у меня мерзли ноги. Наконецъ, ровно безъ пяти девять, какъ я и расчитывалъ, появилась изъ глубины фигура Орловіуса. Я тотчасъ повернулся и медленно пошелъ прочь. Орловіусъ перегналъ меня, оглянулся, оскалилъ свои прекрасные, но фальшивые зубы. Встрча вышла какъ бы случайной, что мн и нужно было.

«Да, по пути, — отвтилъ я на его вопросъ. — Хочу зайти въ банкъ».

«Собачья погода, — сказалъ Орловіусъ, шлепая рядомъ со мной. — Какъ поживаетъ ваша супруга?» «Спасибо, благополучно».

«А у васъ все идетъ хорошо?» — учтиво продолжалъ онъ.

«Не очень. Нервное настроеніе, безсонница, всякіе пустяки, кото­ рые прежде забавляли бы меня, а теперь раздражаютъ».

«Кушайте лимоны», — вставилъ Орловіусъ.

«Прежде забавляли бы, а теперь раздражаютъ. Вотъ напримръ — —» я усмхнулся и высунулъ бумажникъ «— — получилъ я дурацкое шантажное письмо, и оно какъ-то повліяло на меня. Кстати, прочтите, — курьезно».

Орловіусъ остановился и близко придвинулъ листокъ къ очкамъ.

Пока онъ читалъ, я разсматривалъ {125} витрину, гд торжественно и глупо блли дв ванны и разные другіе туалетные снаряды, — а рядомъ былъ магазинъ гробовъ, и тамъ тоже все было торжественно и глупо.

«Однако, — сказалъ Орловіусъ. — Знаете ли вы, кто это напи­ салъ?» Я положилъ письмо обратно въ бумажникъ и отвтилъ, посми­ ваясь:

«Да, конечно знаю. Проходимецъ. Служилъ когда-то у знакомыхъ.

Ненормальный, даже просто безумный субъектъ. Вбилъ себ въ голову, что я лишилъ его какого-то наслдства, — знаете, какъ это бываетъ, — навязчивая идея, и ничмъ ея не вышибешь».

Орловіусъ подробно объяснилъ мн, какую опасность безумцы представляютъ для общества, и спросилъ, не собираюсь ли я обратиться въ полицію.

Я пожалъ плечами. «Ерунда, въ общемъ не стоитъ объ этомъ гово­ рить. Что вы думаете о рчи канцлера, — читали?» Мы продолжали итти рядомъ, мирно бесдуя о вншней и вну­ тренней политик. У дверей его конторы я по правилу русской вжливо­ сти сталъ снимать перчатку.

«Вы нервозны, это плохо, — сказалъ Орловіусъ. — Прошу васъ, кланяйтесь вашей супруг».

«Поклонюсь, поклонюсь. Только знаете, — я вамъ завидую, что вы неженаты».

«Какъ такъ?» — спросилъ Орловіусъ.

«А такъ. Тяжело касаться этого, но бракъ мой несчастливъ. Моя супруга сердце иметъ зыбковатое, да и есть у нея привязанность на сторон, — да, легкое {126} и холодное существо, такъ что не думаю, чтобъ она долго плакала, если бы со мною... если бы я... Однако, про­ стите, все это очень личныя печали» «Кое-что я давно наблюдалъ», — сказалъ Орловіусъ, качая голо­ вой, глубокомысленно и сокрушенно.

Я пожалъ его шерстяную руку, мы разстались. Вышло вели­ колпно. Такихъ людей, какъ Орловіусъ, весьма легко провести, ибо порядочность плюсъ сентиментальность какъ разъ равняется глупости.

Готовый всякому сочувствовать, онъ не только сталъ тотчасъ на сторону благороднаго любящаго мужа, когда я оклеветалъ мою примрную жену, но еще ршилъ про себя, что самъ кое-что замтилъ, «наблюдалъ» — какъ онъ выразился. Мн было бы презанятно узнать, что этотъ подсл­ поватый оселъ могъ замтить въ нашихъ безоблачныхъ отношеніяхъ. Да, вышло великолпно. Я былъ доволенъ. Я былъ бы еще боле доволенъ, кабы не заминка съ визой. Ардаліонъ съ помощью Лиды заполнилъ анкетные листы, но оказалось, что онъ визу получитъ не раньше, чмъ черезъ дв недли. Оставалось около мсяца до девятаго марта, — въ крайнемъ случа, я всегда могъ написать Феликсу о перемн даты.

Наконецъ — въ послднихъ числахъ февраля — Ардаліону визу поставили, и онъ купилъ себ билетъ. Кром денегъ на билетъ, я далъ ему еще двсти марокъ. Онъ ршилъ хать перваго марта, — но вдругъ выяснилось, что усплъ онъ деньги кому-то одолжить и принужденъ ждать ихъ возвращенія. Къ нему будто-бы явился пріятель, схватился за виски и простоналъ: «если я къ вечеру не добуду двухсотъ марокъ, все погибло». Довольно таинственный случай;

Ардаліонъ {127} говорилъ, что тутъ «дло чести», — я же питаю сильнйшее недовріе къ туман­ нымъ дламъ, гд замшана честь, причемъ, замтьте, не своя, голо­ дранцева, а всегда честь какого то третьяго или даже четвертаго лица, имя котораго хранится въ секрет. Ардаліонъ будто бы деньги ему далъ, и тотъ поклялся, что вернетъ ихъ черезъ три дня, — обычный срокъ у этихъ потомковъ феодаловъ. По истеченіи сего срока Ардаліонъ пошелъ должника разыскивать и, разумется, нигд не нашелъ. Въ ледяномъ бшенств я спросилъ, какъ его зовутъ. Ардаліонъ помялся и сказалъ:

«Помните, тотъ, который къ вамъ разъ заходилъ». Я, какъ говорится, свта не взвидлъ.

Успокоившись, я, пожалуй, и возмстилъ бы ему убытокъ, если бы дло не усложнялось тмъ, что у меня самого денегъ было въ обрзъ, — а мн слдовало непремнно имть при себ нкоторую сумму. Я ска­ залъ ему, что пусть детъ такъ какъ есть, съ билетомъ и нсколькими марками въ карман, — потомъ дошлю. Онъ отвтилъ, что такъ и сдлаетъ, но еще обождетъ денька два, авось деньги вернутся. Дйстви­ тельно, третьяго марта онъ сообщилъ мн по телефону, что долгъ ему возвращенъ, и что завтра вечеромъ онъ детъ. Четвертаго оказалось, что Лида, у которой почему-то хранился Ардаліоновъ билетъ, не можетъ теперь вспомнить, куда его положила. Ардаліонъ мрачно сидлъ въ прихожей и повторялъ: «Ну что жъ, значитъ — не судьба». Издали доносился стукъ ящиковъ, неистовое шерошеніе бумаги, — это Лида искала билетъ. Черезъ часъ Ардаліонъ махнулъ рукой и ушелъ. Лида сидла на постели, плача навзрыдъ. Пятаго утромъ она нашла билетъ среди грязнаго {128} блья, приготовленнаго для прачки, а шестого мы похали Ардаліона провожать.

Поздъ отходилъ въ 10.10. Стрлка часовъ длала стойку, нацливаясь на минуту, вдругъ прыгала на нее, и вотъ уже нацлива­ лась на слдующую. Ардаліона все не было. Мы ждали у вагона съ над­ писью «Миланъ». «Въ чемъ дло? — причитывала Лида. — Почему его нтъ, я безпокоюсь». Вся эта идіотская канитель съ Ардаліоновымъ отъ­ здомъ меня такъ бсила, что теперь я боялся разжать зубы, — иначе со мной бы тутъ же на вокзал сдлался какой-нибудь припадокъ. Къ намъ подошли двое мизерныхъ господъ, — одинъ въ синемъ макинтош, дру­ гой въ русскомъ пальто съ облзлымъ барашковымъ воротникомъ, — и, минуя меня, любезно поздоровались съ Лидой.

«Почему его нтъ? Какъ вы думаете?» — спросила Лида, глядя на нихъ испуганными глазами и держа на отлет букетикъ фіалокъ, кото­ рый она нашла нужнымъ для этой скотины купить. Макинтошъ развелъ руками, а барашковый проговорилъ басомъ:

«Несцимусъ. Мы не знаемъ».

Я почувствовалъ, что не могу дольше сдерживаться и, круто повернувшись, пошелъ къ выходу. Лида меня догнала: «Куда ты, погоди, — я уврена, что — —» Въ эту минуту появился вдали Ардаліонъ. Угрюмый человкъ съ напряженнымъ лицомъ поддерживалъ его подъ локоть и несъ его чемо­ данъ. Ардаліонъ былъ такъ пьянъ, что едва держался на ногахъ;

виномъ несло и отъ угрюмца.

«Онъ въ такомъ вид не можетъ хать!» — крикнула Лида. {129} Красный, съ бисеромъ пота на лбу, растерянный, валкій, безъ пальто (смутный расчетъ на тепло юга), Ардаліонъ ползъ со всми лобызаться. Я едва усплъ отстраниться.

«Художникъ Кернъ, — отрекомендовался угрюмецъ, сунувъ мн влажную руку. — Имлъ счастье съ вами встрчаться въ притонахъ Каира».

«Германъ, его такъ нельзя отпустить», — повторяла Лида, теребя меня за рукавъ.

Между тмъ двери уже захлопывались. Ардаліонъ, качаясь и при­ зывно крича, пошелъ было за повозкой продавца бисквитовъ, но друзья поймали его, и вдругъ онъ въ охапку сгребъ Лиду и сталъ смачно ее цловать.

«Эхъ ты, коза, — приговаривалъ онъ. — Прощай, коза, спасибо, коза».

«Господа, — сказалъ я совершенно спокойно, — помогите мн его поднять въ вагонъ».

Поздъ поплылъ. Сіяя и вопя, Ардаліонъ прямо-таки вываливался изъ окна. Лида бжала рядомъ и кричала ему что-то. Когда прохалъ послдній вагонъ, она, согнувшись, посмотрла подъ колеса и перекре­ стилась. Въ рук она все еще держала букетъ.

Какое облегченіе... Я вздохнулъ всей грудью и шумно выпустилъ воздухъ. Весь день Лида молча волновалась, но потомъ пришла теле­ грамма, два слова «Привтъ сдороги», и она успокоилась. Теперь пред­ стояло послднее и самое скучное: поговорить съ ней, натаскать ее.

Почему-то не помню, какъ я къ этому разговору приступилъ:

память моя включается, когда уже разговоръ {130} въ полномъ ходу.

Лида сидитъ противъ меня на диван и на меня смотритъ въ нмомъ изумленіи. Я сижу на кончик стула, изрдка, какъ врачъ, трогаю ее за кисть — и ровнымъ голосомъ говорю, говорю, говорю. Я разсказалъ ей то, чего не разсказывалъ никогда. Я разсказалъ ей о младшемъ моемъ брат. Онъ учился въ Германіи, когда началась война, былъ призванъ, сражался противъ Россіи. Помню его тихимъ, унылымъ мальчикомъ.

Меня родители били, а его баловали, но онъ былъ съ ними неласковъ, зато ко мн относился съ невроятнымъ, боле чмъ братскимъ, обо­ жаніемъ, всюду слдовалъ за мной, заглядывалъ въ глаза, любилъ все, что меня касалось, любилъ нюхать и мять мой платокъ, надвать еще теплую мою сорочку, чистить зубы моей щеткой. Нтъ, — не извращен­ ность, а посильное выраженіе неизъяснимаго нашего единства: мы были такъ похожи другъ на друга, что даже близкіе родственники путали насъ, и съ годами это сходство становилось все безупречне. Когда, помнится, я его провожалъ въ Германію — это было незадолго до выстрла Принципа, — бдняжка такъ рыдалъ, такъ рыдалъ, — будто предчувствовалъ долгую и грозную разлуку. На вокзал смотрли на насъ, — смотрли на этихъ двоихъ одинаковыхъ юношей, державшихся за руки и глядвшихъ другъ другу въ глаза съ какимъ-то скорбнымъ восторгомъ... Потомъ война. — Томясь въ далекомъ русскомъ плну, я ничего о брат не слышалъ, но почему-то былъ увренъ, что онъ убитъ.

Душные годы, траурные годы. Я пріучилъ себя не думать о немъ, и даже потомъ, когда женился, ничего Лид о немъ не разсказалъ, — ужъ слишкомъ все это было {131} тягостно. А затмъ, вскор по прізд съ женой въ Германію, я узналъ отъ нмецкаго родственника, появивша­ гося мимоходомъ, на мигъ, только ради одной реплики, что Феликсъ мой живъ, но нравственно погибъ. Не знаю, что именно, какое крушеніе души... Должно быть, его нжная психика не выдержала бранныхъ испытаній, — а мысль, что меня уже нтъ (странно, — онъ былъ тоже увренъ въ смерти брата), что онъ больше никогда не увидитъ обожае­ маго двойника, или, врне, усовершенствованное изданіе собственной личности, эта мысль изуродовала его жизнь, ему показалось, что онъ лишился опоры и цли, — и что отнын можно жить кое-какъ. И онъ опустился. Этотъ человкъ, съ душой какъ скрипка, занимался воровствомъ, подлогами, нюхалъ кокаинъ и наконецъ совершилъ убій­ ство: отравилъ женщину, содержавшую его. О послднемъ дл я узналъ изъ его-же устъ;

къ отвтственности его такъ и не привлекли, настолько ловко онъ скрылъ преступленіе. А встртился я съ нимъ такъ случайно, такъ нежданно и мучительно... подавленность, которую даже Лида во мн замчала, была какъ разъ слдствіемъ той встрчи, а произошла она въ Праг, въ одномъ кафе, — онъ, помню, всталъ, увидя меня, раскрылъ объятья и повалился навзничь въ глубокомъ обморок, длившемся восемнадцать минутъ.

Да, страшная встрча. Вмсто нжнаго, маленькаго увальня, я нашелъ говорливаго безумца съ рзкими тлодвиженіями... Счастье, которое онъ испыталъ, встртивъ меня, дорогого Германа, внезапно, въ чудномъ сромъ костюм, возставшаго изъ мертвыхъ, не только не поправило его душевныхъ длъ, но совсмъ, {132} совсмъ напротивъ, убдило его въ недопустимости и невозможности жить съ убійствомъ на совсти. Между нами произошла ужасная бесда, онъ цловалъ мои руки, онъ прощался со мной... Я сразу же понялъ, что поколебать въ немъ ршеніе покончить съ собой уже не подъ силу никому, даже мн, имвшему на него такое идеальное вліяніе. Для меня это были нелегкія минуты. Ставя себя на его мсто, я отлично представлялъ себ, въ какой изощренный застнокъ превратилась его память, и понималъ, увы, что выходъ одинъ — смерть. Не дай Богъ никому переживать такія минуты, видть, какъ братъ гибнетъ, и не имть моральнаго права гибель его предотвратить... Но вотъ въ чемъ сложность: его душа, нечуждая мисти­ ческихъ устремленій, непремнно жаждала искупленія, жертвы, — про­ сто пустить себ пулю въ лобъ казалось ему недостаточнымъ. «Я хочу смерть мою кому-нибудь подарить, — внезапно сказалъ онъ, и глаза его налились брилліантовымъ свтомъ безумія. — Подарить мою смерть. Мы съ тобой еще больше схожи, чмъ прежде. Въ этомъ сходств я чув­ ствую божественное намреніе. Наложить на рояль руки еще не значитъ сотворить музыку, а я хочу музыки. Скажи, теб можетъ-быть выгодно было-бы исчезнуть со свта?» Я сначала не понялъ его вопроса, мн сдавалось, что Феликсъ бредитъ, — но изъ его дальнйшихъ словъ выяснилось, что у него есть опредленный планъ. Такъ! Съ одной сто­ роны бездна страждущаго духа, съ другой — дловые проекты. При гро­ зовомъ свт его трагической судьбы и поздняго геройства та часть его плана, которая касалась меня, моей выгоды, моего благополучія, каза­ лась глуповато-матеріальной, какъ {133} — скажемъ — громоотводъ на зданіи банка, вдругъ освщенный ночною молніей.

Дойдя примрно до этого мста моего разсказа, я остановился, откинулся на спинку стула, сложивъ руки и пристально глядя на Лиду.

Она какъ-то стекла съ дивана на коверъ, подползла на колняхъ, при­ жалась головой къ моему бедру и заглушеннымъ голосомъ принялась меня утшать: «Какой ты бдный, — бормотала она, — какъ мн больно за тебя, за брата... Боже мой, какіе есть несчастные люди на свт. Онъ не долженъ погибнуть, всякаго человка можно спасти».

«Его спасти нельзя, — сказалъ я съ такъ называемой горькой усмшкой. — Онъ ршилъ умереть въ день своего рожденія, девятаго марта, то-есть послзавтра, воспрепятствовать этому не можетъ самъ президентъ. Самоубійство есть самодурство. Все, что можно сдлать, это исполнить капризъ мученика, облегчить его участь сознаніемъ, что, уми­ рая, онъ творитъ доброе дло, приноситъ пользу, — грубую, матеріаль­ ную пользу, — но все же пользу».

Лида обхватила мою ногу и уставилась на меня своими шоколад­ ными глазами.

«Его планъ таковъ, — продолжалъ я ровнымъ тономъ, — жизнь моя, скажемъ, застрахована въ столько-то тысячъ. Гд-нибудь въ лсу находятъ мой трупъ. Моя вдова, то-есть ты...» «Не говори такихъ ужасовъ, — крикнула Лида, вскочивъ съ ков­ ра. — Я только-что гд-то читала такую исторію... Пожалуйста, замол­ чи...» «... моя вдова, то-есть ты, получаетъ эти деньги. Погодя узжаетъ въ укромное мсто. Погодя я инкогнито {134} соединяюсь съ нею, даже можетъ быть снова на ней женюсь — подъ другимъ именемъ. Мое, вдь, имя умретъ съ моимъ братомъ. Мы съ нимъ схожи, не перебивай меня, какъ дв капли крови, и особенно будетъ онъ на меня похожъ въ мерт­ вомъ вид».

«Перестань, перестань! Я не врю, что его нельзя спасти... Ахъ, Германъ, какъ это все нехорошо... Гд онъ сейчасъ, тутъ, въ Берлин?» «Нтъ, въ провинціи... Ты, какъ дура, повторяешь: спасти, спа­ сти... Ты забываешь, что онъ убійца и мистикъ. Я же со своей стороны не имю права отказать ему въ томъ, что можетъ облегчить и украсить его смерть. Ты должна понять, что тутъ мы вступаемъ въ нкую высшую область. Вдь я же не говорю теб: послушай, дла мои идутъ плохо, я стою передъ банкротствомъ, мн все опротивло, я хочу ухать въ тихое мсто и тамъ предаваться созерцанію и куроводству, — давай восполь­ зуемся рдкимъ случаемъ, — всего этого я не говорю, хотя я мечтаю о жизни на лон природы, — а говорю другое, — я говорю: Какъ это ни тяжело, какъ это ни страшно, но нельзя отказать родному брату въ его предсмертной просьб, нельзя помшать ему сдлать добро, — хотя-бы такое добро...» Лида перемигнула, — я ее совсмъ заплевалъ, — но вопреки пры­ щущимъ словамъ прижалась ко мн, хватая меня, а я продолжалъ:

«... Такой отказъ — грхъ, этотъ грхъ не хочу, не хочу брать на свою совсть. Ты думаешь, я не возражалъ ему, не старался его образу­ мить, ты думаешь, мн легко было согласиться на его предложеніе, ты думаешь, я спалъ вс эти ночи, — милая моя, вотъ {135} уже полгода, какъ я страдаю, страдаю такъ, какъ моему злйшему врагу не дай Богъ страдать. Очень мн нужны эти тысячи! Но какъ мн отказаться, скажи, какъ могу я въ конецъ замучить, лишить послдней радости... Э, да что говорить!» Я отстранилъ ее, почти отбросилъ и сталъ шагать по комнат. Я глоталъ слезы, я всхлипывалъ. Метались малиновыя тни мелодрамъ.

«Ты въ милліонъ разъ умне меня, — тихо сказала Лида, ломая руки (да, читатель, дикси, ломая руки), — но все это такъ страшно, такъ ново, мн казалось, что это только въ книгахъ... Вдь это значитъ... Все вдь абсолютно перемнится, вся жизнь... Вдь... Ну, напримръ, какъ будетъ съ Ардаліономъ?» «А ну его къ чертовой матери! Тутъ рчь идетъ о величайшей человческой трагедіи, а ты мн суешь...» «Нтъ, я просто такъ спросила. Ты меня огорошилъ, у меня все идетъ кругомъ. Я думаю, что — ну, не сейчасъ, а потомъ, вдь можно будетъ съ нимъ видться, ему объяснить, — Германъ, какъ ты думаешь?» «Не заботься о пустякахъ, — сказалъ я, дернувшись, — тамъ будетъ видно. Да что это въ самомъ дл (голосъ мой вдругъ перешелъ въ тонкій крикъ), что ты вообще за колода такая...» Она расплакалась и сдлалась вдругъ податливой, нжной, при­ пала ко мн вздрагивая: «Прости меня, — лепетала она, — ахъ, прости... Я правда дура. Ахъ, прости меня. Весь этотъ ужасъ, который случился... Еще сегодня утромъ все было такъ ясно, такъ хорошо, такъ всегдашненько... Ты настрадался, милый, я безумно жалю тебя. Я сдлаю все, что ты хочешь». {136} «Сейчасъ я хочу кофе, ужасно хочу».

«Пойдемъ на кухню, — сказала она, утирая слезы. — Я все сдлаю. Только побудь со мной, мн страшно».

На кухн, все еще потягивая носомъ, но уже успокоившись, она насыпала коричневыхъ крупныхъ зеренъ въ горло кофейной мельницы и, сжавъ ее между колнъ, завертла рукояткой. Сперва шло туго, съ хрустомъ и трескомъ, потомъ вдругъ полегчало.

«Вообрази, Лида, — сказалъ я, сидя на стул и болтая ногами, — вообрази, что все, что я теб разсказываю — выдуманная исторія. Я самъ, знаешь, внушилъ себ, что это сплошь выдуманная или гд-то мной прочитанная исторія, — единственный способъ не сойти отъ ужаса съ ума. Итакъ: предпріимчивый самоубійца и его застрахованный двой­ никъ... видишь ли, когда держатель полиса кончаетъ собой, то страховое общество платить не обязано. Поэтому — —» «Я сварила очень крпкое, — сказала Лида, — теб понравится.

Да, я слушаю тебя».

«... поэтому герой этого сенсаціоннаго романа требуетъ слдующей мры: дло должно быть обставлено такъ, чтобы получилось впечат­ лніе убійства. Я не хочу входить въ техническія подробности, но въ двухъ словахъ: оружіе прикрплено къ дереву, отъ гашетки идетъ веревка, самоубійца, отвернувшись, дергаетъ, бахъ въ спину, — прибли­ зительно такъ».

«Ахъ, подожди, — воскликнула Лида, — я что-то вспомнила: онъ какъ-то придлалъ револьверъ къ мосту... Нтъ, не такъ: онъ привя­ залъ къ веревк камень... Позволь, какъ же это было? Да: къ одному {137} концу — большой камень, а къ другому револьверъ, и значитъ выстрлилъ въ себя... А камень упалъ въ воду, а веревка — за нимъ черезъ перила, и револьверъ туда же, и все въ воду... Только я не помню, зачмъ это все нужно было...» «Однимъ словомъ, концы въ воду, — сказалъ я, — а на мосту — мертвецъ. Хорошая вещь кофе. У меня безумно болла голова, теперь гораздо лучше. Ну такъ вотъ, ты, значитъ, понимаешь, какъ это проис­ ходитъ...» Я пилъ мелкими глотками огненное кофе и думалъ: Вдь вообра­ женія у нея ни на грошъ. Черезъ два дня мняется жизнь, неслыханное событіе, землетрясеніе... а она со мной попиваетъ кофе и вспоминаетъ похожденія Шерлока...

Я, однако, ошибся: Лида вздрогнула и сказала, медленно опуская чашку:

«Германъ, вдь если это все такъ скоро, нужно начать уклады­ ваться. И знаешь, масса блья въ стирк... И въ чистк твой смокингъ».

«Во-первыхъ, милая моя, я вовсе не желаю быть сожженнымъ въ смокинг;

во-вторыхъ, выкинь изъ головы, забудь совершенно и момен­ тально, что нужно теб что-то длать, къ чему-то готовиться и такъ дале. Теб ничего не нужно длать по той причин, что ты ничего не знаешь, ровно ничего, — заруби это на носу. Никакихъ туманныхъ намековъ твоимъ знакомымъ, никакой суеты и покупокъ, — запомни это твердо, матушка, иначе будетъ для всхъ плохо. Повторяю: ты еще ничего не знаешь. Послзавтра твой мужъ подетъ кататься на автомо­ бил и не вернется. Вотъ тогда-то, и только тогда, начнется твоя работа. {138} Она простая, но очень отвтственная. Пожалуйста, слу­ шай меня внимательно:

Десятаго утромъ ты позвонишь Орловіусу и скажешь ему, что я куда-то ухалъ, не ночевалъ, до сихъ поръ не вернулся. Спросишь, какъ дальше быть. Исполнишь все, что онъ посовтуетъ. Пускай, вообще, онъ беретъ дло въ свои руки, обращается въ полицію и т. д. Главное, поста­ райся убдить себя, что я, точно, погибъ. Да въ конц концовъ это такъ и будетъ, — братъ мой часть моей души».

«Я все сдлаю, — сказала она. — Все сдлаю ради него и ради тебя. Но мн уже такъ страшно, и все у меня путается».

«Пускай не путается. Главное — естественность горя. Пускай оно будетъ не ахти какое, но естественное. Для облегченія твоей задачи я намекнулъ Орловіусу, что ты давно разлюбила меня. Итакъ, пусть это будетъ тихое, сдержанное горе. Вздыхай и молчи. Когда же ты увидишь мой трупъ, т. е. трупъ человка, неотличимаго отъ меня, то ты конечно будешь потрясена».

«Ой, Германъ, я не могу. Я умру со страху».

«Гораздо было бы хуже, если бы ты въ мертвецкой стала пудрить себ носъ. Во всякомъ случа, сдержись, не кричи, а то придется, посл криковъ, повысить общее производство твоего горя, и получится плохой театръ. Теперь дальше. Предавъ мое тло огню, въ соотвтствіи съ завщаніемъ, выполнивъ вс формальности, получивъ отъ Орловіуса то, что теб причитается, и распорядившись деньгами сообразно съ его ука­ заніями, ты удешь заграницу, въ Парижъ. Гд ты въ Париж остано­ вишься?» «Я не знаю, Германъ». {139} «Вспомни, гд мы съ тобой стояли, когда были въ Париж. Ну?» «Да, конечно знаю. Отель».

«Но какой отель?» «Я ничего не могу вспомнить, Германъ, когда ты смотришь такъ на меня. Я теб говорю, что знаю. Отель что-то такое».

«Подскажу теб: иметъ отношеніе къ трав. Какъ трава по французски?» «Сейчасъ. Эрбъ. О, вспомнила: Малербъ».

«На всякій случай, если забудешь опять: наклейка отеля есть на черномъ сундук. Всегда можешь посмотрть».

«Ну знаешь, Германъ, я все-таки не такая растяпа. А сундукъ я съ собой возьму. Черный».

«Вотъ ты тамъ и остановишься. Дальше слдуетъ нчто крайне важное. Но сначала все повтори».

«Я буду печальна. Я буду стараться не очень плакать. Орловіусъ.

Я закажу себ два черныхъ платья».

«Погоди. Что ты сдлаешь, когда увидишь трупъ?

«Я упаду на колни. Я не буду кричать».

«Ну вотъ видишь, какъ все это хорошо выходитъ. Ну, дальше?» «Дальше, я его похороню».

«Во-первыхъ, не его, а меня. Пожалуйста, не спутай! Во-вторыхъ, не похороны, а сожженіе. Орловіусъ скажетъ пастору о моихъ досто­ инствахъ, нравственныхъ, гражданскихъ, супружескихъ. Пасторъ въ крематорской часовн произнесетъ прочувствованную рчь. Мой гробъ подъ звуки органа тихо опустится въ преисподнюю. Вотъ и все. Затмъ?» «Затмъ — Парижъ. Нтъ, постой, сперва всякія {140} денежныя формальности. Мн, знаешь, Орловіусъ надостъ хуже горькой рдьки.

Въ Париж остановлюсь въ отел — ну вотъ, я знала, что забуду, — подумала, что забуду, и забыла. Ты меня какъ-то тснишь... Отель...

отель... Малербъ! На всякій случай — черный сундукъ».

«Такъ. Теперь важное: какъ только ты прідешь въ Парижъ, ты меня извстишь. Какъ мн теперь сдлать, чтобы ты запомнила адресъ?» «Лучше запиши, Германъ. У меня голова сейчасъ не работаетъ. Я ужасно боюсь все перепутать».

«Нтъ, милая моя, никакихъ записываній. Ужъ хотя бы потому, что записку все равно потеряешь. Адресъ теб придется запомнить, волей-неволей. Это абсолютно необходимо. Категорически запрещаю его записывать. Дошло?» «Да, Германъ. Но я же не могу запомнить...» «Глупости. Адресъ очень простъ. Пострестантъ. Иксъ». — (я назвалъ городъ).

«Это тамъ, гд прежде жила тетя Лиза? Ну да, это легко вспо­ мнить. Я теб говорила про нее. Она теперь живетъ подъ Ниццей. Поз­ жай въ Ниццу».

«Вотъ именно. Значитъ, ты запомнила эти два слова. Теперь — имя. Ради простоты я теб предлагаю написать такъ: Мсье Малербъ».

«Она вроятно все такая же толстая и бойкая. Знаешь, Ардаліонъ писалъ ей, прося денегъ, но конечно...» «Все это очень интересно, но мы говоримъ о дл. На какое имя ты мн напишешь?» «Ты еще не сказалъ, Германъ».

«Нтъ, сказалъ, — я предложилъ теб: Мсье Малербъ». {141} «Но какъ же, вдь это гостиница, Германъ?» «Вотъ потому-то. Теб будетъ легче запомнить по ассоціаціи».

«Ахъ, я забуду ассоціацію, Германъ. Это безнадежно. Пожалуйста, не надо ассоціацій. И вообще — ужасно поздно, я устала».

«Хорошо. Придумай сама имя. Имя, которое ты наврное запо­ мнишь. Ну, хочешь — Ардаліонъ?» «Хорошо, Германъ».

«Вотъ великолпно. Мсье Ардаліонъ. Пострестантъ. Иксъ. А напишешь ты мн такъ: Дорогой другъ, ты наврное слышалъ о моемъ гор и дальше въ томъ же род. Всего нсколько словъ. Письмо ты опу­ стишь сама. Письмо ты опустишь сама. Есть?» «Хорошо, Германъ».

«Теперь, пожалуйста, повтори».

«Я, знаешь, прямо умираю отъ напряженія. Боже мой, половина второго. Можетъ быть, завтра?» «Завтра все равно придется повторить. Ну-съ, пожалуйста, я васъ слушаю».

«Отель Малербъ. Я пріхала. Я опустила письмо. Сама.

Ардаліонъ, пострестантъ, Иксъ. А что дальше, когда я напишу?» «Это тебя не касается. Тамъ будетъ видно. Ну, что-же, — я могу быть увренъ, что ты все это исполнишь?» «Да, Германъ. Только не заставляй меня опять повторять. Я смер­ тельно устала».

Стоя посреди кухни, она расправила плечи, сильно затрясла отки­ нутой головой и повторила, ероша волосы: «Ахъ, какъ я устала, ахъ...» — и «ахъ» перешло въ звоту. Мы отправились спать. Она раздлась, {142} кидая куда попало платье, чулки, разныя свои дамскія штучки, рухнула въ постель и тотчасъ стала посвистывать носомъ. Я легъ тоже и потушилъ свтъ, но спать не могъ. Помню, она вдругъ про­ снулась и тронула меня за плечо.

«Что теб?» — спросилъ я съ притворной сонливостью.

«Германъ, — залепетала она, — Германъ, послушай, — а ты не думаешь, что это... жульничество?» «Спи, — отвтилъ я. — Не твоего ума дло. Глубокая трагедія, — а ты — о глупостяхъ. Спи, пожалуйста».

Она сладко вздохнула, повернулась на другой бокъ и засвистала опять.

Любопытная вещь;

невзирая на то, что я себя ничуть не обо­ льщалъ насчетъ способностей моей жены, тупой, забывчивой и нерасто­ ропной, все же я былъ почему-то совершенно спокоенъ, совершенно увренъ въ томъ, что ея преданность безсознательно поведетъ ее по врному пути, не дастъ ей оступиться и — главное — заставитъ ее хра­ нить мою тайну. Я уже ясно представлять себ, какъ, глядя на ея наивно искусственное горе, Орловіусъ будетъ опять глубокомысленно сокрушенно качать головой, — и, Богъ его знаетъ, быть можетъ подума­ етъ: не любовникъ ли укокошилъ бднаго мужа, — но тутъ онъ вспо­ мнитъ шантажное письмо отъ неизвстнаго безумца.

Весь слдующій день мы просидли дома, и снова, кропотливо и настойчиво, я заряжалъ жену, набивалъ ее моей волей, какъ вотъ гуся насильно пичкаютъ кукурузой, чтобы набухла печень, Къ вечеру она едва могла ходить. Я остался доволенъ ея состояніемъ. {143} Мн самому теперь было пора готовиться. Помню, какъ въ тотъ вечеръ я мучительно прикидывалъ, сколько денегъ взять съ собой, сколько оста­ вить Лид, мало было гамзы, очень мало. У меня явилась мысль прихва­ тить съ собой на всякій случай цнную вещицу, и я сказалъ Лид:

«Дай-ка мн твою московскую брошку».

«Ахъ да, брошку», — сказала она, вяло вышла изъ комнаты, но тотчасъ вернулась, легла на диванъ и зарыдала, какъ не рыдала еще никогда.

«Что съ тобой, несчастная?» Она долго не отвчала, а потомъ, глупо всхлипывая и не глядя на меня, объяснила, что брошка заложена, что деньги пошли Ардаліону, ибо пріятель ему денегъ не вернулъ.

«Ну, ладно, ладно, не реви, — сказалъ я. — Ловко устроился, но слава Богу ухалъ, убрался, — это главное».

Она мигомъ успокоилась и даже просіяла, увидя, что я не сержусь, и пошла, шатаясь, въ спальню, долго рылась, принесла какое-то колечко, сережки, старомодный портсигаръ, принадлежавшій ея бабушк. Ничего изъ этого я не взялъ.

«Вотъ что, — сказалъ я, блуждая по комнат и кусая заусе­ ницы, — вотъ что, Лида. Когда тебя будутъ спрашивать, были ли у меня враги, когда будутъ допытываться, кто же это могъ убить меня, говори:

не знаю. И вотъ еще что: я беру съ собой чемоданъ, но это конечно между нами. Не должно такъ казаться, что я собрался въ какое-то путе­ шествіе, — это выйдетъ подозрительно. Впрочемъ — —» — тутъ, помнится, я задумался. Странно, — почему это, когда все {144} было такъ чудесно продумано и предусмотрно, вылзала торчкомъ мелкая деталь, какъ при укладк вдругъ замчаешь, что забылъ уложить маленькій, но громоздкій пустякъ, — есть такіе недобросовстные пред­ меты. Въ мое оправданіе слдуетъ сказать, что вопросъ чемодана былъ, пожалуй, единственный пунктъ, который я ршилъ измнить: все остальное шло именно такъ, какъ я замыслилъ давнымъ-давно, можетъ быть много мсяцевъ тому назадъ, можетъ быть въ ту самую секунду, когда я увидлъ на трав спящаго бродягу, точь-въ-точь похожаго на мой трупъ. Нтъ, — подумалъ я, — чемодана все-таки не слдуетъ брать, все равно кто-нибудь да увидитъ, какъ несу его внизъ.

«Чемодана я не беру», — сказалъ я вслухъ и опять зашагалъ по комнат.

Какъ мн забыть утро девятаго марта? Само по себ оно было блдное, холодное, ночью выпало немного снга, и швейцары подметали тротуары, вдоль которыхъ тянулся невысокій снговой хребетъ, а асфальтъ былъ уже чистый и черный, только слегка лоснился. Лида мирно спала. Все было тихо. Я приступилъ къ одванію. Одлся я такъ:

дв рубашки, одна на другую, — причемъ верхняя, уже ношеная, была для него. Кальсонъ — тоже дв пары, и опять же верхняя предназнача­ лась ему. Засимъ я сдлалъ небольшой пакетъ, въ который вошли мани­ кюрный приборъ и все что нужно для бритья. Этотъ пакетикъ я сразу же, боясь его забыть, сунулъ въ карманъ пальто, висвшаго въ прихо­ жей. Дале я надлъ дв пары носковъ (верхняя съ дыркой), черные башмаки, мышиныя гетры, — и въ такомъ вид т. е. уже изящно {145} обутый, но еще безъ панталонъ, нкоторое время стоялъ посреди ком­ наты, вспоминая, все-ли такъ длаю, какъ было ршено. Вспомнивъ, что нужна лишняя пара подвязокъ, я разыскалъ старую и присоединилъ ее къ пакетику, для чего пришлось опять выходить въ переднюю. Наконецъ выбралъ любимый сиреневый галстукъ и плотный темно-срый костюмъ, который обычно носилъ послднее время. Разложилъ по карманамъ слдующія вещи: бумажникъ (около полутора тысячъ марокъ), пас­ портъ, кое-какія незначительныя бумажки съ адресами, счетами... Спо­ хватился: паспортъ было вдь ршено не брать, — очень тонкій маневръ: незначительныя бумажки какъ-то художественне устанавли­ вали личность. Еще взялъ я: ключи, портсигаръ, зажигалку. Теперь я былъ одтъ, я хлопалъ себя по карманамъ, я отдувался, мн было жарко въ двойной оболочк блья. Оставалось сдлать самое главное, — это была цлая церемонія: медленное выдвиганіе ящика, гд онъ покоился, тщательный осмотръ, далеко впрочемъ не первый. Онъ былъ отлично смазанъ, онъ былъ туго набитъ... Мн его подарилъ въ двадцатомъ году въ Ревел незнакомый офицеръ, — врне, просто оставилъ его у меня, а самъ исчезъ. Я не знаю, что сталось потомъ съ этимъ любезнымъ пору­ чикомъ.

Между тмъ Лида проснулась, запахнулась въ земляничный халатъ, мы сли въ столовой, Эльза принесла кофе. Когда Эльза ушла:

«Ну-съ, — сказалъ я, — день насталъ, сейчасъ поду».

Маленькое отступленіе литературнаго свойства. Ритмъ этотъ — нерусскій, но онъ хорошо передаетъ {146} мое эпическое спокойствіе и торжественный драматизмъ положенія.

«Германъ, пожалуйста, останься, никуда не зди», тихо прогово­ рила Лида и, кажется, сложила ладони.

«Ты, надюсь, все запомнила», — продолжалъ я невозмутимо.

«Германъ, — повторила она, — не зди никуда. Пускай онъ дла­ етъ все, что хочетъ, — это его судьба, ты не вмшивайся...» «Я радъ, что ты все запомнила, — сказалъ я съ улыбкой, — ты у меня молодецъ. Вотъ, съмъ еще булочку и двинусь».

Она расплакалась. Потомъ высморкалась, громко трубя, хотла что-то сказать, но опять принялась плакать. Зрлище было довольно любопытное: я — хладнокровно мажущій масломъ рогульку, Лида — сидящая противъ меня и вся прыгающая отъ плача. Я сказалъ съ пол­ нымъ ртомъ: «По крайней мр, ты сможешь во всеуслышаніе — (— пожевалъ, проглотилъ, —) вспомнить, что у тебя было дурное предчув­ ствіе, хотя узжалъ я довольно часто и не говорилъ куда. А враги, суда­ рыня, у него были? Не знаю, господинъ слдователь».

«Но что же дальше будетъ?» — тихонько простонала Лида, медленно разводя руками.

«Ну, довольно, моя милая, — сказалъ я другимъ тономъ. — Поплакала, и будетъ. И не вздумай сегодня ревть при Эльз».

Она утрамбовала платкомъ глаза, грустно хрюкнула и опять раз­ вела руками, но уже молча и безъ слезъ.

«Все запомнила?» — въ послдній разъ спросилъ я, пристально смотря на нее. {147} «Да, Германъ. Все. Но я такъ боюсь...» Я всталъ, она встала тоже. Я сказалъ:

«До свиданія, будь здорова, мн пора къ паціенту».

«Германъ, послушай, ты же не собираешься присутствовать?» Я даже не понялъ.

«То-есть какъ: присутствовать?» «Ахъ, ты знаешь, что я хочу сказать. Когда... Ну, однимъ словомъ, когда... съ этой веревочкой...» «Вотъ дура, — сказалъ я. — А какъ же иначе? Кто потомъ все приберетъ? Да и нечего теб такъ много думать, пойди въ кинемато­ графъ сегодня. До-свиданія, дура».

Мы никогда не цловались, — я не терплю слякоти лобзаній. Гово­ рятъ, японцы тоже — даже въ минуты страсти — никогда не цлуютъ своихъ женщинъ, — просто имъ чуждо и непонятно, и можетъ быть даже немного противно это прикосновеніе голыми губами къ эпителію ближняго. Но теперь меня вдругъ подтянуло жену поцловать, она же была къ этому неготова: какъ то такъ вышло, что я всего лишь скольз­ нулъ по ея волосамъ и уже не повторилъ попытки, а, щелкнувъ почему то каблуками, только тряхнулъ ея вялую руку и вышелъ въ переднюю.

Тамъ я быстро одлся, схватилъ перчатки, проврилъ, взятъ ли свер­ токъ, и уже идя къ двери услышалъ, какъ изъ столовой она меня зоветъ плаксивымъ и тихимъ голосомъ, но я не обратилъ на это вниманія, мн хотлось поскоре выбраться изъ дому.

Я направился во дворъ, гд находился большой, полный автомоби­ лей гаражъ. Меня привтствовали улыбками. Я слъ, пустилъ моторъ въ ходъ. Асфальтовая {148} поверхность двора была немного выше поверх­ ности улицы, такъ что при възд въ узкій наклонный туннель, соеди­ нявшій дворъ съ улицей, автомобиль мой, сдержанный тормозами, легко и беззвучно нырнулъ.

ГЛАВА ІХ.

Сказать по правд — испытываю нкоторую усталость. Я пишу чуть ли не отъ зари до зари, по глав въ сутки, а то и больше. Великая, могучая вещь — искусство. Вдь мн, въ моемъ положеніи, слдовало бы дйствовать, волноваться, петлить... Прямой опасности нтъ, конечно, — и я полагаю, что такой опасности никогда не будетъ, — но все-таки странно — сиднемъ сидть и писать, писать, писать, или же подолгу думать, думать, думать, — что въ общемъ то же самое. И чмъ дальше я пишу, тмъ ясне становится, что я этого такъ не оставлю, договорюсь до главнаго, — и уже непремнно, непремнно опубликую мой трудъ, несмотря на рискъ, — а впрочемъ и риска-то особеннаго нтъ: какъ только рукопись отошлю, — смоюсь;

міръ достаточно великъ, чтобы могъ спрятаться въ немъ скромный, бородатый мужчина.

Ршеніе трудъ мой вручить тому густо психологическому белле­ тристу, о которомъ я какъ будто уже упоминалъ, даже, кажется, обращалъ къ нему мой разсказъ, (— давно бросилъ написанное перечи­ тывать, — некогда да и тошно...) было принято мною несразу, {149} — сначала я думалъ, не проще ли всего послать оный трудъ прямо какому нибудь издателю, нмецкому, французскому, американскому, — но вдь написано-то по-русски, и не все переводимо, — а я, признаться, дорожу своей литературной колоратурой и увренъ, что пропади иной выгибъ, иной оттнокъ — все пойдетъ на смарку. Еще я думалъ послать его въ СССР, — но у меня нтъ необходимыхъ адресовъ, — да и не знаю, какъ это длается, пропустятъ ли манускриптъ черезъ границу, — вдь я по привычк пользуюсь старой орографіей, — переписывать же нтъ силъ... Что переписывать! Не знаю, допишу ли вообще, выдержу ли напряженіе, не умру ли отъ кровоизліянія въ мозгу...

Ршивъ наконецъ дать рукопись мою человку, который долженъ ею прельститься и приложить вс старанія, чтобы она увидла свтъ, я вполн отдаю себ отчетъ въ томъ, что мой избранникъ (ты, мой первый читатель), — беллетристъ бженскій, книги котораго въ СССР появ­ ляться никакъ не могутъ. Но для этой книги сдлаютъ, быть можетъ, исключеніе, — въ конц концовъ, не ты ее писалъ. О, какъ я лелю надежду, что несмотря на твою эмигрантскую подпись (прозрачная подложность которой ни для кого не останется загадкой), книга моя найдетъ сбытъ въ СССР! Далеко не являясь врагомъ совтскаго строя, я должно-быть невольно выразилъ въ ней иныя мысли, которыя вполн соотвтствуютъ діалектическимъ требованіямъ текущаго момента. Мн даже представляется иногда, что основная моя тема, сходство двухъ людей, есть нкое иносказаніе. Это разительное физическое подобіе вроятно казалось мн (подсознательно!) залогомъ {150} того идеаль­ наго подобія, которое соединитъ людей въ будущемъ безклассовомъ обществ, — и стремясь частный случай использовать, — я еще соціально не прозрвшій, смутно выполнялъ все же нкоторую соціаль­ ную функцію. И опять же: неполная удача моя въ смысл реализаціи этого сходства объяснима чисто соціально-экономическими причинами, а именно тмъ, что мы съ Феликсомъ принадлежали къ разнымъ, рзко отграниченнымъ классамъ, сліяніе которыхъ не подъ силу одиночк, да еще нын, въ періодъ безкомпромисснаго обостренія борьбы. Правда, мать моя была изъ простыхъ, а ддъ съ отцовской стороны въ молодости пасъ гусей, — такъ что мн самому-то очень даже понятно, откуда въ человк моего склада и обихода имется это глубокое, хотя еще невполн выявленное устремленіе къ подлинному сознанію. Мн гре­ зится новый міръ, гд вс люди будутъ другъ на друга похожи, какъ Германъ и Феликсъ, — міръ Геликсовъ и Фермановъ, — міръ, гд рабо­ чаго, павшаго у станка, замнитъ тотчасъ, съ невозмутимой соціальной улыбкой, его совершенный двойникъ. Посему думаю, что совтской молодежи будетъ небезполезно прочитать эту книгу и прослдить въ ней, подъ руководствомъ опытнаго марксиста, рудиментарное движеніе заложенной въ ней соціальной мысли. Другіе же народы пущай перево­ дятъ ее на свои языки, — американцы утолятъ, читая ее, свою жажду кровавыхъ сенсацій, французамъ привидятся миражи Содома въ при­ страстіи моемъ къ бродяг, нмцы насладятся причудами полуславян­ ской души. Побольше, побольше читайте ее, господа! Я всецло это привтствую. {151} Но писать ее нелегко. Особенно сейчасъ, когда приближаюсь къ самому, такъ сказать, ршительному дйствію вся трудность моей задачи является мн — и вотъ, какъ видите, я отвиливаю, болтаю о вещахъ, мсто коимъ въ предисловіи къ повести, а не въ начал ея самой существенной, для читателя, главы. Но я уже объяснялъ, что, несмотря на разсудочность и лукавство подступовъ, не я, не разумъ мой пишетъ, а только память моя, только память. Вдь и тогда, то-есть въ часъ, на которомъ остановилась стрлка моего разсказа, я какъ бы тоже остановился, медлилъ, какъ медлю сейчасъ, — и тогда тоже я занятъ былъ путанными разсужденіями, не относящимися къ длу, срокъ кото­ раго все близился. Вдь я отправился въ путь утромъ, а свиданіе мое съ Феликсомъ было назначено на пять часовъ пополудни;

дома мн не сидлось, но куда сбыть мутно-блое время, отдлявшее меня отъ встрчи? Удобно, даже сонно, сидя и управляя какъ бы однимъ паль­ цемъ, я медленно катилъ по Берлину, по тихимъ, холоднымъ, шепчу­ щимъ улицамъ, — и все дальше, дальше, покуда не замтилъ, что я уже изъ Берлина выхалъ. День былъ выдержанъ въ двухъ тонахъ, — чер­ номъ (втви деревьевъ, асфальтъ) и блесомъ (небо, пятна снга). Все продолжалось мое сонное перемщеніе. Нкоторое время передо мной моталась большая, непріятная тряпка, которую ломовой, везущій что либо длинное, нацпляетъ на торчащій сзади конецъ, — потомъ это исчезло, завернуло куда-то. Я не прибавилъ хода. На другомъ пере­ крестк выскочилъ мн наперерзъ таксомоторъ, со стономъ затормо­ зилъ и такъ какъ было довольно склизко закружился винтомъ. Я невоз­ мутимо прохалъ, будто плылъ по {152} теченію. Дальше, женщина въ глубокомъ траур наискось переходила мостовую передо мной, не видя меня;

я не гукнулъ, не измнилъ тихаго ровнаго движенія, проплылъ въ двухъ вершкахъ отъ ея крепа, она даже не замтила меня, — беззвуч­ наго призрака. Меня обгоняло любое колесо;

долго шелъ, вровень со мной медленный трамвай, и я уголкомъ глаза видлъ пассажировъ, глупо сидвшихъ другъ противъ друга. Раза два я прозжалъ плохо мощеными мстами, и уже появились куры: расправивъ куцыя крылья и вытянувъ шею, перебгали дорогу (а можетъ быть это было не тогда, а лтомъ). Потомъ я халъ по длинному, длинному шоссе, мимо жнивьевъ испещренныхъ снгомъ, и въ совершенно безлюдной мстности автомо­ биль мой какъ бы задремалъ, точно изъ синяго сдлался сизымъ, посте­ пенно замеръ и остановился, и я склонился на руль въ неизъяснимомъ раздумь. О чемъ я думалъ? Ни о чемъ, или о глупостяхъ, я путался, я почти засыпалъ, я въ полуобморок разсуждалъ самъ съ собой о какой то ерунд, вспоминалъ какой-то споръ, бывшій у меня когда-то съ кмъ то на какой-то станціи, о томъ, можно ли видть солнце во сн, — и потомъ мн начинало казаться, что кругомъ много людей, и вс гово­ рятъ сразу и замолкаютъ, и давъ другъ другу смутныя порученія, без­ звучно расходятся. Погодя я двинулся дальше и въ полдень, влачась черезъ какую-то деревню, ршилъ тамъ сдлать привалъ, — ибо даже такимъ дремотнымъ темпомъ я оттуда добирался до Кенигсдорфа черезъ часъ не боле, а у меня было еще много времени въ запас. Я долго сидлъ въ темномъ и скучномъ трактир, совершенно одинъ, въ задней какой-то комнат у большого {153} стола, и на стн висла старая фотографія: группа мужчинъ въ сюртукахъ, съ закрученными усами, при чемъ кое-кто изъ переднихъ непринужденно опустился на одно колно, а двое даже прилегли по бокамъ, и это напоминало русскія сту­ денческія фотографіи. Я выпилъ много воды съ лимономъ и все въ томъ же до неприличія сонномъ настроеніи похалъ дальше. Помню, что черезъ нкоторое время, у какого-то моста, я снова остановился: старая женщина въ синихъ шерстяныхъ штанахъ, съ мшкомъ за плечами, хло­ потала надъ своимъ поврежденнымъ велосипедомъ. Я, не выходя изъ автомобиля, далъ ей нсколько совтовъ, совершенно впрочемъ непро­ шенныхъ и ненужныхъ, а потомъ замолчалъ и, опершись щекой о ладонь, а локтемъ о руль, долго и безсмысленно смотрлъ на нее, — она все возилась, возилась, но наконецъ я перемигнулъ, и оказалось, что никого уже нтъ, — она давно ухала. Я двинулся дальше, стараясь помножить въ ум два неуклюжихъ числа, неизвстно что означавшихъ и откуда выплывшихъ, но разъ они появились, нужно было ихъ стра­ вить, — и вотъ они сцпились и разсыпались. Вдругъ мн показалось, что я ду съ бшеной скоростью, что машина прямо пожираетъ дорогу, какъ фокусникъ, поглощающій длинную ленту, — и тихо проходили мимо сосны, сосны, сосны. Еще помню: я встртилъ двухъ школьниковъ, маленькихъ блдныхъ мальчиковъ, съ книжками, схваченными ремеш­ комъ, и поговорилъ съ ними;

у нихъ были непріятныя птичьи физіо­ номіи, врод какъ у воронятъ, и они какъ будто побаивались меня и, когда я отъхалъ, долгое время глядли мн вслдъ, разинувъ черные рты, — одинъ повыше, другой пониже. {154} И внезапно я очутился въ Кенигсдорф, взглянулъ на часы и увидлъ, что уже пять. Прозжая мимо краснаго зданія станціи, я подумалъ, что можетъ быть Феликсъ запоздалъ почему-либо и еще не спускался вонъ по тмъ ступенямъ мимо того автомата съ шоколадомъ, — и что нтъ никакой возможности установить по вншнему виду приземистаго краснаго зданія, проходилъ ли онъ уже тутъ. Какъ бы тамъ ни было, поздъ, съ которымъ велно было ему пріхать въ Кенигсдорфъ, прибывалъ въ безъ пяти три, — значитъ, если Феликсъ на него не опоздалъ...

Читатель, ему было сказано, выйти въ Кенигсдорф и пойти на сверъ по шоссе до десятаго километра, до желтаго столба, — и вотъ теперь я во весь опоръ гналъ по тому шоссе, — незабываемая минута!

Оно было пустынно. Автобусъ ходитъ тамъ зимой только дважды въ день, — утромъ и въ полдень, — на протяженіи этихъ десяти километ­ ровъ мн навстрчу попалась только таратайка, запряженная пгой лошадью. Наконецъ, вдали, желтымъ мизинцемъ выпрямился знакомый столбъ и увеличился, доросъ до естественныхъ своихъ размровъ, и на немъ была мурмолка снга. Я затормозилъ и оглядлся. Никого. Жел­ тый столбъ былъ очень желтъ. Справа за полемъ театральной деко­ раціей плоско срлъ лсъ. Никого. Я вылзъ изъ автомобиля и со сту­ комъ сильне всякаго выстрла захлопнулъ за собою дверцу. И вдругъ я замтилъ, что изъ-за спутанныхъ прутьевъ куста, росшаго въ канав, глядитъ на меня усатенькій, восковой, довольно веселый — — Поставивъ одну ногу на подножку автомобиля и какъ разгнван­ ный теноръ хлеща себя по рук снятой {155} перчаткой, я неподвиж­ нымъ взглядомъ уставился на Феликса. Неувренно ухмыляясь, онъ вышелъ изъ канавы.

«Ахъ ты, негодяй, — сказалъ я сквозь зубы съ необыкновенной, оперной силой. — Негодяй и мошенникъ, — повторилъ я уже полнымъ голосомъ, все яростнй хлеща себя перчаткой (въ оркестр все громы­ хало промежъ взрывовъ моего голоса), — какъ ты смлъ, негодяй, раз­ болтать? Какъ ты смлъ, какъ ты смлъ, у другихъ просить совтовъ, хвастать, что добился своего, что въ такой-то день на такомъ-то мст...

вдь тебя за это убить мало» — (грохотъ, бряцаніе и опять мой голосъ:) — «Многаго ты этимъ достигъ, идіотъ! Профершпилился, маху далъ, не видать теб ни гроша, болтунъ!» — (кимвальная пощечина въ оркестр).

Такъ я его ругалъ, съ холодной жадностью слдя за выраженіемъ его лица. Онъ былъ ошарашенъ, онъ былъ искренне обиженъ. Прижавъ руку къ груди, онъ качалъ головой. Отрывокъ изъ оперы кончился, и громковщатель заговорилъ обыкновеннымъ голосомъ.

«Ну ужъ ладно, браню тебя просто такъ, для проформы, на всякій случай... А видъ у тебя, дорогой мой, забавный, — прямо гримъ!» По моему приказу онъ отпустилъ усы;

они кажется были даже нафабрены;

кром того, уже по личному своему почину, онъ устроилъ себ по дв курчавыхъ котлетки. Эта претенціозная растительность меня чрезвычайно развеселила.

«Ты конечно пріхалъ тмъ путемъ, какъ я теб веллъ?» — спросилъ я улыбаясь. {156} Онъ отвтилъ:

«Да, какъ вы велли. А насчетъ того, чтобы болтать... — сами зна­ ете, я несходчивъ и одинокъ».

«Знаю, и сокрушаюсь вмст съ тобой, — сказалъ я. — А встрч­ ные по дорог были?» «Если кто и прозжалъ, я прятался въ канаву, какъ вы велли».

«Ладно. Наружность твоя и такъ хорошо спрятана. Ну-съ, — нечего тутъ прохлаждаться. Садись въ автомобиль. Оставь, оставь, — потомъ мшокъ снимешь. Садись скоре, намъ нужно отъхать отсюда».

«Куда?» — полюбопытствовалъ онъ.

«Вонъ въ тотъ лсъ».

«Туда?» — спросилъ онъ и указалъ палкой.

«Да, именно туда. Сядешь ли ты когда-нибудь, чортъ тебя дери!» Онъ съ удовольствіемъ разглядывалъ автомобиль. Неспша влзъ и слъ рядомъ со мной.

Я повернулъ руль, медленно двинулись... ухъ! еще разъ: ухъ!

(съхали на поле) — подъ колесами зашуршалъ мелкій снгъ и дряхлыя травы. Автомобиль подпрыгивалъ на кочкахъ, мы съ Феликсомъ — тоже. Онъ говорилъ:

«Я безъ труда съ нимъ справлюсь (гопъ). Я ужъ прокачусь (гопъ).

Вы не бойтесь, я (гопъ-гопъ) его не попорчу».

«Да, автомобиль будетъ твой. На короткое время (гопъ) твой. Но ты, братъ, не звай, посматривай кругомъ, никого нтъ на шоссе?» Онъ обернулся и затмъ отрицательно мотнулъ головой. Мы въхали или врне вползли въ лсъ. {157} Кузовъ скриплъ и ухалъ, хвойныя втви мели по крыльямъ.

Углубившись немного въ боръ, остановились и вылзли. Уже безъ вожделнія неимущаго, а со спокойнымъ удовлетвореніемъ собствен­ ника, Феликсъ продолжалъ любоваться лаково-синей машиной. Его глаза подернулись поволокой задумчивости. Вполн возможно, — замтьте, я не утверждаю, а говорю: вполн возможно, — вполн воз­ можно, что мысль его потекла приблизительно такъ: а что если улизнуть на этой штучк? Вдь деньги я сейчасъ получу впередъ. Притворюсь, что все исполню, а на самомъ дл укачу далеко. Вдь въ полицію онъ обратиться не можетъ, будетъ, значитъ, молчать. А я на собственной машин... — — Я прервалъ теченіе этихъ пріятныхъ думъ. «Ну что жъ, Феликсъ, великая минута наступила. Ты сейчасъ переоднешься и останешься съ автомобилемъ одинъ въ лсу. Черезъ полчаса стемнетъ, врядъ ли кто потревожитъ тебя. Проночуешь здсь, — у тебя будетъ мое пальто, — пощупай, какое оно плотное, — то-то же! — да и въ автомобил тепло...

выспишься, а какъ только начнетъ свтать — — впрочемъ, это потомъ, сперва давай я тебя приведу въ должный видъ, а то въ самомъ дл стемнетъ. Теб нужно прежде всего побриться».

«Побриться? — съ глупымъ удивленіемъ переспросилъ Феликсъ. — Какъ же такъ? Бритвы у меня съ собой нтъ, и я не знаю, чмъ можно бриться въ лсу, разв что камнемъ».

«Нтъ, зачмъ камнемъ;

такого разгильдяя какъ ты слдуетъ брить топоромъ. Но я человкъ предусмотрительный, {158} все съ собой принесъ, и все самъ сдлаю».

«Смшно, право, — ухмыльнулся онъ. — Какъ же такъ будетъ. Вы меня еще бритвой того и гляди заржете».

«Не бойся, дуракъ, — она безопасная. Ну, пожалуйста. Садись куда-нибудь, — вотъ сюда, на подножку, что-ли».

Онъ слъ, скинувъ мшокъ. Я вытащилъ пакетъ и разложилъ на подножк бритвенный приборъ, мыло, кисточку. Надо было торопиться:

день осунулся, воздухъ становился все тускле. И какая тишина...

Тишина эта казалась врожденной тутъ, неотдлимой отъ этихъ непо­ движныхъ втвей, прямыхъ стволовъ, отъ слпыхъ пятенъ снга тамъ и сямъ на земл.

Я снялъ пальто, чтобы свободне было оперировать. Феликсъ съ любопытствомъ разглядывалъ блестящіе зубчики бритвы, серебристый стерженекъ. Затмъ онъ осмотрлъ кисточку, приложилъ ее даже къ щек, испытывая ея мягкость, — она дйствительно была очень пуши­ ста, стоила семнадцать пятьдесятъ. Очень заинтересовала его и тубочка съ дорогой мыльной пастой.

«Итакъ, приступимъ, — сказалъ я. — Стрижка-брижка. Садись, пожалуйста, бокомъ, а то мн негд примоститься «.

Набравъ въ ладонь снгу, я выдавилъ туда вьющійся червякъ мыла, размсилъ кисточкой и ледяной пной смазалъ ему бачки и усы.

Онъ морщился, ухмылялся, — опушка мыла захватила ноздрю, — онъ крутилъ носомъ, — было щекотно.

«Откинься, — сказалъ я, — еще». {159} Неудобно упираясь колномъ въ подножку, я сталъ сбривать ему бачки, — волоски трещали, отвратительно мшались съ пной;

я слегка его порзалъ, пна окрасилась кровью. Когда я принялся за усы, онъ зажмурился, но храбро молчалъ, — а было должно быть не очень пріятно, — я спшилъ, волосъ былъ жесткій, бритва дергала.

«Платокъ у тебя есть?» — спросилъ я.

Онъ вынулъ изъ кармана какую-то тряпку. Я тщательно стеръ съ его лица кровь, снгъ и мыло. Щеки у него блестли какъ новыя. Онъ былъ выбритъ на славу, только возл уха краснла царапина съ почер­ нвшимъ уже рубинчикомъ на краю. Онъ провелъ ладонью по бритымъ мстамъ.

«Постой, — сказалъ я. — Это не все. Нужно подправить брови, — он у тебя гуще моихъ».

Я взялъ ножницы и очень осторожно отхватилъ нсколько волосковъ.

«Вотъ теперь отлично. А причешу я тебя, когда смнишь рубашку».

«Вашу дадите?» — спросилъ онъ и безцеремонно пощупалъ мою шелковую грудь.

«Э, да у тебя ногти не первой чистоты!» — воскликнулъ я весело.

Я не разъ длалъ маникюръ Лид и теперь безъ особаго труда привелъ эти десять грубыхъ ногтей въ порядокъ, — причемъ все сравни­ валъ его руки съ моими, — он были крупне и темне, — но ничего, со временемъ поблднютъ. Кольца обручальнаго не ношу, такъ что при­ шлось нацпить на его руку всего только часики. Онъ шевелилъ паль­ цами, поворачивалъ, такъ и сякъ кисть, очень довольный. {160} «Теперь живо. Переоднемся. Сними все съ себя, дружокъ, до послдней нитки».

Феликсъ крякнулъ: холодно будетъ. «Ничего. Это одна минута.

Ну-съ, поторапливайся». Осклабясь, онъ скинулъ свой куцый пиджакъ, снялъ черезъ голову мохнатую темную фуфайку. Рубашка подъ ней была болотно-зеленая, съ галстукомъ изъ той же матеріи. Затмъ онъ разулся, сдернулъ заштопанные мужской рукой носки и жизнерадостно екнулъ, прикоснувшись босою ступней къ зимней земл. Простой человкъ любитъ ходить босикомъ: лтомъ, на травк, онъ первымъ дломъ разувается, но даже и зимой пріятно, — напоминаетъ, можетъ быть, дтство или что-нибудь такое.

Я стоялъ поодаль, развязывая галстукъ, и внимательно смотрлъ на Феликса.

«Ну, дальше, дальше!» крикнулъ я, замтивъ, что онъ замшкался.

Онъ не безъ стыдливой ужимки спустилъ штаны съ блыхъ, безво­ лосыхъ ляжекъ. Освободился и отъ рубашки. Въ зимнемъ лсу стоялъ передо мной голый человкъ.

Необычайно быстро, съ легкой стремительностью нкоего Фре­ голи, я раздлся, кинулъ ему верхнюю оболочку моего блья, — пока онъ ее надвалъ, ловко вынулъ изъ снятаго съ себя костюма деньги и еще кое-что и спряталъ это въ карманы непривычно-узкихъ штановъ, которые на себя съ виртуозной живостью натянулъ. Его фуфайка оказа­ лась довольно теплой, а пиджакъ былъ мн почти по мрк: я похудлъ за послднее время.

Феликсъ между тмъ нарядился въ мое розовое {161} блье, но былъ еще босъ. Я далъ ему носки, подвязки, но тутъ замтилъ, что и ноги его требуютъ отдлки. Онъ поставилъ ступню на подножку автомо­ биля, и мы занялись торопливымъ педикюромъ. Боюсь, что онъ усплъ простудиться — въ одномъ нижнемъ бль. Потомъ онъ вымылъ ноги снгомъ, какъ это сдлалъ кто-то у Мопассана, и съ понятнымъ насла­ жденіемъ надлъ носки.

«Торопись, торопись, — приговаривалъ я. — Сейчасъ стемнетъ, да и мн пора уходить. Смотри, я уже готовъ, — ну и башмачища у тебя. А гд фуражка? А, вижу, спасибо».

Онъ туго затянулъ ремень штановъ. Съ трудомъ влзъ въ мои чер­ ные шевровые полуботинки. Я помогъ ему справиться съ гетрами и повязать сиреневый галстукъ. Наконецъ, при помощи его грязнаго гре­ бешка, я зачесалъ назадъ со лба и съ висковъ его жирные волосы.

Теперь онъ былъ готовъ. Онъ стоялъ передо мной, мой двойникъ, въ моемъ солидномъ темно-сромъ костюм, разглядывалъ себя съ глу­ пой улыбкой;

обслдовалъ карманы;

квитанціи и портсигаръ положилъ обратно, но бумажникъ раскрылъ. Онъ былъ пустъ.

«Вы мн общали впередъ», — заискивающимъ тономъ сказалъ Феликсъ.

«Да, конечно, — отвтилъ я, вынувъ руку изъ кармана штановъ и разжавъ кулакъ съ ассигнаціями. — Вотъ они. Сейчасъ отсчитаю и дамъ теб. Башмаки не жмутъ?» «Жмутъ, — сказалъ онъ. — Здорово жмутъ. Но ужъ какъ-нибудь вытерплю. На ночь я ихъ пожалуй {162} сниму. А куда же мн завтра двинуться съ машиной?» «Сейчасъ, сейчасъ... все объясню. Тутъ надо прибрать, — вишь, разбросалъ свою рвань. Что у тебя въ мшк?» «Я какъ улитка. У меня домъ на спин! — сказалъ Феликсъ. — Съ собой мшокъ возьмете? Въ немъ есть колбаса, — хотите?» «Тамъ будетъ видно. Засунь-ка туда вс эти вещи. Эту тряпку тоже. И ножницы. Такъ. Теперь надвай пальто, и давай въ послдній разъ провримъ, можешь ли ты сойти за меня».

«Вы не забудете деньги?» — поинтересовался онъ.

«Да нтъ же. Вотъ оболтусъ. Сейчасъ расчитаемся. Деньги у меня здсь, въ твоемъ бывшемъ карман. Поторопись, пожалуйста».

Онъ облачился въ мое чудное бежевое пальто, осторожно надлъ элегантную шляпу. Послдній штрихъ — желтыя перчатки.

«Такъ-съ. Пройдись-ка нсколько шаговъ. Посмотримъ, какъ на теб все это сидитъ».

Онъ пошелъ мн навстрчу, то суя руки въ карманы, то вынимая ихъ опять.

Близко подойдя ко мн, расправилъ плечи, ломаясь, прикидываясь фатомъ.

«Все-ли, все-ли? — говорилъ я вслухъ. — Погоди, дай мн хоро­ шенько... Да, какъ будто все... Теперь повернись. Я хочу видть, какъ сзади...» Онъ повернулся, и я выстрлилъ ему въ спину.

Я помню разныя вещи: я помню, какъ въ воздух повисъ дымокъ, далъ прозрачную складку и разсялся;

помню какъ Феликсъ упалъ, — онъ упалъ несразу, {163} сперва докончилъ движеніе, еще относивше­ еся къ жизни, — а именно почти полный поворотъ, — хотлъ вроятно въ шутку повертться передо мной, какъ передъ зеркаломъ, — и вотъ, по инерціи доканчивая эту жалкую шутку, онъ, уже насквозь пробитый, ко мн обратился лицомъ, медленно растопырилъ руку, будто спраши­ вая: что это? — и не получивъ отвта, медленно повалился навзничь.

Да, все это я помню, — помню: — шурша на снгу, онъ началъ кобе­ ниться, какъ если бъ ему было тсно въ новыхъ одеждахъ;

вскор, онъ замеръ, и тогда стало чувствительно вращеніе земли, и только шляпа тихо отдлилась отъ его темени и упала назадъ, разинувшись, словно за него прощаясь, — или врод того, какъ пишутъ: присутствовавшіе обна­ жили головы. Да, все это я помню, но только не помню одного: звука выстрла. Зато остался у меня въ ушахъ неотвязный звонъ. Онъ обво­ лакивалъ меня, онъ дрожалъ на губахъ. Сквозь этотъ звонъ я подошелъ къ трупу и жадно взглянулъ.

Таинственное мгновеніе. Какъ писатель, тысячу разъ перечитыва­ ющій свой трудъ, провряющій, испытывающій каждое слово, уже не знаетъ, хорошо ли, ибо слишкомъ все примелькалось, такъ и я, такъ и я. — Но есть тайная увренность творца, она непогршима. Теперь, когда въ полной неподвижности застыли черты, сходство было такое, что право я не зналъ, кто убитъ — я или онъ. И пока я смотрлъ, въ ровно звенвшемъ лсу потемнло, — и, глядя на расплывшееся, все тише звенвшее лицо передо мной, мн казалось, что я гляжусь въ недвижную воду.

Боясь испачкаться, я не прикоснулся къ тлу;

не проврилъ, дй­ ствительно ли оно совсмъ, совсмъ {164} мертвое;

я чутьемъ зналъ, что это такъ, что пуля моя скользнула какъ разъ по короткой воздушной коле, проложенной волей и взглядомъ. Торопиться, торопиться, — кри­ чалъ Иванъ Ивановичъ, надвая штаны въ рукава. Не будемъ ему под­ ражать. Я быстро, но зорко осмотрлся, Феликсъ все, кром пистолета, убралъ въ мшокъ самъ, но у меня хватило самообладанія посмотрть, не выронилъ ли онъ чего-нибудь, — и даже обмахнуть подножку, гд стригъ ему ногти. Затмъ я выполнилъ кое-что давно замышленное, а именно: выкатилъ автомобиль къ самой опушк, съ расчетомъ, что его утромъ увидятъ съ дороги и по нему найдутъ мое тло.

Стремительно надвигалась ночь. Звонъ въ ушахъ почти смолкъ. Я углубился въ лсъ, прошелъ опять недалеко отъ трупа, но уже не оста­ новился, только подхватилъ рукзакъ, и шагая скоро, увренно, не чув­ ствуя пудовыхъ башмаковъ на ногахъ, обогнулъ озеро и все лсомъ, лсомъ, въ призрачномъ сумрак, въ призрачныхъ снгахъ... но какъ хорошо я зналъ направленіе, какъ правильно, какъ живо я представлялъ себ все это еще тогда, лтомъ, когда изучалъ тропы, ведущія въ Айхенбергъ!

Я пришелъ на станцію во время. Черезъ десять минутъ услужли­ вымъ привидніемъ явился нужный мн поздъ. Половину ночи я халъ въ громыхающемъ, валкомъ вагон на твердой скамейк, и рядомъ со мной двое пожилыхъ мужчинъ играли въ карты, — и карты были необыкновенныя, — большія, красно-зеленыя, съ желудями. За-полночь была пересадка;

еще два часа зды — уже на западъ, — а утромъ я переслъ въ скорый. Только тогда, въ уборной, я осмотрлъ содержимое {165} мшка. Въ немъ кром сунутаго давеча, было немного блья, кусокъ колбасы, три большихъ изумрудныхъ яблока, подошва, пять марокъ въ дамскомъ кошельк, паспортъ и мои къ Феликсу письма.

Яблоки и колбасу я тутъ же въ уборной сълъ, письма положилъ въ карманъ, паспортъ осмотрлъ съ живйшимъ интересомъ. Странное дло, — Феликсъ на снимк былъ не такъ ужъ похожъ на меня, — конечно, это безъ труда могло сойти за мою фотографію, — но все-таки мн было странно, — и тутъ я подумалъ: вотъ настоящая причина тому, что онъ мало чувствовалъ наше сходство;

онъ видлъ себя такимъ, какимъ былъ на снимк или въ зеркал, то-есть какъ бы справа налво, не такъ, какъ въ дйствительности. Людская глупость, ненаблюдатель­ ность, небрежность, — все это выражалось въ томъ, между прочимъ, что даже опредленія въ краткомъ перечн его чертъ несовсмъ соотвт­ ствовали эпитетамъ въ собственномъ моемъ паспорт, оставленномъ дома. Это пустякъ, но пустякъ характерный. А въ рубрик профессіи онъ, этотъ олухъ, игравшій на скрипк вроятно такъ, какъ въ Россіи играли на гитарахъ лтнимъ вечеромъ лакеи, былъ названъ «музыкан­ томъ», — что сразу превращало въ музыканта и меня. Вечеромъ, въ пограничномъ городк, я купилъ себ чемоданъ, пальто и такъ дале, а мшокъ съ его вещами и моимъ браунингомъ, — нтъ, не скажу, что я съ ними сдлалъ, какъ спряталъ: молчите, рейнскія воды. И уже одинна­ дцатаго марта очень небритый господинъ въ черномъ пальтишк былъ заграницей. {166} ГЛАВА Х.

Я съ дтства люблю фіалки и музыку. Я родился въ Цвикау. Мой отецъ былъ сапожникъ, мать — прачка. Когда сердилась, то шипла на меня по-чешски. У меня было смутное и невеселое дтство. Едва возму­ жавъ, я забродяжничалъ. Игралъ на скрипк. Я лвша. Лицо овальное.

Женщинъ я всегда чуждался: нтъ такой, которая бы не измнила. На войн было довольно погано, но война прошла, какъ все проходитъ. У 1 всякой мыши есть свой домъ... Я люблю блокъ и воробьевъ. Пиво въ Чехіи дешевле. О, если бъ можно было подковать себ ноги въ куз­ ниц, — какая экономія! Министры вс подкуплены, а поэзія это ерунда. Однажды на ярмарк я видлъ двухъ близнецовъ, — предлагали призъ тому, кто ихъ различитъ, рыжій Фрицъ далъ одному въ ухо, оно покраснло, — вотъ примта! Какъ мы смялись... Побои, воровство, убійство, — все это дурно или хорошо, смотря по обстоятельствамъ. Я присваивалъ деньги, если они попадались подруку: что взялъ — твое, ни своихъ, ни чужихъ денегъ не бываетъ, на грош не написано: принадле­ житъ Мюллеру. Я люблю деньги. Я всегда хотлъ найти врнаго друга, мы бы съ нимъ музыцировали, онъ бы въ наслдство мн оставилъ домъ и цвтникъ. Деньги, милыя деньги. Милыя маленькія деньги. Милыя большія деньги. Я ходилъ по дорогамъ, тамъ и сямъ работалъ. Однажды мн попался франтъ, утверждавшій, что похожъ на меня. Глупости, онъ не былъ похожъ. Но я съ нимъ не спорилъ ибо онъ былъ богатъ, и всякій, кто съ богачемъ знается, можетъ и самъ разбогатть. Онъ хотлъ, чтобы я вмсто него {167} прокатился, а тмъ временемъ онъ бы обдлалъ свои шахермахерскія дла. Этого шутника я убилъ и огра­ билъ. Онъ лежитъ въ лсу. Лежитъ въ лсу, кругомъ снгъ, каркаютъ вороны, прыгаютъ блки. Я люблю блокъ. Бдный господинъ въ хоро­ шемъ пальто лежитъ мертвый, недалеко отъ своего автомобиля. Я умю править автомобилемъ. Я люблю фіалки и музыку. Я родился въ Цвикау.

Мой отецъ былъ лысый сапожникъ въ очкахъ, мать — краснорукая прачка. Когда она сердилась — — И опять все сначала, съ новыми нелпыми подробностями. Такъ укрпившееся отраженіе предъявляло свои права. Не я искалъ убжища въ чужой стран, не я обрасталъ бородой, а Феликсъ, убившій меня. О, если бъ я хорошо его зналъ, зналъ близко и давно, мн было бы даже забавно новоселье въ душ, унаслдованной мною. Я зналъ бы вс ея углы, вс коридоры ея прошлаго, пользовался бы всми ея удобствами.

Но душу Феликса я изучилъ весьма поверхностно, — зналъ только схему его личности, дв-три случайныхъ черты.

Съ этими непріятными ощущеніями я кое-какъ справился. Трудно­ вато было забыть, напримръ, податливость этого большого мягкаго истукана, когда я готовилъ его для казни. Эти холодныя послушныя лапы. Дико вспомнить, какъ онъ слушался меня! Ноготь на большомъ пальц ноги былъ такъ крпокъ, что ножницы несразу могли его взять, онъ завернулся на лезвіе, какъ жесть консервной банки на ключъ.

Неужто воля человка такъ могуча, что можетъ обратить другого въ куклу? Неужто я дйствительно брилъ его? Удивительно! Главное, что мучило меня въ этомъ воспоминаніи, {168} была покорность Феликса, 1 нелпый, безмозглый автоматизмъ его покорности. Но повторяю, я съ этимъ справился. Хуже было то, что я никакъ не могъ привыкнуть къ зеркаламъ. И бороду я сталъ отращивать не столько, чтобы скрыться отъ другихъ, сколько — отъ себя. Ужасная вещь — повышенное вообра­ женіе. Вполн понятно, что человкъ, какъ я надленный такой обостренной чувствительностью, мучимъ пустяками, — отраженіемъ въ темномъ стекл, собственной тнью, павшей убитой къ его ногамъ ундъ зо вайтеръ. Стопъ, господа, — поднимаю огромную блую ладонь, какъ полицейскій, стопъ! Никакихъ, господа, сочувственныхъ вздоховъ.

Стопъ, жалость. Я не принимаю вашего соболзнованія, — а среди васъ наврное найдутся такіе, что пожалютъ меня, — непонятаго поэта.

«Дымъ, туманъ, струна дрожитъ въ туман». Это не стишокъ, это изъ романа Достоевскаго «Кровь и Слюни». Пардонъ, «Шульдъ ундъ Зюне».

О какомъ-либо раскаяніи не можетъ быть никакой рчи, — художникъ не чувствуетъ раскаянія, даже если его произведенія не понимаютъ. Что же касается страховыхъ тысячъ — — Знаю, знаю, — оплошно съ беллетристической точки зрнія, что въ теченіе всей моей повсти (насколько я помню) почти не удлено вниманія главному какъ-будто двигателю моему, а именно корысти.

Какъ же это я даже толкомъ и не упомянулъ о томъ, на что мертвый двойникъ былъ мн нуженъ? Но тутъ меня беретъ сомнніе, ужъ такъ ли дйствительно владла мною корысть, ужъ такъ ли мн было важно получить эту довольно двусмысленную сумму (цна человка въ денеж­ ныхъ знакахъ, посильное вознагражденіе за {169} исчезновеніе со свта), — или напротивъ память моя, пишущая за меня, не могла иначе поступить, не могла — будучи до конца правдивой — придать особое значеніе разговору въ кабинет у Орловіуса (не помню, описалъ ли я этотъ кабинетъ).

И еще я хочу вотъ что сказать о посмертныхъ моихъ настроеніяхъ:

хотя въ душ-то я не сомнвался, что мое произведеніе мн удалось въ совершенств, т. е. что въ черно-бломъ лсу лежитъ мертвецъ, въ совершенств на меня похожій, — я, геніальный новичекъ, еще не вку­ сившій славы, столь же самолюбивый, сколь взыскательный къ себ, мучительно жаждалъ, чтобы скоре это мое произведеніе, законченное и подписанное девятаго марта въ глухомъ лсу, было оцнено людьми, чтобы обманъ — а всякое произведеніе искусства обманъ — удался;

авторскія же, платимыя страховымъ обществомъ, были въ моемъ сознаніи дломъ второстепеннымъ. О да, я былъ художникъ безкорыст­ ный.

Что пройдетъ, то будетъ мило. Въ одинъ прекрасный день нако­ нецъ пріхала ко мн заграницу Лида. Я зашелъ къ ней въ гостиницу, 1 «тише», сказалъ я внушительно, когда она бросилась ко мн въ объятія, «помни, что меня зовутъ Феликсомъ, что я просто твой знакомый».

Трауръ ей очень шелъ, какъ впрочемъ и мн шелъ черный артистиче­ скій бантъ и каштановая бородка. Она стала разсказывать, — да, все произошло такъ, какъ я предполагалъ, ни одной заминки. Оказывается, она искренне плакала въ крематоріи, когда пасторъ съ профессіональ­ ными рыданіями въ голос говорилъ обо мн: «И этотъ человкъ, этотъ благородный человкъ, который — —» Я повдалъ ей {170} мои дальнйшіе планы и очень скоро сталъ за ней ухаживать.

Теперь я женился на ней, на вдовушк, живемъ съ ней въ тихомъ живописномъ мст, обзавелись домикомъ, часами сидимъ въ миртовомъ садик, откуда видъ на сафирный заливъ далеко внизу, и очень часто вспоминаемъ моего бднаго брата. Я разсказываю все новые эпизоды изъ его жизни. «Что-жъ — судьба!» — говоритъ Лида со вздо­ хомъ, — «по крайней мр онъ въ небесахъ утшенъ тмъ, что мы счастливы».

Да, Лида счастлива со мной, никого ей не нужно. «Какъ я рада», — порою говоритъ она, — «что мы навсегда избавились отъ Ардаліона. Я очень жалла его, много съ нимъ возилась, но какъ человкъ онъ былъ невыносимъ. Гд-то онъ сейчасъ? Вроятно совсмъ спился, бдняга. Это тоже судьба!» По утрамъ я читаю и пишу, — кое-что можетъ быть скоро издамъ подъ новымъ своимъ именемъ;

русскій литераторъ, живущій по-близо­ сти, очень хвалитъ мой слогъ, яркость воображенія.

Изрдка Лида получаетъ всточку отъ Орловіуса, поздравленіе къ Новому Году, напримръ;

онъ неизмнно проситъ ее кланяться супругу, котораго не иметъ чести знать, а самъ думаетъ вроятно: «Быстро, быстро утшилась вдовушка... Бдный Германъ Карловичъ!» Чувствуете тонъ этого эпилога? Онъ составленъ по классическому рецепту. О каждомъ изъ героевъ повсти кое-что сообщается напо­ слдокъ, — при чемъ ихъ житье-бытье остается въ правильномъ, хотя и суммарномъ соотвтствіи съ прежде выведенными характерами {171} ихъ, — и допускается нкоторой юморъ, намеки на консервативность жизни.

Лида все такъ же забывчива и неаккуратна...

А ужъ къ самому концу эпилога приберегается особенно добро­ душная черта, относящаяся иногда къ предмету незначительному, мель­ кнувшему въ роман только вскользь: на стн у нихъ виситъ все тотъ же пастельный портретъ, и Германъ, глядя на него, все такъ же смется и бранится.

Финисъ.

1 Мечты, мечты... И довольно притомъ прсныя. Очень мн это все нужно...

Вернемся къ нашему разсказу. Попробуемъ держать себя въ рукахъ. Опустимъ нкоторыя детали путешествія. Помню, прибывъ дв­ надцатаго въ городъ Иксъ (продолжаю называть его Иксомъ изъ понят­ ной застнчивости), я прежде всего пошелъ на поиски нмецкихъ газетъ;

кое-какія нашелъ, но въ нихъ еще не было ничего. Я снялъ ком­ нату въ гостиниц второго разряда, — огромную, съ каменнымъ поломъ и картонными на видъ стнами, на которыхъ словно была нарисована рыжеватая дверь въ сосдній номеръ и гуашевое зеркало. Было ужасно холодно, но открытый очагъ бутафорскаго камина былъ неприспособ­ ленъ для топки, и когда сгорли щепки, принесенныя горничной, стало еще холодне. Я провелъ тамъ ночь, полную самыхъ неправдоподоб­ ныхъ, изнурительныхъ видній, — и когда утромъ, весь колючій и лип­ кій, вышелъ въ переулокъ, вдохнулъ приторные запахи, увидлъ южную базарную суету, то почувствовалъ, что въ самомъ город оставаться не въ силахъ. Дрожа отъ {172} озноба, оглушенный тснымъ уличнымъ гвалтомъ, я направился въ бюро для туристовъ, тамъ болтливый муж­ чина далъ мн нсколько адресовъ: я искалъ мсто уютное, уединенное, и когда подвечеръ лнивый автобусъ доставилъ меня по выбранному адресу, я подумалъ, что такое мсто нашелъ.

Особнякомъ среди пробковыхъ дубовъ стояла приличная свиду гостиница, наполовину еще закрытая (сезонъ начинался только лтомъ). Испанскій втеръ трепалъ въ саду цыплячій пухъ мимозъ. Въ павильон врод часовни билъ ключъ цлебной воды, и висли паутины въ углахъ темногранатовыхъ оконъ. Жителей было немного. Былъ докторъ, душа гостиницы и король табльдота, — онъ сидлъ во глав стола и разглагольствовалъ;

былъ горбоносый старикъ въ люстриновомъ пиджак, издававшій безсмысленное хрюканіе, когда съ легкимъ топо­ томъ быстрая горничная обносила насъ форелью, выловленной имъ изъ сосдней рчки;

была вульгарная молодая чета, пріхавшая въ это мерт­ вое мсто съ Мадагаскара;

была старушка въ кисейномъ воротничк, школьная инспектриса;

былъ ювелиръ съ большою семьей;

была манер­ ная дамочка, которая сперва оказалась виконтессой, потомъ контессой, а теперь, ко времени, когда я это пишу, превратилась стараніями доктора, длающаго все, чтобы повысить репутацію гостиницы, въ мар­ кизу;

былъ еще унылый комивояжеръ изъ Парижа, представитель патентованной ветчины;

былъ, наконецъ, хамоватый жирный аббатъ, все толковавшій о красот какого-то монастыря по-близости и при этомъ, для пущей выразительности, срывавшій съ губъ, сложенныхъ мясистымъ сердечкомъ, воздушный {173} поцлуй. Вотъ кажется и весь 1 паноптикумъ. Жукообразный жеранъ стоялъ у дверей, заложивъ руки за спину, и слдилъ исподлобья за церемоніаломъ обда. На двор бушевалъ сильный втеръ.

Новыя впечатлнія подйствовали на меня благотворно. Кормили неплохо. У меня былъ свтлый номеръ, и я съ интересомъ смотрлъ въ окно на то, какъ втеръ грубо приподымаетъ и отворачиваетъ исподнюю листву маслинъ. Вдали лиловато-блымъ конусомъ выдлялась на без­ пощадной синев гора, похожая на Фузіяму. Выходилъ я мало, — меня пугалъ этотъ безпрестанный, все сокрушающій, слпящій, наполняющій гуломъ голову, мартовскій втеръ, убійственный горный сквознякъ. На второй день я все же похалъ въ городъ за газетами, и опять ничего не было, и такъ какъ это невыносимо раздражало меня, то я ршилъ нсколько дней выждать.

За табльдотомъ я кажется прослылъ нелюдимомъ, хотя стара­ тельно отвчалъ на вс вопросы, обращенные ко мн. Тщетно докторъ приставалъ ко мн, чтобы я по вечерамъ приходилъ въ салонъ — душ­ ную комнатку съ разстроеннымъ піанино, плюшевой мебелью и проспек­ тами на кругломъ стол. У доктора была козлиная бородка, слезящіеся голубые глаза и брюшко. Онъ лъ дловито и неаппетитно. Онъ желтый зракъ яичницы ловко поддвалъ кускомъ хлба и цликомъ съ сочнымъ присвистомъ отправлялъ въ ротъ. Косточки отъ жаркого онъ жирными отъ соуса пальцами собиралъ съ чужихъ тарелокъ, кое-какъ заворачи­ валъ и клалъ въ карманъ просторнаго пиджака, и при этомъ разыгры­ валъ оригинала: это, молъ, для бдныхъ собакъ, животныя бываютъ лучше людей, — утвержденіе, {174} вызывавшее за столомъ (длящіеся до сихъ поръ) страстные споры, особенно горячился аббатъ. Узнавъ что я нмецъ и музыкантъ, докторъ страшно мною заинтересовался и, судя по взглядамъ отовсюду обращеннымъ на меня, я заключилъ, что не столько обросшее мое лицо привлекаетъ вниманіе, сколько національ­ ность моя и профессія, при чемъ и въ томъ и въ другомъ докторъ усмат­ ривалъ нчто несомннно благопріятное для престижа отеля. Онъ ловилъ меня на лстниц, въ длинныхъ блыхъ коридорахъ, и заводилъ безконечный разговоръ, обсуждалъ соціальные недостатки представи­ теля ветчины или религіозную нетерпимость аббата. Все это становилось немного мн въ тягость, но по крайней мр развлекало меня. Какъ только наступала ночь, и по комнат начинали раскачиваться тни листвы, освщенной на двор одинокимъ фонаремъ, — у меня наполня­ лась безплоднымъ и ужаснымъ смятеніемъ моя просторная, моя нежилая душа. О нтъ, мертвецовъ я не боюсь, какъ не боюсь сломанныхъ, разби­ тыхъ вещей, чего ихъ бояться! Боялся я, въ этомъ неврномъ мір отра­ женій, не выдержать, не дожить до какой-то необыкновенной, ликую­ 1 щей, все разршающей минуты, до которой слдовало дожить непремнно, минуты творческаго торжества, гордости, избавленія, бла­ женства.

На шестой день моего пребыванія втеръ усилился до того, что гостиница стала напоминать судно среди бурнаго моря, стекла гудли, трещали стны, тяжкая листва съ шумомъ пятилась и разбжавшись осаждала домъ. Я вышелъ было въ садъ, но сразу согнулся вдвое, чудомъ удержалъ шляпу и вернулся къ себ. {175} Задумавшись у окна среди волнующагося гула, я не разслышалъ гонга и, когда сошелъ внизъ къ завтраку и занялъ свое мсто, уже подавалось жаркое — мохнатые потроха подъ томатовымъ соусомъ — любимое блюдо доктора. Сначала я не вслушивался въ общій разговоръ, умло имъ руководимый, но вне­ запно замтилъ, что вс смотрятъ на меня.

«А вы что по этому поводу думаете?» — обратился ко мн докторъ.

«По какому поводу?» — спросилъ я.

«Мы говорили, — сказалъ докторъ, — объ этомъ убійств у васъ въ Германіи. Какимъ нужно быть монстромъ, — продолжалъ онъ, пред­ чувствуя интересный споръ, — чтобы застраховать свою жизнь, убить другого — —».

Не знаю, что со мной случилось, но вдругъ я поднялъ руку и ска­ залъ: «Послушайте, остановитесь...» и той же рукой, но сжавъ кулакъ, ударилъ по столу, такъ что подпрыгнуло кольцо отъ салфетки, и закри­ чалъ, не узнавая своего голоса: «Остановитесь, остановитесь! Какъ вы смете, какое вы имете право? Оскорбленіе! Я не допущу! Какъ вы смете — о моей стран, о моемъ народ... Замолчать! Замолчать! — кричалъ я все громче. — Вы... Смть говорить мн, мн, въ лицо, что въ Германіи... Замолчать!..» Впрочемъ вс молчали уже давно — съ тхъ поръ, какъ отъ удара моего кулака покатилось кольцо. Оно докатилось до конца стола, и тамъ его осторожно прихлопнулъ младшій сынъ ювелира. Тишина была исключительно хорошаго качества. Даже втеръ пересталъ, кажется, гудть. Докторъ, держа въ рукахъ {176} вилку и ножъ, замеръ;

на лбу у него замерла муха. У меня заскочило что-то въ горл, я бросилъ на столъ салфетку и вышелъ, чувствуя, какъ вс лица автоматически пово­ рачиваются по мр моего прохожденія.

Въ холл я на ходу сгребъ со стола открытую газету, поднялся по лстниц и, очутившись у себя въ номер, слъ на кровать. Я весь дро­ жалъ, подступали рыданія, меня сотрясала ярость, рука была загажена томатовымъ соусомъ. Принимаясь за газету, я еще усплъ подумать:

наврное — совпаденіе, ничего не случилось, не станутъ французы 1 этимъ интересоваться, — но тутъ мелькнуло у меня въ глазахъ мое имя, прежнее мое имя...

Не помню въ точности, что я вычиталъ какъ разъ изъ той газеты — газетъ я съ тхъ поръ прочелъ немало, и он у меня нсколько спутались, — гд-то сейчасъ валяются здсь, но мн некогда разбирать. Помню, однако, что сразу понялъ дв вещи: знаютъ, кто убилъ, и не знаютъ, кто жертва. Сообщеніе исходило не отъ собствен­ наго корреспондента, а было просто короткой перепечаткой изъ бер­ линскихъ газетъ, и очень это подавалось небрежно и нагло, между поли­ тическимъ столкновеніемъ и попугайной болзнью. Тонъ былъ неслыханный, — онъ настолько былъ непріемлемъ и непозволителенъ по отношенію ко мн, что я даже подумалъ, не идетъ ли рчь объ однофа­ мильц, — такимъ тономъ пишутъ о какомъ-нибудь полуидіот, вырзавшемъ цлую семью. Теперь я впрочемъ догадываюсь, что это была уловка международной полиціи, попытка меня напугать, сбить съ толку, но въ ту минуту я былъ вн себя, и какимъ-то пятнистымъ взгля­ домъ попадалъ то въ одно мсто столбца, то въ {177} другое, — когда вдругъ раздался сильный стукъ. Бросилъ газету подъ кровать и ска­ залъ: «Войдите!» Вошелъ докторъ. Онъ что-то дожевывалъ. «Послу­ шайте, — сказалъ онъ, едва переступивъ порогъ, — тутъ какая-то ошибка, вы меня неврно поняли. Я бы очень хотлъ — —» «Вонъ, — заоралъ я, — моментально вонъ». Онъ измнился въ лиц и вышелъ, не затворивъ двери. Я вскочилъ и съ невроятнымъ гро­ хотомъ ее захлопнулъ. Вытащилъ изъ-подъ кровати газету, — но уже не могъ найти въ ней то, что читалъ только-что. Я ее просмотрлъ всю:

ничего! Неужели мн приснилось? Я сызнова началъ ее просматри­ вать, — это было какъ въ кошмар, — теряется, и нельзя найти, и нтъ тхъ природныхъ законовъ, которые вносятъ нкоторую логику въ поиски, — а все безобразно и безсмысленно произвольно. Нтъ, ничего въ газет не было. Ни слова. Должно-быть я былъ страшно возбужденъ и безтолковъ, ибо только черезъ нсколько секундъ замтилъ, что газета старая, нмецкая, а не парижская, которую только-что держалъ.

Заглянувъ опять подъ кровать, я вытащилъ нужную и перечелъ плоское и даже пашквильное извстіе. Мн вдругъ стало ясно, что именно больше всего поражало, оскорбительно поражало, меня: ни звука о сходств, — сходство не только не оцнивалось (ну, сказали бы, по крайней мр: да, — превосходное сходство, но все-таки по тмъ-то и тмъ-то примтамъ это не онъ), но вообще не упоминалось вовсе, — выходило такъ, что это человкъ совершенно другого вида, чмъ я, а между тмъ, не могъ же онъ вдь за одну ночь разложиться, — напро­ тивъ, его физіономія должна была стать {178} еще мраморне, сходство 1 еще рзче, — но если бы даже срокъ былъ большій, и смерть позабави­ лась бы имъ, все равно стадіи его распада совпадали бы съ моими, — опрометью выражаюсь, чортъ, мн сейчасъ не до изящества. Въ этомъ игнорированіи самаго цннаго и важнаго для меня было нчто умыш­ ленное и чрезвычайно подлое, — получалось такъ, что съ первой минуты вс будто бы отлично знали, что это не я, что никому въ голову не могло придти, что это мой трупъ, и въ самой ноншалантности изло­ женія было какъ бы подчеркиваніе моей оплошности, — оплошности, которую я конечно ни въ коемъ случа не могъ допустить, — а между тмъ, прикрывъ ротъ и отвернувъ рыло, молча, но содрагаясь и лопаясь отъ наслажденія, злорадствовали, мстительно измывались, мстительно, подло, непереносимо — — Тутъ опять постучались, я задохнувшись вскочилъ, вошли докторъ и жеранъ. «Вотъ, — съ глубокой обидой сказалъ докторъ, обращаясь къ жерану и указывая на меня, — вотъ — этотъ господинъ не только на меня зря обидлся, но теперь оскорбляетъ меня, не желаетъ слушать и весьма грубъ. Пожалуйста, поговорите съ нимъ, я не привыкъ къ такимъ манерамъ».

«Надо объясниться, — сказалъ жеранъ, глядя на меня исподло­ бья. — Я увренъ, что вы сами — —» «Уходите! — закричалъ я, топая. — То, что вы длаете со мной...

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.