WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы ПА МЯ ТН ИК И ЛИ ТЕ РАТУР Ы Владиміръ Набоковъ Отчаяніе ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © 1936 by Vladimir Nabokov ©

de - некоммерческое электронное издание, 2007 Текстъ подготовленъ для некоммерческаго распространенія Сергемъ Виницкимъ по репринтному изданію:

Ardis, Ann Arbor, 1978. Оригинальное изданіе: «Петрополисъ», Берлинъ, 1936. Дополнительная вычитка:

Александръ Свирилинъ.

ГЛАВА І.

Если бы я не былъ совершенно увренъ въ своей писательской сил, въ чудной своей способности выражать съ предльнымъ изяще­ ствомъ и живостью — — Такъ, примрно, я полагалъ начать свою повсть. Дале я обратилъ бы вниманіе читателя на то, что, не будь во мн этой силы, способности и прочаго, я бы не только отказался отъ описыванія недавнихъ событій, но и вообще нечего было бы описывать, ибо, дорогой читатель, не случилось бы ничего. Это глупо, но зато ясно.

Лишь дару проникать въ измышленія жизни, врожденной склонности къ непрерывному творчеству я обязанъ тмъ — — Тутъ я сравнилъ бы нарушителя того закона, который запрещаетъ проливать красненькое, съ поэтомъ, съ артистомъ... Но, какъ говаривалъ мой бдный лвша, философія выдумка богачей. Долой.

Я, кажется, попросту не знаю, съ чего начать. Смшонъ пожилой человкъ, который бгомъ, съ прыгающими щеками, съ ршительнымъ топотомъ, догналъ {5} послдній автобусъ, но боится вскочить на ходу, и виновато улыбаясь, еще труся по инерціи, отстаетъ. Неужто не смю вскочить? Онъ воетъ, онъ ускоряетъ ходъ, онъ сейчасъ уйдетъ за уголъ, непоправимо, — могучій автобусъ моего разсказа. Образъ довольно гро­ моздкій. Я все еще бгу.

Покойный отецъ мой былъ ревельскій нмецъ, по образованію агрономъ, покойная мать — чисто-русская. Стариннаго княжескаго рода. Да, въ жаркіе лтніе дни она, бывало, въ сиреневыхъ шелкахъ, томная, съ веромъ въ рук, полулежала въ качалк обмахиваясь, кушала шоколадъ, и наливались снокоснымъ втромъ лиловые паруса спущенныхъ шторъ. Во время войны меня, нмецкаго подданнаго, интернировали, — я только-что поступилъ въ петербургскій универси­ тетъ, пришлось все бросить. Съ конца четырнадцатаго до середины девятнадцатаго года я прочелъ тысяча восемнадцать книгъ, — велъ счетъ. Проздомъ въ Германію я на три мсяца застрялъ въ Москв и тамъ женился. Съ двадцатаго года проживалъ въ Берлин. Девятаго мая тридцатаго года, уже переваливъ лично за тридцать пять — — Маленькое отступленіе: насчетъ матери я совралъ. По настоящему она была дочь мелкаго мщанина, — простая, грубая женщина въ гряз­ ной кацавейк. Я могъ бы, конечно, похерить выдуманную исторію съ веромъ, но я нарочно оставляю ее, какъ образецъ одной изъ главныхъ моихъ чертъ: легкой, вдохновенной лживости. Итакъ, говорю я, девятаго мая тридцатаго года я былъ по длу въ Праг. Дло было шоколадное.

Шоколадъ — хорошая вещь. Есть барышни, которыя {6} любятъ только горькій сортъ, — надменныя лакомки. Не понимаю, зачмъ беру такой тонъ.

У меня руки дрожатъ, мн хочется заорать или разбить что нибудь, грохнуть чмъ-нибудь объ полъ... Въ такомъ настроеніи невоз­ можно вести плавное повствованіе. У меня сердце чешется, — ужасное ощущеніе. Надо успокоиться, надо взять себя въ руки. Такъ нельзя.

Спокойствіе. Шоколадъ, какъ извстно, (представьте себ, что слдуетъ описаніе его производства). На обертк нашего товара изображена дама въ лиловомъ, съ веромъ. Мы предлагали иностранной фирм, скаты­ вавшейся въ банкротство, перейти на наше производство для обслужи­ ванія Чехіи, — поэтому-то я и оказался въ Праг. Утромъ девятаго мая я, изъ гостиницы, въ таксомотор отправился — — Все это скучно докладывать, убійственно скучно, — мн хочется поскоре добраться до главнаго, — но вдь полагается же кое-что предварительно объяснить.

Словомъ, — контора фирмы была на окраин города, и я не засталъ кого хотлъ, сказали, что онъ будетъ черезъ часъ, наврное...

Нахожу нужнымъ сообщить читателю, что только-что былъ длин­ ный перерывъ, — успло зайти солнце, опаляя по пути палевыя облака надъ горой, похожей на Фузіяму, — я просидлъ въ какомъ-то тягост­ номъ изнеможеніи, то прислушиваясь къ шуму и уханію втра, то рисуя носы на поляхъ, то впадая въ полудремоту, — и вдругъ содрагаясь... и снова росло ощущеніе внутренняго зуда, нестерпимой щекотки, — и такое безволіе, такая пустота. Мн стоило большого усилія зажечь лампу и вставить новое перо, — старое {7} расщепилось, согнулось и теперь смахивало на клювъ хищной птицы. Нтъ, это не муки творче­ ства, это — совсмъ другое.

Значитъ, не засталъ, и сказали, что черезъ часъ. Отъ нечего длать я пошелъ погулять. Былъ продувной день, голубой, въ яблокахъ;

втеръ, дальній родственникъ здшняго, леталъ по узкимъ улицамъ;

облака то и дло сметали солнце, и оно показывалось опять какъ монета фокусника. Въ сквер, гд катались инвалиды въ колясочкахъ, буше­ вала сирень. Я глядлъ на вывски, находилъ слово, таившее понятный корень, но обросшее непонятнымъ смысломъ. Пошелъ наугадъ, размахи­ вая руками въ новыхъ желтыхъ перчаткахъ, и вдругъ дома кончились, распахнулся просторъ, показавшійся мн вольнымъ, деревенскимъ, весьма заманчивымъ. Миновавъ казарму, передъ которой солдатъ выва­ живалъ блую лошадь, я зашагалъ уже по мягкой, липкой земл, дро­ жали на втру одуванчики, мллъ на солнцепек у забора дырявый сапожокъ. Впереди великолпный крутой холмъ поднимался стной въ небо. Ршилъ на него взобраться. Великолпіе его оказалось обманомъ.

Среди низкорослыхъ буковъ и бузины вилась вверхъ зигзагами ступен­ чатая тропинка. Казалось, вотъ-вотъ сейчасъ дойду до какой-то чудной глухой красоты, но ея все не было. Эта растительность, нищая и некази­ стая, меня не удовлетворяла, кусты росли прямо на голой земл, и все было загажено, бумажонки, тряпки, отбросы. Со ступеней тропинки, проложенной очень глубоко, некуда было свернуть;

изъ земляныхъ стнъ по бокамъ, какъ пружины изъ ветхой мебели, торчали корни и клочья гнилого мха. Когда я наконецъ дошелъ {8} доверху, тамъ оказа­ лись кривые домики, да на веревк надувались мнимой жизнью подштан­ ники.

Облокотясь на узловатыя перила, я увидлъ внизу одернутую лег­ кой поволокой Прагу, мрющія крыши, дымящія трубы, дворъ казармы, крохотную блую лошадь. Ршилъ вернуться другимъ путемъ и сталъ спускаться по шоссейной дорог, которую нашелъ за домишками.

Единственной красотой ландшафта былъ вдали, на пригорк, окружен­ ный голубизной неба круглый, румяный газоемъ, похожій на испо­ линскій футбольный мячъ. Я покинулъ шоссе и пошелъ опять вверхъ, по рдкому бобрику травы. Унылыя, безплодныя мста, грохотъ грузовика на покинутой мною дорог, навстрчу грузовику — телга, потомъ велосипедистъ, потомъ въ гнусную радугу окрашенный автомобиль фабрики лаковъ.

Нкоторое время я глядлъ со ската на шоссе;

повернулся, пошелъ дальше, нашелъ что-то врод тропинки между двухъ лысыхъ горбовъ и поискалъ глазами гд бы приссть отдохнуть. Поодаль, около терновыхъ кустовъ, лежалъ навзничь, раскинувъ ноги, съ картузомъ на лиц, человкъ. Я прошелъ было мимо, но что-то въ его поз странно привлекло мое вниманіе, — эта подчеркнутая неподвижность, мертво раздвинутыя колни, деревянность полусогнутой руки. Онъ былъ въ обшарканныхъ плисовыхъ штанахъ и темномъ пиджачк.

«Глупости, — сказалъ я себ, — онъ спитъ, онъ просто спитъ.

Чего буду соваться, разглядывать». И все же я подошелъ и носкомъ моего изящнаго ботинка брезгливо скинулъ съ его лица картузъ.

Оркестръ, играй тушъ! Или лучше: дробь барабана, {9} какъ при задыхающемся акробатическомъ трюк! Невроятная минута. Я усо­ мнился въ дйствительности происходящаго, въ здравости моего раз­ судка, мн сдлалось почти дурно — честное слово, — я слъ ря­ домъ, — дрожали ноги. Будь на моемъ мст другой, увидь онъ, что увидлъ я, его бы можетъ быть прежде всего охватилъ гомерическій смхъ. Меня же ошеломила таинственность увидннаго. Я глядлъ, — и все во мн какъ-то срывалось, летало съ какихъ-то десятыхъ этажей. Я смотрлъ на чудо. Чудо вызывало во мн нкій ужасъ своимъ совершен­ ствомъ, безпричинностью и безцльностью.

Тутъ, разъ я уже добрался до сути и утолилъ зудъ, не лишнее, пожалуй, слогу своему приказать: вольно — потихоньку повернуть вспять и установить, какое же настроеніе было у меня въ то утро, о чемъ я размышлялъ, когда, не заставь контрагента, пошелъ погулять, ползъ на холмъ, глядлъ вдаль, на облый румянецъ газоема среди втренной синевы майскаго дня. Вернемся, установимъ. Вотъ, безъ цли еще, я блуждаю, я еще никого не нашелъ. О чемъ я, въ самомъ дл, думалъ?

То-то и оно, что ни о чемъ. Я былъ совершенно пустъ, какъ прозрачный сосудъ, ожидающій неизвстнаго, но неизбжнаго содержанія. Дымка какихъ-то мыслей, — о моемъ дл, о недавно пріобртенномъ автомо­ бил, о различныхъ свойствахъ тхъ мстъ, которыми я шелъ, — дымка этихъ мыслей витала вн меня, а если что и звучало въ просторной моей пустот, то лишь невнятное ощущеніе какой-то силы, влекущей меня.

Одинъ умный латышъ, котораго я знавалъ въ девятнадцатомъ году въ Москв, сказалъ мн однажды, что безпричинная задумчивость, {10} иногда обволакивающая меня, признакъ того, что я кончу въ сумасшед­ шемъ дом. Конечно, онъ преувеличивалъ, — я за этотъ годъ хорошо испыталъ необыкновенную ясность и стройность того логическаго зодче­ ства, которому предавался мой сильно развитый, но вполн нормальный разумъ. Интуитивныя игры, творчество, вдохновеніе, все то возвышен­ ное, что украшало мою жизнь, можетъ, допустимъ, показаться профану, пускай умному профану, предисловіемъ къ невинному помшательству.

Но успокойтесь, я совершенно здоровъ, тло мое чисто какъ снаружи, такъ и внутри, поступь легка, я не пью, курю въ мру, не развратничаю.

Здоровый, прекрасно одтый, очень моложавый, я блуждалъ по только что описаннымъ мстамъ, — и тайное вдохновеніе меня не обмануло, я нашелъ то, чего безсознательно искалъ. Повторяю, невроятная минута.

Я смотрлъ на чудо, и чудо вызывало во мн нкій ужасъ своимъ совер­ шенствомъ, безпричинностью, безцльностью, но быть можетъ уже тогда, въ ту минуту, разсудокъ мой началъ пытать совершенство, доби­ ваться причины, разгадывать цль.

Онъ сильно потянулъ носомъ, зыбь жизни побжала по лицу, чудо слегка замутилось, но не ушло. Затмъ онъ открылъ глаза, покосился на меня, приподнялся и началъ, звая и все недозвывая, скрести обими руками въ жирныхъ русыхъ волосахъ.

Это былъ человкъ моего возраста, долговязый, грязный, дня три не брившійся;

между нижнимъ краемъ воротничка (мягкаго, съ двумя петельками спереди для несуществующей булавки) и верхнимъ краемъ рубашки розовла полоска кожи. Тощій конецъ вязанаго галстука св­ сился на бокъ, и на груди не {11} было ни одной пуговицы. Въ петлиц пиджака увядалъ пучекъ блдныхъ фіалокъ, одна выбилась и висла головкой внизъ. Подл лежалъ грушевидный заплечный мшокъ съ рем­ нями, подлеченными веревкой. Я разсматривалъ бродягу съ неизъясни­ мымъ удивленіемъ, словно это онъ такъ нарядился нарочно, ради про­ стоватаго маскарада.

«Папироса найдется?» — спросилъ онъ по-чешски, неожиданно низкимъ, даже солиднымъ голосомъ и сдлалъ двумя разставленными пальцами жестъ куренія.

Я протянулъ ему мою большую кожаную папиросницу, ни на мгно­ веніе не спуская съ него глазъ. Онъ пододвинулся, опершись ладонью оземь. Тмъ временемъ я осмотрлъ его ухо и впалый високъ.

«Нмецкія», — сказалъ онъ и улыбнулся, — показавъ десны;

это меня разочаровало, но къ счастью улыбка тотчасъ исчезла (мн теперь не хотлось разставаться съ чудомъ).

«Вы нмецъ?» — спросилъ онъ по-нмецки, вертя, уплотняя папи­ росу.

Я отвтилъ утвердительно и щелкнулъ передъ его носомъ зажи­ галкой. Онъ жадно сложилъ ладони куполомъ надъ мятущимся малень­ кимъ пламенемъ. Ногти — черно-синіе, квадратные.

«Я тоже нмецъ, — сказалъ онъ, выпустивъ дымъ, — то-есть, мой отецъ былъ нмецъ, а мать изъ Пильзена, чешка».

Я все ждалъ отъ него взрыва удивленія, — можетъ быть гомериче­ скаго смха, — но онъ оставался невозмутимъ. Уже тогда я понялъ, какой это оболтусъ. {12} «Да, я выспался», — сказалъ онъ самому себ съ тупымъ удовле­ твореніемъ и смачно сплюнулъ.

Я спросилъ: «Вы что — безъ работы?» Скорбно закивалъ и опять сплюнулъ. Всегда удивляюсь тому, сколько слюны у простого народа.

«Я могу больше пройти, чмъ мои сапоги», — сказалъ онъ, глядя на свои ноги. Обувь у него была, дйствительно, неважная.

Медленно перевалившись на животъ и глядя вдаль, на газоемъ, на жаворонка, поднявшагося съ межи, онъ мечтательно проговорилъ:

«Въ прошломъ году у меня была хорошая работа въ Саксоніи, неподалеку отъ границы. Садовничалъ — что можетъ быть лучше?

Потомъ работалъ въ кондитерской. Мы каждый день съ товарищемъ посл работы переходили границу, чтобы выпить по кружк пика.

Девять верстъ туда и столько же обратно, оно въ Чехіи дешевле. А одно время я игралъ на скрипк, и у меня была блая мышь».

Теперь поглядимъ со стороны, — но такъ, мимоходомъ, не всмат­ риваясь въ лица, не всматриваясь, господа, — а то слишкомъ удивитесь.

А впрочемъ все равно, — посл всего случившагося я знаю, увы, какъ плохо и пристрастно людское зрніе. Итакъ: двое рядомъ на чахлой трав. Прекрасно одтый господинъ, хлопающій себя желтой перчаткой по колну, и разсянный бродяга, лежащій ничкомъ и жалующійся на жизнь. Жесткій трепетъ терновыхъ кустовъ, бгущія облака, майскій день, вздрагивающій отъ втра, какъ вздрагиваетъ лошадиная кожа, дальній грохотъ грузовика со стороны шоссе, голосокъ жаворонка въ неб. {13} Бродяга говорилъ съ перерывами, изрдка сплевывая. То да сё, то да сё... Меланхолично вздыхалъ. Лежа ничкомъ, отгибалъ икры къ заду и опять вытягивалъ ноги.

«Послушайте, — не вытерплъ я, — неужели вы ничего не замчаете?» Перевернулся, слъ. «Въ чемъ дло?» — спросилъ онъ, и на его лиц появилось выраженіе хмурой подозрительности.

Я сказалъ: «Ты, значитъ, слпъ».

Секундъ десять мы смотрли другъ другу въ глаза. Я медленно поднялъ правую руку, но его шуйца не поднялась, а я почти ожидалъ этого. Я прищурилъ лвый глазъ, но оба его глаза остались открытыми.

Я показалъ ему языкъ. Онъ пробормоталъ опять: «Въ чемъ дло, въ чемъ дло?» Было у меня зеркальце въ карман. Я его далъ ему. Еще только беря его, онъ всей пятерней мазнулъ себя по лицу, взглянулъ на ладонь, но ни крови, ни грязи не было. Посмотрлся въ блестящее стекло.

Пожалъ плечами и отдалъ.

«Мы же съ тобой, болванъ, — крикнулъ я, — мы же съ тобой — ну разв, болванъ, не видишь, ну посмотри на меня хорошенько...» Я привлекъ его голову къ моей, високъ къ виску, въ зеркальц запрыгали и поплыли наши глаза.

Онъ снисходительно сказалъ: «Богатый на бдняка не похожъ, — но вамъ видне... Вотъ помню на ярмарк двухъ близнецовъ, это было въ август двадцать шестого года или въ сентябр, нтъ, кажется, въ август. Такъ тамъ дйствительно — ихъ нельзя было {14} отличить другъ отъ друга. Предлагали сто марокъ тому, кто найдетъ примту.

Хорошо, говоритъ рыжій Фрицъ, и бацъ одному изъ близнецовъ въ ухо.

Смотрите, говоритъ, у этого ухо красное, а у того нтъ, давайте сюда ваши сто марокъ. Какъ мы смялись!» Его взглядъ скользнулъ по дорогой блдно-срой матеріи моего костюма, побжалъ по рукаву, споткнулся о золотые часики на кисти.

«А работы у васъ для меня не найдется?» — освдомился онъ, склонивъ голову на бокъ.

Отмчу, что онъ первый, не я, почуялъ масонскую связь нашего сходства, а такъ какъ установленіе этого сходства шло отъ меня, то я находился, по его безсознательному расчету, въ тонкой отъ него зависи­ мости, точно мимикрирующимъ видомъ былъ я, а онъ — образцомъ.

Всякій, конечно, предпочитаетъ, чтобы сказали: онъ похожъ на васъ, — а не наоборотъ: вы на него. Обращаясь ко мн съ просьбой, этотъ мелкій мошенникъ испытывалъ почву для будущихъ требованій. Въ его туман­ номъ мозгу мелькала, можетъ быть, мысль, что мн полагается быть ему благодарнымъ за то, что онъ существованіемъ своимъ щедро даетъ мн возможность походить на него. Наше сходство казалось мн игрой чудесныхъ силъ. Онъ въ нашемъ сходств усматривалъ участіе моей воли. Я видлъ въ немъ своего двойника, то-есть существо, физически равное мн, — именно это полное равенство такъ мучительно меня вол­ новало. Онъ же видлъ во мн сомнительнаго подражателя. Подчерки­ ваю однако туманность этихъ его мыслей. По крайней тупости своей онъ, разумется, не понялъ бы моихъ комментаріевъ къ нимъ. {15} «Въ настоящее время ничмъ помочь теб не могу, — отвтилъ я холодно, — но дай мн свой адресъ». Я вынулъ записную книжку и серебряный карандашъ.

Онъ усмхнулся: «Не могу сказать, чтобы у меня сейчасъ была вилла. Лучше спать на сновал, чмъ въ лсу, но лучше спать въ лсу, чмъ на скамейк».

«А все-таки, — сказалъ я, — гд въ случа чего можно тебя найти?» Онъ подумалъ и отвтилъ: «Осенью я наврное буду въ той деревн, гд работалъ прошлой осенью. Вотъ на тамошній почтамтъ и адресуйте. Неподалеку отъ Тарница. Дайте, запишу».

Его имя оказалось: Феликсъ, что значитъ «счастливый». Фамилію, читатель, теб знать незачмъ. Почеркъ неуклюжій, скрипящій на пово­ ротахъ. Писалъ онъ лвой рукой.

Мн было пора уходить. Я далъ ему десять кронъ. Снисходительно осклабясь, онъ протянулъ мн руку, оставаясь при этомъ въ полулежа­ чемъ положеніи.

Я быстро пошелъ къ шоссе. Обернувшись, я увидлъ его темную, долговязую фигуру среди кустовъ: онъ лежалъ на спин, перекинувъ ногу на ногу и подложивъ подъ темя руки. Я почувствовалъ вдругъ, что ослаблъ, прямо изнемогъ, кружилась голова, какъ посл долгой и мерз­ кой оргіи. Меня сладко и мутно волновало, что онъ такъ хладнокровно, будто невзначай, въ разсяніи, прикарманилъ серебряный карандашъ.

Шагая по обочин, я время отъ времени прикрывалъ глаза и едва не попалъ въ канаву. Потомъ, въ контор, среди длового разговора меня такъ и подмывало вдругъ сообщить моему собесднику: «Со мною случи­ лась невроятная вещь. Представьте себ...» {16} Но я ничего не сказалъ и этимъ создалъ прецедентъ тайны. Когда я наконецъ вернулся къ себ въ номеръ, то тамъ, въ ртутныхъ тняхъ, обрамленный курчавой брон­ зой, ждалъ меня Феликсъ. Съ серьезнымъ и блднымъ лицомъ онъ подо­ шелъ ко мн вплотную. Былъ онъ теперь чисто выбритъ, гладко зачесан­ ные назадъ волосы, блдно срый костюмъ, сиреневый галстукъ. Я вынулъ платокъ, онъ вынулъ платокъ тоже. Перемиріе, переговоры...

Пыль предмстья набилась мн въ ноздри. Сморкаясь, я прислъ на край постели, продолжая смотрться въ олакрезъ. Помню, что мелкіе признаки бытія, — щекотка въ носу, голодъ, и потомъ рыжій вкусъ шни­ целя въ ресторан, — странно меня занимали, точно я искалъ и нахо­ дилъ (и все-таки слегка сомнвался) доказательства тому, что я — я, что я (средней руки комерсантъ съ замашками) дйствительно нахожусь въ гостиниц, обдаю, думаю о длахъ и ничаго не имю общаго съ бро­ дягой, валяющимся сейчасъ гд-то за-городомъ, подъ кустомъ. И вдругъ снова у меня сжималось въ груди отъ ощущенія чуда. Вдь этотъ человкъ, особенно когда онъ спалъ, когда черты были неподвижны, являлъ мн мое лицо, мою маску, безупречную и чистую личину моего трупа, — я говорю, трупа только для того, чтобы съ предльной ясно­ стью выразить мою мысль, — какую мысль? — а вотъ какую: у насъ были тождественныя черты, и въ совершенномъ поко тождество это достигало крайней своей очевидности, — а смерть это покой лица, худо­ жественное его совершенство: жизнь только портила мн двойника: такъ втеръ туманитъ счастіе Нарцисса, такъ входитъ ученикъ въ отсутствіе художника и непрошенной {17} игрой лишнихъ красокъ искажаетъ мастеромъ написанный портретъ. И еще я думалъ о томъ, что именно мн, особенно любившему и знавшему свое лицо, было легче, чмъ дру­ гому, обратить вниманіе на двойника, — вдь не вс такъ внимательны, вдь часто бываетъ, что говоришь «какъ похожи!» о двухъ знакомыхъ между собою людяхъ, которые не подозрваютъ о подобіи своемъ (и стали бы отрицать его не безъ досады, ежели его имъ открыть). Возмож­ ность, однако, такого совершеннаго сходства, какое было между мной и Феликсомъ, никогда прежде мною не предполагалась. Я видалъ схожихъ братьевъ, соутробниковъ, я видалъ въ кинематограф двойниковъ, то есть актера въ двухъ роляхъ, — какъ и въ нашемъ случа, наивно под­ черкивалась разница общественнаго положенія: одинъ непремнно бденъ, а другой состоятеленъ, одинъ — бродяга въ кепк, съ расхри­ станной походкой, а другой — солидный буржуа съ автомобилемъ, — какъ будто и впрямь чета схожихъ бродягъ или чета схожихъ джентль­ меновъ мене поражала бы воображеніе. Да, я все это видалъ, — но сходство близнецовъ испорчено штампомъ родственности, а фильмовый актеръ въ двухъ роляхъ никого не обманываетъ, ибо если онъ и появ­ ляется сразу въ двухъ лицахъ, то чувствуешь поперекъ снимка линію склейки. Въ данномъ же случа не было ни анеміи близнячества (кровь пошла на двоихъ), ни трюка иллюзіониста.

Я желаю во чтобы то ни стало, и я этого добьюсь, убдить всхъ васъ, заставить васъ, негодяевъ, убдиться, — но боюсь, что по самой природ своей, слово не можетъ полностью изобразить сходство двухъ {18} человческихъ лицъ, — слдовало бы написать ихъ рядомъ не сло­ вами, а красками, и тогда зрителю было бы ясно, о чемъ идетъ рчь.

Высшая мечта автора: превратить читателя въ зрителя, — достигается ли это когда-нибудь? Блдные организмы литературныхъ героевъ, пита­ ясь подъ руководствомъ автора, наливаются живой читательской кро­ вью;

геній писателя состоитъ въ томъ, чтобы дать имъ способность ожить благодаря этому питанію и жить долго. Но сейчасъ мн нужна не литература, а простая, грубая наглядность живописи. Вотъ мой носъ, — крупный, свернаго образца, съ крпкой костью и почти прямоугольной мякиной. Вотъ его носъ, — точь-въ-точь такой же. Вотъ эти дв рзкія бороздки по сторонамъ рта и тонкія, какъ бы слизанныя губы. Вотъ он и у него. Вотъ скулы... Но это — паспортный, ничего не говорящій пере­ чень чертъ, и въ общемъ ерундовая условность. Кто-то когда-то мн сказалъ, что я похожъ на Амундсена. Вотъ онъ тоже похожъ на Амунд­ сена. Но не вс помнятъ Амундсеново лицо, я самъ сейчасъ плохо помню. Нтъ, ничего не могу объяснить.

Жеманничаю. Знаю, что доказалъ. Все обстоитъ великолпно.

Читатель, ты уже видишь насъ. Одно лицо! Но не думай, я не стсняюсь возможныхъ недостатковъ, мелкихъ опечатокъ въ книг природы.

Присмотрись: у меня большіе желтоватые зубы, у него они тсне, свтле, — но разв это важно? У меня на лбу надувается жила, какъ недочерченная «мысль», но когда я сплю, у меня лобъ такъ же гладокъ, какъ у моего дупликата. А уши... изгибы его раковинъ очень мало измнены противъ моихъ: спрессованы тутъ, разглажены тамъ. Разрзъ глазъ одинаковъ, узкіе глаза, {19} подтянутые, съ рдкими рсни­ цами, — но они у него цвтомъ блдне. Вотъ, кажется, и вс отличи­ тельныя примты, которыя въ ту первую встрчу я могъ высмотрть. Въ тотъ вечеръ, въ ту ночь я памятью разсудка перебиралъ эти незначи­ тельныя погршности, а глазной памятью видлъ, вопреки всему, себя, себя, въ жалкомъ образ бродяги, съ неподвижнымъ лицомъ, съ колючей тнью — какъ за-ночь у покойниковъ — на подбородк и щекахъ...

Почему я замшкалъ въ Праг? Съ длами было покончено, я свобо­ денъ былъ вернуться въ Берлинъ. Почему? Почему на другое утро я опять отправился на окраину и пошелъ по знакомому шоссе? Безъ труда я отыскалъ мсто, гд онъ вчера валялся. Я тамъ нашелъ золотой оку­ рокъ, кусокъ чешской газеты и еще — то жалкое, безличное, что незатйливый пшеходъ оставляетъ подъ кустомъ. Нсколько изумруд­ ныхъ мухъ дополняло картину. Куда онъ ушелъ, гд провелъ ночь?

Праздные, неразршимые вопросы. Мн стало нехорошо на душ, смутно, тягостно, словно все, что произошло, было недобрымъ дломъ. Я вернулся въ гостиницу за чемоданомъ и поспшилъ на вокзалъ. У выхода на дебаркадеръ стояли въ два ряда низкія, удобныя, по спинному хребту выгнутыя скамейки, тамъ сидли люди, кое-кто дремалъ. Мн подумалось: вотъ сейчасъ увижу его, спящимъ, съ раскрытыми руками, съ послдней уцлвшей фіалкой въ петлиц. Насъ бы замтили рядомъ, вскочили, окружили, потащили бы въ участокъ. Почему?

Зачмъ я это пишу? Привычный разбгъ пера? Или въ самомъ дл есть уже преступленіе въ томъ, чтобы какъ дв капли крови походить другъ на друга? {20} ГЛАВА ІІ.

Я слишкомъ привыкъ смотрть на себя со стороны, быть собствен­ нымъ натурщикомъ — вотъ почему мой слогъ лишенъ благодатнаго духа непосредственности. Никакъ не удается мн вернуться въ свою обо­ лочку и по старому расположиться въ самомъ себ, — такой тамъ безпо­ рядокъ: мебель переставлена, лампочка перегорла, прошлое мое разо­ рвано на клочки.

А я былъ довольно счастливъ. Въ Берлин у меня была небольшая, но симпатичная квартира, — три съ половиной комнаты, солнечный балконъ, горячая вода, центральное отопленіе, жена Лида и горничная Эльза. По сосдству находился гаражъ, и тамъ стоялъ пріобртенный мной на выплату, хорошенькій, темно-синій автомо­ биль, — двухмстный. Успшно, хоть и медлительно, росъ на балкон круглый, натуженный, сдовласый кактусъ. Папиросы я покупалъ все­ гда въ одной и той же лавк, и тамъ встрчали меня счастливой улыб­ кой. Такая же улыбка встрчала жену тамъ, гд покупались масло и яйца. По субботамъ мы ходили въ кафе или кинематографъ. Мы принад­ лежали къ сливкамъ мщанства, — по крайней мр такъ могло казаться. Однако, по возвращеніи домой изъ конторы, я не разувался, не ложился на кушетку съ вечерней газетой. Разговоръ мой съ женой не состоялъ исключительно изъ небольшихъ цифръ. Приключенія моего шоколада притягивали мысль не всегда. Мн, признаюсь, была не чужда нкоторая склонность къ богем. Что касается моего отношенія къ новой Россіи, то прямо скажу: мнній моей жены я не раздлялъ.

Понятіе {21} «большевики» принимало въ ея крашеныхъ устахъ оттнокъ привычной и ходульной ненависти, — нтъ, пожалуй «нена­ висть» слишкомъ страстно сказано, — это было что-то домашнее, эле­ ментарное, бабье, — большевиковъ она не любила, какъ не любишь дождя (особенно по воскресеніямъ), или клоповъ (особенно въ новой квартир), — большевизмъ былъ для нея чмъ-то природнымъ и непріятнымъ, какъ простуда. Обоснованіе этихъ взглядовъ подразумва­ лось само собой, толковать ихъ было незачмъ. Большевикъ не вритъ въ Бога, — ахъ, какой нехорошій, — и вообще — хулиганъ и садистъ.

Когда я бывало говорилъ, что коммунизмъ въ конечномъ счет — вели­ кая, нужная вещь, что новая, молодая Россія создаетъ замчательныя цнности, пускай непонятныя европейцу, пускай непріемлемыя для обездоленнаго и обозленнаго эмигранта, что такого энтузіазма, аске­ тизма, безкорыстія, вры въ свое грядущее единообразіе еще никогда не знала исторія, — моя жена невозмутимо отвчала: «Если ты такъ гово­ ришь, чтобы дразнить меня, то это не мило». Но я дйствительно такъ думаю, т. е. дйствительно думаю, что надобно что-то такое кореннымъ образомъ измнить въ нашей пестрой, неуловимой, запутанной жизни, что коммунизмъ дйствительно создастъ прекрасный квадратный міръ одинаковыхъ здоровяковъ, широкоплечихъ микроцефаловъ, и что въ непріязни къ нему есть нчто дтское и предвзятое, врод ужимки, къ которой прибгаетъ моя жена, напрягаетъ ноздри и поднимаетъ бровь (то-есть даетъ дтскій и предвзятый образъ роковой женщины) всякій разъ, какъ смотрится — даже мелькомъ — въ зеркало. {22} Вотъ, не люблю этого слова. Страшная штука. Съ тхъ поръ, какъ я пересталъ бриться, онаго не употребляю. Между тмъ упоминаніе о немъ непріятно взволновало меня, прервало теченіе моего разсказа.

(Представьте себ, что слдуетъ: исторія зеркалъ.). А есть и кривыя зеркала, зеркала-чудовища;

малйшая обнаженность шеи вдругъ удли­ няется, а снизу, навстрчу ей, вытягивается другая, неизвстно откуда взявшаяся марципановая нагота, и об сливаются;

кривое зеркало раздваетъ человка или начинаетъ уплотнять его, и получается человкъ-быкъ, человкъ-жаба, подъ давленіемъ неисчислимыхъ зеркальныхъ атмосферъ, — а не то тянешься, какъ тсто, и рвешься пополамъ, — уйдемъ, уйдемъ, — я не умю смяться гомерическимъ смхомъ, — все это не такъ просто, какъ вы, сволочи, думаете. Да, я буду ругаться, никто не можетъ мн запретить ругаться. И не имть зеркала въ комнат — тоже мое право. А въ крайнемъ случа (чего я, дйствительно, боюсь?) отразился бы въ немъ незнакомый бородачъ, — здорово она у меня выросла, эта самая борода, — и за такой короткій срокъ, — я другой, совсмъ другой, — я не вижу себя. Изъ всхъ поръ претъ волосъ. Повидимому внутри у меня были огромные запасы косма­ тости. Скрываюсь въ естественной чащ, выросшей изъ меня. Мн нечего бояться. Пустая суеврность. Вотъ я напишу опять то слово.

Олакрезъ. Зеркало. И ничего не случилось. Зеркало, зеркало, зеркало.

Сколько угодно, — не боюсь. Зеркало. Смотрться въ зеркало. Я это говорилъ о жен. Трудно говорить, если меня все время перебиваютъ.

Она между прочимъ тоже была суеврна. Сухо дерево. {23} Торо­ пливо, съ ршительнымъ видомъ, плотно сжавъ губы, искала какой нибудь голой, неполированной деревянности, чтобы легонько тронуть ее своими короткими пальцами, съ подушечками вокругъ землянично яркихъ, но всегда, какъ у ребенка, не очень чистыхъ ногтей, — поскоре тронуть, пока еще не остыло въ воздух упоминаніе счастья.

Она врила въ сны, — выпавшій зубъ — смерть знакомаго, зубъ съ кро­ вью — смерть родственника. Жемчуга это слезы. Очень дурно видть себя въ бломъ плать, сидящей во глав стола. Грязь — это богатство, кошка — измна, море — душевныя волненія. Она любила подолгу и обстоятельно разсказывать свои сны. Увы, я пишу о ней въ прошедшемъ времени. Подтянемъ пряжку разсказа на одну дырочку.

Она ненавидитъ Ллойдъ-Джорджа, изъ-за него, дескать, погибла Россія, — и вообще: «Я бы этихъ англичанъ своими руками передуши­ ла». Нмцамъ попадаетъ за пломбированный поздъ (большевичный консервъ, импортъ Ленина). Французамъ: «Мн, знаешь, разсказывалъ Ардаліонъ, что они держались по-хамски во время эвакуаціи». Вмст съ тмъ она находитъ типъ англичанина (посл моего) самимъ краси­ вымъ на свт, нмцевъ уважаетъ за музыкальность и солидность и «обожаетъ Парижъ», гд какъ то провела со мной нсколько дней. Эти ея убжденія неподвижны, какъ статуи въ нишахъ. Зато ея отношеніе къ русскому народу продлало все-таки нкоторую эволюцію. Въ два­ дцатомъ году она еще говорила: «Настоящій русскій мужикъ — монар­ хистъ!». Теперь она говоритъ: «Настоящій русскій мужикъ вымеръ».

Она мало образована и мало наблюдательна. Мы {24} выяснили какъ-то, что слово «мистикъ» она принимала всегда за уменьшительное, допуская такимъ образомъ существованіе какихъ-то настоящихъ, большихъ «мистовъ», въ черныхъ тогахъ, что-ли, со звздными лицами.

Единственное дерево, которое она отличаетъ, это береза: наша, молъ, русская. Она читаетъ запоемъ, и все — дребедень, ничего не запоминая и выпуская длинныя описанія. Ходитъ по книги въ русскую библіотеку, сидитъ тамъ у стола и долго выбираетъ, ощупываетъ, перелистываетъ, заглядываетъ въ книгу бокомъ, какъ курица, высматривающая зерно, — откладываетъ, — беретъ другую, открываетъ, — все это длается одной рукой, не снимая со стола, — замтивъ, что открыла вверхъ ногами, поворачиваетъ на девяносто градусовъ, — и тутъ же быстро тянется къ той, которую библіотекарь готовится предложить другой дам, — все это длится больше часа, а чмъ опредляется ея конечный выборъ — не знаю, быть можетъ заглавіемъ. Однажды я ей привезъ съ вокзала пустя­ ковый криминальный романъ въ обложк, украшенной краснымъ кре­ стовикомъ на черной паутин, — принялась читать, адски интересно, просто нельзя удержаться, чтобы не заглянуть въ конецъ, — но, такъ какъ это все-бы испортило, она, зажмурясь, разорвала книгу по корешку на дв части и заключительную спрятала, а куда — забыла, и долго долго искала по комнатамъ ею же сокрытаго преступника, приговаривая тонкимъ голосомъ: «Это такъ было интересно, такъ интересно, я умру, если не узнаю».

Она теперь узнала. Эти все объясняющія страницы были хорошо запрятаны, но он нашлись, вс, кром, быть можетъ, одной. Вообще много чего произошло {25} и теперь объяснилось. Случилось и то, чего она больше всего боялась. Изъ всхъ примтъ это была самая жуткая.

Разбитое зеркало. Да, такъ оно и случилось, но несовсмъ обычнымъ образомъ. Бдная покойница!

Ти-ри-бомъ. И еще разъ — бомъ! Нтъ, я не сошелъ съ ума, это я просто издаю маленькіе радостные звуки. Такъ радуешься, надувъ кого нибудь. А я только-что здорово кого-то надулъ. Кого? Посмотрись, чита­ тель, въ зеркало, благо ты зеркала такъ любишь.

Но теперь мн вдругъ стало грустно, — по-настоящему. Я вспо­ мнилъ вдругъ такъ живо этотъ кактусъ на балкон, эти синія наши ком­ наты, эту квартиру въ новомъ дом, выдержанную въ современномъ коробочно - обжулю - пространство - безфинтифлюшечномъ стил, — и на фон моей аккуратности и чистоты ералашъ, который всюду сяла Лида, сладкій, вульгарный запахъ ея духовъ. Но ея недостатки, ея свя­ тая тупость, институтскіе фурирчики въ подушку, не сердили меня. Мы никогда не ссорились, я никогда не сдлалъ ей ни одного замчанія, — какую бы глупость она на людяхъ ни сморозила, какъ бы дурно она ни одлась. Не разбиралась, бдная, въ оттнкахъ: ей казалось, что, если все одного цвта, цль достигнута, гармонія полная, и поэтому она могла нацпить изумрудно-зеленую фетровую шляпу при плать олив­ ковомъ или нильской воды. Любила, чтобы все «повторялось», — если кушакъ черный, то уже непремнно какой-нибудь черный кантикъ или черный бантикъ на ше. Въ первые годы нашего брака она носила блье со швейцарскимъ шитьемъ. Ей ничего не стоило къ воздушному платью надть плотные осенніе башмаки, — нтъ, тайны гармоніи ей были совершенно недоступны, {26} и съ этимъ связывалась необычайная ея безалаберность, неряшливость. Неряшливость сказывалась въ самой ея походк: мгновенно стаптывала каблукъ на лвой ног. Страшно было заглянуть въ ящикъ комода, — тамъ кишли, свившись въ клубокъ, тря­ почки, ленточки, куски матеріи, ея паспортъ, обрзокъ молью подъден­ наго мха, еще какіе-то анахронизмы, напримръ, дамскія гетры — однимъ словомъ, Богъ знаетъ что. Частенько и въ царство моихъ акку­ ратно сложенныхъ вещей захаживалъ какой-нибудь грязный кружевной платочекъ или одинокій рваный чулокъ: чулки у нея рвались немедленно, — словно сгорали на ея бойкихъ икрахъ. Въ хозяйств она не понимала ни аза, гостей принимала ужасно, къ чаю почему-то пода­ валась въ вазочк наломанная на кусочки плитка молочнаго шоколада, какъ въ бдной провинціальной семь. Я иногда спрашивалъ себя, за что, собственно, ее люблю, — можетъ быть, за теплый карій раекъ пуши­ стыхъ глазъ, за естественную боковую волну въ кое-какъ причесанныхъ каштановыхъ волосахъ, за круглыя, подвижныя плечи, а всего вр­ не — за ея любовь ко мн.

Я былъ для нея идеаломъ мужчины: умница, смльчакъ. Нарядне меня не одвался никто, — помню, когда я сшилъ себ новый смокингъ съ огромными панталонами, она тихо всплеснула руками, въ тихомъ изнеможеніи опустилась на стулъ и тихо произнесла: «Ахъ, Германъ...» — это было восхищеніе, граничившее съ какой-то райской грустью.

Пользуясь ея доврчивостью, съ безотчетнымъ чувствомъ, быть можетъ, что, украшая образъ любимаго ею человка, иду ей навстрчу, творю доброе, полезное {27} для ея счастья дло, я за десять лтъ нашей совмстной жизни навралъ о себ, о своемъ прошломъ, о своихъ приклю­ ченіяхъ такъ много, что мн самому все помнить и держать наготов для возможныхъ ссылокъ — было бы непосильно. Но она забывала все, — ея зонтикъ перегостилъ у всхъ нашихъ знакомыхъ, исторія, прочитанная въ утренней газет, сообщалась мн вечеромъ приблизительно такъ:

«Ахъ, гд я читала, — и что это было... не могу поймать за хвостикъ, — подскажи, ради Бога», — дать ей опустить письмо равнялось тому, чтобы бросить его въ рку, положась на расторопность теченія и рыболовный досугъ получателя. Она путала даты, имена, лица. Понавыдумавъ чего нибудь, я никогда къ этому не возвращался, она скоро забывала, разсказъ погружался на дно ея сознанія, но на поверхности оставалась вчно обновляемая зыбь нетребовательнаго изумленія. Ея любовь ко мн почти выступала за ту черту, которая опредляла вс ея другія чувства. Въ иныя ночи — лунныя, лтнія, — самыя осдлыя ея мысли превращались въ робкихъ кочевниковъ. Это длилось недолго, заходили он недалеко;

міръ замыкался опять, — простйшій міръ;

самое сложное въ немъ было разыскиваніе телефоннаго номера, записаннаго на одной изъ страницъ библіотечной книги, одолженной какъ разъ тмъ знакомымъ, которымъ слдовало позвонить.

Любила она меня безъ оговорокъ и безъ оглядокъ, съ какой-то естественной преданностью. Не знаю, почему я опять впалъ въ прошед­ шее время, — но все равно, — такъ удобне писать. Да, она любила меня, врно любила. Ей нравилось разсматривать такъ {28} и сякъ мое лицо: большимъ пальцемъ и указательнымъ, какъ циркулемъ, она мрила мои черты, — чуть колючее, съ длинной выемкой посредин, надгубье, просторный лобъ, съ припухлостями надъ бровями, проводила ногтемъ по бороздкамъ съ обихъ сторонъ сжатаго, нечувствительнаго къ щекотк, рта. Крупное лицо, непростое, вылпленное на заказъ, съ блескомъ на маслакахъ и слегка впалыми щеками, которыя на второй день покрывались какъ разъ такимъ же рыжеватымъ на свтъ волосомъ, какъ у него. А сходство глазъ (правда, неполное сходство) это уже рос­ кошь, — да и все равно они были у него прикрыты, когда онъ лежалъ передо мной, — и хотя я никогда не видалъ воочію, только ощупывалъ, свои сомкнутыя вки, я знаю, что они не отличались отъ евойныхъ, — удобное слово, пора ему въ калашный рядъ. Нтъ, я ничуть не вол­ нуюсь, я вполн владю собой. Если мое лицо то и дло выскакиваетъ, точно изъ-за плетня, раздражая, пожалуй, деликатнаго читателя, то это только на благо читателю, — пускай ко мн привыкнетъ;

я же буду тихо радоваться, что онъ не знаетъ, мое ли это лицо или Феликса, — выгляну и спрячусь, — а это былъ не я. Только такимъ способомъ и можно чита­ теля проучить, доказать ему на опыт, что это не выдуманное сходство, что оно можетъ, можетъ существовать, что оно существуетъ, да, да, да, — какъ бы искусственно и нелпо это ни казалось.

Когда я вернулся изъ Праги въ Берлинъ, Лида на кухн взбивала гоголь-моголь... «Горлышко болитъ», — сказала она озабоченно;

поста­ вила стаканъ на плиту, отерла кистью желтыя губы и поцловала мою руку. {29} Розовое платье, розовые чулки, рваные шлепанцы... Кухню наполняло вечернее солнце. Она принялась опять вертть ложкой въ густой желтой масс, похрустывалъ сахарный песокъ, было еще рыхло, ложка еще не шла гладко, съ тмъ бархатнымъ оканіемъ котораго слдуетъ добиться. На плит лежала открытая потрепанная книга;

неизвстнымъ почеркомъ, тупымъ карандашемъ — замтка на пол:

«Увы, это врно» и три восклицательныхъ знака со съхавшими на бокъ точками. Я прочелъ фразу, такъ понравившуюся одному изъ пред­ шественниковъ моей жены: «Любовь къ ближнему, проговорилъ сэръ Реджинальдъ, не котируется на бирж современныхъ отношеній».

«Ну какъ, — хорошо създилъ?» — спросила жена, сильно вертя рукояткой и зажавъ ящикъ между колнъ. Кофейныя зерна потрески­ вали, крпко благоухали, мельница еще работала съ натугой и гро­ хоткомъ, но вдругъ полегчало, сопротивленія нтъ, пустота...

Я что-то спуталъ. Это какъ во сн. Она вдь длала гоголь моголь, а не кофе.

«Такъ себ създилъ. А у тебя что слышно?» Почему я ей не сказалъ о невроятномъ моемъ приключеніи? Я, разсказывавшій ей уйму чудесныхъ небылицъ, точно не смлъ осквер­ ненными не разъ устами повдать ей чудесную правду. А можетъ быть удерживало меня другое: писатель не читаетъ во всеуслышаніе неокон­ ченнаго черновика, дикарь не произноситъ словъ, обозначающихъ вещи таинственныя, сомнительно къ нему настроенныя, сама Лида не любила преждевременнаго именованія едва свтающихъ событій. {30} Нсколько дней я оставался подъ гнетомъ той встрчи. Меня странно безпокоила мысль, что сейчасъ мой двойникъ шагаетъ по неиз­ встнымъ мн дорогамъ, дурно питается, холодаетъ, мокнетъ, — можетъ быть уже простуженъ. Мн ужасно хотлось, чтобы онъ нашелъ работу: пріятне было бы знать, что онъ въ сохранности, въ тепл или хотя бы въ надежныхъ стнахъ тюрьмы. Вмст съ тмъ я вовсе не собирался принять какія-либо мры для улучшенія его обстоятельствъ, содержать его мн ни чуть не хотлось. Да и найти для него работу въ Берлин, и такъ полномъ дворомыгъ, было все равно невозможно, — и, вообще говоря, мн почему-то казалось предпочтительне, чтобы онъ находился въ нкоторомъ отдаленіи отъ меня, точно близкое съ нимъ сосдство нарушило бы чары нашего сходства. Время отъ времени, дабы онъ не погибъ, не опустился окончательно среди своихъ дальнихъ ски­ таній, оставался живымъ, врнымъ носителемъ моего лица въ мір, я бы ему, пожалуй, посылалъ небольшую сумму... Праздное благоволеніе, — ибо у него не было постояннаго адреса;

такъ что повременимъ, дождемся того осенняго дня, когда онъ зайдетъ на почтамтъ въ глухомъ сак­ сонскомъ селеніи.

Прошелъ май, и воспоминаніе о Феликс затянулось. Отмчаю самъ для себя ровный ритмъ этой фразы: банальную повствователь­ ность первыхъ двухъ словъ и затмъ — длинный вздохъ идіотическаго удовлетворенія. Любителямъ сенсацій я однако укажу на то, что затяги­ вается, собственно говоря, не воспоминаніе, а рана. Но это — такъ, между прочимъ, безотносительно. Еще отмчу, что мн теперь какъ то легче пишется, разсказъ мой тронулся: я уже попалъ {31} на тотъ авто­ бусъ, о которомъ упоминалось въ начал, и ду не стоя, а сидя, со всми удобствами, у окна. Такъ по утрамъ я здилъ въ контору, покамстъ не пріобрлъ автомобиля.

Ему въ то лто пришлось малость пошевелиться, — да, я увлекся этой блестящей синей игрушкой. Мы съ женой часто закатывались на весь день за-городъ. Обыкновенно забирали съ собой Ардаліона, добро­ душнаго и бездарнаго художника, двоюроднаго брата жены. По моимъ соображеніямъ, онъ былъ бденъ, какъ воробей;

если кто-либо и заказы­ валъ ему свой портретъ, то изъ милости, а не то — по слабости воли (Ардаліонъ бывалъ невыносимо настойчивъ). У меня, и вроятно у Лиды, онъ бралъ взаймы по полтиннику, по марк, — и ужъ конечно норовилъ у насъ пообдать. За комнату онъ не платилъ мсяцами или платилъ мертвой натурой, — какими-нибудь квадратными яблоками, разсыпанными по косой скатерти, или малиновой сиренью въ набокой ваз съ бликомъ. Его хозяйка обрамляла все это на свой счетъ;

ея столо­ вая походила на картинную выставку. Питался онъ въ русскомъ кабачк, который когда-то «раздраконилъ»: былъ онъ москвичъ и любилъ слова этакія густыя, съ искрой, съ пошлйшей московской при­ щуринкой. И вотъ, несмотря на свою нищету, онъ какимъ-то образомъ ухитрился пріобрсти небольшой участокъ въ трехъ часахъ зды отъ Берлина, — врне, внесъ первыя сто марокъ, будущіе взносы его не безпокоили, ни гроша больше онъ не собирался выложить, считая, что эта полоса земли оплодотворена первымъ его платежомъ и уже принад­ лежитъ ему на вки вчные. Полоса была длиной въ дв съ половиной теннисныхъ {32} площадки и упиралась въ маленькое миловидное озеро.

На ней росли дв неразлучныя березы (или четыре, если считать ихъ отраженія), нсколько кустовъ крушины, да поодаль пятокъ сосенъ, а еще дальше въ тылъ — немного вереска: дань окрестнаго лса. Уча­ стокъ не былъ огороженъ, — на это не хватило средствъ;

Ардаліонъ по моему ждалъ, чтобы огородились оба смежныхъ участка, автоматически узаконивъ предлы его владній и давъ ему даровой частоколъ;

но эти сосднія полосы еще не были проданы, — вообще продажа шла туго въ данномъ мст: сыро, комары, очень далеко отъ деревни, а дороги къ шоссе еще нтъ, и когда ее проложатъ неизвстно.

Первый разъ мы побывали тамъ (поддавшись восторженнымъ уго­ ворамъ Ардаліона) въ середин іюня. Помню, воскреснымъ утромъ мы захали за нимъ, я сталъ трубить, глядя на его окно. Окно спало крпко. Лида сдлала рупоръ изъ рукъ и крикнула: «Ардаліо-ша!» Яростно метнулась штора въ одномъ изъ нижнихъ оконъ, надъ вывской пивной, видъ которой почему-то наводилъ меня на мысль, что Ардаліонъ тамъ задолжалъ немало, — метнулась, говорю я, штора, и сердито выглянулъ какой-то старый бисмаркъ въ халат.

Оставивъ Лиду въ отдрожавшемъ автомобил, я пошелъ подни­ мать Ардаліона. Онъ спалъ. Онъ спалъ въ купальномъ костюм. Выка­ тившись изъ постели, онъ молча и быстро надлъ тапочки, натянулъ на купальное трико фланелевые штаны и синюю рубашку, захватилъ порт­ фель съ подозрительнымъ вздутіемъ, и мы спустились. Торжественно сонное выраженіе мало {33} красило его толстоносое лицо. Онъ былъ посаженъ сзади, на тещино мсто.

Я дороги не зналъ. Онъ говорилъ, что знаетъ ее, какъ Отче Нашъ.

Едва выхавъ изъ Берлина, мы стали плутать. Въ дальнйшемъ при­ шлось справляться: останавливались, спрашивали и потомъ поворачи­ вали посреди невдомой деревни;

маневрируя, назжали задними коле­ сами на куръ;

я не безъ раздраженія сильно раскручивалъ руль, выпрямляя его, и, дернувшись, мы устремлялись дальше.

«Узнаю мои владнія! — воскликнулъ Ардаліонъ, когда около полудня мы прохали Кенигсдорфъ и попали на знакомое ему шоссе. — Я вамъ укажу, гд свернуть. Привтъ, привтъ, столтнія деревья!» «Ардаліончикъ, не валяй дурака», — мирно сказала Лида.

По сторонамъ шоссе тянулись бугристыя пустыни, верескъ и песокъ, кое-гд мелкія сосенки. Потомъ все это немножко приглади­ лось — поле какъ поле, и за нимъ темная опушка лса. Ардаліонъ захлопоталъ снова. На краю шоссе, справа, выросъ ярко-желтый столбъ, и въ этомъ мст отъ шоссе исходила подъ прямымъ угломъ едва замт­ ная дорога, призракъ старой дороги, почти сразу выдыхающейся въ хво­ щахъ и дикомъ овс.

«Сворачивайте», — важно сказалъ Ардаліонъ и, невольно кряк­ нувъ, навалился на меня, ибо я затормазилъ.

Ты улыбнулся, читатель. Въ самомъ дл — почему бы и не улыб­ нуться: пріятный лтній день, мирный пейзажъ, добродушный дуракъ художникъ, придорожный столбъ. О, этотъ желтый столбъ... Поставлен­ ный {34} дльцомъ, продающимъ земельные участки, торчащій въ яркомъ одиночеств, блудный братъ другихъ охряныхъ столбовъ, кото­ рые въ семи верстахъ отсюда, поближе къ деревн Вальдау, стояли на страж боле дорогихъ и соблазнительныхъ десятинъ, — онъ, этотъ одинокій столбъ, превратился для меня впослдствіи въ навязчивую идею. Отчетливо-желтый среди размазанной природы, онъ вырасталъ въ моихъ снахъ. Мои виднія по немъ оріентировались. Вс мысли мои воз­ вращались къ нему. Онъ сіялъ врнымъ огнемъ во мрак моихъ предпо­ ложеній. Мн теперь кажется, что увидвъ его впервые я какъ бы его узналъ: онъ мн былъ знакомъ по будущему. Быть можетъ, я ошибаюсь, быть можетъ я взглянулъ на него равнодушно и только думалъ о томъ, чтобы сворачивая не задть его крыломъ автомобиля, — но все равно:

теперь, вспоминая его, не могу отдлить это первое знакомство съ нимъ отъ его созрвшаго образа.

Дорога, какъ я уже сказалъ, затерялась, стерлась;

автомобиль недовольно заскриплъ, прыгая на кочкахъ;

я застопорилъ и пожалъ плечами.

Лида сказала: «Знаешь, Ардаліоша, мы лучше подемъ прямо по шоссе въ Вальдау, — ты говорилъ, тамъ большое озеро, кафе».

«Ни въ коемъ случа, — взволнованно возразилъ Ардаліонъ. — Во-первыхъ, тамъ кафе только проектируется, а, во-вторыхъ, у меня тоже есть озеро. Будьте любезны, дорогой, — обратился онъ ко мн, — двиньте дальше вашу машину, не пожалете».

Впереди, шагахъ въ трехстахъ, начинался сосновый боръ. Я посмотрлъ туда и, клянусь, почувствовалъ, {35} что все это уже знаю!

Да, теперь я вспомнилъ ясно: конечно, было у меня такое чувство, я его не выдумалъ заднимъ числомъ, и этотъ желтый столбъ... онъ многозна­ чительно на меня посмотрлъ, когда я оглянулся, — и какъ будто ска­ залъ мн: я тутъ, я къ твоимъ услугамъ, — и стволы сосенъ впереди, словно обтянутые красноватой зминой кожей, и мохнатая зелень ихъ хвои, которую противъ шерсти гладилъ втеръ, и голая береза на опушк... почему голая? вдь это еще не зима, — зима была еще далеко, — стоялъ мягкій, почти безоблачный день, тянули «зе-зе-зе», срываясь, заики-кузнечики... да, все это было полно значенія, все это было недаромъ...

«Куда, собственно, прикажете двинуться? Я дороги не вижу».

«Нечего миндальничать, — сказалъ Ардаліонъ. — Жарьте, доро­ гуша. Ну, да, прямо. Вонъ туда, къ тому просвту. Вполн можно про­ биться. А тамъ ужъ лсомъ недалеко».

«Можетъ быть, выйдемъ и пойдемъ пшкомъ», — предложила Лида.

«Ты права, — сказалъ я, — кому придетъ въ голову украсть новенькій автомобиль».

«Да это опасно, — тотчасъ согласилась она, — тогда, можетъ быть вы вдвоемъ (Ардаліонъ застоналъ), онъ теб покажетъ свое имніе, а я васъ здсь подожду, а потомъ подемъ въ Вальдау, выкупаемся, поси­ димъ въ кафе».

«Это свинство, барыня, — съ чувствомъ сказалъ Ардаліонъ. — Мн же хочется принять васъ у себя, на своей земл. Для васъ заготов­ лены кое-какіе сюрпризы. Меня обижаютъ». {36} Я пустилъ моторъ и одновременно сказалъ: «Но если сломаемъ машину, отвчаете вы».

Я подскакивалъ, рядомъ подскакивала Лида, сзади подскакивалъ Ардаліонъ и говорилъ: «Мы сейчасъ (гопъ) въдемъ въ лсъ (гопъ), и тамъ (гопъ-гопъ) по вереску пойдетъ легче (гопъ)».

Въхали. Сначала застряли въ зыбучемъ песк, моторъ ревлъ, колеса лягались, наконецъ — выскочили;

затмъ втки пошли хлестать по крыльямъ, по кузову, царапая лакъ. Намтилось впрочемъ что-то врод тропы, которая то обростала сухо хрустящимъ верескомъ, то выпрастывалась опять, изгибаясь между тсныхъ стволовъ.

«Праве, — сказалъ Ардаліонъ, — капельку праве, сейчасъ прідемъ. Чувствуете, какой расчудесный сосновый духъ — роскошь! Я предсказывалъ, что будетъ роскошно. Вотъ теперь можно остановиться.

Я пойду на развдку».

Онъ вылзъ и, вдохновенно вертя толстымъ задомъ, зашагалъ въ чащу.

«Погоди, я съ тобой!» — крикнула Лида, но онъ уже шелъ во весь парусъ, и вотъ исчезъ за деревьями.

Моторъ поцыкалъ и смолкъ.

«Какая глушь, — сказала Лида, — я бы, знаешь, боялась остаться здсь одна. Тутъ могутъ ограбить, убить, все что угодно».

Дйствительно, мсто было глухое. Сдержанно шумли сосны, снгъ лежалъ на земл, въ немъ чернли проплшины... Ерунда, — откуда въ іюн снгъ? Его бы слдовало вычеркнуть. Нтъ, — гршно.

Не я пишу, — пишетъ моя нетерпливая память. Понимайте, какъ хотите, — я не при чемъ. И на желтомъ {37} столб была мурмолка снга. Такъ просвчиваетъ будущее. Но довольно, да будетъ опять въ фокус лтній день: пятна солнца, тни втвей на синемъ автомобил, сосновая шишка на подножк, гд нкогда будетъ стоять предметъ весьма неожиданный: кисточка для бритья.

«На какой день мы съ ними условились? — спросила жена.

Я отвтилъ: «На среду вечеромъ».

Молчаніе.

«Я только надюсь, что они ее не приведутъ опять», — сказала жена.

«Ну, приведутъ... Не все ли теб равно?» Молчаніе. Маленькія голубыя бабочки надъ тимьяномъ.

«А ты увренъ, Германъ, что въ среду?» (Стоитъ ли раскрывать скобки? Мы говорили о пустякахъ, — о какихъ-то знакомыхъ, имлась въ виду собачка, маленькая и злая, кото­ рою въ гостяхъ вс занимались, Лида любила только «большихъ породи­ стыхъ псовъ», на слов «породистыхъ» у нея раздувались ноздри).

«Что же это онъ не возвращается? Наврное заблудился».

Я вышелъ изъ автомобиля, походилъ кругомъ. Исцарапанъ.

Лида отъ нечего длать ощупала, а потомъ пріоткрыла Ардаліо­ новъ портфель. Я отошелъ въ сторонку, — не помню, не помню, о чемъ думалъ;

посмотрлъ на хворостъ подъ ногами, вернулся. Лида сидла на подножк автомобиля и посвистывала. Мы оба {38} закурили. Молчаніе.

Она выпускала дымъ бокомъ, кривя ротъ.

Издалека донесся сочный крикъ Ардаліона. Минуту спустя онъ появился на прогалин и замахалъ, приглашая насъ слдовать.

Медленно похали, объзжая стволы. Ардаліонъ шелъ впереди, дло­ вито и увренно. Вскор блеснуло озеро.

Его участокъ я уже описалъ. Онъ не могъ мн указать точно его границы. Ходилъ большими твердыми шагами, отмривая метры, огля­ дывался, припавъ на согнутую ногу, качалъ головой и шелъ отыскивать какой-то пень, служившій ему примтой. Березы глядлись въ воду, плавалъ какой-то пухъ, лоснились камыши. Ардаліоновымъ сюрпризомъ оказалась бутылка водки, которую впрочемъ Лида уже успла спрятать.

Смялась, подпрыгивала, въ тсномъ палевомъ трико съ двуцвтнымъ, краснымъ и синимъ, ободкомъ, — прямо крокетный шаръ. Когда вдоволь накатавшись верхомъ на медленно плававшемъ Ардаліон («Не щип­ лись, матушка, а то свалю»), покричавъ и пофыркавъ, она выходила изъ воды, ноги у нея длались волосатыми, но потомъ высыхали и только слегка золотились. Ардаліонъ крестился прежде чмъ нырнуть, вдоль голени былъ у него здоровенный шрамъ — слдъ гражданской войны, изъ проймы его ужаснаго вытянутаго трико то и дло выскакивалъ натльный крестъ мужицкаго образца.

Лида, старательно намазавшись кремомъ, легла навзничь, предо­ ставляя себя въ распоряженіе солнца. Мы съ Ардаліономъ расположи­ лись по-близости, подъ лучшей его сосной. Онъ вынулъ изъ печально похудвшаго портфеля тетрадь ватманской бумаги, карандаши, {39} и черезъ минуту я замтилъ, что онъ рисуетъ меня.

«У васъ трудное лицо», — сказалъ онъ, щурясь.

«Ахъ, покажи», — крикнула Лида, не шевельнувъ ни однимъ чле­ номъ.

«Повыше голову, — сказалъ Ардаліонъ, — вотъ такъ, достаточно».

«Ахъ покажи», — снова крикнула она погодя.

«Ты мн прежде покажи, куда ты запендрячила мою водку», — недовольно проговорилъ Ардаліонъ.

«Дудки, — отвтила Лида. — Ты при мн пить не будешь».

«Вотъ чудачка. Какъ вы думаете, она ее правда закопала? Я соб­ ственно хотлъ съ вами, сэръ, выпить на брудершафтъ».

«Ты у меня отучишься пить», — крикнула Лида, не поднимая глянцевитыхъ вкъ.

«Стерва», — сказалъ Ардаліонъ.

Я спросилъ: «Почему вы говорите, что у меня трудное лицо? Въ чемъ его трудность?» «Не знаю, — карандашъ не беретъ. Надобно попробовать углемъ или масломъ».

Онъ стеръ что-то резинкой, сбилъ пыль суставами пальцевъ, накренилъ голову.

«У меня по-моему очень обыкновенное лицо. Можетъ быть, вы попробуете нарисовать меня въ профиль?» «Да, въ профиль!» — крикнула Лида (все такъ же распятая на земл).

«Нтъ, обыкновеннымъ его назвать нельзя. Капельку выше.

Напротивъ, въ немъ есть что-то странное. {40} У меня вс ваши линіи уходятъ изъ-подъ карандаша. Разъ, — и ушла».

«Такія лица, значитъ, встрчаются рдко, — вы это хотите ска­ зать?» «Всякое лицо — уникумъ», — произнесъ Ардаліонъ.

«Охъ, сгораю», — простонала Лида, но не двинулась.

«Но позвольте, при чемъ тутъ уникумъ? Вдь, во-первыхъ, быва­ ютъ опредленные типы лицъ, — зоологическіе, напримръ. Есть люди съ обезьяньими чертами, есть крысиный типъ, свиной... А затмъ — типы знаменитыхъ людей, — скажемъ, Наполеоны среди мужчинъ, коро­ левы Викторіи среди женщинъ. Мн говорили, что я смахиваю на Амун­ дсена. Мн приходилось не разъ видть носы а ля Левъ Толстой. Ну еще бываетъ типъ художественный, — иконописный ликъ, мадоннооб­ разный. Наконецъ, — бытовые, профессіональные типы...» «Вы еще скажите, что вс японцы между собою схожи. Вы забыва­ ете, синьоръ, что художникъ видитъ именно разницу. Сходство видитъ профанъ. Вотъ Лида вскрикиваетъ въ кинематограф: Мотри, какъ похожа на нашу горничную Катю!» «Ардаліончикъ, не остри», — сказала Лида.

«Но согласитесь, — продолжалъ я, — что иногда важно именно сходство».

«Когда прикупаешь подсвчникъ», — сказалъ Ардаліонъ.

Нтъ нужды записывать дальше этотъ разговоръ. Мн страстно хотлось, чтобы дуракъ заговорилъ о двойникахъ, — но я этого не добился. Черезъ нкоторое {41} время онъ спряталъ тетрадь, Лида умо­ ляла показать ей, онъ требовалъ въ награду возвращенія водки, она отказалась, онъ не показалъ. Воспоминаніе объ этомъ дн кончается тмъ, что растворяется въ солнечномъ туман, — или переплетается съ воспоминаніемъ о слдующихъ нашихъ поздкахъ туда. А здили мы не разъ. Я тяжело и мучительно привязался къ этому уединенному лсу съ горящимъ въ немъ озеромъ. Ардаліонъ непремнно хотлъ познакомить меня съ директоромъ предпріятія и заставить меня купить сосдній уча­ стокъ, но я отказывался, да если и было-бы желаніе купить, я бы все равно не ршился, — мои дла пошли тмъ лтомъ неважно, все мн какъ-то опостылло, скверный мой шоколадъ меня раззорялъ. Но честное слово, господа, честное слово, — не корысть, не только корысть, не только желаніе дла свои поправить... Впрочемъ, незачмъ забгать впередъ.

ГЛАВА ІІІ.

Какъ мы начнемъ эту главу? Предлагаю на выборъ нсколько варіантовъ. Варіантъ первый, — онъ встрчается часто въ романахъ, ведущихся отъ лица настоящаго или подставного автора:

День нынче солнечный, но холодный, все такъ же бушуетъ втеръ, ходуномъ ходитъ вчно-зеленая листва за окнами, почтальонъ идетъ по шоссе задомъ напередъ, придерживая фуражку. Мн тягостно... {42} Отличительныя черты этого варіанта довольно очевидны: вдь ясно, что пока человкъ пишетъ, онъ находится гд-то въ опредлен­ номъ мст, — онъ не просто нкій духъ, витающій надъ страницей.

Пока онъ вспоминаетъ и пишетъ, что-то происходитъ вокругъ него, — вотъ какъ сейчасъ этотъ втеръ, эта пыль на шоссе, которую вижу въ окно (почтальонъ повернулся и, согнувшись, продолжая бороться, пошелъ впередъ). Варіантъ пріятный, освжительный, передышка, пере­ ходъ къ личному, это придаетъ разсказу жизненность, особенно когда первое лицо такое же выдуманное, какъ и вс остальныя. То-то и оно:

этимъ пріемомъ злоупотребляютъ, литературные выдумщики измочалили его, онъ не подходитъ мн, ибо я сталъ правдивъ. Обратимся теперь ко второму варіанту. Онъ состоитъ въ томъ, чтобы сразу ввести новаго героя, — такъ и начать главу:

Орловіусъ былъ недоволенъ.

Когда онъ бывалъ недоволенъ, или озабоченъ, или просто не зналъ, что отвтить, онъ тянулъ себя за длинную мочку лваго уха, съ сдымъ пушкомъ по краю, — а потомъ за длинную мочку праваго, — чтобъ не завидовало, — и смотрлъ поверхъ своихъ простыхъ честныхъ очковъ на собесдника, и медлилъ съ отвтомъ, и наконецъ отвчалъ:

Тяжело сказать, но мн кажется — — «Тяжело» значило у него «трудно». Буква «л» была у него какъ лопата.

Опять же и этотъ второй варіантъ начала главы — пріемъ попу­ лярный и доброкачественный, — но онъ какъ то слишкомъ щеголеватъ, да и не къ лицу суровому, застнчивому Орловіусу бойко растворять ворота {43} главы. Предлагаю вашему вниманію третій варіантъ:

Между тмъ... (пригласительный жестъ многоточія).

Въ старину этотъ пріемъ былъ баловнемъ біоскопа, сирчь иллю­ зіона, сирчь кинематографа. Съ героемъ происходитъ (въ первой кар­ тин) то-то и то-то, а между тмъ... Многоточіе, — и дйствіе перено­ сится въ деревню. Между тмъ... Новый абзацъ:

...по раскаленной дорог, стараясь держаться въ тни яблонь, когда попадались по краю ихъ кривые ярко бленые стволы...

Нтъ, глупости — онъ странствовалъ не всегда. Фермеру бывалъ нуженъ лишній батракъ, лишняя спина требовалась на мельниц. Я плохо представляю себ его жизнь, — я никогда не бродяжничалъ.

Больше всего мн хотлось вообразить, какое осталось у него впечат­ лніе отъ одного майскаго утра на чахлой трав за Прагой. Онъ про­ снулся. Рядомъ съ нимъ сидлъ и глядлъ на него прекрасно одтый господинъ, который, пожалуй, дастъ папиросу. Господинъ оказался нмцемъ. Сталъ приставать, — можетъ быть, несовсмъ нормаленъ, — совалъ зеркальце, ругался. Выяснилось, что рчь идетъ о сходств.

Сходство такъ сходство. Я не при чемъ. Можетъ быть, онъ дастъ мн легкую работу. Вотъ адресъ. Какъ знать, можетъ быть что-нибудь и выйдетъ.

«Послушай-ка ты (разговоръ на постояломъ двор теплой и тем­ ной ночью), какого я чудака встртилъ однажды. Выходило, что мы двойники».

Смхъ въ темнот: «Это у тебя двоилось въ глазахъ, пьянчуга».

{44} Тутъ вкрался еще одинъ пріемъ: подражаніе переводнымъ рома­ намъ изъ быта веселыхъ бродягъ, добрыхъ парней. У меня спутались вс пріемы.

А знаю я все, что касается литературы. Всегда была у меня эта страстишка. Въ дтств я сочинялъ стихи и длинныя исторіи. Я никогда не воровалъ персиковъ изъ теплицъ лужскаго помщика, у котораго мой отецъ служилъ въ управляющихъ, никогда не хоронилъ живьемъ кошекъ, никогда не выворачивалъ рукъ боле слабымъ сверстникамъ, но сочинялъ тайно стихи и длинныя исторіи, ужасно и непоправимо, и совершенно зря порочившіе честь знакомыхъ, — но этихъ исторій я не записывалъ и никому о нихъ не говорилъ. Дня не проходило, чтобы я не налгалъ. Лгалъ я съ упоеніемъ, самозабвенно, наслаждаясь той новой жизненной гармоніей, которую создавалъ. За такую соловьиную ложь я получалъ отъ матушки въ лвое ухо, а отъ отца бычьей жилой по заду.

Это ни мало не печалило меня, а скоре служило толчкомъ для дальнй­ шихъ вымысловъ. Оглохшій на одно ухо, съ огненными ягодицами, я лежалъ ничкомъ въ сочной трав подъ фруктовыми деревьями и посви­ стывалъ, безпечно мечтая. Въ школ мн ставили за русское сочиненіе неизмнный колъ, оттого что я по-своему пересказывалъ дйствія нашихъ классическихъ героевъ: такъ, въ моей передач «Выстрла» Сильвіо наповалъ безъ лишнихъ словъ убивалъ любителя черешенъ и съ нимъ — фабулу, которую я впрочемъ зналъ отлично. У меня завелся револьверъ, я мломъ рисовалъ на осиновыхъ стволахъ въ лсу крича­ щія блыя рожи и дловито разстрливалъ ихъ. Мн нравилось — и до сихъ поръ нравится — ставить слова въ глупое положеніе, сочетать {45} ихъ шутовской свадьбой каламбура, выворачивать наизнанку, заставать ихъ врасплохъ. Что длаетъ совтскій втеръ въ слов вете­ ринаръ? Откуда томатъ въ автомат? Какъ изъ зубра сдлать арбузъ?

Втеченіе нсколькихъ лтъ меня преслдовалъ курьезнйшій и непріят­ нйшій сонъ, — будто нахожусь въ длинномъ коридор, въ глубин — дверь, — и страстно хочу, не смю, но наконецъ ршаюсь къ ней подойти и ее отворить;

отворивъ ее, я со стономъ просыпался, ибо за дверью оказывалось нчто невообразимо страшное, а именно: совер­ шенно пустая, голая, заново выбленная комната, — больше ничего, но это было такъ ужасно, что невозможно было выдержать. Съ седьмого класса я сталъ довольно аккуратно посщать веселый домъ, тамъ пилъ пиво. Во время войны я прозябалъ въ рыбачьемъ поселк неподалеку отъ Астрахани, и, кабы не книги, не знаю, перенесъ ли бы эти невзрач­ ные годы. Съ Лидой я познакомился въ Москв (куда пробрался чудомъ сквозь мерзкую гражданскую суету), на квартир случайнаго пріятеля латыша, у котораго жилъ, — это былъ молчаливый блолицый человкъ, со стоявшими дыбомъ короткими жесткими волосами на кубическомъ череп и рыбьимъ взглядомъ холодныхъ глазъ, — по спеціальности латинистъ, а впослдствіи довольно видный совтскій чиновникъ. Тамъ обитало нсколько людей — все случайныхъ, другъ съ другомъ едва зна­ комыхъ, — и между прочимъ родной братъ Ардаліона, а Лидинъ двою­ родный братъ, Иннокентій, уже посл нашего отъзда за что-то раз­ стрлянный. Собственно говоря, все это подходитъ скоре для начала стрлянный. Собственно говоря, все Хохоча, отвчая находчиво, (отлучиться ты очень не прочь!), отъ лучей, отъ отчаянья отчаго, Отчего ты отчалила въ ночь?

Мое, мое, — опыты юности, любовь къ безсмысленнымъ звукамъ...

Но вотъ что меня занимаетъ: были ли у меня въ то время какіе-либо пре­ ступные, въ кавычкахъ, задатки? Таила-ли моя, съ виду срая, съ виду незамысловатая, молодость возможность геніальнаго беззаконія? Или можетъ быть я все шелъ по тому обыкновенному коридору, который мн снился, вскрикивалъ отъ ужаса, найдя комнату пустой, — но однажды, въ незабвенный день, комната оказалась не пуста, — тамъ всталъ и пошелъ мн навстрчу мой двойникъ. Тогда оправдалось все: и стрем­ леніе мое къ этой двери, и странныя игры, и безцльная до тхъ поръ склонность къ ненасытной, кропотливой лжи. Германъ нашелъ себя. Это было, какъ я имлъ честь вамъ сообщить, девятаго мая, а уже въ іюл я постилъ Орловіуса.

Онъ одобрилъ принятое мной и тутъ же осуществленное ршеніе, которое къ тому же онъ самъ давно совтовалъ мн принять. Недлю спустя я пригласилъ его къ намъ обдать. Заложилъ уголъ салфетки с боку за воротникъ. Принимаясь за супъ, выразилъ неудовольствіе по поводу политическихъ событій. Лида втренно спросила его, будетъ ли война, и съ кмъ. Онъ посмотрлъ на нее поверхъ очковъ, медля отвтомъ (такимъ приблизительно онъ просквозилъ въ начал этой главы), и наконецъ отвтилъ: {47} «Тяжело сказать, но мн кажется, что это исключено. Когда я молодъ былъ, я пришелъ на идею предположить только самое лучшее («лучшее» у него вышло чрезвычайно грустно и жирно). Я эту идею держу съ тхъ поръ. Главная вещь у меня, это — оптимизмусъ».

«Что какъ разъ необходимо при вашей профессіи», — сказалъ я съ улыбкой.

Онъ исподлобья посмотрлъ на меня и серьезно отвтилъ:

«Но пессимизмусъ даетъ намъ кліентовъ».

Конецъ обда былъ неожиданно увнчанъ чаемъ въ стаканахъ.

Лид это почему-то казалось очень ловкимъ и пріятнымъ. Орловіусъ, впрочемъ, былъ доволенъ. Степенно и мрачно разсказывая о своей ста­ рух-матери, жившей въ Юрьев, онъ приподнималъ стаканъ и мшалъ оставшійся въ немъ чай нмецкимъ способомъ, т. е. не ложкой, а круго­ вымъ взбалтывающимъ движеніемъ кисти, дабы не пропалъ освшій на дно сахаръ.

вымъ взбалтывающимъ движеніемъ кисти, дабы не пропалъ освшій на дно сахаръ.

Договоръ съ его агентствомъ былъ съ моей стороны дйствіемъ, я бы сказалъ, полусоннымъ и странно незначительнымъ. Я сталъ о ту пору угрюмъ, неразговорчивъ, туманенъ. Моя ненаблюдательная жена, и та замтила нкоторую во мн перемну. «Ты усталъ, Германъ. Мы въ август подемъ къ морю», — сказала она какъ-то среди ночи, — намъ не спалось, было невыносимо душно, даромъ что окно было открыто настежь.

«Мн вообще надола наша городская жизнь», — сказалъ я. Она въ темнот не могла видть мое лицо. Черезъ минуту: {48} «Вотъ тетя Лиза, та, что жила въ Икс, — есть такой городъ — Иксъ? Правда?» «Есть».

«... живетъ теперь, — продолжала она, — не въ Икс, а около Ниццы, вышла замужъ за француза-старика, и у нихъ ферма».

Звнула.

«Мой шоколадъ, матушка, къ чорту идетъ», — сказалъ я и зв­ нулъ тоже.

«Все будетъ хорошо, — пробормотала Лида. — Теб только нужно отдохнуть».

«Перемнить жизнь, а не отдохнуть», — сказалъ я съ притвор­ нымъ вздохомъ.

«Перемнить жизнь», — сказала Лида.

Я спросилъ: «А ты бы хотла, чтобы мы жили гд-нибудь въ тишин, на солнц? чтобы никакихъ длъ у меня не было? честными рантье?» «Мн съ тобой всюду хорошо, Германъ. Прихватили бы Ардаліона, купили бы большого пса...» Помолчали.

«Къ сожалнію, мы никуда не подемъ. Съ деньгами — швахъ.

Мн вроятно придется шоколадъ ликвидировать».

Прошелъ запоздалый пшеходъ. Стукъ. Опять стукъ. Онъ, должно быть, ударялъ тростью по столбамъ фонарей.

«Отгадай: мое первое значитъ «жарко» по-французски. На мое второе сажаютъ турка, мое третье — мсто, куда мы рано или поздно попадемъ. А цлое — то, что меня разоряетъ».

Съ шелестомъ прокатилъ автомобиль.

«Ну что — не знаешь?» {49} Но моя дура уже спала. Я закрылъ глаза, легъ на-бокъ, хотлъ заснуть тоже, но не удалось. Изъ темноты навстрчу мн, выставивъ челюсть и глядя мн прямо въ глаза, шелъ Феликсъ. Дойдя до меня, онъ растворялся, и передо мной была длинная пустая дорога: издалека появ­ лялась фигура, шелъ человкъ, стуча тростью по стволамъ придорож­ ныхъ деревьевъ, приближался, я всматривался, и, выставивъ челюсть и глядя мн прямо въ глаза, — — онъ опять растворялся, дойдя до меня, или врне войдя въ меня, пройдя сквозь меня, какъ сквозь тнь, и опять выжидательно тянулась дорога, и появлялась вдали фигура и опять это былъ онъ. Я поворачивался на другой бокъ, нкоторое время все было темно и спокойно, — ровная чернота;

но постепенно намча­ лась дорога — въ другую сторону, — и вотъ возникалъ передъ самымъ моимъ лицомъ, какъ будто изъ меня выйдя, затылокъ человка, съ заплечнымъ мшкомъ грушей, онъ медленно уменьшался, онъ уходилъ, уходилъ, сейчасъ уйдетъ совсмъ, — но вдругъ, обернувшись, онъ оста­ навливался и возвращался, и лицо его становилось все ясне, и это было мое лицо. Я ложился навзничь, и, какъ въ темномъ стекл, протягива­ лось надо мной лаковое черно-синее небо, полоса неба между траурными купами деревьевъ, медленно шедшими вспять справа и слва, — а когда я ложился ничкомъ, то видлъ подъ собой убитые камни дороги, движу­ щейся какъ конвейеръ, а потомъ выбоину, лужу, и въ луж мое, иско­ верканное втровой рябью, дрожащее, тусклое лицо, — и я вдругъ замчалъ, что глазъ на немъ нтъ.

«Глаза я всегда оставляю напослдокъ», — самодовольно сказалъ Ардаліонъ. Держа передъ собой и {50} слегка отстраняя начатый имъ портретъ, онъ такъ и этакъ наклонялъ голову. Приходилъ онъ часто и затялъ написать меня углемъ. Мы обычно располагались на балкон.

Досуга у меня было теперь вдоволь, — я устроилъ себ нчто врод небольшого отпуска. Лида сидла тутъ же, въ плетеномъ кресл, и читала книгу;

полураздавленный окурокъ — она никогда не добивала окурковъ — съ живучимъ упорствомъ пускалъ изъ пепельницы вверхъ тонкую, прямую струю дыма;

маленькое воздушное замшательство, и опять — прямо и тонко.

«Мало похоже», — сказала Лида, не отрываясь впрочемъ отъ чтенія.

«Будетъ похоже, — возразилъ Ардаліонъ. — Вотъ сейчасъ под­ правимъ эту ноздрю, и будетъ похоже. Сегодня свтъ какой-то неин­ тересный».

«Что неинтересно?» — спросила Лида, поднявъ глаза и держа палецъ на прерванной строк.

И еще одинъ кусокъ изъ жизни того лта хочу предложить твоему вниманію, читатель. Прощенія прошу за несвязность и пестроту раз­ сказа, но повторяю, не я пишу, а моя память, и у нея свой нравъ, свои законы. Итакъ, я опять въ лсу около Ардаліонова озера, но пріхалъ я на этотъ разъ одинъ, и не въ автомобил, а сперва поздомъ до Кенигс­ дорфа, потомъ автобусомъ до желтаго столба. На карт, какъ-то забы­ той Ардаліономъ у насъ на балкон, очень ясны вс примты мстно­ сти. Предположимъ, что я держу передъ собой эту карту;

тогда Берлинъ, неумстившійся на ней, находится примрно у сгиба лвой моей руки. На самой карт, въ юго-западномъ углу, продолжается черно-блымъ живчикомъ желзно-дорожный {51} путь, который въ подразумваемомъ вид идетъ по лвому моему рукаву изъ Берлина.

Живчикъ упирается въ этомъ юго-западномъ углу карты въ городокъ Кенигсдорфъ, а затмъ черно-блая ленточка поворачиваетъ, излучисто идетъ на востокъ, и тамъ — новый кружокъ: Айхенбергъ. Но покамстъ намъ незачмъ хать туда, вылзаемъ въ Кенигсдорф. Разлучившись съ желзной дорогой, повернувшей на востокъ, тянется прямо на сверъ, къ деревн Вальдау, шоссейная дорога. Раза три въ день отхо­ дитъ изъ Кенигсдорфа автобусъ и идетъ въ Вальдау (семнадцать кило­ метровъ), гд, кстати сказать, находится центръ земельнаго предпріятія:

пестрый павильончикъ, веселый флагъ, много желтыхъ указательныхъ столбовъ, — одинъ напримръ со стрлкой «Къ пляжу», — но еще никакого пляжа нтъ, а только болотце вдоль большого озера;

другой съ надписью «Къ казино», но и его нтъ, а есть что-то врод скиніи и зача­ точный буфетъ;

третій, наконецъ, приглашающій къ спортивному плацу, и тамъ дйствительно выстроены новыя, сложныя, гимнастическія вислицы, которыми некому пользоваться, если не считать какого нибудь крестьянскаго мальчишки, перегнувшагося головой внизъ съ трапеціи и показывающаго заплату на заду;

кругомъ же, во вс стороны, участки, — нкоторые наполовину куплены, и по воскресеньямъ можно видть толстяковъ въ купальныхъ костюмахъ и роговыхъ очкахъ, сосре­ доточенно строящихъ хижину;

кое-гд даже посажены цвты, или сто­ итъ кокетливо раскрашенная будка-ретирада.

Но мы и до Вальдау не додемъ, а покинемъ автобусъ на десятой верст отъ Кенигсдорфа, у одинокаго {52} желтаго столба. Теперь обра­ тимся опять къ карт: направо, то-есть на востокъ отъ шоссе, тянется большое пространство, все въ точкахъ, — это лсъ;

въ немъ находится то малое озеро, по западному берегу котораго, точно игральныя карты веромъ, — дюжина участковъ, изъ коихъ проданъ только одинъ — Ардаліону — (и то условно). Близимся къ самому интересному пункту.

Мы вначал упомянули о станціи Айхенбергъ, слдующей посл Кениг­ сдорфа къ востоку. И вотъ, спрашивается: можно ли добраться пшкомъ отъ маленькаго Ардаліонова озера до Айхенберга? Можно. Слдуетъ обогнуть озеро съ южной стороны и дальше — прямо на востокъ лсомъ.

Пройдя лсомъ четыре километра, мы выходимъ на деревенскую дорогу, одинъ конецъ которой ведетъ неважно куда, — въ ненужныя намъ деревни, другой же приводитъ въ Айхенбергъ.

Жизнь моя исковеркана, спутана, — а я тутъ валяю дурака съ этими веселенькими описаньицами, съ этимъ уютнымъ множественнымъ числомъ перваго лица, съ этимъ обращеніемъ къ туристу, къ дачнику, къ любителю окрошки изъ живописныхъ зеленей. Но потерпи, читатель.

Я недаромъ поведу тебя сейчасъ на прогулку. Эти разговоры съ чита­ телемъ тоже ни къ чему. Апарте въ театр, или красноречивый шипъ:

«Чу! Сюда идутъ...» Прогулка... Я вышелъ изъ автобуса у желтаго столба. Автобусъ удалился, въ немъ остались три старухи, черныхъ въ мелкую горошинку, мужчина въ бархатномъ жилет, съ косой, обернутой въ рогожу, двочка съ большимъ пакетомъ и господинъ въ пальто, со съхавшимъ на-бокъ механическимъ галстукомъ, съ {53} беременнымъ саквояжемъ на колняхъ, — вроятно ветеринаръ. Въ молочаяхъ и хвощахъ были слды шинъ, — мы тутъ прозжали, прыгая на кочкахъ, уже нсколько разъ съ Лидой и Ардаліономъ. Я былъ въ гольфныхъ шароварахъ, или по-нмецки кникербокерахъ. Я вошелъ въ лсъ. Я остановился въ томъ мст, гд мы однажды съ женой ждали Ардаліона. Я выкурилъ тамъ папиросу. Я посмотрлъ на дымокъ, медленно растянувшійся, затмъ давшій призрачную складку и растаявшій въ воздух. Я почувствовалъ спазму въ горл. Я пошелъ къ озеру и замтилъ на песк смятую чер­ ную съ оранжевымъ бумажку (Лида насъ снимала). Я обогнулъ озеро съ южной стороны и пошелъ густымъ соснякомъ на востокъ. Я вышелъ черезъ часъ на дорогу. Я зашагалъ по ней и пришелъ еще черезъ часъ въ Айхенбергъ. Я слъ въ дачный поздъ. Я вернулся въ Берлинъ.

Однообразную эту прогулку я продлалъ нсколько разъ и никогда не встртилъ въ лсу ни одной души. Глушь, тишина. Покупа­ телей на участки у озера не было, да и все предпріятіе хирло. Когда мы здили туда втроемъ, то бывали весь день совершенно одни, купаться можно было хоть нагишомъ;

помню, кстати, какъ однажды Лида, по моему требованію, все съ себя сняла, и очень мило смясь и красня, позировала Ардаліону, который вдругъ обидлся на что-то, — вроятно на собственную бездарность, — и бросилъ рисовать, пошелъ на поиски боровиковъ. Меня же онъ продолжалъ писать упорно, — это длилось весь августъ. Не справившись съ честной чертой угля, онъ почему-то перешелъ на подленькую пастель. Я поставилъ себ нкій срокъ: окон­ чаніе портрета. Наконецъ запахло {54} дюшессовой сладостью лака, портретъ былъ обрамленъ, Лида дала Ардаліону двадцать марокъ, — ради шику въ конверт. У насъ были гости, — между прочимъ Орлові­ усъ, — мы вс стояли и глазли — на что? На розовый ужасъ моего лица. Не знаю, почему онъ придалъ моимъ щекамъ этотъ фруктовый оттнокъ, — он блдны какъ смерть. Вообще сходства не было ника­ кого. Чего стоила, напримръ, эта ярко-красная точка въ носовомъ углу глаза, или проблескъ зубовъ изъ подъ ощеренной кривой губы. Все — это — на фасонистомъ фон съ намеками не то на геометрическія фигуры, не то на вислицы. Орловіусъ, который былъ до глупости бли­ зорукъ, подошелъ къ портрету вплотную и, поднявъ на лобъ очки (почему онъ ихъ носилъ? они ему только мшали), съ полуоткрытымъ ртомъ, замеръ, задышалъ на картину, точно собирался ею питаться.

«Модерный штиль», — сказалъ онъ наконецъ съ отвращеніемъ и, перейдя къ другой картин, сталъ такъ же добросовстно разсматривать и ее, хотя это была обыкновенная литографія: островъ мертвыхъ.

А теперь, дорогой читатель, вообразимъ небольшую конторскую комнату въ шестомъ этаж безличнаго дома. Машинистка ушла, я одинъ. Въ окн — облачное небо. На стн — календарь, огромная, чмъ-то похожая на бычій языкъ, черная девятка: девятое сентября. На стол — очередныя непріятности въ вид писемъ отъ кредиторовъ и символически пустая шоколадная коробка съ лиловой дамой, измнив­ шей мн. Никого нтъ. Пишущая машинка открыта. Тишина. На стра­ ничк моей записной книжки — адресъ. Малограмотный почеркъ.

Сквозь него я вижу наклоненный восковой {55} лобъ, грязное ухо, изъ петлицы виситъ головкой внизъ фіалка, съ чернымъ ногтемъ палецъ нажимаетъ на мой серебряный карандашъ.

Помнится, я стряхнулъ оцпенніе, сунулъ книжку въ карманъ, вынулъ ключи, собрался все запереть, уйти, — уже почти ушелъ, но остановился въ коридор съ сильно бьющимся сердцемъ... уйти было невозможно... Я вернулся, я постоялъ у окна, глядя на противополож­ ный домъ. Тамъ уже зажглись лампы, освтивъ конторскіе шкапы, и господинъ въ черномъ, заложивъ одну руку за спину, ходилъ взадъ и впередъ, должно-быть диктуя невидимой машинистк. Онъ то появ­ лялся, то исчезалъ, и даже разъ остановился у окна, соображая что-то, и опять повернулся, диктуя, диктуя, диктуя. Неумолимый! Я включилъ свтъ, слъ, сжалъ виски. Вдругъ бшено затрещалъ телефонъ, — но оказалось: ошибка, спутали номеръ. И потомъ опять тишина, и только легкое постукиваніе дождя, ускорявшаго наступленіе ночи.

ГЛАВА І.

«Дорогой Феликсъ, я нашелъ для тебя работу. Прежде всего необ­ ходимо кое-что съ глазу на глазъ обсудить. Собираюсь быть по длу въ Саксоніи и, вотъ, предлагаю теб встртиться со мной въ Тарниц, — это недалеко отъ тебя. Отвчай незамедлительно, согласенъ ли ты въ принцип. Тогда укажу день, часъ и точное мсто, а на дорогу пришлю теб денегъ. Такъ какъ я все время въ разъздахъ, и нтъ у меня посто­ янной квартиры, отвчай: «Ардаліонъ» до востребованія {56} (слдуетъ адресъ одного изъ берлинскихъ почтамтовъ). До-свиданія, жду. (Под­ писи нтъ)».

Вотъ оно лежитъ передо мной, это письмо отъ девятаго сентября тридцатаго года, — на хорошей, голубоватой бумаг съ водянымъ зна­ комъ въ вид фрегата, — но бумага теперь смята, по угламъ смутные отпечатки, вроятно его пальцевъ. Выходитъ такъ, какъ будто я — получатель этого письма, а не его отправитель, — да въ конц концовъ такъ оно и должно быть: мы перемнились мстами.

У меня хранятся еще два письма на такой же бумаг, но вс отвты уничтожены. Будь они у меня, будь у меня напримръ то глупйшее письмо, которое я съ расчитанной небрежностью показалъ Орловіусу (посл чего и оно было уничтожено), можно было бы перейти на эпистолярную форму повствованія. Форма почтенная, съ тра­ диціями, съ крупными достиженіями въ прошломъ. Отъ Икса къ Игреку:

Дорогой Иксъ, — и сверху непремнно дата. Письма чередуются, — это врод мяча, летающаго черезъ стку туда и обратно. Читатель вскор перестаетъ обращать вниманіе на дату, — и дйствительно — какое ему дло, написано ли письмо девятаго сентября или шестнадцаго, — но эти даты нужны для поддержанія иллюзіи. Такъ Иксъ продолжаетъ писать Игреку, а Игрекъ Иксу на протяженіи многихъ страницъ. Иногда всту­ паетъ какой-нибудь посторонній Зетъ, — вноситъ и свою эпистолярную лепту, однако только ради того, чтобы растолковать читателю (не глядя, впрочемъ, на него, оставаясь къ нему въ профиль) событіе, которое безъ ущерба для естественности или по какой другой причин ни Иксъ, ни Игрекъ не могли бы въ письм разъяснить. {57} Да и они пишутъ не безъ оглядки, — вс эти «Помнишь, какъ тогда-то и тамъ-то...» (слду­ етъ обстоятельное воспоминаніе) вводятся не столько для того, чтобы освжить память корреспондента, сколько для того, чтобы дать чита­ телю нужную справку, — такъ что въ общемъ картина получается довольно комическая, — особенно, повторяю, смшны эти аккуратно выписанныя и ни къ чорту ненужныя даты, — и когда въ конц вдругъ протискивается Зетъ, чтобы написать своему личному корреспонденту (ибо въ такомъ роман переписываются ршительно вс) о смерти Икса и Игрека или о благополучномъ ихъ соединеніи, то читатель внезапно чувствуетъ, что всему этому предпочелъ бы самое обыкновенное письмо отъ налоговаго инспектора. Вообще говоря, я всегда былъ надленъ недюжиннымъ юморомъ, — даръ воображенія связанъ съ нимъ;

горе тому воображенію, которому юморъ не сопутствуетъ.

Одну минуточку. Я списывалъ письмо, и оно куда-то исчезло.

Могу продолжать, — соскользнуло подъ столъ. Черезъ недлю я получилъ отвтъ (пять разъ заходилъ на почтамтъ и былъ очень нер­ венъ). Феликсъ сообщалъ мн, что съ благодарностью принимаетъ мое предложеніе. Какъ часто случается съ полуграмотными, тонъ его письма совершенно не соотвтствовалъ тону его обычнаго разговора: въ письм это былъ дрожащій фальцетъ съ провалами витіеватой хрипоты, а въ жизни — самодовольный басокъ съ дидактическими низами. Я написалъ ему вторично, приложивъ десять марокъ и назначивъ ему свиданіе пер­ ваго октября въ пять часовъ вечера у бронзоваго всадника въ конц {58} бульвара, идущаго влво отъ вокзальной площади въ Тарниц. Я не помнилъ ни имени всадника (какой-то герцогъ), ни названія буль­ вара, но однажды, прозжая по Саксоніи въ автомобил знакомаго купца, застрялъ въ Тарниц на два часа, — моему знакомому вдругъ понадобилось среди пути поговорить по телефону съ Дрезденомъ, — и вотъ, обладая фотографической памятью, я запомнилъ бульваръ, статую и еще другія подробности, — это снимокъ небольшой, однако, знай я способъ увеличить его, можно было бы прочесть, пожалуй, даже вывски, — ибо аппаратъ у меня превосходный.

Мое почтенное отъ шестнадцаго написано отъ руки, — я писалъ на почтамт, — такъ взволновался, получивъ отвтъ на мое почтенное отъ девятаго, что не могъ отложить до возможности настукать, — да и особыхъ причинъ стсняться своихъ почерковъ (у меня ихъ нсколько) еще не было, — я зналъ, что въ конечномъ счет получателемъ окажусь я. Отославъ его, я почувствовалъ то, что чувствуетъ, должно быть, полу­ мертвый листъ, пока медленно падаетъ на поверхность воды.

Незадолго до перваго октября какъ-то утромъ мы съ женой прохо­ дили Тиргартеномъ и остановились на мостик, облокотившись на перила. Въ неподвижной вод отражалась гобеленовая пышность бурой и рыжей листвы, стеклянная голубизна неба, темныя очертанія перилъ и нашихъ склоненныхъ лицъ. Когда падалъ листъ, то навстрчу ему изъ тнистыхъ глубинъ воды летлъ неотвратимый двойникъ. Встрча ихъ была беззвучна. Падалъ кружась листъ, и кружась стремилось къ нему его точное отраженіе. Я не могъ оторвать {59} взгляда отъ этихъ неиз­ бжныхъ встрчъ. «Пойдемъ», — сказала Лида и вздохнула. «Осень, осень, — проговорила она погодя, — осень. Да, это осень». Она уже была въ мховомъ пальто, пестромъ, леопардовомъ. Я влекся сзади, на ходу пронзая тростью палые листья.

«Какъ славно сейчасъ въ Россіи», — сказала она (то же самое она говорила ранней весной и въ ясные зимніе дни;

одна лтняя погода никакъ не дйствовала на ея воображеніе).

«... а есть покой и воля, давно завидная мечтается мн доля.

Давно, усталый рабъ...» «Пойдемъ, усталый рабъ. Мы должны сегодня раньше обдать».

«... замыслилъ я побгъ. Замыслилъ. Я. Побгъ. Теб, пожалуй, было бы скучно, Лида, безъ Берлина, безъ пошлостей Ардаліона?» «Ничего не скучно. Мн тоже страшно хочется куда-нибудь, — солнышко, волнышки. Жить да поживать. Я не понимаю, почему ты его такъ критикуешь».

«... давно завидная мечтается... Ахъ, я его не критикую. Между прочимъ, что длать съ этимъ чудовищнымъ портретомъ, не могу его видть. Давно, усталый рабъ...» «Смотри, Германъ, верховые. Она думаетъ, эта тетеха, что очень красива. Ну-же, идемъ. Ты все отстаешь, какъ маленькій. Не знаю, я его очень люблю. Моя мечта была бы ему подарить денегъ, чтобы онъ могъ създить въ Италію».

«... Мечта. Мечтается мн доля. Въ наше время бездарному худож­ нику Италія ни къ чему. Такъ было когда-то, давно. Давно завидная...» {60} «Ты какой-то сонный, Германъ. Пойдемъ чуточку шибче, пожа­ луйста».

Буду совершенно откровененъ. Никакой особой потребности въ отдых я не испытывалъ. Но послднее время такъ у насъ съ женой завелось. Чуть только мы оставались одни, я съ тупымъ упорствомъ направлялъ разговоръ въ сторону «обители чистыхъ нгъ». Между тмъ я съ нетерпніемъ считалъ дни. Отложилъ я свиданіе на первое октября, дабы дать себ время одуматься. Мн теперь кажется, что если бы я одумался и не похалъ въ Тарницъ, то Феликсъ до сихъ поръ ходилъ бы вокругъ бронзоваго герцога, присаживаясь изрдка на скамью, чертя палкой т земляныя радуги слва направо и справа налво, что чертитъ всякій, у кого есть трость и досугъ, — вчная привычка наша къ окруж­ ности, въ которой мы вс заключены. Да, такъ бы онъ сидлъ до сего­ дняшняго дня, а я бы все помнилъ о немъ, съ дикой тоской и страстью, — огромный ноющій зубъ, который нечмъ вырвать, женщина, которой нельзя обладать, мсто, до котораго въ силу особой топографіи кошма­ ровъ никакъ нельзя добраться.

Тридцатаго вечеромъ, наканун моей поздки, Ардаліонъ и Лида раскладывали кабалу, а я ходилъ по комнатамъ и глядлся во вс зеркала. Я въ то время былъ еще въ добрыхъ отношеніяхъ съ зеркалами.

За дв недли я отпустилъ усы, — это измнило мою наружность къ худшему: надъ безкровнымъ ртомъ топорщилась темно-рыжеватая щетина съ непристойной проплшинкой посредин. Было такое ощу­ щеніе, что эта щетина приклеена, — а не то мн казалось, что на губ у меня сидитъ небольшое жесткое животное. По {61} ночамъ, въ полудре­ мот, я хватался за лицо, и моя ладонь его не узнавала. Ходилъ, зна­ читъ, по комнатамъ, курилъ, и изъ всхъ зеркалъ на меня смотрла испуганно серьезными глазами наспхъ загримированная личность.

Ардаліонъ въ синей рубашк съ какимъ-то шотландскимъ галстукомъ хлопалъ картами, будто въ кабак. Лида сидла къ столу бокомъ, зало­ живъ ногу на ногу, — юбка поднялась до поджилокъ, — и выпускала папиросный дымъ вверхъ, сильно выпятивъ нижнюю губу и не спуская глазъ съ картъ на стол. Была черная втреная ночь, каждыя нсколько секундъ промахивалъ надъ крышами блдный лучъ радіобашни, — свтовой тикъ, тихое безуміе прожектора. Въ открытое узкое окно ван­ ной комнаты доносился изъ какого-то окна во двор сдобный голосъ громковщателя. Въ столовой лампа освщала мой страшный портретъ.

Ардаліонъ въ синей рубашк хлопалъ картами, Лида облокотилась на столъ, дымилась пепельница. Я вышелъ на балконъ. «Закрой, дуетъ», — раздался изъ столовой Лидинъ голосъ. Отъ втра мигали и щурились осеннія звзды. Я вернулся въ комнату.

«Куда нашъ красавецъ детъ?» — спросилъ Ардаліонъ, неиз­ встно къ кому обращаясь.

«Въ Дрезденъ», — отвтила Лида. Они теперь играли въ дураки.

«Мое почтеніе Сикстинской, — сказалъ Ардаліонъ. — Этого, кажется, я не покрою. Этого, кажется — — Такъ, потомъ такъ, а это я принялъ».

«Ему бы лечь спать, онъ усталъ, — сказала Лида. — Послушай, ты не имешь права подсматривать, сколько осталось въ колод, — это нечестно». {62} «Я машинально, — сказалъ Ардаліонъ. — Не сердись, голуба. А надолго онъ детъ?» «И эту тоже, Ардаліоша, эту тоже, пожалуйста, — ты ее не покрылъ».

Такъ они продолжали долго, говоря то о картахъ, то обо мн, какъ будто меня не было въ комнат, какъ будто я былъ тнью или безсловес­ нымъ существомъ, — и эта ихъ шуточная привычка, оставлявшая меня прежде равнодушнымъ, теперь казалась мн полной значенія, точно я и вправду присутствую только въ качеств отраженія, а тло мое — далеко.

На другой день, около четырехъ, я вышелъ въ Тарниц. У меня былъ съ собой небольшой чемоданъ, онъ стснялъ свободу передви­ женія, — я принадлежу къ пород тхъ мужчинъ, которые ненавидятъ нести что-либо въ рукахъ: щеголяя дорогими кожаными перчатками, люблю на-ходу свободно размахивать руками и топырить пальцы, — такая у меня манера, и шагаю я ладно, выбрасывая ноги носками врозь, — не по росту моему маленькія, въ идеально чистой и блестящей обуви, въ мышиныхъ гетрахъ, — гетры то-же что перчатки, — он при­ даютъ мужчин добротное изящество, сродное особому кашэ дорожныхъ принадлежностей высокаго качества, — я обожаю магазины, гд прода­ ются чемоданы, ихъ хрустъ и запахъ, двственность свиной кожи подъ чехломъ, — но я отвлекся, я отвлекся, — я можетъ быть хочу отвлечься, — но все равно, дальше, — я, значитъ, ршилъ оставить сна­ чала чемоданъ въ гостиниц: въ какой гостиниц? Перескъ, перескъ площадь, озираясь, не только съ цлью найти гостиницу, а еще стараясь площадь узнать, {63} — вдь я прозжалъ тутъ, вонъ тамъ бульваръ и почтамтъ... Но я не усплъ дать памяти поупражняться, — въ глазахъ мелькнула вывска гостиницы, — по бокамъ двери стояло по два лавро­ выхъ деревца въ кадкахъ, — этотъ посулъ роскоши былъ обманчивъ, входившаго сразу ошеломляла кухонная вонь, двое усатыхъ простаковъ пили пиво у стойки, старый лакей, сидя на корточкахъ и виляя концомъ салфетки, зажатой подмышкой, валялъ пузатаго благо щенка, который вилялъ хвостомъ тоже. Я спросилъ комнату, предупредилъ, что у меня будетъ, можетъ быть, ночевать братъ, мн отвели довольно просторный номеръ съ четой кроватей, съ графиномъ мертвой воды на кругломъ стол, какъ въ аптек. Лакей ушелъ, я остался въ комнат одинъ, звенло въ ушахъ, я испытывалъ странное удивленіе. Двойникъ мой вроятно, уже въ томъ же город, что я, ждетъ уже, можетъ быть. Я здсь представленъ въ двухъ лицахъ. Если бы не усы и разница въ оде­ жд, служащіе гостиницы — — А можетъ быть (продолжалъ я думать, соскакивая съ мысли на мысль) онъ измнился и больше не похожъ на меня, и я понапрасну сюда пріхалъ. «Дай Богъ», — сказалъ я съ силой, — и самъ не понялъ, почему я это сказалъ, — вдь сейчасъ весь смыслъ моей жизни заключался въ томъ, что у меня есть живое отра­ женіе, — почему же я упомянулъ имя небытнаго Бога, почему вспых­ нула во мн дурацкая надежда, что мое отраженіе исковеркано? Я подо­ шелъ къ окну, выглянулъ, — тамъ былъ глухой дворъ, и съ круглой спиной татаринъ въ тюбетейк показывалъ босоногой женщин синій коврикъ. Женщину я зналъ, и татарина зналъ тоже, и зналъ эти лопухи, собравшіеся {64} въ одномъ углу двора, и воронку пыли, и мягкій напоръ втра и блдное, селедочное небо;

въ эту минуту постучали, вошла горничная съ постельнымъ бльемъ, и когда я опять посмотрлъ на дворъ, это уже былъ не татаринъ, а какой-то мстный оборванецъ, продающій подтяжки, женщины же вообще не было — но пока я смот­ рлъ, опять стало все соединяться, строиться, составлять опредленное воспоминаніе, — вырастали, тснясь, лопухи въ углу двора, и рыжая Христина Форсманъ щупала коврикъ, и летлъ песокъ, — и я не могъ понять, гд ядро, вокругъ котораго все это образовалось, что именно послужило толчкомъ, зачатіемъ, — и вдругъ я посмотрлъ на графинъ съ мертвой водой, и онъ сказалъ «тепло», — какъ въ игр, когда пря­ чутъ предметъ, — и я бы вроятно нашелъ въ конц концовъ тотъ пустякъ, который, безсознательно замченный мной, мгновенно пустилъ въ ходъ машину памяти, а можетъ быть и не нашелъ бы, а просто все въ этомъ номер провинціальной нмецкой гостиницы, — и даже видъ въ окн, — было какъ-то смутно и уродливо схоже съ чмъ-то уже видн­ нымъ въ Россіи давнымъ давно, — тутъ, однако, я спохватился, что пора итти на свиданіе, и, натягивая перчатки, поспшно вышелъ. Я свернулъ на бульваръ, миновалъ почтамтъ. Дулъ втеръ, и наискось черезъ улицу летли листья. Несмотря на мое нетерпніе, я, съ обычной наблюдательностью, замчалъ лица прохожихъ, вагоны трамвая, казав­ шіеся посл Берлина игрушечными, лавки, исполинскій цилиндръ, нарисованный на облупившейся стн, вывски, фамилію надъ булоч­ ной, Карлъ Шписъ, — напомнившую мн нкоего Карла Шписа, кото­ раго я знавалъ въ волжскомъ поселк, и {65} который тоже торговалъ булками. Наконецъ въ глубин бульвара всталъ на дыбы бронзовый конь, опираясь на хвостъ, какъ дятелъ, и, если бъ герцогъ на немъ энер­ гичне протягивалъ руку, то при тускломъ вечернемъ свт памятникъ могъ бы сойти за петербургскаго всадника. На одной изъ скамеекъ сидлъ старикъ и подалъ изъ бумажнаго мшочка виноградъ;

на дру­ гой расположились дв пожилыя дамы;

старуха огромной величины полулежала въ колясочк для калкъ и слушала ихъ разговоръ, глядя на нихъ круглымъ глазомъ. Я дважды, трижды обошелъ памятникъ, отмтивъ придавленную копытомъ змю, латинскую надпись, ботфорту съ черной звздой шпоры. Зми, впрочемъ, никакой не было, это мн почудилось. Затмъ я прислъ на пустую скамью, — ихъ было всего полдюжины, — и посмотрлъ на часы. Три минуты шестого. По газону прыгали воробьи. На вычурной изогнутой клумб цвли самые гнусные въ мір цвты — астры. Прошло минутъ десять. Такое волненіе, что ждать въ сидячемъ положеніи не могъ. Кром того, вышли вс папи­ росы, курить хотлось до бшенства. Свернувъ съ бульвара на боковую улицу мимо черной кирки съ претензіями на старину, я нашелъ табач­ ную лавку, вошелъ, автоматическій звонокъ продолжалъ зудть, — я не прикрылъ двери, — «будьте добры», — сказала женщина въ очкахъ за прилавкомъ, — вернулся, захлопнулъ дверь. Надъ ней былъ натюръ мортъ Ардаліона: трубка на зеленомъ сукн и дв розы.

«Какъ это къ вамъ...?» — спросилъ я со смхомъ. Она не сразу поняла, а понявъ отвтила:

«Это сдлала моя племянница. Недавно умерла». {66} Что за дичь, — подумалъ я. — Вдь нчто очень похожее, если не точь-въ-точь такое, я видлъ у него, — что за дичь...

«Ладно, ладно, — сказалъ я вслухъ. — Дайте мн...» — назвалъ сортъ, который курю, заплатилъ и вышелъ.

Двадцать минутъ шестого.

Не смя еще вернуться на урочное мсто, давая еще время судьб перемнить программу, еще ничего не чувствуя, ни досады, ни облег­ ченія, я довольно долго шелъ по улиц, удаляясь отъ памятника, — и все останавливался, пытаясь закурить, — втеръ вырывалъ у меня огонь, наконецъ я забился въ подъздъ, надулъ втеръ, — какой калам­ буръ! И стоя въ подъзд, и смотря на двухъ двочекъ, игравшихъ возл, по очереди бросавшихъ стеклянный шарикъ съ радужной искрой внутри, а то — на корточкахъ — подвигавшихъ его пальцемъ, а то еще — сжимавшихъ его между носками и подпрыгивавшихъ, — все для того, чтобы онъ попалъ въ лунку, выдавленную въ земл подъ березой съ раздвоеннымъ стволомъ, — смотря на эту сосредоточенную, безмолв­ ную, кропотливую игру, я почему-то подумалъ, что Феликсъ придти не можетъ по той простой причин, что я самъ выдумалъ его, что созданъ онъ моей фантазіей, жадной до отраженій, повтореній, масокъ, — и что мое присутствіе здсь, въ этомъ захолустномъ городк, нелпо и даже чудовищно.

Вспоминаю теперь оный городокъ, — и вотъ я въ странномъ сму­ щеніи: приводить ли еще примры тхъ его подробностей, которыя непріятнйшимъ образомъ {67} перекликались съ подробностями, гд то и когда-то виднными мной? Мн даже кажется, что онъ былъ построенъ изъ какихъ-то отбросовъ моего прошлаго, ибо я находилъ въ немъ вещи, совершенно замчательныя по жуткой и необъяснимой бли­ зости ко мн: приземистый, блдно-голубой домишко, двойникъ кото­ раго я видлъ на Охт, лавку старьевщика, гд висли костюмы знако­ мыхъ мн покойниковъ, тотъ же номеръ фонаря (всегда замчаю номера фонарей), какъ на стоявшемъ передъ домомъ, гд я жилъ въ Москв, и рядомъ съ нимъ — такая же голая береза, въ такомъ же чугунномъ кор­ сет и съ тмъ же раздвоеніемъ ствола (поэтому я и посмотрлъ на номеръ). Можно было бы привести еще много примровъ — иные изъ нихъ такіе тонкіе, такіе — я бы сказалъ — отвлеченно личные, что читателю — о которомъ я, какъ нянька, забочусь — они были бы непо­ нятны. Да и кром того я несовсмъ увренъ въ исключительности сихъ явленій. Всякому человку, одаренному повышенной примтливостью, знакомы эти анонимные пересказы изъ его прошлаго, эти будто бы невинныя сочетанія деталей, мерзко отдающія плагіатомъ. Оставимъ ихъ на совсти судьбы и вернемся, съ замираніемъ сердца, съ тоской и неохотой, къ памятничку въ конц бульвара.

Старикъ долъ виноградъ и ушелъ, женщину, умиравшую отъ водянки, укатили, — никого не было, кром одного человка, который сидлъ какъ разъ на той скамейк, гд я самъ давеча сидлъ, и, слегка поддавшись впередъ, разставивъ колни, кормилъ крошками воробьевъ.

Его палка, небрежно прислоненная къ сиднію скамьи, медленно при­ шла въ движеніе въ тотъ мигъ, какъ я ее замтилъ, — она похала и упала на {68} гравій. Воробьи вспорхнули, описали дугу, размстились на окрестныхъ кустахъ. Я почувствовалъ, что человкъ обернулся ко мн...

Да, читатель, ты не ошибся.

ГЛАВА.

Глядя въ землю, я лвой рукой пожалъ его правую руку, одновре­ менно поднялъ его упавшую палку и слъ рядомъ съ нимъ на скамью.

«Ты опоздалъ», — сказалъ я, не глядя на него.

Онъ засмялся. Все еще не глядя, я разстегнулъ пальто, снялъ шляпу, провелъ ладонью по голов, — мн почему-то стало жарко.

«Я васъ сразу узналъ», — сказалъ онъ льстивымъ, глупо-заговор­ щичьимъ тономъ.

Теперь я смотрлъ на палку, оказавшуюся у меня въ рукахъ: это была толстая, загорвшая палка, липовая, съ глазкомъ въ одномъ мст и со тщательно выжженнымъ именемъ владльца — Феликсъ такой то, — а подъ этимъ — годъ и названіе деревни. Я отложилъ ее, поду­ мавъ мелькомъ, что онъ, мошенникъ, пришелъ пшкомъ.

Ршившись наконецъ, я повернулся къ нему. Но посмотрлъ на его лицо несразу;

я началъ съ ногъ, какъ бываетъ въ кинематограф, когда форситъ операторъ. Сперва: пыльные башмачища, толстые носки, плохо подтянутые;

затмъ — лоснящіеся синіе штаны (тогда были пли­ совые, — вроятно сгнили) и рука, держащая {69} сухой хлбецъ.

Затмъ — синій пиджакъ и подъ нимъ вязаный жилетъ дикаго цвта.

Еще выше — знакомый воротничекъ, теперь сравнительно чистый. Тутъ я остановился. Оставить его безъ головы, или продолжать его строить?

Прикрывшись рукой, я сквозь пальцы посмотрлъ на его лицо.

На мгновеніе мн подумалось, что все прежнее было обманомъ, галлюцинаціей, что никакой онъ не двойникъ мой, этотъ дурень, подняв­ шій брови, выжидательно осклабившійся, еще несовсмъ знавшій, какое выраженіе принять, — отсюда: на всякій случай поднятыя брови. На мгновеніе, говорю я, онъ мн показался такъ же на меня похожимъ, какъ былъ бы похожъ первый встрчный. Но вернулись успокоившіеся воробьи, одинъ запрыгалъ совсмъ близко, и это отвлекло его вниманіе, черты его встали по своимъ мстамъ, и я вновь увидлъ чудо, явившееся мн пять мсяцевъ тому назадъ.

Онъ кинулъ воробьямъ горсть крошекъ. Одинъ изъ нихъ суетливо клюнулъ, крошка подскочила, ее схватилъ другой и улетлъ. Феликсъ опять повернулся ко мн съ выраженіемъ ожиданія и готовности.

«Вонъ тому не попало», — сказалъ я, указавъ пальцемъ на воро­ бья, который стоялъ въ сторон, безпомощно хлопая клювомъ.

«Молодъ, — замтилъ Феликсъ. — Видите, еще хвоста почти нтъ. Люблю птичекъ», — добавилъ онъ съ приторной ужимкой.

«Ты на войн побывалъ?», — спросилъ я и нсколько разъ сряду прочистилъ горло, — голосъ былъ хриплый.

«Да, — отвтилъ онъ, — а что?» {70} «Такъ, ничего. Здорово боялся, что убьютъ, — правда?» Онъ подмигнулъ и проговорилъ загадочно:

«У всякой мыши — свой домъ, но не всякая мышь выходитъ оттуда».

Я уже усплъ замтить, что онъ любитъ пошлыя прибаутки въ риму;

не стоило ломать себ голову надъ тмъ, какую собственно мысль онъ желалъ выразить.

«Все. Больше нту, — обратился онъ вскользь къ воробьямъ. — Блокъ тоже люблю» (опять подмигнулъ). «Хорошо, когда въ лсу много блокъ. Я люблю ихъ за то, что он противъ помщиковъ. Вотъ кроты — тоже».

«А воробьи? — спросилъ я ласково. — Они какъ — противъ?» «Воробей среди птицъ нищій, — самый что ни на есть нищій.

Нищій», — повторилъ онъ еще разъ. Онъ видимо считалъ себя необык­ новенно разсудительнымъ и смтливымъ парнемъ. Впрочемъ, онъ былъ не просто дуракъ, а дуракъ-меланхоликъ. Улыбка у него выходила скуч­ ная, — противно было смотрть. И все же я смотрлъ съ жадностью.

Меня весьма занимало, какъ наше диковинное сходство нарушалось его случайными ужимками. Доживи онъ до старости, — подумалъ я, — сходство совсмъ пропадетъ, а сейчасъ оно въ полномъ расцвт.

Германъ (игриво): «Ты, я вижу, философъ».

Онъ какъ будто слегка обидлся. «Философія — выдумка бога­ чей, — возразилъ онъ съ глубокимъ убжденіемъ. — И вообще, все это пустыя выдумки: религія, поэзія... Ахъ, двушка, какъ я страдаю, ахъ, {71} мое бдное сердце... Я въ любовь не врю. Вотъ дружба — другое дло. Дружба и музыка».

«Знаете что, — вдругъ обратился онъ ко мн съ нкоторымъ жаромъ, — я бы хотлъ имть друга, — врнаго друга, который всегда былъ бы готовъ подлиться со мной кускомъ хлба, а по завщанію оставилъ бы мн немного земли, домишко. Да, я хотлъ бы настоящаго друга, — я служилъ бы у него въ садовникахъ, а потомъ его садъ сталъ бы моимъ, и я бы всегда поминалъ покойника со слезами благодарности.

А еще — мы бы съ нимъ играли на скрипкахъ, или тамъ онъ на дудк, я на мандолин. А женщины... Ну скажите, разв есть жена, которая бы не измняла мужу?» «Очень все это правильно. Очень правильно. Съ тобой пріятно говорить. Ты въ школ учился?» «Недолго. Чему въ школ научишься? Ничему. Если человкъ умный, на что ему ученіе? Главное — природа. А политика, напримръ, меня не интересуетъ. И вообще міръ это, знаете, дерьмо».

«Заключеніе безукоризненно правильное, — сказалъ я. — Да, без­ укоризненно. Прямо удивляюсь. Вотъ что, умникъ, отдай-ка мн момен­ тально мой карандашъ!» Этимъ я его здорово осадилъ и привелъ въ нужное мн настроеніе.

«Вы забыли на трав, — пробормоталъ онъ растерянно. — Я не зналъ, увижу ли васъ опять...» «Укралъ и продалъ!» — крикнулъ я, — даже притопнулъ.

Отвтъ его былъ замчателенъ: сперва мотнулъ головой, что зна­ чило «Не кралъ», и тотчасъ кивнулъ, {72} что значило «Продалъ». Въ немъ, мн кажется, былъ собранъ весь букетъ человческой глупости.

«Чортъ съ тобою, — сказалъ я, — въ другой разъ будь осмотри­ тельне. Ужъ ладно. Бери папиросу».

Онъ размякъ, просіялъ, видя, что я не сержусь;

принялся благода­ рить: «Спасибо, спасибо... Дйствительно, какъ мы съ вами похожи, какъ похожи... Можно подумать, что мой отецъ согршилъ съ вашей матушкой!» — Подобострастно засмялся, чрезвычайно довольный своею шуткой.

«Къ длу, — сказалъ я, притворившись вдругъ очень серьез­ нымъ. — Я пригласилъ тебя сюда не для однихъ отвлеченныхъ разго­ ворчиковъ, какъ бы они ни были пріятны. Я теб писалъ о помощи, которую собираюсь теб оказать, о работ, которую нашелъ для тебя.

Прежде всего, однако, хочу теб задать вопросъ. Отвть мн на него точно и правдиво. Кто я таковъ по твоему мннію?» Феликсъ осмотрлъ меня, отвернулся, пожалъ плечомъ.

«Я теб не загадку задаю, — продолжалъ я терпливо. — Я отлично понимаю, что ты не можешь знать, кто я въ дйствительности.

Отстранимъ на всякій случай возможность, о которой ты такъ остроумно упомянулъ. Кровь, Феликсъ, у насъ разная, — разная, голубчикъ, разная. Я родился въ тысяч верстахъ отъ твоей колыбели, и честь моихъ родителей, какъ — надюсь — и твоихъ, безупречна. Ты единственный сынъ, я — тоже. Такъ что ни ко мн, ни къ теб никакъ не можетъ явиться этакій таинственный братъ, котораго, молъ, ребен­ комъ украли цыгане. Насъ не {73} связываютъ никакія узы, у меня по отношенію къ теб нтъ никакихъ обязательствъ, — заруби это себ на носу, — никакихъ обязательствъ, — все, что собираюсь сдлать для тебя, сдлаю по доброй вол. Запомни все это, пожалуйста. Теперь я тебя снова спрашиваю, кто я таковъ по твоему мннію, чмъ я представ­ ляюсь теб, — вдь какое-нибудь мнніе ты обо мн составилъ, — неправда-ли? « «Вы, можетъ быть, артистъ», — сказалъ Феликсъ неувренно.

«Если я правильно понялъ тебя, дружокъ, ты значитъ, при пер­ вомъ нашемъ свиданіи, такъ примрно подумалъ: Э, да онъ, вроятно, играетъ въ театр, человкъ съ норовомъ, чудакъ и франтъ, можетъ быть знаменитость. Такъ, значитъ?» Феликсъ уставился на свой башмакъ, которымъ трамбовалъ гравій, и лицо его приняло нсколько напряженное выраженіе.

«Я ничего не подумалъ, — проговорилъ онъ кисло. — Просто вижу: господинъ интересуется, ну и такъ дале. А хорошо платятъ вамъ-то, артистамъ?» Примчаньице: мысль, которую онъ подалъ мн, показалась мн гибкой, — я ршилъ ее испытать. Она любопытнйшей излучиной соприкасалась съ главнымъ моимъ планомъ.

«Ты угадалъ, — воскликнулъ я, — ты угадалъ. Да, я актеръ.

Точне — фильмовый актеръ. Да, это врно. Ты хорошо, ты вели­ колпно это сказалъ. Ну, дальше. Что еще можешь сказать обо мн?» Тутъ я замтилъ, что онъ какъ то пріунылъ. Моя профессія точно его разочаровала. Онъ сидлъ насупившись, держа дымившійся окурокъ между большимъ {74} пальцемъ и указательнымъ. Вдругъ онъ поднялъ голову, прищурился...

«А какую вы мн работу хотите предложить?» — спросилъ онъ безъ прежней заискивающей нжности.

«Погоди, погоди. Все въ свое время. Я тебя спрашивалъ, — что ты еще обо мн думаешь, — ну-съ, пожалуйста».

«Почемъ я знаю? — Вы любите разъзжать, — вотъ это я знаю, — а больше не знаю ничего».

Между тмъ завечерло, воробьи исчезли давно, всадникъ потем­ нлъ и какъ-то разросся. Изъ-за траурнаго дерева безшумно появилась луна, — мрачная, жирная. Облако мимоходомъ надло на нее маску;

остался виденъ только ея полный подбородокъ.

«Вотъ что Феликсъ, тутъ темно и неуютно. Ты, пожалуй, голо­ денъ. Пойдемъ, закусимъ гд-нибудь и за кружкой пива продолжимъ нашъ разговоръ. Ладно?

«Ладно», — отозвался онъ, слегка оживившись и глубокомысленно присовокупилъ: — «Пустому желудку одно только и можно сказать» — (перевожу дословно, — по-нмецки все это у него выходило въ римочку).

Мы встали и направились къ желтымъ огнямъ бульвара. Теперь, въ надвигающейся тьм, я нашего сходства почти не ощущалъ. Феликсъ шагалъ рядомъ со мной, словно въ какомъ-то раздумь, — походка у него была такая же тупая, какъ онъ самъ.

Я спросилъ: «Ты здсь въ Тарниц еще никогда не бывалъ?» «Нтъ, — отвтилъ онъ. — Городовъ не люблю. Въ город нашему брату скучно».

Вывска трактира. Въ окн боченокъ, а по сторонамъ {75} два бородатыхъ карла. Ну, хотя бы сюда. Мы вошли и заняли столъ въ глу­ бин. Стягивая съ растопыренной руки перчатку, я зоркимъ взглядомъ окинулъ присутствующихъ. Было ихъ, впрочемъ, всего трое, и они не обратили на насъ никакого вниманія. Подошелъ лакей, блдный человчекъ въ пенснэ (я не въ первый разъ видлъ лакея въ пенснэ, но не могъ вспомнить, гд мн уже такой попадался). Ожидая заказа, онъ посмотрлъ на меня, потомъ на Феликса. Конечно, изъ-за моихъ усовъ сходство не такъ бросалось въ глаза, — я и отпустилъ ихъ, собственно, для того, чтобы, появляясь съ Феликсомъ вмст, не возбуждать через­ чуръ вниманія. Кажется у Паскаля встрчается гд-то умная фраза о томъ, что двое похожихъ другъ на друга людей особаго интереса въ отдльности не представляютъ, но коль скоро появляются вмст — сенсація. Паскаля самого я не читалъ и не помню, гд слямзилъ это изреченіе. Въ юности я увлекался такими штучками. Бда только въ томъ, что иной прикарманенной мыслью щеголялъ не я одинъ. Какъ то въ Петербург, будучи въ гостяхъ, я сказалъ: «Есть чувства, какъ гово­ рилъ Тургеневъ, которыя можетъ выразить одна только музыка».

Черезъ нсколько минутъ явился еще гость и среди разговора вдругъ разршился тою же сентенціей. Не я, конечно, а онъ, оказался въ дура­ кахъ, но мн вчуж стало неловко, и я ршилъ больше не мудрить. Все это — отступленіе, отступленіе въ литературномъ смысл разумется, отнюдь не въ военномъ. Я ничего не боюсь, все разскажу. Нужно при­ знать: восхитительно владю не только собой, но и слогомъ. Сколько романовъ я понаписалъ въ молодости, такъ, между {76} дломъ, и безъ малйшаго намренія ихъ опубликовать. Еще изреченіе: опубликован­ ный манускриптъ, какъ говорилъ Свифтъ, становится похожъ на пуб­ личную женщину. Однажды, еще въ Россіи, я далъ Лид прочесть одну вещицу въ рукописи, сказавъ, что сочинилъ знакомый, — Лида нашла, что скучно, не дочитала, — моего почерка она до сихъ поръ не зна­ етъ, — у меня ровнымъ счетомъ двадцать пять почерковъ, — лучшіе изъ нихъ, т. е. т, которые я охотне всего употребляю, суть слдующіе:

круглявый: съ пріятными сдобными утолщеніями, каждое слово — прямо изъ кондитерской;

засимъ: наклонный, востренькій, — даже не почеркъ, а почерченокъ, — такой мелкій, втреный, — съ сокращеніями и безъ твердыхъ знаковъ;

и наконецъ — почеркъ, который я особенно цню:

крупный, четкій, твердый и совершенно безличный, словно пишетъ имъ абстрактная, въ схематической манжет, рука, изображаемая въ учебни­ кахъ физики и на указательныхъ столбахъ. Я началъ было именно этимъ почеркомъ писать предлагаемую читателю повсть, но вскор сбился, — повсть эта написана всми двадцатью пятью почерками, вперемшку, такъ что наборщики или неизвстная мн машинистка, или наконецъ, тотъ опредленный, выбранный мной человкъ, тотъ русскій писатель, которому я мою рукопись доставлю, когда подойдетъ срокъ, подумаютъ, быть можетъ, что писало мою повсть нсколько человкъ, — а также весьма возможно, что какой-нибудь крысоподоб­ ный экспертъ съ хитрымъ личикомъ усмотритъ въ этой какографической роскоши признакъ ненормальности. Тмъ лучше.

Вотъ я упомянулъ о теб, мой первый читатель, о {77} теб, извстный авторъ психологическихъ романовъ, — я ихъ просматри­ валъ, — они очень искусственны, но неплохо скроены. Что ты почув­ ствуешь, читатель-авторъ, когда приступишь къ этой рукописи? Восхи­ щеніе? Зависть? Или даже — почемъ знать? — воспользовавшись моей безсрочной отлучкой, выдашь мое за свое, за плодъ собственной изо­ щренной, не спорю, изощренной и опытной, — фантазіи, и я останусь на бобахъ? Мн было бы нетрудно принять напередъ мры противъ такого наглаго похищенія. Приму ли ихъ, — это другой вопросъ. Мн, можетъ быть, даже лестно, что ты украдешь мою вещь. Кража — лучшій комплиментъ, который можно сдлать вещи. И, знаешь, что самое забав­ ное? Вдь, ршившись на непріятное для меня воровство, ты исключишь какъ разъ вотъ эти компрометирующая тебя строки, — да и кром того кое-что перелицуешь по своему, (это уже мене пріятно), какъ автомо­ бильный воръ краситъ въ другой цвтъ машину, которую угналъ. И по этому поводу позволю себ разсказать маленькую исторію, самую смш­ ную исторію, какую я вообще знаю:

Недли полторы тому назадъ, т. е. около десятаго марта тридцать перваго года, нкіимъ человкомъ (или людьми), проходившимъ (или проходившими) по шоссе, а не то лсомъ (вроятно — еще выяснится), былъ обнаруженъ у самой опушки и незаконно присвоенъ небольшой синій автомобиль такой-то марки, такой-то силы (техническія подробно­ сти опускаю). Вотъ собственно говоря, и все.

Я не утверждаю, что всякому будетъ смшонъ этотъ анекдотъ:

соль его не очевидна. Меня онъ разсмшилъ — до слезъ — только потому, что я знаю {78} подоплеку. Добавлю, что я его ни отъ кого не слышалъ, нигд не вычиталъ, а строго логически вывелъ изъ факта исчезновенія автомобиля, факта совершенно превратно истолкованнаго газетами. Назадъ, рычагъ времени!

«Ты умешь править автомобилемъ?» — вдругъ спросилъ я, помнится, Феликса, когда лакей, ничего не замтивъ въ насъ особен­ наго, поставилъ передъ нами дв кружки пива, и Феликсъ жадно оку­ нулъ губу въ пышную пну.

«Что?» — переспросилъ онъ, сладостно крякнувъ.

«Я спрашиваю: ты умешь править автомобилемъ?» «А какъ же, — отвтилъ онъ самодовольно. — У меня былъ прія­ тель шофферъ, — служилъ у одного нашего помщика. Мы съ нимъ однажды раздавили свинью. Какъ она визжала...» Лакей принесъ какое-то рагу въ большомъ количеств и карто­ фельное пюре. Гд я уже видлъ пенснэ на носу у лакея? Вспомнилъ только сейчасъ, когда пишу это: въ паршивомъ русскомъ ресторанчик, въ Берлин, — и тотъ лакей былъ похожъ на этого, — такой же малень­ кій, унылый, блобрысый.

«Ну вотъ, Феликсъ, мы попили, мы поли, будемъ теперь говорить.

Ты сдлалъ кое-какія предположенія на мой счетъ, и предположенія врныя. Прежде, чмъ приступить вплотную къ нашему длу, я хочу нарисовать теб въ общихъ чертахъ мой обликъ, мою жизнь, — ты скоро поймешь, почему это необходимо. Итакъ...» Я отпилъ пива и продолжалъ:

«Итакъ, родился я въ богатой семь. У насъ былъ домъ и садъ, — ахъ, какой садъ, Феликсъ! Представь {79} себ розовую чащобу, цлыя заросли розъ, розы всхъ сортовъ, каждый сортъ съ дощечкой, и на дощечк — названіе: названія розамъ даютъ такія же звонкія, какъ ска­ ковымъ лошадямъ. Кром розъ, росло въ нашемъ саду множество дру­ гихъ цвтовъ, — и когда по утрамъ все это бывало обрызгано росой, зрлище, Феликсъ, получалось сказочное. Мальчикомъ я уже любилъ и умлъ ухаживать за нашимъ садомъ, у меня была маленькая лейка, Феликсъ, и маленькая мотыга, и родители мои сидли въ тни старой черешни, посаженной еще ддомъ, и глядли съ умиленіемъ, какъ я, маленькій и дловитый, — вообрази, вообрази эту картину, — снимаю съ розъ и давлю гусеницъ, похожихъ на сучки. Было у насъ всякое домашнее зврье, какъ напримръ, кролики, — самое овальное живот­ ное, если понимаешь, что хочу сказать, — и сердитые сангвиники индюки, и прелестныя козочки, и такъ дале, и такъ дале. Потомъ родители мои разорились, померли, чудный садъ исчезъ, какъ сонъ, — и вотъ только теперь счастье какъ будто блеснуло опять. Мн удалось недавно пріобрсти клочокъ земли на берегу озера, и тамъ будетъ раз­ битъ новый садъ, еще лучше стараго. Моя молодость вся насквозь про­ благоухала тьмою цвтовъ, окружавшей ее, а сосдній лсъ, густой и дремучій, наложилъ на мою душу тнь романтической меланхоліи. Я всегда былъ одинокъ, Феликсъ, одинокъ я и сейчасъ. Женщины... — Но что говорить объ этихъ измнчивыхъ, развратныхъ существахъ... Я много путешествовалъ, люблю, какъ и ты, бродить съ котомкой, — хотя конечно, въ силу нкоторыхъ причинъ, которыя всецло осуждаю, мои скитанія пріятне твоихъ. Философствовать не {80} люблю, но все же слдуетъ признать, что міръ устроенъ несправедливо. Удивительная вещь, — задумывался ли ты когда-нибудь надъ этимъ? — что двое людей, одинаково бдныхъ, живутъ неодинаково, одинъ, скажемъ, какъ ты, откровенно и безнадежно нищенствуетъ, а другой, такой же бд­ някъ, ведетъ совсмъ иной образъ жизни, — прилично одтъ, безпе­ ченъ, сытъ, вращается среди богатыхъ весельчаковъ, — почему это такъ? А потому, Феликсъ, что принадлежатъ они къ разнымъ клас­ самъ, — и если уже мы заговорили о классахъ, то представь себ одного человка, который зайцемъ детъ въ четвертомъ класс, и другого, который зайцемъ детъ въ первомъ: одному твердо, другому мягко, а между тмъ у обоихъ кошелекъ пустъ, — врне, у одного есть коше­ лекъ, хоть и пустой, а у другого и этого нтъ, — просто дырявая под­ кладка. Говорю такъ, чтобы ты осмыслилъ разницу между нами: я актеръ, живущій въ общемъ на фуфу, но у меня всегда есть резиновыя надежды на будущее, которыя можно безъ конца растягивать, — у тебя же и этого нтъ, — ты всегда бы остался нищимъ, если бы не чудо, — это чудо: наша встрча.

Нтъ такой вещи, Феликсъ, которую нельзя было бы эксплуатиро­ вать. Скажу боле: нтъ такой вещи, которую нельзя было бы эксплуа­ тировать очень долго и очень успшно. Теб снилась, можетъ быть, въ самыхъ твоихъ заносчивыхъ снахъ двузначная цифра — это предлъ твоихъ мечтаній. Нын же рчь идетъ сразу, съ мста въ карьеръ, о цифрахъ трехзначныхъ, — это конечно нелегко охватить вообра­ женіемъ, вдь и десятка была уже для тебя едва мыслимой безконечно­ стью, {81} а теперь мы какъ бы зашли за уголъ безконечности, — и тамъ сіяетъ сотенка, а за нею другая, — и какъ знать, Феликсъ, можетъ быть зретъ и еще одинъ, четвертый, знакъ, — кружится голова, страшно, щекотно, — но это такъ, это такъ. Вотъ видишь, ты до такой степени привыкъ къ своей убогой судьб, что сейчасъ едва ли улавливаешь мою мысль, — моя рчь теб кажется непонятной, странной;

то, что впереди, покажется теб еще непонятне и странне».

Я долго говорилъ въ этомъ дух. Онъ глядлъ на меня съ опаской:

ему, пожалуй, начинало сдаваться, что я издваюсь надъ нимъ. Такіе какъ онъ молодцы добродушны только до нкотораго предла. Какъ только вспадаетъ имъ на мысль, что ихъ собираются околпачить, вся доброта съ нихъ слетаетъ, взглядъ принимаетъ непріятно-стеклянный оттнокъ, ихъ начинаетъ разбирать тяжелая, прочная ярость. Я гово­ рилъ темно, но не задавался цлью его взбсить, напротивъ мн хотлось расположить его къ себ, — озадачить, но вмст съ тмъ привлечь;

смутно, но все же убдительно, внушить ему образъ человка, во многомъ сходнаго съ нимъ, — однако фантазія моя разыгралась, и разыгралась нехорошо, увсисто, какъ пожилая, но все еще кокетливая дама, выпившая лишнее. Оцнивъ впечатлніе, которое на него произ­ вожу, я на минуту остановился, пожаллъ было, что его напугалъ, но тутъ же ощутилъ нкоторую усладу отъ умнія моего заставлять слуша­ теля чувствовать себя плохо. Я улыбнулся и продолжалъ примрно такъ:

«Ты прости меня, Феликсъ, я разболтался, — но мн рдко прихо­ дится отводить душу. Кром того, я {82} очень спшу показать себя со всхъ сторонъ, дабы ты имлъ полное представленіе о человк, съ которымъ теб придется работать, — тмъ боле, что самая эта работа будетъ прямымъ использованіемъ нашего съ тобою сходства. Скажи мн, знаешь ли ты, что такое дублеръ? « Онъ покачалъ головою, губа отвисла, я давно замтилъ, что онъ дышитъ все больше ртомъ, носъ былъ у него, что-ли, заложенъ.

«Не знаешь, — такъ я теб объясню. Представь себ, что дирек­ торъ кинематографической фирмы, — ты въ кинематограф бывалъ?

«Бывалъ».

«Ну вотъ, — представь себ, значитъ, такого директора... Вино­ ватъ, ты, дружокъ, что-то хочешь сказать?» «Бывалъ, но рдко. Ужъ если тратить деньги, такъ на что-нибудь получше».

«Согласенъ, но не вс разсуждаютъ, какъ ты, — иначе не было бы и ремесла такого, какъ мое, — неправда-ли? Итакъ, мой директоръ предложилъ мн за небольшую сумму, что-то около десяти тысячъ, — это конечно пустякъ, фуфу, но больше не даютъ, — сниматься въ фильм, гд герой — музыкантъ. Я кстати самъ обожаю музыку, играю на нсколькихъ инструментахъ. Бывало, лтнимъ вечеркомъ беру свою скрипку, иду въ ближній лсокъ... Ну такъ вотъ. Дублеръ, Феликсъ, это лицо, могущее въ случа надобности замнить даннаго актера.

Актеръ играетъ, его снимаетъ аппаратъ, осталось доснять пустя­ ковую сценку, — скажемъ, герой долженъ прохать на автомобил, — а тутъ возьми онъ, {83} да и заболй, — а время не терпитъ. Тутъ то и вступаетъ въ свою должность дублеръ, — прозжаетъ на этомъ самомъ автомобил, — вдь ты умешь управлять, — и когда зритель смотритъ фильму, ему и въ голову не приходитъ, что произошла замна. Чмъ сходство совершенне, тмъ оно дороже цнится. Есть даже особыя организаціи, занимающаяся тмъ, что знаменитостямъ подыскиваютъ двойниковъ. И жизнь двойника прекрасна, — онъ получаетъ опредлен­ ное жалованіе, а работать приходится ему только изрдка, — да и какая это работа, — однется точь-въ-точь какъ одтъ герой и вмсто героя промелькнетъ на нарядной машин, — вотъ и все. Разумется, болтать о своей служб онъ не долженъ;

вдь каково получится, если конкур­ рентъ или какой-нибудь журналистъ проникнетъ въ подлогъ, и публика узнаетъ, что ея любимца въ одномъ мст подмнили. Ты понимаешь теперь, почему я пришелъ въ такой восторгъ, въ такое волненіе, когда нашелъ въ теб точную копію своего лица. Я всегда мечталъ объ этомъ.

Подумай, какъ важно для меня — особенно сейчасъ, когда производятся съемки, и я, человкъ хрупкаго здоровья, исполняю главную роль. Въ случа чего тебя сразу вызываютъ, ты являешься — —» «Никто меня не вызываетъ, и никуда я не являюсь», — перебилъ меня Феликсъ.

«Почему ты такъ говоришь, голубчикъ?» — спросилъ я съ ласко­ вой укоризной.

«Потому, — отвтилъ Феликсъ, — что нехорошо съ вашей сто­ роны морочить бднаго человка. Я вамъ поврилъ. Я думалъ, вы мн предложите честную работу. Я притащился сюда издалека. У меня под­ метки {84} — смотрите, въ какомъ вид... А вмсто работы — — Нтъ, это мн не подходить».

«Тутъ недоразумніе, — сказалъ я мягко. — Ничего унизитель­ наго или чрезмрно тяжелаго я не предлагаю теб. Мы заключимъ дого­ воръ. Ты будешь получать отъ меня сто марокъ ежемсячно. Работа, повторяю, до смшного легкая, — прямо дтская, — вотъ какъ дти переодваются и изображаютъ солдатъ, привиднія, авіаторовъ. Поду­ май, вдь ты будешь получать сто марокъ въ мсяцъ только за то, чтобы изрдка, — можетъ быть разъ въ году, — надть вотъ такой костюмъ, какъ сейчасъ на мн. Давай, знаешь, вотъ что сдлаемъ: условимся встртиться какъ-нибудь и прорепетировать какую-нибудь сценку, — посмотримъ, что изъ этого выйдетъ».

«Ничего о такихъ вещахъ я не слыхалъ, и не знаю, — довольно грубо возразилъ Феликсъ. — У тетки моей былъ сынъ, который паясни­ чалъ на ярмаркахъ, — вотъ все, что я знаю, — былъ онъ пьяница и раз­ вратникъ, и тетка моя вс глаза изъ-за него выплакала, пока онъ, слава Богу, не разбился на смерть, грохнувшись съ качелей. Эти кинемато­ графы да цирки — —» Такъ ли все это было? Врно-ли слдую моей памяти, или же, выбившись изъ строя, своевольно пляшетъ мое перо? Что-то уже слиш­ комъ литературенъ этотъ нашъ разговоръ, смахиваетъ на застночныя бесды въ бутафорскихъ кабакахъ имени Достоевскаго;

еще немного, и появится «сударь», даже въ квадрат: «сударь-съ», — знакомый взвол­ нованный говорокъ: «и уже непремнно, непремнно...», а тамъ и весь мистическій гарниръ нашего отечественнаго Пинкертона. {85} Меня даже нкоторымъ образомъ мучитъ, то-есть даже не мучитъ, а совсмъ, совсмъ сбиваетъ съ толку и, пожалуй, губитъ меня мысль, что я какъ то слишкомъ понадялся на свое перо... Узнаете тонъ этой фразы? Вотъ именно. И еще мн кажется, что разговоръ-то нашъ помню превосходно, со всми его оттнками, и всю его подноготную (вотъ опять, — любимое словцо нашего спеціалиста по душевнымъ лихорадкамъ и аберраціямъ человческаго достоинства, — «подноготная» и еще, пожалуй, курси­ вомъ). Да, помню этотъ разговоръ, но передать его въ точности не могу, что-то мшаетъ мн, что-то жгучее, нестерпимое, гнусное, — отъ чего я не могу отвязаться, прилипло, все равно какъ если въ потемкахъ нарваться на мухоморную бумагу, — и, главное, не знаешь, гд зажига­ ется свтъ. Нтъ, разговоръ нашъ былъ не таковъ, какимъ онъ изло­ женъ, — то-есть можетъ быть слова-то и были именно такія (вотъ опять), но не удалось мн, или не посмлъ я, передать особые шумы, сопровождавшіе его, — были какіе-то провалы и удаленія звука, и затмъ снова бормотаніе и шушуканіе, и вдругъ деревянный голосъ, ясно выговаривающій: «Давай, Феликсъ, выпьемъ еще пивца». Узоръ коричневыхъ цвтовъ на обояхъ, какая-то надпись, обиженно объясняю­ щая, что кабакъ не отвчаетъ за пропажу вещей, картонные круги, слу­ жащіе базой для пива, на одномъ изъ которыхъ былъ косо начертанъ карандашомъ торопливый итогъ, и отдаленная стойка, подл которой пилъ, свивъ ноги чернымъ кренделемъ, окруженный дымомъ человкъ, — все это было комментаріями къ нашей бесд, столь же безсмысленными, впрочемъ, какъ помтки на поляхъ {86} Лидиныхъ паскудныхъ книгъ. Если бы т трое, которые сидли у завшеннаго пыльно-кровавой портьерой окна, далеко отъ насъ, если бы они оберну­ лись и на насъ посмотрли — эти трое тихихъ и печальныхъ бражни­ ковъ, — то они бы увидли: брата благополучнаго и брата-неудачника, брата, съ усиками надъ губой и блескомъ на волосахъ, и брата бритаго, но не стриженнаго давно, съ подобіемъ гривки на худой ше, сидвшихъ другъ противъ друга, положившихъ локти на столъ и одинаково подпер­ шихъ скулы. Такими насъ отражало тусклое, слегка повидимому ненор­ мальное, зеркало, съ кривизной, съ безуминкой, которое вроятно сразу бы треснуло, отразись въ немъ хоть одно подлинное человческое лицо.

Такъ мы сидли, и я продолжалъ уговорчиво бормотать, — говорю я вообще съ трудомъ, т рчи, которыя какъ будто дословно привожу, вовсе не текли такъ плавно, какъ текутъ он теперь на бумагу, — да и нельзя начертательно передать мое косноязычіе, повтореніе словъ, спо­ тыканіе, глупое положеніе придаточныхъ предложеній, заплутавшихъ, потерявшихъ матку, и вс т лишніе нечленораздльные звуки, которые даютъ словамъ подпорку или лазейку. Но мысль моя работала такъ стройно, шла къ цли такой мрной и твердой поступью, что впечат­ лніе, сохраненное мной отъ хода собственныхъ словъ, не является чмъ-то путаннымъ и сбивчивымъ, — напротивъ. Цль однако была еще далеко;

сопротивленіе Феликса, сопротивленіе ограниченнаго и боязли­ ваго человка, слдовало какъ-нибудь сломить. Соблазнившись изящной естественностью темы, я упустилъ изъ виду, что эта тема можетъ ему не понравиться, отпугнуть его такъ же естественно, {87} какъ меня она привлекла. Не то, чтобъ я имлъ хоть малйшее касательство къ сцен, — единственный разъ, когда я выступалъ, было лтъ двадцать тому назадъ, ставился домашній спектакль въ усадьб помщика, у котораго служилъ мой отецъ, и я долженъ былъ сказать всего нсколько словъ: «Его сіятельство велли доложить, что сейчасъ будутъ-съ... Да вотъ и они сами идутъ», — вмсто чего я съ какимъ-то тончайшимъ наслажденіемъ, ликуя и дрожа всмъ тломъ, сказалъ такъ: «Его сія­ тельство придти не могутъ-съ, они зарзались бритвой», — а между тмъ любитель-актеръ, игравшій князя, уже выходилъ, въ блыхъ шта­ нахъ, съ улыбкой на радужномъ отъ грима лиц, — и все повисло, ходъ міра былъ мгновенно пресченъ, и я до сихъ поръ помню, какъ глубоко я вдохнулъ этотъ дивный, грозовой озонъ чудовищныхъ катастрофъ. Но хотя я актеромъ въ узкомъ смысл слова никогда не былъ, я все же въ жизни всегда носилъ съ собой какъ-бы небольшой складной театръ, игралъ не одну роль и игралъ отмнно, — и если вы думаете, что суфлеръ мой звался Выгода, — есть такая славянская фамилья, — то вы здорово ошибаетесь, — все это не такъ просто, господа. Въ данномъ же случа моя игра оказалась пустой затратой времени, — я вдругъ понялъ, что, продли я монологъ о кинематограф, Феликсъ встанетъ и уйдетъ, вернувъ мн десять марокъ, — нтъ, впрочемъ онъ не вернулъ бы, — могу поручиться, — слово «деньги», по-нмецки такое увсистое («деньги» по-нмецки золото, по-французски — серебро, по-русски — мдь), произносилось имъ съ необычайнымъ уваженіемъ и даже сладо­ страстіемъ. Но ушелъ бы онъ {88} непремнно, да еще съ оскорблен­ нымъ видомъ... По правд сказать, я до сихъ поръ несовсмъ понимаю, почему все связанное съ кинематографомъ и театромъ было ему такъ невыносимо противно;

чуждо — допустимъ, — но противно? Постара­ емся это объяснить отсталостью простонародья, — нмецкій мужикъ старомоденъ и стыдливъ, — пройдитесь-ка по деревн въ купальныхъ трусикахъ, — я пробовалъ, — увидите, что будетъ: мужчины остолбен­ ютъ, женщины будутъ фыркать въ ладошку, какъ горничныя въ старо­ свтскихъ комедіяхъ.

Я умолкъ. Феликсъ молчалъ тоже, водя пальцемъ по столу. Онъ полагалъ, вроятно, что я ему предложу мсто садовника или шоффера, и теперь былъ сердитъ и разочарованъ. Я подозвалъ лакея, распла­ тился. Мы опять оказались на улиц. Ночь была рзкая, пустынная. Въ тучахъ, похожихъ на черный мхъ, скользила яркая, плоская луна, поминутно скрываясь.

«Вотъ что, Феликсъ. Мы разговоръ нашъ не кончили. Я этого такъ не оставлю. У меня есть номеръ въ гостиниц, пойдемъ, переночуешь у меня».

Онъ принялъ это какъ должное. Несмотря на свою тупость, онъ понималъ, что нуженъ мн, и что неблагоразумно было бы оборвать наши сношенія, недоговорившись до чего-нибудь. Мы снова прошли мимо двойника мднаго всадника. На бульвар не встртили ни души.

Въ домахъ не было ни одного огня;

если бы я замтилъ хоть одно освщенное окно, то подумалъ бы, что тамъ кто-нибудь повсился, оста­ вивъ горть лампу, настолько свтъ показался бы неожиданнымъ и про­ тивозаконнымъ. Мы молча дошли до гостиницы. Насъ впустилъ сомнам­ булъ безъ воротничка. {89} Когда мы вошли въ номеръ, то у меня было опять ощущеніе чего-то очень знакомаго, — но другое занимало мои мысли. Садись. Онъ слъ на стулъ, опустивъ кулаки на колни и полу­ открывъ ротъ. Я скинулъ пиджакъ и, засунувъ руки въ карманы шта­ новъ, бренча мелкой деньгой, принялся ходить взадъ и впередъ по ком­ нат. На мн былъ, между прочимъ, сиреневый въ черную мушку гал­ стукъ, который слегка взлеталъ, когда я поворачивался на каблук.

Нкоторое время продолжалось молчаніе, моя ходьба, втерокъ. Вне­ запно Феликсъ, какъ будто убитый наповалъ, уронилъ голову, — и сталъ развязывать шнурки башмаковъ. Я взглянулъ на его безпомощную шею, на грустное выраженіе шейныхъ позвонковъ, и мн сдлалось какъ-то странно, что вотъ буду спать со своимъ двойникомъ въ одной комнат, чуть ли не въ одной постели, — кровати стояли другъ къ дружк вплотную. Вмст съ тмъ меня пронзила ужасная мысль, что, можетъ быть, у него какой-нибудь тлесный недостатокъ, красный крапъ накожной болзни или грубая татуировка, — я требовалъ отъ его тла минимумъ сходства съ моимъ, — за лицо я былъ спокоенъ. «Да-да, раздвайся», — сказалъ я, продолжая шагать. Онъ поднялъ голову, держа въ рук безобразный башмакъ.

«Я давно не спалъ въ постели, — проговорилъ онъ съ улыбкой (не показывай десенъ, дуракъ), — въ настоящей постели».

«Снимай все съ себя, — сказалъ я нетерпливо. — Ты вроятно грязенъ, пыленъ. Дамъ теб рубашку для спанья. И вымойся».

Ухмыляясь и покрякивая, нсколько какъ будто {90} стсняясь меня, онъ раздлся донага и сталъ мыть подмышками, склонившись надъ чашкой комодообразнаго умывальника. Ловкими взглядами я жадно осматривалъ этого совершенно голаго человка. Онъ былъ худъ и блъ, — гораздо бле своего лица, — такъ что мое сохранившее лтній загаръ лицо казалось приставленнымъ къ его блдному тлу, — была даже замтна черта на ше, гд приставили голову. Я испыталъ необыкновенное удовольствіе отъ этого осмотра, отлегло, непоправи­ мыхъ примтъ не оказалось.

Когда, надвъ чистую рубашку, выданную ему изъ чемодана, онъ легъ въ постель, я слъ у него въ ногахъ и уставился на него съ откро­ венной усмшкой. Не знаю, что онъ подумалъ, — но, разомлвшій отъ непривычной чистоты, онъ стыдливымъ, сентиментальнымъ, даже про­ сто нжнымъ движеніемъ, погладилъ меня по рук и сказалъ, — пере­ вожу дословно: «Ты добрый парень». Не разжимая зубовъ, я затрясся отъ смха, и тутъ онъ вроятно усмотрлъ въ выраженіи моего лица нчто странное, — брови его ползли наверхъ, онъ повернулъ голову, какъ птица. Уже открыто смясь, я сунулъ ему въ ротъ папиросу, онъ чуть не поперхнулся.

«Эхъ ты, дубина! — воскликнулъ я, хлопнувъ его по выступу колна, — неужели ты не смекнулъ, что я вызвалъ тебя для важнаго, совершенно исключительно важнаго дла», — и вынувъ изъ бумажника тысячемарковый билетъ, и продолжая смяться, я поднесъ его къ самому лицу дурака.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.