WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Письма русских писателей XVIII века М. Н. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Благо что дано средство. Хорошо добро делать из какой бы причины ни было. Хоть и для того, что так водится. Некто неизвестный, думают, что Иван Ив<анович> Шувалов, подписал в октябре за один эксемпляр 100 руб<лей>. Многие по 25-ть. Одному вель може сказали про подписку этого журнала: все подписываются-де. — «Ну! так и я, да сколько надобно?» — «Цена три рубли, но иные подписали из благотворительности пять и десять». — «Ну! так я двадцать пять». — Это Брюс.2 Сентябрь и октябрь пере шлю я к вам по ямской в день почты. Вы полюбите намерение и Творца его. Вчерась рано ездили мы с меньшим Иваном Матвеевичем1 к Сиверсу благодарить: да он не сказался, для того, что тот же День ехал в Новгород. В прочем, прося Бога о вашем драгоценном здравии и родительской милости, остаюсь навсегда, милостивый госу дарь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года нояб. 2 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна, голубушка!

Вчерась, то есть прошлого года вчерась, был я нескромен. Так теперь поскромни чаю. У меня Ханыков нынче обедал и только теперь от меня. Я купил себе Уца,3 слав ного лирика немецкого. Это propos rompus.* Ты меня подарила письмецом, которое я читал plus d’une fois** и читал Ханыкову. C’est pour faire parade et...*** Ho, je vous pargne. On a de la modestie, si l’on respecte celle des autres.**** Отпиши, маминъка, к своему другу Бастидонше.4 L’autre jour tant avec elle je la regardais, et croyant vous voir en elle.***** Перевод:

* бессвязные речи.

** не раз.

*** Это для того, чтобы похвастаться и...

**** я пощажу вас. Скромный уважает скромность других.

***** На днях, будучи с нею, я смотрел на нее, надеясь увидеть в ней вас.

6 ноября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Завтре ожидаю вашего письма, и сам завтре писать к вам буду, с чем и перешлю месяц октябрь «Утреннего света». Я, слава Богу, здоров и кое-как поживаю;

счастлив, ежели вы, милостивый государь батюшка, и с сестрицею в добром здоровье и веселы.

Я нынче ночевал у дядюшки и уж другую ночь: он без нас, как без рук, по крайней мере, как он говорит. Иван Матвеевич, мой товарищ, и теперь у него;

а я уж ушел поутру за тем, что мне надобно было зайти в академическую книжную лавку для подписки под «Утр<енний> свет» для Анны Андреевны. Сегодня был прекрасный день, и я, идучи ти хонько, не один раз останавливался, особливо по набережной, чтоб насладиться видом Невы и ее окрестностей: это еще первый мороз, но такой, что с жарким солнечным сия нием его почти и не слышно. Вместо того, что накануне грязь было по колено, нынче не замараешь ноги. Тонкий туман, теряющий почти синеву свою в солнечных лучах, стоял вокруг берегов. Мне было мило, что я петербургский гражданин: вить все делает вооб ражение. Чувства наши таковы, что представления столько нас прельщают, сколько мы хотим предаться прельщению и сладостным чувствованиям или и их противным. Вот для чего стоики, может быть, и не совсем неправы, утверждая, что истинный мудрец неразнствен к боли и удовольствию. Природа сама собою ненавидит печальных пред ставлений;

но мягкость нравов и воспитание придают нам новые чувства, которых вла дычество наконец становится отяготительно. Сарданапал лучше хотел сжечься, нежели вообразить лишение роскоши... Вот называется умствовать ни к стати, ни к числу. Но я затем и прошу извинения. Мои письма были бы чересчур одинаковы, хотя я и знаю, что они вам не по достоинству какому-нибудь угодны... В извинении имею я еще менее удачи, нежели в умствовании. Так осталось мне прибегнуть к дарованию рассказчика новостей, в котором я до этого довольно успевал. Да полно, что рассказывать? В три дни, которые протекли между прошедшим и нынешним письмом, какие дела я на делал? Да: вчерась был я, разумеется, с дядюшкой, у Семена Саввича, там и обедали.

И обедали на серебре. Сколько должен еще засвидетельствовать я поклонов от Семена Саввича, Аграфены Петровны,1 детей и пр.? Они живут у Аничкова. Орлов, играючи на биллиарде, посклизнулся и убил себе бровь, так что вся почернела. Наш Красильников приказал в середу выходить и с векселем на гостиный двор. Сегодня я посылал к нему, и он приходил;

да меня еще не было дома. Сегодня получил я письмо от Захара Матвее вича, о переводе которого мы только говорим, а о деле и не думаем. В именины мои хо телось бы мне быть у именинника, которого я особенно почитаю, да не удастся... Когда я воображу нежность милостивейшего родителя, я познаю сердечно мое уничижение и сомневаюсь быть когда-нибудь ее достойным. Всевышний собла<говол>ит услышать мои молитвы, молитвы от <сокру>шенного сердца о вашем здравии и благополучии.

Я униженно прошу родительского благословения и остаюсь навсегда, милостивый госу дарь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года нояб. 6 дня. С. Пет.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Дай Бог! чтоб ты, увидевши постиллиона в передней, встала со стула и закри чала: — «А! Это братцово письмо». — Дай Бог! чтоб ты, прочетши его, была веселее, сколько бы ни была весела прежде. Jo chiedo,* может быть, non possibile cosa?** Чему радоваться, получа эдакий rogaton?*** Я никогда не открываю письма вашего, не по целовавши его и не подумавши минуты... Я, у дядюшки будучи, читал «Персидские письма» г. Монтескиё. Прекрасные, но философа осьмого на десять века. А то тогда ж читал я дядюшке первый разговор Сократов о бессмертии души, в день его смер ти, что в «Утреннем свете». Нет ничего божественнее. Я нынче читаю философов. По двадцать первому году вить... Ну! перестань же возноситься. Мы и в сорок лет дети.

Прощай, маминька.

Перевод:

* Я спрашиваю (итал.).

** невозможную вещь (итал.).

*** пустяк.

7 ноября Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Сей час только получил я любезнейшее письмо ваше и при нем одно к Сиверсу и одно к Зоричу. Сколько виню я себя, что пропустил почту. Пришел тогда только от дядюшки в ужасную грязь и хотел писать, да темень была такая, что Ванька, вправду сказать, отсоветовал. Я чувствовал и тогда вину свою и никогда ей не позабуду. Я про сил еще, отъезжая, и вы обещать изволили не беспокоиться, ежели по случаю раз пропущу. Могу ли я утонуть, ходя через тот твердый и безопасный мост, каков Не вский? Да нынче уж и прошло то время, что ходя вскакивал. Никто не размеривает более шагов своих в Питере, как я. Чем могу я довольно заплатить сию родительскую столь нежную и с беспрестанною боязливостью смешанную горячность... К завтрему назвался дядюшка ко мне обедать, так у меня приготовляются. Я посылаю к вам сен тябрь месяц и в скорости за сим октябрь, который теперь читает Хотяинцев. Я прошу нижайше Бога, чтобы благоволил он даровать мне удовольствие вас видеть и слышать здоровым;

я остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший слуга и сын Михайло Муравьев.

1777 году нояб. 7 д.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Будь ты к радостям моим велика! Весе ла для себя и для батюшки, и... веселость есть нечто прельщающее, порука чистоты душевной. Облако не дает нам видеть солнечного всхода, туман холодный ложится по земле, и птицы опасаются зачать свое согласие. Конечно, за горизонтом далеко хранится грозная буря... Правда, что иногда и до половины дня ясный день, а после погодя... Вот вздор после половины дня... Прощай.

Милостивому государю моему Ивану Петровичу нижайшее мое почтение и бла годарность.

9 ноября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Нынче поутру, собравшись к дядюшке итти, получил я ваше милостивое письмо от 3 ноября. Мы только что теперь отобедали у Храповицкого: это один капитан, кото рый дядюшке считается в своих. И они еще теперь остались, а я пришел вам ответство вать. Я весьма на себя сержусь, что пропущением почты навел вам столько беспокой ства. Я виноват, так как я уже писал о сем и прежде, письма тогда не писал... Письма к Зоричу и времени еще подать не было. Вчерась обедал у меня дядюшка с обеими Ива нами Матвеевичами, Ханыков и Довилье, прежний дядюшкин учитель. Играли в виск;

я нет, для того что не умею. А нынче также надобно было быть у дядюшки, и все были чужие, так говорить о письме было некогда. Мы с большим Ив<аном> Матв<еевичем> советовались, и он думает, чтоб наперед попросить Ганнибала, которого-де Зорич особливо почитает, чтобы он взялся подать. Как бы то ни было, подать постараюсь.

Причины на требование нет никакой, а только хочется... Нижайше прошу обо мне не беспокоиться. Пропущение письма произошло только от того, что поздно пришел от дядюшки в превеличайшую грязь, и темень была ужасная. Я не могу довольно возбла годарить вас за сию родительскую горячность, которая составляет благополучие моей жизни, и, прося вашего родительского благословения, остаюсь навсегда, милостивый государь мой батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года нояб. 9 дня. С. Петербург.

Милостивая государыня матушка сестрица Федосья Никитишна! Что ты здоро ва, что ты весела — спасибо. Поздравления, наприклад, не совсем скучны, mais cela fatigue la longue, comme les vers tout uniment.* Чистосердечие обитает в добродетель ных;

а в городе не все смеют быть добродетельными, и иногда очень пристало быть порочну... Ибо как он умеет оборотить в смех самые важные рассуждения, какой его bon ton,** когда он выводит на позорище добродушных мещан. Как он живет со вку сом!.. Не часто ли почти это самое мы слышим. Voil un chantillon en morale, courage;

cela sera bientt quelque chose.*** Киприану Ивановичу и его сожительнице прошу за свидетельствовать мое почтение;

я ему особливо должен и особливо благодарю за то, что познакомил меня с Поповым. А более, ежели он позволит сказать, что он любит батюшку и нас искренне. Новобрачных прошу от меня поздравить, особливо Лукьяна:

он достоин всего того, что может быть награждением честного и доброго человека. e ne saurais pas dire cette nouvelle mon pauvre, <нрзб.> cela lui dchirerait le coeur...**** Со мной, сударыня, привыкла ты ездить: вот хорошая фигура, я вас сердечно позд равляю, что вы лишились актера, который немою игрою портил представление. Еще когда Дмитревский с тем униженным актером, от которого получают migraine. Ah!

Ah!***** Я вить еще и нынче не перестал действовать. Чем более коверкаешь, тем труд нее... Правда, сударыня, что в Петербурге жить можно весело и с людьми, но ежели прежде можешь жить с собою. Человеку, собой недовольному в имеющему к тому причину, не веселы лучшие беседы. Этот вкус жить получается только в обществе ра зумных и добронравных. Прощай.

Перевод:

* но это утомляет в конце концов, как очень гладкие стихи.

** хороший тон *** Вот образчик нравственности, мужества;

из этого вскоре что-нибудь получится.

**** Я не осмелился бы сообщить эту новость моему бедняге, <нрзб> это растерза ло бы ему сердце...

***** мигрень. Ах! Ах!

13 ноября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Вчерась по утру приехал к нам Захар Матвеевич и привез мне радостное изве стие, что вы уж вступили в казенную палату, с чем я ныне и имею честь вас, милости вый государь батюшка, поздравить. Мы все трое только теперь от дядюшки: вчерась было его рождепие. Четвертого дни обедал я у Анны Андреевны, где нас всех с двад цатеро было. Тот вечер в комедии виделся с многими моими приятелями. На дру гой день обедал у Ханыкова, где также обедали Веревкин и Рубан. От Барсова было ко мне письмо, но Рубан, через кого оно писано, переслал Семену Саввичу, а он — Ознобишину,1 а между ими Бог знает где потерялось, что меня немножко и печалит.

Я знаю, что в нем содержалось что-нибудь и от Собрания. А теперь я ничего не знаю.

В Собрание наше принят членом Зорич и обещался стараться у государыни. Нынче довольно хороший мороз, и с третьего дни пронесло несколько льду, но теперь его нет. Красильников заплатил по своему векселю, и я его уже выдал. Сиверс еще не уехал, и буду я у него завтре. В прочем, прося усерднейше Бога о вашем здравии и вас о родительском благословении, навсегда пребываю, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года нояб. 13 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитична!

Ты желаешь быть в Питере: разве он есть жилище добродетели, одно достойное зависти? Разве забавы в нем утвердили свое убежище? Не натурально ли зачать эдак письмо свое? Прости, сударыня, и только рассмейся, а не бранись. Это делает пасмур ная погода. Моралисты точно тогда родятся, как умирают мухи... В прошедший раз представляли «Le Huron» и «Annette et Lu-bin».*2 В последнюю свечу я все болтал с Хемницером et ne m’en suis trouv que mieux.** Как скоро в своих архитектурных кни гах найду план ниши, так скоро к вам перешлю.

Милостивый государь дядюшка Никита Артемонович!

Я приехал в Петербург и, слава Богу, здоров и теперь стараюся об переводе и просил Ивана Ивановича и Воейкова. Так обещали при перемене, а теперь я буду про ситься еще в отпуск, чтоб мне не ехать в Москву. В прочем препоручаю себя в вашу милость и остаюсь навсегда ваш всепокорнейший слуга и племянник Захар Муравьев.

Матушка сестрица Федосья Никитишна.

Здравствуй, я обещаюся вам вскоре прислать арию с русскими словами — и увер тюры «Oublions jusqu’ la trace...» и «Lison dormait dans un bocage».*** Перевод:

* «Гурона» и «Аннету и Любена».

** и только выиграл от этого.

*** «Забудем и самый след...» и «Лизон спала в роще».

16 ноября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

На нынешней неделе получил я от вас два письма, из которых в первом изволили переслать ко мне три объявления и два бланкета для написания писем, а в последнем письмо к Федору Михайловичу и еще бланкет. За все сие приношу мою нижайшую и искреннюю благодарность. Я ее не могу довольно изобразить и довольствуюсь од ним ее чувствованием. Во вторник ездил я к Сиверсу, по несчастию, не дошел для того, что отказали, приводя будто бы он тотчас едет в Новгород. Я уж не смею уверять об его отъезде. С месяц едет он всякий день и никогда не уезжает. Принужден был идти без успеху вон, счастлив, что еще близко было оттуду заехать к Новикову. В тот раз обновил я зиму с моим возницею Гараской, который опять вступил в чин свой.

Бедный Рыжак уж чувствует свою старость так, как Фаворитка мой. Кажется, кормят;

однако не очень казист, особливо шерсть стоит дыбом. Стоит разъездится, а уж куда ездить, недостатку не будет. Оттуда вздумалось ехать к Рубану, у которого взял читать Пиндара. И тот день обедал у Колокольцева. Был в театре, представляли «Федру»;

наконец, чтобы сделать день сей совершенно прекрасным, ничего не доставало мне другого, как разделять сии удовольствия с вами. Сколько бы прибавилось к нему, если бы в представлении «Федры» был я с сестрицею. В ложе Анны Андреевны виделся я с Ал<ександром> Андр<еевичем> Ушаковым,1 который в пятницу едет в Тверь. Мне быть у него не удалось, хотя бы и хотелось.

Эти дни был хороший мороз, так как и сегодня довольно резкий. Вчерась стала Нева;

по Фонтанке уж ездят, по Неве положили доски. Сегодня дядюшка именинник и звал нас. Однако мы не пошли, а обедали с Иван<ом> Матв<еевичем> у Федора Михай ловича, которому и вручил я письмо ваше... К Зоричу письмо стоит мне только пере писать. Я с Афониным думаю видеться зав-тре. Может быть, не имею я довольно даро ваний и, во-первых, сих самых, чтоб сделать свое счастье. Что касается до жизни моей, она спокойна, тиха, иногда и не без увеселений, которые все протекают из вашей ко мне милости. Если вы здоровы и ко мне будете всегда продолжать сию драгоценную милость, то я счастлив. Я не вспомню никаких здешних новостей и думаю, что вы об них немного имеете попечения. В прочем, прося вашего родительского благословения, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года нояб. 16 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица, голубушка, Федосья Никитишна!

Я не знаю, как вы хотите разбирать мой griffonage. J’encours le blme justement.* Но я знаю, что вы на меня не прогневитесь... Сколько вы меня обрадовали, когда пи шете, что в мои именины у вас кто-нибудь были. Воображая это, покажусь я сам себе велик, велик... и так велик, что наконец становлюсь мал. Нет ничего обыкновеннее человеку, как противоречия... Нынче читал я Пиндара, которого не понимаю, и Уца, немецкого Горация и нашего современника. Вчерась, читаючи его, впало мне нама рать сии четыре строки, которые вам сообщаю:

Хоть Темпу вобрази, где неба синий свод Не знает никогда насилия погод, Пенеев ясный ток, ключей паденье звучно, Да глупость тут поставь, и в Темпе будет скучно.

И я сим, милостивый государь дядюшка, приношу мое всенижайшее почтение, с которым пребуду навсегда ваш покорнейший слуга и племянник 3. Муравьев.

Перевод:

* каракули. Я подвергаю себя порицаниям по справедливости.

21 ноября Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Нынешний день тот, в который я получаю обыкновенно ваши милостивые пись ма;

нынче я еще не получил. Ни на прошедшей неделе другого: дай Боже! чтобы все то произошло от одного недосугу вашего, ибо я знаю, что теперь вам трудов прибыло.

Если вы и сестрица здоровы и вы мне всегда той же милости исполненный родитель, в чем сомневаться не осмелюсь, так я спокоен. Теперь, к несчастью, нет мне времени писать, и это пишу украдкой, затем что гости. Завтре буду писать по ямской. Мы все трое только теперь от Семена Саввича. Вчерась обедал я у Ададурова, в пятницу — у Анны Андреевны, которая ко мне очень ласкова. Красильников считает какие-то четы ре рубли на нас, данные Лукьяну. Сказывает также, что Буренина денег собрано тысяч сорок, да за запрещением коммерц-коллегии не приступают к расплате. Государыня изволит ехать скоро в Сарское село. Я желаю и ревностно прошу Бога о вашем драго ценном здравии и остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года нояб. 21 дня. С. Пет.

Матушка сестрица Федосья Никитишна, я тебе желаю тысячи благополучий и себе твоей любви. <В рождественский> пост в отпуск.

23 ноября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

После прошедшего письма моего, которое, потому что у нас были гости, кое как успел написать, получил я ваши два милостивые письма. В первом вмещены были два объявления, за присылку которых приношу нижайшую благодарность. На вторник ночевал у нас Николай Федорович, а нынче обедал Ипполит Тимофеевич Пучков...1 Здесь рассказывают происшедшую между наших гусарских некоторых полков и татар несчастную с нашей стороны ошибку. Полковники Любимов и Ду нин убиты.2 Государыня в понедельник изволила кушать у нашего подполковника.

Погода здесь стоит гнилая;

через реку хотя инде где и ездят, но если не подоспеют морозы, так чуть ли ей не разойтиться. Вот сколько ничего не значащих новостей.

Что касается до моего отпуску, мне его не желать невозможно, когда вы меня видеть желаете. Но мне стыдно явиться, ничего не сделавши. Сочинение, о котором упо минать изволите, к смущению моему не сделано;

однако ж не так, чтоб я от него отрекся. Целую «Механику» выдавать показалось мне с моими знаниями чуть ли не бесполезно. Я не говорю о трудности, без ней нет никакого дела на свете. Но чтоб на нее отважиться, надобно ее измерить. Так я было зачал маленькое слово о дви жении вообще, в виде письма к одному адъюнкту Академии, я разумею Головина, которого бы мог назвать и нет. Также хочется окончить первую книгу «Тускуланских вопросов».3 На сие беру я себе времени четыре недели. В прочем, нижайше прошу вас подвергнуть все сие собственной воле вашей, которой повиноваться мне столь приятно, сколь и должно. Я пишу также для московского Собрания слово о проис хождении и свойствах оды, чем я и удовольствую на нынешний год мое звание чле на. Захар Матвеевич переведен в здешний Канонерский полк. Я препоручаю себя с нижайшей преданностью родительской милости и по гроб мой буду, милостивый государь мой батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года нояб. 23 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитична! Твое нынешнее письмо не требует над писи, чтоб быть верно адресовано. Посудим вместе: ах! зачем могу я только судить в трагедии, а не быть сужден. Хемницер мне это упрекает. А ты еще упоминаешь «Болеслава»! Это значит раздирать mes entrailles paternelles;

* это значит попрекать невоспитанного сына, — que dis-je, un fils touff dans sa naissance... Je donne dans le Phbus.** Прочти-ка, сударыня, «Семиру». «Синав», я не знаю для чего, мне еще не столько нравится, как «Хорев». Сии три трагедии суть его chefs-d’oeuvre.*** По-моему, Захар Матвеевич вчера подцепил себе дуэты и их разыгрывает;

Иван Матвеевич в во енном восторге читает в другой раз Фоларда4 и чертит атаки, переправы, броды... Я читаю Пиндара, Уца, Раммлера5 для моего слова об оде. Завтре все рассеемся, и я буду в мундире. Поверь, матушка, что я нередко тебя вспоминаю и виню себя, что так давно хочу покупать струны и пересылать к вам и все медлю.

Перевод:

* мою родительскую утробу.

** что я говорю, — удавленного при рождении... Я впадаю в преувеличение.

*** шедевры.

27 ноября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

В сердце моем содержу я сии меня опечаливающие строки, в которых нежней ший родитель дает мне знать небрежение моей должности. Я прошу нижайше про щения.

Петр Андреевич1 был у меня вчерась, а я третьегодня, хотя и ходил, но не застал.

В Преображенском полку, сказывают, мал будет доклад, так что и Демидовым,2 кото рые были прежде в нашем полку и старее меня ровно двумя годами в сержантах, едва ли достанется. Нынешнюю неделю я наряжен на дежурство в школу и спешу туда теперь в два часа пополудни.

Я не прежде получу маленькое успокоение, как когда удостоюсь быть разреше ну в гневе милости преисполненного родителя, и которого благодеяния тем больше чувствую, чем более уверяюсь, что я их не заслуживаю. Нет ни одной моей молитвы к Богу, разлученной с желанием вашего драгоценного здравия.

Нетерпеливо жду завтрешнего письма, ежели оно есть. Наполнен почтительней шей преданности, препоручаю себя в вашу родительскую волю, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года ноября 27 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитична, я не могу оставить без изъявления благо дарности за ваши, помнится, два последние письма. Желание мне подать удовольствие уж одно достойно тысячи благодарностей. Я не заслуживаю той горячности, которую вы мне оказываете, но которая приносит честь душе, ее чувствующей...

Не очень давно был я у Соймонова3 с письмом от батюшки. Какой это добрый человек! Я не хочу вам более описывать... Я, сударыня, нынче на дежурстве с прапор щиком Кошелевым. Нынче, или, лучше, теперь был у меня племянник Тимофея Ива новича.

30 ноября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Сколько обрадован я, получив ваше драгоценное письмо! Я смущен, что мое не терпение вырвало у меня признание моей печали. Но сколь трудно чувствовать свою винность и быть в оной доказану особой, от коей привык получать одни только ми лости. Кажется, что уже тогда все тебя оставляет и нет извинения. Мало я знал сердце ваше, которое всегда выше слабостей других. Чувствие вины моей было весьма ис кренно, чтобы отвергнуть справедливое обвинение.

...Но неприметно говорю я более, нежели намерился. Итак, чтоб обратиться к делу: из прежнего письма вам уже известно, что нынешнюю неделю я в школе на дежурстве с офицером Кошелевым, препятствие неожидаемое, но которое с одной стороны, тем мне приятно, что это будет хоть вид службы. Скучно чувствовать себя бесполезным. Вчерась, пришед из школы в полдень, нашел я у себя дядюшку Льва Ан дреевича,1 который приехал по делам своим в банке на несколько дней. У нас слышно, что доклад будет велик и выдет около сорока человек сержантов. Капитаны-поручи ки все, кроме входящих в капитаны, идут вон. Так что Ник<олаю> Александр<овичу> Соймонову из поручиков достается в капитаны. Напротив того, в Преображенском две или три ваканции... Новиков дожидается выходу третьего месяца ноября, который нонче на сих днях чтоб послать по подпискам в Тверь;

для того-де, что если бы посы лать по месяцу, так бы не стоили книги пересылки. Дядюшка Матвей Артемон<ович> выдает Марью2 за гарнизонного майора Рябова. Завтре маскерад, где разве по распу щении школы я буду ли иль нет. Захар Матв<еевич> наряжен на завтре в трехсутош ный караул. В прочем, прося вашей родительской к себе милости, остаюсь по жизнь мою ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года нояб. 30 дня. С. Петерб.

Милостивая государыня моя сестрица Федосья Никитишна! Может быть, недол го продолжится наша переписка, и роман окончится приездом героя в Тверь затем, что описания станций, ямов и ямщиков не столь блистающи, как переезд из Карфа гена в Сицилию, и что промеж Тверью и Новгорода не разъезжают корсары, чтоб утащить в Алжир, для наполнения повестию второго на десять тома.

При сем и я вам, милостивый государь мой Никита Артамонович, свидетельствую мое нижайшее почтение и при том за дозволение любезного вашего сына Михаила Никитича покорно благодарствую, что пустить пожаловал меня пристать несколько время в дом ваш, а более видя его к себе приятельство и ласковость, и за то повторяю моею благодарностию и остаюсь вам, милостивый государь мой, покорным слугою Л. Б.

Голубушке моей любезной — Федосье Никитишне поклоны ее дяди.

4 декабря Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Наконец, сменился я с своего дежурства. Должность нетрудная, но прескучная, если хотеть сколько-нибудь ее исполнять. Теперь с тем большим рачением обращусь к небольшим трудам своим, что целую неделю от них почти вовсе отвращен был. Дя дюшка Лев Андреевич завтре ехать намерен в Новгород, хотя, кажется, смотря на по году и не вероятно. В прошедшую пятницу был при дворе маскерад, в котором и я был. Дядюшка Матвей Артемонович кланяется;

у него почти всякий день люди по причине свадьбы Марьи, которую он выдает за майора Рябова. Я нижайше прошу по терпеть еще на мне медление в рассуждении исполнения вашего приказания, которое без сомнения исполню. К рожеству, если приказать изволите, в Тверь стараться буду приехать. Разрешение великой княгини от бремени назначивают на 10 или 11 число.

Мих<айло> Матв<еевич> Херасков только ожидает дороги, чтоб отправиться в Моск ву. Я желаю от всего сердца моего, чтоб он и сестрица были всегда здоровы и веселы и, препоручая себя в вашу родительскую милость, остаюсь навсегда, милостивый го сударь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года дек. 4 дня. С. Пет.

Милостивая государыня матушка сестрица! я пишу к вам с условием, чтоб про честь Захару Матвеевичу, который этого хочет неотменно. Он только теперь отчер кал свою грамоту и раза четыре невступно ее мне прочитал. Мы сидим в кабинете, а за стеной nous entendons les discours de quelques gentilshommes campagnards qui sont venus voir mon oncle.* Я, сударыня, был в маскераде и застал несколько оперы: игра ли «Лучинду». последнюю пьесу нашего Колтелини.1 Он уж покойник. Там виделся с некоторыми из моих знакомых, особливо с Хемницером, которого принужден был отгадать. Пробыл до второго и не дождался той чести, которой дождались многие.

Гофмаршал, которому должно дождаться конца, приказал сперва перестать музыке:

этого недовольно, стали гасить свечи. Наконец, двинулись вон. Я танцевал — и что?

один только польск... Вчерась для меня был день очень веселый. Это было год, как я принят в Собрание. Я бесился по наряду. Был у Хераскова, но только что посидел, затем что он не обедал дома. Оттуда заезжал в караульню к Захару Матв<еевичу>, ко торый только ныне с караулу. Ив<ан> Матв<еевич> за рекой.

Милостивый государь батюшка Никита Артемонович!

И я вам свидетельствую мое почтение;

а Ивана Матвеича дома нет. Он все у дя дюшки Матвея Артемоновича в сговорах Марьи Гавриловны. А я с моим достодолж ным почитанием пребуду навсегда ваш, милостивого государя дядюшки, всепокор нейший слуга Захар Муравьев.

Перевод:

* слышим речи нескольких дворян, которые приехали из деревень своих, чтобы повидать дядюшку.

7 декабря Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Нынешнее после обеда получил ваше, милостивый государь батюшка, любез нейшее писание, за кое не могу довольно возблагодарить. Признаюсь, что я долго не смел его распечатывать, приготавливаясь ко справедливым обвинениям, которые все я очень заслуживаю. Но снисхождение, с которым вы изволите пред глаза предлагать мою пользу, мою должность или, справедливее сказать, дух кротости, дышащий во всякой строке письма сего, наполнил меня утешающею радостью. Чувствие, которое водило пером вашим, преселяется в душу читающего. Я ласкаю себя, что моя, может быть, чувствует его еще живее, будучи с вашею сродна. Что ваше это удовольствие, чтоб знать, что я вас люблю;

на сие не могу я ответствовать так и столько, как хотел бы.

Сочинение, которого вы от меня требовать изволите, будет под заглавием: «Письмо о теории движения, одного члена Вольного российского собрания, к Г... адъюнкту Сан ктп. Академии наук». Вступление в оное давно уже написано, и я им доволен. Продол жается мною ныне действительно. Я не предложил себе из оного сделать сочинение основательное, затем что сие не моих сил требует. Не такое, чтоб математик читал с пользою, но человек, имеющий просвещения, чтоб жить в свете, просмотрел бы с удовольствием. Я не имею еще установившегося слога в языке, но который имею не довольно сообразен с важностью философа. И это будет приметно;

но с моей стороны тем выгодно, что наполнит то, чего не будет доставать в глубокости дела. Зачинается выпискою понятий, которое имели о движении Аристотель, Картезий и Вольф, затем что оно было понятие метафизическое. Таким образом, буду я иметь случай почер пать и в метафизике и в математике, и округ материи расширится... Что губернатор получил приглашение в Экономическое общество, сие сделано в исполнение их уста ва, где предписывается всех членов выбирать баллотированием, а губернаторов, по желающих быть в оном, без баллотировки. Дядюшка Лев Андреевич был остановлен здесь погодою, затем что зиму было совсем согнало. Но, несмотря на все, намерен он завтре выехать. В прочем, прося вашего родительского благословения, остаюсь навек, милостивый государь батюшка! ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года дек. 7 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Твои любезные письма суть свидетельс тва твоей ко мне любви, ежели б я их требовал. Сколько я тебя люблю, матушка, и это стараться буду доказать, трудясь над тем, чего от меня батюшка желает и что вы мне советуете. Татьяна Петр<овна> прислала письмо с Исаком и просит переслать. Она живет у дядюшки М<атвея> Арт<емоновича>.

Милостивый государь дядюшка Никита Артемонович!

Что вы изволите писать об моем долге, то это правда, что я должен Воронову р., но мои вещи не в закладе, но оставлены по нужде, что <с> собой не мог взять, а Во ронов писал ко мне, чтоб я скорее взял лошадь, потому что она содержанием своим дорого стоит, в рассуждении чего я и послал Матиса в Москву, а чтоб вещи мои не стоили этих денег, то одна лошадь стоит оных;

но там еще моя плисова шуба, инстру мент, шарф и еще много вещей, а я в генваре, взяв жалования, пошло 25 р<ублей>. В прочем препоручаю себя в вашу милость и пребуду навсегда ваш, милостивого госу даря дядюшки, всепокорнейший слуга Захар Муравьев.

11 декабря Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Продолжающиеся сряду дни четыре особливо для меня прекрасны и могут быть превзойдены только нынешним утром, в которое я был столько счастлив, чтоб полу чить вдруг два письма от родителя, который умеет любить меня более, нежели я, и от сестры, которая хочет меня видеть столь усердно;

но лучше хочет видеть позже и дать мне время сделать что-нибудь к моему счастью. Если чувствования сердца дают нам лучшим образом вкушать бытие наше, ничего не может сравниться с удовольствием, которое всего меня наполнило при чтении ваших писем. Чем могу я возблагодарить, не за пересылку денег, ибо не деньги мне дороги, в которых я не имею нужды, но за нежное попечение, управлявшее сим намерением. Мне только оскорбителен поворот на себя: я уж столько стою, а еще не заработал ни единого мгновения моей жизни. В прошедший четверг, когда я к вам писал, на вечер прискакал к нам Николай Федорович с колоколь чиком. Он поехал в отпуск, и первый ночлег его был у нас. Вообразите, сколько нас тогда было. Лев Андреевич, который к нам так добр был и с нами играл в шашки, к нему же пришедшие его родственники и один из них ландмилицких служеб. Это обстоятельство важно. Нас четыре брата. Сколько разных нравов. В пятницу, пуще по присоветованию дядюшки, пошел я с Зах<аром> Матв<еевичем>. Он в театр, я к Афонину. Нашел его в зале у Зорича;

открыл ему свою нужду и получил совет его: ежели подавать, лучше по дать ввечеру. Итак, я оттуда опрометью домой. Не нашедши довольно по вкусу моему, что я прежде было начеркал, сочинил я опять снова письмо, прибежал, перерядившись в мундир, ждал, ждал со всеми до второго часу, и как Зорич не выходил, так мы, у него поужинав, и разъехалися. На другой день по утру дядюшка поехал затем, что стала на конец зима. После обеда к Зоричу, он вышел, и я письмо ему подал, спросил от кого, распечатал и, обратившись к свечам, посмотрел. Сказал, что ответствовать будет. По том, ко всякому подходя, обошел кружок наш и откланялся. Надобно знать, что с ним говорить улучают вечер. Вчера был у него по утру, но видел только со всеми. Афонин сказывает, что он прежде чтения просил его обо мне. Другой секретарь, который читал, говорит, что Зорич не сказал, как обыкновенно-де, ничего. Однако дело это не так вели кое. Надобно будет напомнить. Третьегодни обедал я с Анной Андреевной в аглинском трактире. Вчерась у ней обедал, целый день сидел, читал, говорил. День этот был для меня столько весел, столько приятен, что я не много их знаю в моей жизни. Простите меня, батюшка, что я не пишу более, у меня гости, и боюсь опоздать. Прошедшую по чту разбили. Генерал-полицмейстер сменен, и Дм<итрий> Вас<ильевич> Волков на его место. Мое механическое сочинение делается действительно. Стоит только зачать, так и поневоле будешь привязан. Я полн моим благополучием и об одном прошу Бога, чтоб вы были здоровы, веселы. Я остаюсь навсегда с нижайшим почтением, милостивый го сударь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года декаб. 11 дня.

Матушка сестрица, прости, что я писать к тебе ничего не успею. Анна Андреевна мне попрекает, что я так мало попечения имею переслать тебе, матушка, что-нибудь чтения достойное.

14 декабря Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Ваше милостивое письмо от 8 числа нынешнего месяца получил исправно, за что и приношу чувствительнейшую благодарность. Вы изволите упоминать о посыл ке одеяла и маскерадного платья через приказчика Твердышева. Давно уже дошла она до рук моих, первым одеваюсь, а во втором был уже в маскераде первое декабря.

Имею честь поздравить с общею радостью нашего отечества, с рождением сына Алек сандра великому князю. Разрешилась от бремени великая княгиня 12 число в три чет верти одиннадцатого по утру. В четыре часа был я у Зорича.

Видна была радость на лице его;

к чести его должно признаться, что он не поза бывает бедных и говорит, чтоб народ чувствовал эту радость, должно ему напомнить милостями. И как толпа бесперестанно с ним и вкруг его движется, дошел он и до меня, и как я ему поклонился, то он, также мне поклонясь, сказал мне: — «Вашему батюшке буду я отвечать». — Тут сказал мне Петр Андреевич Мантуров, что он уже послал к вам новый календарь. Я прежде уже писал к вам, батюшка, что Новиков под жидал третьего месяца, чтоб переслать в Тверь к подписавшимся «Утренний свет».

Печати я еще не заказывал, а перед Алексеем Миничем1 виноват, что не ответствовал;

дело же все исполнил, которое на меня он наложил. Дядюшка приказывает кланять ся: он занят свадьбою Марьи Гавриловны. Захар Матв<еевич> к вам ответствовал;

да я думаю, что на той почте, которая разграблена. В Москве он должен сорок восемь рублей, что далеко вещи его превосходят. Да я ж сам видел письмо от того, у кого они теперь, в коем он просит их взять. Я прошу Бога, ежели достоин я быть услышан, чтоб он мне подал средства исполнить ваши намерения и приказания и, препоручая себя в родительскую милость, остаюсь навсегда с сыновним почитанием, милостивый госу дарь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года дек. 14 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Голубушка, твои любезные, твои трога ющие письма наполнены de je ne sais quelle teinte de mlancolie. Serait-il possible que dans un ge, tel que le vtre, o le coeur ne s’ouvre qu’aux plaisirs de la vie, vous ne vous arrtiez qu’ ses chagrins? Ma chre amie, ma chre soeur! Ce sentiment de vous voir seule pserait-il si fort votre me? Ce sentiment qui nous fait goter le bonheur, l’amiti, ne fait elle que vous affliger? Vous aviez ce srieux doux, imposant, vous l’avez conserv;

mais plus de cette tranquillit... Le 7 de ce mois Nicolas, votre Colas, est parti pour Bernov, il passera Twer. Vous auriez la bont de lui faire agrer mes copliments. Au nom de Dieu soyez un peu plus veille, ma chre amie! Vous ne croiriez pas lancement qui m’emporte dans ce moment jusqu’ des pleurs... doux, parce que c’est vous, qui en tes l’objet.

О toi, qui m’est si chre, Souponnes-tu mon coeur? Voudrais-tu de ton pre Dtruire le bonheur? Le plus simple mystre Peut rompre de beaux noeuds Et quand on craint un pre Est-on bien vertueux.

Rozoy. «Henri IV». Drame lyrique?* Перевод:

* каким-то меланхолическим оттенком. Возможно ли, чтобы в вашем возрасте, когда сердце открыто лишь радостям жизни, вы не остановились бы ни на чем, кроме печали. Любезный друг мой, любезная сестрица! Должно ли столь сильно тяготить вашу душу это чувство одиночества? Это чувство, которое побуждает нас наслаждать ся счастьем, дружбой, вас только печалит? Вам была свойственна эта милая внуша ющая почтение серьезность, вы ее сохранили, но нет у вас более спокойствия. 7-го этого месяца Николай, ваш Кола, уехал в Берново, он проедет через Тверь. Сделайте милость, передайте ему мой поклон. Ради Бога, будьте немного повеселее, любезный друг! Вы не поверили бы, что в эту минуту глаза мои наполнены слезами сладостны ми, ибо предмет их — вы.

О ты, что столь любезна мне, сомневаешься ли ты в моем сердце? Хочешь ли ты разрушить счастье твоего отца? Самая простая тайна может разорвать нежные узы, и разве остаешься добродетельным, когда страшишься отца.

Розуа. «Генрих IV». Лирическая драма 18 декабря Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

С сердечным прискорбием вижу я приближение праздников, затем, что я не могу их разделить с вами. Всякое утро, что пробужусь, представится мне множество дел, которые ожидают меня, и малое тех число, которые исполнил. Вчерась был, на пример, для меня день весьма приятный, затем, что я был весь дома и одинехонек.

И делал кое-что, и это услаждает, когда чувствуешь свое уединение не бесполезным.

Третьегодня, напротив того, просидел до поздых у Анны Андреевны. Нет ничего лю безнее ее обхождения, и молодой человек не одно только удовольствие почерпать в нем может, но и преполезнейшее наставление, тем более, что не приметно. Но для меня, которому должно время быть так дорого, терять целые дни неизвинительно.

У Зорича в сии четыре дни хотя и был, но его не видал. Афонин зашиб ногу и болен.

Вчерась было назначили быть крещенью новорожденного князя, но отсрочено. Кре стить будут сама государыня, императрица-королева, император, короли прусский и шведский. Я нынешний вечер еду, по приглашению Ник<олая> Ал<ександровича> Львова, в дом Бакунина, где собравшееся общество будут играть комедию и опера комик. Комедия будет «Игрок» г. Реньяра, в которой Николай Александрович будет играть отца, а опера-комик называется «Колония», содержанием своим хотя и не мно го значащая, но превосходной музыки. Петь будут Марья Алекс<еевна> и Катерина Алексеевна Дьяковы, большой их брат и еще... не знаю. Давно уж из Устрехи прислана ко мне копия с крепостей, немного позавалявшаяся, с тем, чтоб ее здесь из книг выпи сать. Для сего надобно бы, чтобы вы изволили ко мне прислать верющее письмо, так как и другое, для прошения об отказе. Анна Андреевна давно просит меня отписать к вам, милостивый государь батюшка, свое чувствительнейшее благодарение. Она себя клеплет лению и просит извинения. Татьяну Петровну дядя Матв<ей> Артемонович что-то не полюбил и чуть не выгнал. Я не знаю ей советовать;

однако ж она почти жи вет у нас. Хочет итти к Анне Андреевне. Я не нахожу для ней и в том ничего лучшего.

Простите мне, милостивый государь батюшка, сии маленькие подробности, которые только вашею родительскою милостью извинены быть могут. Если Бог услышит мои ревностные обеты, то я буду еще долго счастлив вашей милостию, чувствиями роди тельского сердца. Я остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка! ваш нижайший сын и слуга Михаило Муравьев.

1777 года дек. 18 дня. С. Петер.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Завтре ожидаю я увидеть черты твоей милой руки, полн неизвестности, увижу ль в них светлое спокойство души твоей, или всегда нечто скучное будет примеши ваться к их прелестям. Ежели б знал я способы, я бы спешил захватить сколько я могу веселий, чтоб ими тебя окружить. Доброделательность, дружество, чувствования при роды и родства, чувствования не менее драгоценный дружбы, чтение, приближающее души, благоразумное упражнение, — вот спутники спокойства. Я ж знаю твою душу:

ее имея, можно быть счастливой. Ты трогаешься чувствованием, ты любишь человече ство, ты знаешь цену долга, добродетели. Тиха, нежна, чистосердечна;

чего тебе недо стает? Одна глупость не терпит себя.

21 декабря Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Сделайте милость и поверьте моему слову, что леность моя не имеет боле власти надо мной. Но еще большую мне притом окажите милость и не исключите меня из отеческого сердца. Ныне обедал я у Хераскова;

затем, что сам он мне приказал: он едет 7 генваря. Завтра отправляются в деревню Иван М<атвеевич> и 3<ахар> Матв<еевич>.

Вчерась было крещение великого князя;

Зорича я дожидаюсь, дожидаюсь и дождать ся не могу. Петр Андр<еевич> Мантуров скоро возвратится в Тверь с письмом к губер натору и наместнику. Я сам слышал, что подполковник мой наместником и тому не рад.1 Все мое желание только в том, чтобы Бог сохранил ваше здравие невредимо. Я прошу униженнейше родительского благословения, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года дек. 21 дня. G. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитична!

Прошедшее письмо твое, как и все другие, мне мило;

но вместе дает мне знать упражнение твоих мыслей, что их занимает. Всегда упражняться им достойно чело века, похвально и отрадно. Но для чего не позволить себе и невинных увеселений, по зволяемых возрастом? Воспаление воображения может быть мукою душ чувствитель ных. Бог требует от слабого человека человеческого и поклонения. Любить ближнего есть наилучшим образом любить Бога. Ты всегда не здорова, это меня оскорбляет...

Пожалуйста, у де ла Тура возьми Буало, сделай милость. Я еду к Бакуниным: у них представляют нынче «Игрока». Будь здорова, счастлива. Прощай.

22 декабря Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Я не могу изобразить чувствий, объемлющих меня вместе и попеременно меня поражающих: знание моего недостоинства, ваши драгоценные мне попечения же лание исполнить их хоть несколько, испытания самого себя, всегда почти оскор бляющие, составляют состояние души моей. Зорич хотел ответствовать: я не знаю, как ему это с успехом напомнить. Я намереваюсь издать свои «Новые лирические опыты»,1 которые я читал вчера Хераскову, и испрашиваю на то вашего позволения.

Простите, милостивый государь батюшка! я боюсь справедливо навлечь на себя гнев ваш моим угрюмым письмом;

но скорость времени и собственное мое состояние вырвали его у меня. Одного только прошу, и прошу сердца моего устами, чтоб вы сохранили к сыну своему милости, составляющие его спокойствие и счастье. Я пре бываю навек с униженнейшим почтением, милостивый государь батюшка! ваш ни жайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года дек. 22 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Я посылаю к вам les posies past de mr Lonard.* 2 Ты не можешь читать Геснера на его языке, а это его лучший под ражатель. Я прошу тебя, матушка, ради меня, ради твоей, если я еще имею право, любезной мне дружбы, прочти его, прочти, матушка. Сама разрежь его по листам и прочитай. Я не имею удовольствия знать, читала ли ты оперы комические Мармонте левы и что ты по чтении всякой из них чувствовала, нравились ли они тебе и которая как показалась. «Инки» его же получила ли ты от Ник<олая> Федоровича, который, я думаю, в Бернове, и прочла ли? Не отдавай в переплет, матушка, а прочти наперед, а то без того позабудется читать, а это право достойно. Не откажи мне чувствований сестры, не пренебреги моих стараний, так и для того, что я в них интересуюсь. Голу бушка! Я тебя поручаю Богу, который людей любит более, нежели они самих себя, то есть просвещеннее. Я вчерась был у Анны Андр<еевны>, у Хераскова, вечер у Ба куниных, где представляли «Игрока». День был для меня счастливый, но об котором может быть буду раскаиваться, что чересчур был весел.

Перевод:

* пастушеские стихотворения г. Леонара.

25 декабря Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Имею честь всеусерднейше вас с сегоднишним праздником поздравить. Я нынче разговляюсь у дядюшки, который завтра поедет в Новгород и пробудет, я думаю, до крещенья. Нижайшее приношу благодарение за письмо, мною вчера полученное от 18 декабря. Зоричев секретарь, г. Гизелевский,1 уверяет меня, что он ему еще доложит и избирает время. У князя Козловского буду я конечно... Я не могу себя приневолить умолчать, что я нынешнюю неделю был на трех спектаклях у Бакунина, которые за служивали быть видимы. Я не знаю, буду ли я иметь столько истинных удовольствий на святках. По крайней мере, уж я лишен того, чтоб видеть вас и сестрицу. Я нынче часто бываю у Анны Андреевны и думаю это сказать в свой авантаж. Все мне предска зывает, что я скоро поеду в Тверь: внутреннее мое удовольствие опять возвращается, как с начала моего здесь пребывания. Ничто не может сравниться с горячностью моих желаний вас увидеть здоровых и благополучных. Я пребываю навсегда, целую ваши родительские руки, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 г. дек. 25 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Ты много потеряла, что не получишь письма от меня в то время, как я вышел из представления «Колонии», прекрасной «Колонии». Я мало скажу, что был обволхвован, j’tais divinis. Que la vertu a reu d’at traits pour moi! Qu’elle est belle...* Это все вздор, что я тебе напишу. Je rserve les dtails pour le tte--tte. Maman! Je t’aime de tout mon coeur, je baise tes petites pattes. Adieu.** Государю моему и любезному другу Николаю Федоровичу посылаю я поклон из самых выразительных. О, как я жалею, что он существа своего только половину чув ствует: он не видал «Колонии». Он не слыхал Марии Алексеевны поющей: «je pars au dsespoir, pour ne te plus voir».*** Однако он обещал ко мне писать.

Перевод:

* я был на небесах. Сколь прелестна добродетель для меня! Как прекрасна!..

** Я сохраню подробности до встречи. Маминька! Я тебя люблю от всего сердца.

Я целую твои ручки. Прощай.

*** «я удаляюсь в отчаянии, чтобы больше никогда тебя не увидеть».

28 декабря Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Какою радостью наполнило меня и теперь еще наполняет милостивое письмо ваше, которое держу в руках моих и перечитываю с восхищением? Соблюдите сии для меня милые чувствия. Что я говорю? Вы их всегда соблюдали. Но прошу вас для ради общих сих удовольствий, внушаемых природою и которых вы для меня священ ный источник, не беспокойтесь только для того, что я познее или ранее буду офи цером. Сохрани меня Господи, чтоб я хотя тайно и сам подумал возложить вину на вас: сколько утешений имел я вместо того, которые мне с излишеством платят сию потерю, ежели она есть. Вы простите здесь мне мои забавы, я довольно весел. Между прочим, часто бываю у Анны Андреевны. Нынче я опоздал писать письмо и спешу застать почту. Зорич нельзя сказать, чтоб не был приятен: а и то правда, что не обо всем пойдет к государыне, а также час выбирает. Сей вечер употреблю я над своим сочинением. Дядюшка во вторник поехал в Новгород и к вам писал.

Я полн чувствием моего удовольствия и собрегаю себе несколько мгновений над ним душе моей успокоиться. Приказания ваши исполнены будут. Дай Боже, чтобы вы были здоровы, чтоб всегда я удостоился получать столь милостивые родителя моего писания. По гроб мой пребуду я с сим ревностным и глубоким почтением, милости вый государь батюшка! ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года дек. 28 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Всей душой моею принимаю твои ми лые строки, целую их, je les savoure.* Принимаю твои ласки: они мне дороги. Давай себе увеселения, невинные игры и вспомни, что позволяешь их себе для меня. И твои прекрасные дни не должен заслонять облак, хотя тончайший. Сколько я радуюсь, что Авдотья Александровна теперь в Твери. Из ее обхождения почерпнешь ты ясность и спокойствие... Сколь сладко проникается благовоние розы дыханием близкой фиал ки! Прочти, матушка, «Инки» Марм<онтеля>, его оп<еры>-ком<ик> и Леонара. Сде лай милость. Николаю Федоровичу, Анне Федоровне, Ивану Петровичу усерднейшее почтение. Сколько я виноват перед матушкой Любовь Федоровной!

Перевод:

* наслаждаюсь ими.

1 января Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Нынешний день — новый год и день желаний. Почта делает мне сегодня услугу, что я мои переслать могу в Тверь. Имею честь усерднейше вас, милостивый государь батюшка, поздравить. Исполнение желаний не есть еще совершенное счастие;

дай Бог, чтоб они не истощились, и всегда бы чего-нибудь желать оставалось.

При дворе сегодня не было ничего объявлено, следовательно, и гвардейские до клады не вышли. А полагают днем всех сих веселостей 23 число сего месяца, так как выздоровление великой княгини. Федор Яковлевич, наш майор, у которого я был нын че по утру, приказал вам засвидетельствовать свое почтение. Я с ним вчерась вместе был у Бакунина на представлении оперы. Не можно быть более довольным, как я им.

Он столько говорил со мной ласкового и собственно меня обязывающего, что застав ляет себя любить. Сколько я нынче обходил, это не можно вдруг рассказать. Марка Федорович уж тому неделю, как сюда приехал. Татьяна Петровна живет у Анны Анд реевны. Ее Гурьев здесь. Анна Андреевна в ее сторону ввела Михаила Ивановича Мор двинова, который ему приятель. Он ответствует, что отдать он хочет, но не ей одной, а разделя с сестрою.

Николай Иванович Новиков просил у меня сего письма, чтоб вместе переслать с журналом нынешнего месяца. Он не знает, получены ли в Твери прежние месяцы, им посланные. Обстоятельствы сего приключения наводят ему сие сомнение. Вот как оно происходило. Ошибкою почтамта, вместо того, чтоб послать в Тверь, послали они в Москву. Оттуда, увидевши, что посылка надписана в Тверь, назад переслали сюда.

Ник<олай> Ив<анович> пакет сей снова перепечатал и приложил письмо к вам от из дателя журнала, в котором он благодарит вас за принятие на себя сей комиссии. Ему очень хочется знать, дошел ли сей пакет в Тверь, и ежели не дошел, так убыток их при нимает он на себя и пошлет другие эксемпляры вновь. Нижайше прошу, милостивый государь батюшка, о сем меня уведомить. В прочем, препоручая себя особливо в сей день в вашу родительскую милость, с глубочайшим почтением пребываю, милости вый государь батюшка! ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1778 года генв. 1 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитична! Новый год... et vous m’entendez...* Все, все, что называется счастьем, что человеку любезно, я желаю вам. Не диво! Затем, что все то же желаете и вы мне. Grand merci! ** Государыне нашей по всей земле слава!

Нынче Васильев вечер, и у меня есть один impertinent и cher ami,*** который именин ник и к которому я противу совести не еду... От детей Марка Федоровича в первый раз слышу, что я де ла Туру друг. Я очень сожалею, что не могу его dsabuser.**** Сделай милость и возьми, матушка, у этого нахала (je me fais violence en le nommant si dou cement) ***** мои книги Буало и Сумароковы оды. Я был вчерась на представлении «Колонии», и еще лучше представляли, нежели в первый раз. Всем этим одолжен я Николаю Александровичу... Ну, я скучаю тебе. Прощай.

Николаю Федоровичу, Алексею Миничу, Ивану Петровичу, моим милостивым государям, приношу покорнейшие почтения и желаю всякого благополучия.

Перевод:

* и вы меня понимаете.

** Большое спасибо.

*** дерзкий <и> дорогой друг.

**** разубедить.

***** я делаю насилие над собой, называя его так мягко.

4 января Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Я не знаю, получили ли вы от меня письмо на прошедшей почте: Николай Ива нович Новиков просил меня, чтоб я, написав его, к нему прислал, а он бы приложил его к своей посылке в Тверь, адресованную к вам. Я еще не имел времени справиться, послал ли он его точно в понедельник. В противном случае сердечно беспокоюсь, что, может быть, нанес через то вам какое-нибудь сомнение. Зная вашу нежную горяч ность и милости ко мне, малейшая неосторожность не извинительна. И я в сей прошу нижайше прощения. Ваше милостивое письмо от 27 числа декабря получил я треть егодня, я не могу изобразить, с какою радостью. Меня зовут в Тверь: мое послушание есть единственный ответ. Но как здешние обстоятельства вам неизвестны, осмелива юсь их представить. Доклады ни наши, ниже чьи-нибудь в новый год не вышли. Еще более, чтоб придать некоторый вид этому, государыня сама не выходила, как не очень здорова. Отлагают их выход к 23 числу как срок выздоровления великой княгини. Ны нешний день, поутру, между прочим, был я и у Михаила Федоровича Соймонова, которого и просил, чтобы он обо мне напомнил Семену Гавриловичу, так как он к нему часто ходит и для того, что двоюродный его брат, полковник Петр Александро вич Соймонов,1 секретарь государынин при Зориче и управляет все те дела, которые должны идти через него к государыне. Михайло Федорович весьма охотно обещал и назначил еще не нынче, так-де послезавтре, то есть крещенье. Следовательно, ответ Зоричев ему уж совершенно удовольствует нашу неизвестность. До этого здесь по годить, кажется, требуют обстоятельства. С Марком Фед<оровичем> виделся я уже раза два, и его ласковостью я очень доволен. Письма ваши отвез к Федору Яковлеви чу, который благодарит за напоминание, к Ададурову, к Соймонову, которые хотели отвечать, к Васильеву, к Анне Андреевне и пр. Завтре разнесу последние к Аннибалу и Петру Алексеевичу, которые я написал по вашему позволению. К Анне Андреевне зашел я, а тут Гурьев и Татьяна Петровна, вся в слезах рыдает. Довольно было крику и проклинаний Гурьеву. Вышло на том, что Гурьев отдает закладную в руки третьего, который есть Мордвинов, покуда она получит письмо от сестры из Пскова, требует ли она части или нет. Тридцать душ еще такие, которые надобно выхлопотывать. Верно го только пустошь, которая в год приносит 18 рублей. Зо-рича нынче я видел, но сам не зачинал, думая, что он зачнет: обманулся. Третьегодня он было занемог, а нынче сбирается прогуливаться в санях. В прочем, препоручая себя в родительскую милость, навсегда пребываю в усерднейшей преданности, милостивый государь батюшка! ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1778 года генв. 4 дня. С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Сколько благодарности за ваши труды, которых я не стою. Вы мне шили камзол.

Это причина, чтоб спешил в Тверь. Как вы проводили святки, а я так, что нынче было чуть не вздумал спрашивать, когда будут святки... Сделай милость, матушка, достань Буало и Сум<ароковы> оды у этого сукина сына де ла Тура, которого нахальнее я ни чего не знаю в свете. Как! не отдавать книг хозяину! Я не могу умерить себя и удержать от гневу. Да «Генриаду», матушка, и Сум<ароковы> комедии у Варвары Алексеевны.

Ты ко мне ни строки ни о «Инках», ни о чем, как будто бы ты их не получала.

8 января Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Третьегодня, то есть в крещенье, получил я милостивое ваше писание от 29 дека бря и приложенные при нем три письма. Князя Александра Алексеевича я не застал, а князь Петр Никитич приказал кланяться и благодарить сам хотел. Вчерась был я между прочими у Михаила Федоровича. Он сам зачал говорить, что еще по обеща нию своему с Зоричем обо мне не говорил, а хотел видеться тот день на бале. В полдни был я и у Зорича: ничего было не слышно. Уж у Хераскова ввечеру узнал, что доклады наши вышли затем, что и Василий Никитич Трубецкой, который был нашего пол ку поручик, пожалован в капитан-поручики.1 Все пожалованные были по гвардии, и из армейских один Хорват вышел в полковники. В нашем полку вышло 24 сержанта все старее меня, из коих 12 в прапорщики и 11 в армейские капитаны. Что мне всего удивительнее, что и Ермолаевы не оставлены в полку, а выпущены в капитаны;

также один Вельяминов, человек предостойный и которого я считал точно в наших офице рах, выпущен. Чемоданову досталось и обоим князьям Львовым. Чуть ли мне теперь не проситься в отпуск?.. Дядюшка уж приехал из Новагорода, и я вчерась у него обе дал. На вчерашнем бале во дворце был ужин для генералитета, и за ним были деланы какие-то штуки, о которых я беспорядочно слышал. Гора растворялась, и выходили девицы маленькие из монастыря, пели и не знаю что еще. С завтре зачнется театр;

в четверг будет маскерад, говорят, будто их три будет друг за другом. Дядюшка сна ряжает свою Марью Гавриловну. Да уж, кажется, и ему они наскучили. Берут с него обязательства рядные. Он божится, уверяет и сердится;

дает вексели в заклад. Я ду маю, что это станет в копейку. Несколько семей укрепляет ей. И она выходит замуж под титулом племянницы... В прочем, прося вашего родительского благословения, остаюсь навсегда с усерднейшей преданностью, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1778 года янв. 8 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! За желание, чтоб я поскорее приехал, я вам должен de beaux et jolis compliments.* Но где их взять?.. Так, вы читаете Леонара: я представляю себе его положение и знаю его сам собою. Спрашивать, что вы чувство вали, понравился ли он, отлагаю до того, как сам приеду: видите, что это не так дале ко. Вчерась весь вечер сидел и ужинал я у моего милостивца и, как Васильев говорит, у командира русских стихотворцев.2 У него <видел> я мои misrables** произведения, переплетенные в одну книгу с Сумароковыми одами и некоторыми его собственными сочинениями. Вить это preuve pour l’amour-propre. Et j’ai succomb la tentation de prendre ce livre plus d’une fois dans mes mains. Je vous laisse penser, s’il m’a paru joli, le mrite de relieur est chauff... Mais ma personne souffre trop d’un entretien, que je ne puis contenir...*** Что это Николай Федорович сделал, что не отдал тебе «Les Incas».**** Я не думал от его постоянства...

Перевод:

* приятные и нежные слова.

** жалкие.

*** испытание для самолюбия. И я не устоял перед соблазном взять книгу в руки еще не раз. Предоставляю вам догадываться, показалась ли она мне красивой, заслуга ли переплетчика преувеличена... Но особа моя слишком страдает от беседы, которую я не могу прекратить...

**** «Инков».

15 января Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Ваше милостивое писание от 5 и 9 января получил я нынче по почте. Оно меня наполнило удовольствием, которое не теряет ничего учащением. Кольми паче, когда я не получал писем ваших с неделю. Я сам ужасно виноват. Обнадеявшись на сер жанта, от вас присланного, думал, что он в пятницу поутру ко мне зайдет, и в чет верг не писал. Дай Бог! чтоб вы не приняли этого чувствительно. Сколько упреков сам себе я должен делать! Я все тот же: часы удовольствия чередятся с другими — скуки и равнодушия. Знаю, сколько мгновение дорого в исполнении, но, все откладывая, сделаю наконец ужасные расстановки. В это время были дни, которые меня и утеши ли. Вчерась, например, был я поутру у Петрова и обедал у Анны Львовны, которая с неделю в городе. Какой это милый человек муж ее Иван Семенович Караулов,1 и особливо младший брат его. У нас маскерады: на двух уже я и был, в четверг третий, вчерась была у дядюшки свадьба Марьина, дело для меня прескучное. И нынче был я уж совсем у Марка Федоровича, который звал меня обедать: дядюшка прислал, чтоб быть к нему неотменно. Принужден там распрощаться, и в третьем часу еду с Захаром Матвеевичем, который дни три как приехал. Простите, милостивый государь батюш ка, что письмо мое наполнено таким вздором: боюсь, чтобы вы не опечалились, видя меня занята эдакими безделицами. Я чувствую сам пустоту моей жизни и, оставив ее, может быть, скорее, нежели думаю, в Тверь уеду. Я прошу только продолжать ко мне ту же родительскую милость, которую вам еще более сердце ваше, нежели моя просьба, влагает. Я сообщаю при сем маленькую пьесу в гексаметрах, которую я вчера читал Петрову;

2 счастлив, ежели сия безделица заслужит ваше чтение и будет за меня ходатайствовать. Я до четвертого часу бродил вчерась в маскераде. Теперь голова моя наполнена картинами света, своей собственной мглою и... в ней всегда еще остается свежее воображение родительской нежности. Я целую ваши ручки и остаюсь по гроб мой полн неизреченного почтения, милостивый государь батюшка, ваш нижайший слуга М. Муравьев.

15 генваря 1778 г. С.П.б.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Извините перед батюшкой письмо мое:

я спешу. Верь, что сердцем я тебя люблю. Дай Боже увидеть тебя поскорее.

18 января Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Нынешние два дни получил я три письма от вас: одно с г. Пестовым,1 два по по чте, из которых в одное вложенное письмо к Татьяне Михайловне с ассигнацией тот же час отослал, так, как они просили меня. Н. И. Новиков приносит свою благодарность и еще третьегодня хотел опять послать в Тверь потерянные эксемпляры. Недавно был у меня майор Батюшков,2 человек бедный, которому я писал письмо к Зоричу и дру гое для подания государыне, в котором он из милости просит награждения за службу его на Тифинском карантине. Неделю бродил он туда;

наконец отказал Зорич такими словами, которые ни малейшей надежды не оставляют. По всему видно, что милосер дие так же, как и другие страсти, временем находит и исчезает так же. Говорят, что уж будто и поменее народу в передней. Будет время, что и не будет жаловаться на докуки.

Разнесшийся слух в Твери о смерти Николая Александровича превесьма не основате лен, а, может быть, причиною было сходное имя. Недели с три назад скоропостижно умер у Преображенского майора в доме нам знакомый, по крайней мере, по Наталье Александровне, сын ее капитан-поручик Николай Александрович Левашев, шутя с офицерами и в уборе, как должно было идти на караул. На капитан-поручиков, и то первых по полку, нынче несгодье. Нашего полку первый капитан-поручик Леонтьев прошлого года, переходя Фонтанку, утонул. Я нынешний вечер буду в маскераде: это уж третий. Завтре получу я от Зах<ара> Матв<еевича> 25 рублей. В Тверь собираюсь:

самые лучшие явления скучают, если не переменяются. Это мало причины. Я нетер пеливо хочу увидеть вас и матушку сестрицу. Здесь я мало привязан: там буду иметь случай вперять полезнейшие наставления жизни чувствием, слыша их от вас. Недавно читал я письма Расиновы к сыну,3 я восхищался, видя единое везде чувствий действие.

Мне казалось читать ваши письма к себе. Но вы мне простите сию свободу все гово рить: если бы я и недостоин был внимать природы, уж бы и одни нежнейшие ваши обо мне попечения и благодеяния вселили в меня ненарушимое почтение. Я довольно счастлив и более, должно признаться, нежели заслуживаю, кроме тех минут, в кото рые попрекаю я сам себе, и это бывает часто.

...Простите, милостивый государь батюшка, что я пишу все, что припамяту ет мне тогдашнее состояние. Излиять свое сердце есть облегчить оное. Всякий день определяю я на дело, иначе покажет вечер... Теперь приехал Ипполит Тимофеевич, с которым мы поедем в маскерад. Зах<ар> М<атвеевич> нынче ездил с Настасьей Фе доровной4 к архерею. Она хочет переменить монастырь. Состояние ее бедственно.

Изъяснения какие-то были по сплеткам монахинь, которые суть все женщины беспут ные... Дай Боже, чтобы вы были здоровы, веселы и столько милостивы ко мне всегда, как нынче, чтоб я скоро вас увидел. Завтра буду я у Чаадаевых. Впрочем, препоручаю себя в вашу родительскую милость: вы более любите меня, нежели я, милостивый го сударь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1778 года янв. 18 дня С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Твоими, голубушка, письмами разных свойств, разных nota bene,* я одолжен, да и очень. Моих напоминаний не надобно, ежели у тебя теперь Буало и «Генриада», что они заслуживают чтение... Что касается до perfidie,** я желаю как можно скорее, что бы ты имела случай ее исполнить в рассуждении меня. Дружество, родство, да ежели с ними замешается..., все ничто: самые разумные, самые гордые признают владыче ство природы и ей повиноваться не стыдятся. Сие вероломство повелевает природа.

Она подвергает себе рассуждение и дает свой голос, мимо достоинства и красоты. Для чего всякий отец любит детей своих, adorons les desseins de la nature!*** Может ли быть кто-нибудь матерью семьи, ежели не чувствовать сию полезную слабость? Она равно дышит в птичке и возобновляется со всею вселенною, с поворотом солнца... видишь, что я брежу эпически.

К слову: «Инки» есть название царского поколения в Перуанском царстве. Со чинение Мармонтелево имеет предметом своим разорение сего царства ишпанцами под предводительством Пизарра. Главные черты почерпнуты в истории, подробности Mapмонтелевы. Он хотел представить картину, драгоценную человечеству, всех бедс твий, которые за собою ведет святобесие, так переводит fanatisme г. Тредьяковский.

Оно имеет нечто от эпического и исторического. Прекрасно ли оно? Читай. И ты бу дешь восхищаться и будешь любить Мармонтеля более, нежели ты любишь. Везде увидишь тихого человеколюбивого мудреца, природу познавшего по малейшим ее знакам, выражающего ее столь истинно и нежно, заставляющего любить ее и рас крыть внимательные глаза. Слог чистоты, красоты...5 Довольно, сама читай. Николай Александрович зачал было его переводить и восемь глав перевел, но Марья Василь евна Сушкова, что нынче г-жа полковница, перебила у него и уж перевела. Василий, которого ты хочешь знать, есть Ханыков.

Перевод:

* примечаний (латин.).

** вероломства.

*** последуем велениям природы!

22 января Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Я пишу сие, пришед только из школы, в которой я дежурю. Несчастье мое та ково, что когда хотел было проситься, так должность наложили. Вчерась по утру не застал ни Леонтьева, ни майора. А сегодня, как был у нас слух, что с завтряго распустят на три дни, так я и сочел благопристойнее проситься в отпуск в этот промежуток вре мени, а не в самый тот день, как наряжен в должность. Ныне же после обеда приехал наш подполковник, которого все боятся: новое приключение. Недавно уехал в Москву Михайло Федорович Соймонов: он был все это время болен и так, чтобы я так скорого отправления и не чаял. Приехал к нему: сказывают, что теперь только съехал с двора.

Все это Божий час, то есть моя вина. Я и просить прощения не смею, что как будто нарочно, все лучшие попечения наши опровергаю. Письмо мое, поданное к Зоричу, теперь у Афонина, так, как и все прошлогодничные письма. Он обещает, я думаю, бесполезную помочь;

затем, что и сам не тверд. От Захара Матвеевича получил я ме дью пятьдесят рублей. Как изволите приказать их переслать? Мне очень жаль, что г. Пестов не застал меня дома, затем, что я бы переслал их с ним;

дядюшка Матвей Артемонович ждет ответу вашего на письмо о пустоши Свечина. Гурьев выдал заклад ную Татьяны Петровны дядюшке с надписанием, но с условием исполнить завещание бабки ее, чтоб разделить меж сестрами... Завтре, праздник или нет, буду проситься в отпуск и будет, что Бог даст. Я целую в мыслях ваши родительские руки и с глубочай шим почтением пребываю навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1778 года янв. 22 дня. С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитишна, голубушка!

Из первых благодеяний, которыми меня одарила природа, есть дружество твое.

Когда бы меня все оставили, я еще имею залог, тебе поверенный: от тебя я его востре бую, востребуй ты его от меня. Надобно, чтоб наши сердца разумели друг друга, чтоб сей священный союз укреплен был нами. Ты должна влить в сердце мое те добро детели, которые в глазах твоих делают любви достойным... На этих днях сидел я це лый вечер у Николая Александровича, который читал мне свою оперу-комик.1 Я был прельщен, ее слушаючи. Тысячу маленьких черт делают эту прелесть, которой нет в «Анюте». Это делает образ мыслить и чувствовать. Я не буду ничего говорить: доволь но, и ты, может быть, это приметила, что я завистлив. Приятно любить достоинства, хотя в другом. Каково ж в себе самом? Мы все себе любовники: недостатки, которые в себе примечаем, не не знаем их, а хотим не знать. Иногда их любим. Теперь Зах<ар> Матв<еевич> играет мне новый контрданс, в который я влюблен. Воображение есть искусный шарлатан: ничей театр не может быть лучше servi,* как тот, которого оно директор.

Батюшка милостивый государь дядюшка, Никита Артемонович! За милости <ваши>, которые я ношу всегда от вас, не достанет довольно сил моих, чтоб вам за оные возблагодарить. Один Бог вам может за оное наградить, что вы не оставили меня в самой крайности. 50 руб. отдал я братцу Михаиле Никитичу. Прошу вас, батюшка Никита Ар темонович, отписать об шарфе к Воронову. Неужели он его удержал его себе. Простите мне, милостивый государь дядюшка Никита Артемо<нович>, что я так беспорядочно к вам пишу. Михайло Никитич спешит отправить на почту письмо, а я пребуду навсегда ваш, милостивого государя дядюшки, всепокорный слуга и племянник Захар Муравьев.

Перевод:

* устроен.

25—29 января Санктпетербург. 1778 года янв. 25 дня.

Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Из полученного мною нынешнее после обеда письма вижу беспокойство, кото рое я нанес вам и сестрице пропущением почты, в чем и прошу нижайше прощения.

Виною тому было ожидание присяжного ундер-офицера, который в тот же день в Тверь хотел отправиться и ко мне за письмом зайти, чего не сделал. Сие письмо пишу я, зашедши домой из школы: я относил репортичку к полковнику, который дома не обедает, а у Репнина. На сих днях подал я письма, написанные на присланных вами бланкетах, к Леонтьеву и майору. Первый ответствовал: «Изрядно, стараться буду», — т. е. о моем отпуске, а Федор Яковлевич сказал, чтобы я сказал Николаю Васильевичу об отпуске меня мая по первое. Притом просил, чтобы я за него к вам отписал о его нужде. Ему поручены деревни брата его Вишневского, в Краснохолмском уезде, а их обижает Краснохолмский городничий Шубянский. Так Федор Яковлевич просит вас, чтобы вы изволили отписать к сему городничему, чтоб он не нападал более. Теперь мой отпуск зависит от Леонтьева, для того, что по нашей роте докладывает он прямо Репнину. Человек нерешимый и которого стихи скучны. От майора, кажется мне, не льзя ему сказать для того, что он под ордером у него. А «изрядно» еще не довольно.

Полученные мною от братьев 50 руб. как изволите приказать перевесть к вам? Притом нижайше прошу о деньгах Петра Антоновича1 отписать к Федору Михайловичу. Он с полгода назад хотел к вам писать о них: что человек, у которого они теперь, просит их у него оставить, и все еще не писал. Мое время ограничено, и я писать более не могу затем, что должен бежать в школу. Я пребываю с глубочайшим почтением, про ся родительского благословения, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга М. Муравьев.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! От сердца благодарю за твои желания меня видеть, за твои молитвы к Богу, он их не отметает и, может быть, ими я живу в удовольствии. Неделя моя скучна: я дежурю с подпоручиком Кошелевым. Но нынеш ний вечер был я приглашен к Бакунину на представление «Игрока». Не знаю, буду ли, затем что иные говорят, будто нынче маскерад. А я слышал так завтре. Нынче за обедом декламировал я пятое действие «Цинны» и на разные голоса: «Prends un sige, Ginna». — Mes penses sont disperses, je vous en fais grce. Je cours mon triste emploi, o j’absorbe tout mon temps faire les autres pages. Aimez-moi votre ordinaire, маминь ка. Je vous assure, que votre amiti, vos bonts me sont toujours prsentes. Ecrivez-moi vos petites penses, quoi s’occupe votre pauvre coeur, ou bien qu’il dorme d’un profond somme?* 1778 года янв. 29.

Письмо, которое определял я на четверговую почту, по несчастью и к величай шему оскорблению моему опоздало затем, что тот вечер приехал к нам нечаянно дя дюшка Матвей Артемонович. Так я уж пишу теперь цыдулку, которую и влагаю в то ж письмо, принужден будучи его распечатать. С дежурства своего я сменился и просил еще раз своего полковника о моем отпуске вчерась, который и сказал мне, что он это помнит. Дай Бог! чтоб меня отпустили поскорее. Это время, думал я, что уж буду в Твери;

обманулся и, может быть, обманул тех, которые меня более всех прочих в свете любят. Я теперь от Анны Андреевны, где я обедал, и слышу, что заезжал ко мне Иван Семенович Караулов. По утру был я на Выборгской стороне у Хемницера, своего старого приятеля и которого вы также любите. Он просил вам засвидетель ствовать свое почтение. Надеяся на ваши родительские милости, осмеливаюсь ласкать себя, что и вы тех любите, которые меня считают в своих приятелях. Третьегодня была итальянская опера «Ахиллес»,2 на которой я не был, будучи на дежурстве. Брат Иван Матв<евич> пожалован капитаном.

Простите мне, милостивый государь батюшка, что я внимание ваше останавли ваю над вещами, которые его не заслуживают. Я очень знаю вину мою. Я чувствую же лание вас увидеть, мою сестрицу, которой я лишаюсь обхождения, и кажется, будто неблагодарен я всякое мгновение, которое я теряю далеко от родства моего. Я прошу вас нижайше милостиво меня в разговорах ваших вспомнить. Сколько молодых лю дей, которые служат удовольствием их родителям;

я отчаиваюсь быть считаем между ими. От всего моего сердца целую ручки ваши и пребываю навек, милостивый госу дарь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица, Федосья Никитипша! я пишу в потемках. И не знаю, про чтешь ли ты. Я прохожу в голове своей приятные воображения, что ты меня желаешь в Тверь, сидя уединенно. Я тебя прошу: соблюди ко мне эту склонность. Я право тебя люблю. Боже мой! Сделай меня достойным желаний моей сестры.

Перевод:

* «Садись, Цинна». — Мысли мои рассеяны, я вас от них избавляю. Спешу в уны лую мою должность, где употребляю все время на иное писание. Любите меня, <ма минька>, по вашему обыкновению. Я уверяю вас, что ваша дружба, доброта всегда со мной. Поведайте мне мысли, терзающие бедное ваше сердце, или же пусть оно спит глубоким сном.

1 февраля Санктпетербург. 1778 года февр. 1 д.

Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Вчерась имел я счастье получить от вас письмо, сегодня другое. Виноват, ужасно виноват, но в части, вины моей и господин мой полковник, человек, замешанный на медленности. Вчерась поутру пришел я к нему и ничего не говорю;

сам, как будто бы и присутствие мое ему досаждало, говорит мне таким скучным голосом: — «Помню, помню, дайте мне доложить». — Оттуда зашел я майору, тот приказывает: — «Пожа лыста, не уезжай, не побывавши у меня...» — Да куда ж я поеду, ежели и не отпущен еще? Тут выпросил я пашпорт Ив<ану> Матв<еевичу> маленькому, а себе нет! Вчерась был фейерверк, на котором я не был, а Иван Матв<еевич> прикомандирован был к нему с ротою. Стук слышал я, не выходя из горницы. Нынче по утру дядюшка Матвей Артемонович меньшой приехал по требованию Сената. Воевода суздальский князь Вяземский делает эти беспокойства, будто бы дядюшка не сдал порядочно канцеля рии. Но как я сегодня дома не обедал, так дядюшка с другим дядюшкой, который, без меня же, к нему приезжал, уехали на Васильевский остров. У Анны Львовны получено известие из деревни, что дочь умерла оспой. Она в печали. А на меня от дядюшки Льва Андреевича наложена комиссия выбрать учителя. Простите мне, милостивый государь батюшка, что я моею леностью, моею оплошностью так долго продлил свое в Петербурге житье. Поверьте, батюшка, что я очень стараюсь отсюда вырваться, чтоб только вас более ожиданием не беспокоить. Я чувствую нужду оправдания;

пора окон чить мое отшествие в чужую сторону. Не нашел я из молодых людей беспечнее меня.

Имея погрешности возраста, буду ли я иметь счастие пользоваться и выгодами оного?

Буду ль я иметь право к сему снисхождению, которое их извиняет? По крайней мере, я льщусь его найти в сердце нежнейшего отца, который более меня любит, нежели я себя. Я у вас прошу прощения, что, может, без пользы останавливаю ваше внимание над сим мараньем. Дай Боже, чтоб ваше здравие с причинами удовольствия не разлу чено было;

чтоб скорый мой приезд был также в их числе. Я целую ваши руки с почте нием и чувствием сына, ожидающего от вас своего утешения, милостивый государь батюшка! ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица Федосья Никитична! Так я более не люблю тебя? Но от кого ж надеюсь я в чреду свою так же любимым быть? Имею ль я сим свойства, любви достой ные, которые невольно похищают наше дружество и заставляют любить себя, где бы они ни были? Чужестранен в обществе, не только, чтоб презирать взоры отличения, чьи бы они ни были, я чувствую, сколько я их мало достоин, между тем как самолюбие хотело бы всех их привлечь к себе. Но ужель и без того сердце мое столь хладно, столь мало чувствующее цену склонности других, чтоб я был не чувствителен к призыванию сестры, которой уединение мне известно? Дай Бог, чтоб я скоро мог отъять у тебя сие заблуждение, маминька!.. Прощай.

5 февраля Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Я еще не отпущен и слышу сегодня от Завороткова, который заходил ко мне по утру, что Леонтьев и капитан наш Лобанов-Ростовский условились между собою ни кого не отпускать, в рассуждении малого числа наличных в Кадетской роте. Странное условие! Уж не лучше ли бы, чтоб вы отписать изволили к подполковнику о моем от пуске. Я уж стыжусь распложать мои письма, ничего не заключающие. От Киприана Ивановича и жены его, которых я вчерась в маскераде нечаянно увидел, к сожалению моему слышу, сколько вы, милостивый государь батюшка, беспокоитеся моим замед лением в Петербурге. Нижайше прошу во знак вашей родительской милости соблю сти сие желание меня видеть и умерить онаго беспокойство. Я пребываю навсегда с глубочайшей преданностью, прося вашего родительского благословения, милости вый государь батюшка! ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1778 года февр. 5 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Хотел бы писать к тебе, особливо когда я так замедлился,1 но, право, мешает Вас<илий> Вас<ильевич> Ханыков, которого я принужден слушать монолог.

6 февраля Санктпетербург. 1778 фев. 6 д.

Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Случай писать сие письмецо подан мне отправлением Петра Ивановича Черевина,1 которого вы очень изволите знать и который сам назвался вручить мои письма вам. Я посылаю при сем книжку сестрице, которая, мне кажется, может по пасть на вкус ее. Уединение меньше чувствуется, когда есть что-нибудь прочесть при ятное. Я получил сегодня по утру милостивое письмо от вас чрез почту, другое в то же почти время от г. Григорьева. Сколько я чувствую снисхождение и нежность родителя!

Если я хочу делать свое счастие в свете и меж людьми, мне только должно вспомнить ваши наставления. Беспечность молодости, леность помрачили их перед моими гла зами. Я виноват во всем и тем больше, что со знанием вины. Но я еще довольно буду себе почтителен, ежели чувствую все ваши милости и все мои заблуждения. Отпуск мой я и сам не знаю, как выдет. Сегодня по утру взял у Василья Ив<ановича> Майкова письмецо к своему полковнику;

но его не застал дома. Я позабыл вас уведомить пре жде сего о приезде Вас<илия> Ивановича. Он уж здесь недели с две и сожалеет, что Тверь проехал ночью, к вам не заехавши. Я думаю, что вы известили его о перемене состояния. Он представлен в герольдмейстеры: дают чин, две тысячи жалованья. Сама государыня изволила приказать ему быть сюда, без его искания. Он так же добр, как и всегда, и весел. Дядюшка здесь еще и старается о своем деле. Я сам ничего столько не желаю, как отправиться в Тверь. К Федору Михайловичу хорошо бы было, если бы вы отписать изволили о деньгах Петра Антоновича. Он часто вспоминает, что бы ему на добно было к вам писать. Простите мне, милостивый государь батюшка, что я раза два опоздал писать на почту. Никакой причины, кроме того, что иногда пропустишь вре мя, иногда недосуг. Так я нижайше прошу, если паче чаяния вперед случится то же, так скоро не беспокоиться. Я ничем не могу заплатить сии минуты беспокойства, при чиненные неосторожностью. Здешние новости, знаю, что не привлекают вашего лю бопытства, так я их и оставляю. А рассказывать мои ежедневные приключения столь мало, что я их и не упоминаю. С сыновним почтением прошу вашего родительского благословения и остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Hier en crivant ma lettre de poste, je vous ai trait si cavalirement que je vous en dois un dsaveu formel. Puisse ce petit prsent vous gagner en ma faveur. Tout ce que je m’en promets, c’est que vous ne ddaignerez pas mon choix, que vous donnerez quelques heu res sa lecture... Dans votre dernire lettre, quelle sensibilit, quel fonds de tendresse pour moi!.. Demain, je me flatte d’tre la reprsentation de «Didon» de mr Kniachnin chez mr Bakounin... crivez, ma chre, si md. Roudakoff est releve de couches.* Перевод:

* Во вчерашнем письме, которое я отправил почтой, отнесся я к вам столь не брежно, что обязан оправдаться как следует. Пусть этот подарочек расположит вас в мою пользу. Все, на что я могу надеяться, — это то, что вы не пренебрежете моим вы бором и не пожалеете нескольких часов на прочтение его... Сколько в вашем послед нем письме чувствительности, какая бездна нежности ко мне!.. Завтра надеюсь быть на представлении «Дидоны» г. Княжнина у г. Бакунина... Напишите, любезная моя, оправилась ли после родов г-жа Рудакова.

8 февраля Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

На сих днях писал я к вам через Петра Ивановича Черевина, который в Мо скву отправлялся, и послал было к сестрице маленькую книжку;

но как он в тот са мый день не успел уехать и письмо мое послано было в дом Александра Андреевича Волкова, то я и не знаю прямо, дошло ли оно до него. Все сии дни ездил я к своему полковнику1 с записочкой от Василья Ивановича Майкова, но его не заставал дома.

Нынче застал, и он долго говорил со мною. «Напрасно трудитесь, — говорит он, — не думайте, чтоб я не старался о вашем отпуске. Еще на прошедшей неделе, между прочими моими надобностями, докладывал я и о вас подполковнику;

он все при нял благоприятно и приказал отдать записочку Федору Яковлевичу. Но я не знаю, каким образом опоздал он ему напомнить, так что как зачал он докладывать по за писке, то подполковник, видно позабывшись, что он сам позволил, сказал: — „Этого уж много будет”. — Но я, — продолжает он, — не удовольствовался этим и искал времени с ним объясниться. Ездил третьегодня и вчерась и не застал дома. Сегодня он угощает государыню, строит горы и распоряжает все этакое, так ему теперь не до отпусков. Подождите до субботы». — Вот был его ответ. В самом деле, дядюшка Мат вей Артемонович большой, который к нам заезжал поутру и взял с собой нас вместе, сказывал, что он ездил к князю Николаю Васильевичу, и ему отказали за тем же са мым. Матвей Артемонович меньшой, который с нами живет, завтре подает письмо генерал-прокурору и челобитную в Сенат, чтоб его уволить от напрасной высылки в Суздаль;

в самом деле не что иное, как сущие привязки, не делающие чести тому, кто их делает. Будто бы непорядочна была сдана канцелярия, что в росписных списках есть описки и недописки. Василий Иванович Майков назначен в герольдмейстеры и собственным благоволением государыни... Вся сия неделя при дворе в празднествах, и разложены дни по знатным, которые поочередно угощают государыню. Я позабыл отписать, что дядюшка Матв<ей> Арт<емонович> меньшой подарил вам печатку с нашим гербом, которую я теперь печатаю. Иван Матв<еевич> большой нанял себе квартеру в роте с тех пор, как он капитан. Что касается до отпусков, не известно, как об них думает подполковник;

по крайней мере, приключение тех, которые в нынеш ний доклад выпущены в армию в капитаны, людей с особливыми достоинствами, должно что-нибудь значить. И как я вчерась от одного из них слышал, конечно не майору, а ему приписать должно. Все они почти не служили. Дай Бог, чтоб желания не были тщетны, которые заключаю я в сердце моем о драгоценном здравии и благо получии вашем. С сыновней преданностью пребываю вечно, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Я был вчерась на представлении «Дидоны» Якова Борисовича Княжнина, сего столь тихого и любви достойного человека, который заставляет ждать в себе трагика, может быть, превосходнейшего, нежели его тесть. Дмитревский играл Иарба. Какой это актер! Дьяков, который играл его наперсника, говорит, что он трепетал, с ним играя. Как обманешься, если хочешь рассудить о Дмитревском в шлеме по Дмитрев скому в колпаке! Это не простой человек: какой голос, как он гибок в его гортани. После плесков актерам все оборотились в угол, где стоял автор, и плескали ему. Какие чувствия должен он иметь. В восемь лет, как он сочинил «Дидону», видел он первое ее представление. Но и какое ж? Марья Алексеевна много жару и страсти полагает в сво ей игре... Волосы, или лучше сказать букли, куплены и лежат у меня. Заплачено 2.50 к.

Люби меня и отпиши, что ты делаешь. А я, право, люблю тебя, маминька. Помнишь ли ты моего Фаворитку, и здоров ли он?

18 февраля Санктпетербург. 1778 года февр. 18 дня.

Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Вот и великий пост, а я еще все не в Твери. Вчерась имел я удовольствие видеть двух человек, которые мне могли дать известия о вас, хотя правда, что и давнишние:

Николай Федорович и Неручев. Мы все обедали на острову у дядюшки, как водится в последний день масляницы. Он скоро намерен ехать в деревню: между прочим, ку пил себе дом в Пятой линии у Дан<ила> Афан<асьевича> Мерлина за тысячу с чем-то рублей. У меня теперь денег на лицо около 140 рублей. Так не прикажете ли каким нибудь образом перевести из них к вам какую-нибудь сумму? Я чувствую, чего я вам стою, сам, по несчастию, ничего не присовокупляя моими трудами. Но прошу, хотя знаю, что и права просить не имею, чтобы для того вы на меня не прогневались... С некоторого времени ваши милостивые письма не наполнены теми драгоценными на ставлениями, которых я столько недостоин сделался. И я жаловаться не смею... Дя дюшка Матв<ей> Арт<емонович> меньшой говорил мне, чтоб лошадь я ему оставил, а он бы свел в деревню свою после моего отъезду. А он будет на второй неделе. Как приказать изволите? Она многого здесь стоит. Я теперь один живу;

может быть, что сие уединение мне будет полезно. Я прошу у Бога, чтоб вы были здоровы и благопо лучны. Вы сами изволите себе представить, сносна ли мне и мысль та, чтоб я не был более тем же в глазах ваших, каков я был в младенчестве. Я препоручаю себя в ваши родительские милости навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Что я здесь делаю? О, сколько упреков сам я должен чувствовать, ежели не хочу себя обманывать своевольно! Прости меня: тот благороднее, который прощает. Нет, я тебя не позабыл. Я тогда собой доволен, когда прямо чувствую нужду тебя любить.

Матушка, если б ты была здесь. Наши обстоятельства... Они препятствуют. Но, может быть, я обманываюсь. Ты довольно счастлива, ежели счастлива в себе. В Петербур ге есть недовольные. Разум и сердце везде делают счастливых. Ты теперь, конечно, упражняешься лучшими мыслями, и я не должен тебя отвлекать от них. Вспомни и меня... Вот каков я нынче ветрен! Со всеми этими прекрасными намерениями нельзя удержаться не рассказать тебе бездельное препровождение моего времени. В пятни цу был я в маскераде до четвертого часу. Мы последние с Хемницером вышли. Нет, бишь, он еще остался. Субботу я был у себя, но вечером утащил меня проклятый Ха ныков к себе;

они играли в макао, а я зевал. Вчерась сколько я был пасмурен по утру, столько весел вечером. Я видел Николушку1 в первый раз. Его проводил я до реки.

Возвратясь оттуда опять к дяде, поехали к Алексею Афанасьевичу. Там Ник<олай> Александрович, Петр Николаев<ич>.2 Еще множество знакомых, тебе не знакомых. Ma chre, si vous tiez Ptersbourg, peut-tre y serais-je plus souvent...* Можно ли больше врать? Если бы я был в Твери, так бы приказ общественного призрения взял меня в свое попечение, яко с ума...

Перевод:

* Любезная моя, если бы вы были в Петербурге, быть может, я бывал бы там чаще...

22 февраля 1778. С. Петерб. февр. 22 дня.

Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Это будет, как я надеюсь, конечно предпоследнее мое письмо, затем что отправ ление мое теперь зависит только от меня. Третьегодня ввечеру я отпущен, и только мне стоит взять пашпорт. Самое время гонит меня отсюда. Весь день ужасная капель.

Так надобно ускорять. Срок мой первое июня, хотя я и просился по май. Да про сился-то целый месяц. Майор велел сказаться, когда поеду: видно, хочет что-нибудь наказывать... Полковник, когда я пришел к нему благодарить, говорил мне: «Много беспокойств навел мне ваш отпуск». — Я не понимаю, для чего бы? Что тут такое муд реное. Эти сомневающиеся люди и себе и другим несносны... — «Да приезжайте, — продолжает, — подолее послужить здесь. А то только что приедете, да и уедете. Это обидно...» — Тут позамялся наш разговор другими, после просил меня сесть и был довольно ласков. Но у меня, я не знаю для чего, не лежит к нему сердце. Он имеет та инство сделать холодными людей. Это не Сергей Александрович... На сих днях был я у Анисима Титовича Князева, который не может дождаться вашего ответа на его два письма. Он писал к вам, помнится, о ржевском воеводе г. Шишкине. Теперь я разде лен между намерениями, по почте ли ехать или на наемных. Но, кажется, последнее сходнее. Что делать, что и долее? Проедешь дней восемь, но сколько-нибудь и сбе режешь. Дай Бог! только вам здоровья;

я уж почитаю себя одной ногой в Твери. Дя дюшка, я думаю, что поедет в воскресенье в деревню. С глубочайшею преданностью пребываю навсегда, прося вашего благословения, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Скоро я буду верить в твои пророчества. Чуть ли письмо-то ваше не последнее ли будет ко мне. Ну... n’y faut plus penser.* Знаешь ли, что ta remarque, ce petit glossaire... dirais-je de ta malice ou de ton hu manit?.. fut un beaume dlicieux pour mon... Mais bon! C’est grand carme aujourd’hui.

Grand merci! mr le premier-major ou qui sera tel bientt dans ce mi-carme, ce que j’ai entendu dire de matre-fripon doucereux mr Schitic de** маминька Любовь Федоровна...

le beau sire, s’il tait ici, filerait tout doux, il cesserait bientt son langage de rodomont...

Mon compliment, s’il vous plat, son*** высокоблагородию... Герунда, траполит, о, ио, ио... Сделай милость, матушка, отошли верно мое письмо: оно будет бесполезно, еже ли я приеду.

Перевод:

* не надо об этом больше думать.

** твое замечание, этот словарик... то ли твоего лукавства, то ли человеколюбия?..

явился для меня сладостным бальзамом... Но так уж и быть! Сегодня великий пост.

Большое спасибо! господину премьер-майору или тому, кто станет им вскоре в чет верг на третьей неделе великого поста, как я слышал от слащавого бездельника госпо дина Шитика от...

*** этот господин, будь он здесь, улепетнул бы потихоньку и прекратил бы вскоре свою хвастливую болтовню. Сделайте милость, передайте мой поклон его...

26 февраля Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Маленькие кое-какие должности меня поостановили еще здесь: ко мне был при слан человек от дядюшки Льва Андреевича для сыскания ему учителя, мне самому должно было разнести книги которых я довольно понабрал, распрощаться. — При г том же тысячи других мелкостей, которых и не предвидишь, особливо когда отправ ляешься в дорогу, встретятся. Слава Богу, почти все уже я исполнил: иное как-нибудь.

Наконец, думаю, что это уж последнее от меня письмо получить изволите;

затем, что я на сих днях отправляюсь. Сказывают, что благополучной ездою поспевают в шесть дней. А как теперь дорога немножко поиспортилась, то думаю, что не прежде восьми дней буду в Твери. Для того что я еду на наемных, а не по почте. Это род епитимьи, которую я наложил на себя, что<б>, проживши здесь столько, как я, по крайней мере, переезд мой не столько убыточным сделать. Мы было наняли за 6 руб. с полтиною, да наш извозчик занекался и меньше семи рублей не едет. Хотя у нас и будет, что везти, однако тройке, кажется, не тяжело. Я бы мог и по почте ехать и теперь уж быть в Твери. Марк Федорович очень приставал ко мне, да мне, не знаю, что-то взошло за упрямство в голову;

а он поехал прошедшую пятницу. Вас<илий> Ив<анович> Майков также хотел ехать около середы отсюда. Анисим Титович нетерпеливо ждет вашего ответа на его два письма;

он пробудет здесь долго и чуть ли не до лета... Теперь писать уж бесполезно, затем что я скоро и сам вас увидеть надеюсь. В прочем, с глубочайшим почтением прошу вашего родительского благословения и остаюсь навсегда, милости вый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1778 года фев. 26 д. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Сколько ты меня бранишь, я думаю, — да чуть ли и не по делом? Знай же, су дарыня, что скоро будешь ты иметь qui parler.* Я сам, en personne,** еду dfendre ma cause*** и... Прощай, батинька... Да! вчерась слушал я целую мессу в католицкой церкви, и Порри пел. Перевод:

* с кем разговаривать.

** лично.

*** защищать мое дело 15 марта Москва. 1778 года марта 15 дня.

Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Я пишу к вам из дому Арины Афанасьевны, у которой мы сегодня обедали. Все мы,1 слава Богу, здоровы и, конечно, сами не опоздаем возвратиться в Тверь;

порукой в том погода, которая ежечасно портит дорогу. Приехали мы сюда во вторник часу в седьмом после обеда. Приняты очень хорошо от тетушки Федосьи Алексеевны, кото рая всегда вспоминает вас за столом. Не знаю, не обеспокоиваем ли мы ее;

а она нас столько покоит, что нельзя более... Антон Алексеевич показывал мне листы четвертой части трудов нашего Собрания, и мои стихотворения делают ее заключение: они те перь в печати. Прозаические же мои сочинения оставлены до пятой части. В субботу будет заседание, в которое я особливо приглашен. Я хочу еще поместить в сию часть трудов мою «Рощу», которая, по крайней мере, будет иметь достоинство новости. Мне также хочется прочесть то, что я зачал об оде, и еще кое-какие мелочи. Думаю, что одно заседание не истощит. Петр Семенович приносит вам свое почтение. Настасью Федоровну отвезли вчерась в монастырь. Прочих дел мы еще почти и не зачинали.

Новостей не знаю никаких... В прочем с непременною преданностию и почтением пребываю навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Милостивый государь батюшко Никита Артамонович!

Я не стану повторять то, что уже брат написал;

а что касается меня, то я, слава Богу, здорова, покупок еще никаких не покупала, потому что время нет: все по гостям;

вчера была я с братцем у Чаадаевых, которые были очень обрадованы, меня увидев ши, я их нашла в хорошем состоянии и окруженных всею их роднёю, они меня звали завтре к себе обедать. Сегодня мы у Арины Афанасьевны, которая чрезвычайно ко мне ласкова, все меня сажает в большое место. Сестра Анна Федоровна и Любовь Федоров на приносят вам свое почтение. Меня теперь только беспокоит то, что я неизвестна об вашем здоровье, и думаю, что вы без нас скучаете. Пожалуйте, батюшко, будьте спо койны и не беспокойтесь об нас, мы сами себя бережем для того, чтоб вас не огорчить.

Я целую ваши ручки и остаюсь покорнейшая дочь ваша Федосья Муравьева.

И я вам, милостивый государь дядюшка, свидетельствую мое и от жены моей всегдашнее почтение, с которым навсегда пребываю есмь по век мой ваш всепокор нейший слуга Иван Вульф.

19 марта Москва 1778 года марта 19 дня.

Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Мы не получили от вас письма, и особливо сестрица об этом беспокоится. Мы, слава Богу, здоровы и дни свои кое-как проводим. Тетушка изволит столько об нас стараться, что нам ни о чем думать не осталось. Я себе купил сукна на кафтан и все, что к нему надобно. Отдавать еще не отдавал и не знаю еще, отдавать ли и по краткости времени, которое мы здесь проживем, и по дорогой цене, которую за шитье возьмут.

Здесь так грязно по улицам, что пешком ходить никак <не> возможно;

на дрожках ездить я и не при<вык>, да и так перебрызгаешься, что показать<ся> нельзя;

карету же нанимать дорого. Это <меня> заставляет самовольно лишаться удовольст<вий>, кото рыми бы я здесь мог пользоваться. В субботу был в Собрании и читал из своих сочине ний. Моя «Роща» будет включена в нынешнюю часть трудов. Старые мои милостивцы приняли меня по-прежнему очень хорошо. Мое счастие совершепно, если оно будет подтверждено продолжением ваших родительских милостей. Я прошу Бога о вашем здравии и благополучии и пребываю с глубочайшим почтением, милостивый госу дарь ба<тюшка> <остальное оторвано>.

Милостивый государь батюшко Никита Артамонович!

Я не знаю, что мне думать о вашем молчании;

вот уже почта прошла, а мы не имели от вас писем;

дай Бог, чтоб вы были здоровы, все наше счастие состоит в том.

Я купила себе тафты белой на платье, также и всякой всячины на накладку, которую буду делать дома. Я чаю, что мы отсюда поедем в четверг, мне этого очень хочется;

те перь мы едем еще в ряды кое-что покупать. В прочем мне нечего писать более, прошу вас, батюшко, нас жаловать. Я остаюсь покорная дочь ваша Федосья Муравьева.

И мы вам, милостивый государь дядюшка Никита Артамонович, свидетельству ем наше нижайшее почтение.

Анна Вульфова. Любовь Муравьева.

Сейчас хотел было я запечатать письмо. С<естрица> с сестрами Анной Федоров ной и Любовью Федоровной и с ними Иван Петрович только теперь что съехали в ряды, а я <нет> затем, что мне места недостало в карете, и для того, что мне надобно было переписывать для Собрания. Пришел постиллион с письмом, которое сестрицу обрадует особливо. Мы за долг свой почитаем быть на гробе у матушки и прежде уж положили быть в середу.

КОММЕНТАРИИ Архив M. H. Муравьева (1757—1807), поэта, прозаика, воспитателя К. Н. Батюш кова, наставника Александра I, отца двух декабристов, является одним из наиболее сохранившихся личных архивов деятелей XVIII в. Бумаги M. H. Муравьева хранятся в различных собраниях: в ГПБ,1 ЦГАДА, Музее революции, ИРЛИ, Гос. литературном музее. По сообщению «Revue des tudes slaves» (1938, № 1—2), в 30-х гг. в Париже был найден дневник Муравьева, носящий любопытное название «Московский журнал, продолжение последнее или заключение». Вполне возможны и дальнейшие находки, так как и сам Муравьев, и его потомки бережно сохраняли переписку и иные семей ные документы.

Наиболее обширны материалы фонда M. H. Муравьева в ГПБ, состоящие из сорока одного тома дневников, рукописей стихотворных и прозаических произве дений, писем, черновиков официальных бумаг, разнообразных заметок, и собрания Черткова, хранящегося в ГИМ. Здесь, в частности, находится переписка Муравьева с отцом, Никитой Артамоновичем Муравьевым, и сестрой, Федосьей Никитичной, 1776—1781 гг., а также письма к сестре и ее мужу Сергею Михайловичу Лунину 1787— 1792 гг. (между ними есть одно письмо 1785 г.). О существовании этих материалов из вестно давно. Частично они использованы Л. Н. Майковым в статье «О жизни и сочи нениях В. И. Майкова»,2 Н. П. Кашиным в статье «К биографии декабриста Лунина», H. M. Дружининым в его книге «Декабрист Н. М. Муравьев» (М., 1933). Мы также об При дальнейших ссылках на хранящийся в Рукописном отделе фонд M. H. Муравьева (№ 499) в настоящей публикации употребляется сокращенное обозначение — ГПБ.

См.: Майков В. И. Полн. собр. соч. СПб., 1867, с. XXXVI.

Каторга и ссылка, 1925, кн. 5, с. 241—243.

ращались к этой переписке.4 Но материал ее настолько велик, что оставляет возмож ность дальнейшей работы.

Письма M. H. Муравьева представляют несомненную ценность для каждого инте ресующегося XVIII столетием, его историей, бытом, литературой, театром. Конечно, это не законченные и обработанные мемуары, в письмах есть загромождающие пере писку длинноты, мелочи, имеющие значение только для корреспондентов, но есть и значительные преимущества: мемуаристы часто ошибаются, рассказывая о прошед ших днях, здесь же методически, из недели в неделю, дается хроника современных автору событий.

Письма небезынтересны и для исследователей XIX в. Сыновья автора — Никита и Александр Муравьевы, сын Федосьи Никитичны — Михаил Сергеевич Лунин, сын часто упоминаемого Захара Матвеевича Муравьева — Артамон Муравьев, сыновья Ивана Матвеевича Муравьева младшего — Сергей, Ипполит и Матвей Муравьевы Апостолы — занимают значительное место в истории декабристского движения.

И для того, кто занимается изучением деятельности декабристов, небесполезно по знакомиться с атмосферой, в которой протекала молодость их отцов.

Ввиду того что в настоящее время не представляется возможным опубликовать письма Муравьева целиком, необходимо ввести в научный оборот хотя бы их часть.

Одним из самых ярких, обильных литературными знакомствами периодов в жизни Муравьева был период с июля 1777 г. по март 1778 г. Написанные за это время письма, расположенные в порядке дат, объединены в тетрадь. Переплет, сделанный позднее, в XIX в., картонный, оклеенный мраморной коричневой бумагой, корешок зеленый, на нем вытиснено: «писмы» (ГИМ, ф. 445, № 50).

Отправлялись письма без конвертов. На стороне адреса сохранились следы сур гучной печати, местами сургуч закрывает отдельные слова текста. Адрес писем: «Его превосходительству действительному статскому советнику и Тверского наместничест ва Палаты гражданского суда председателю Никите Артемоновичу Муравьеву во Тве ри». После 30 октября 1777 г.: «Его превосходительству действительному статскому советнику и Тверского наместничества вице-губернатору Никите Артемоновичу Му равьеву».

В другой тетради (ф. 445, № 51), где объединены письма с 5 июня по 25 декабря 1778 г., есть два письма 1777 г., написанные в мае, когда Муравьев ездил из Твери в Мо скву. Чтобы не нарушать хронологической последовательности, мы публикуем и их, тем более что они заключают в себе сведения о деятельности Вольного российского собрания при Московском университете, членом которого Муравьев являлся с 3 декабря 1776 г., и прямо перекликаются с мартовскими письмами 1778 г.

Основной цикл публикуемых писем начинается 26 июля 1777 г. В это время Му равьев, сержант Измайловского полка, возвращается из годичного отпуска, проведен ного в Твери, где его отец занимал должность председателя Казенной палаты. Пред ставитель старинного дворянского рода, Н. А. Муравьев (1721—1799) принадлежал к служилому дворянству. Основным источником его доходов была служба, ибо значи тельным состоянием он не обладал. В письмах часто идет речь о деньгах: Муравьев искренне взволнован кражею плаща, потерей трех рублей семидесяти пяти копеек, благодарит за присланный ему империал, а в письме от 4 апреля 1776 г. прямо гово рит о разорении семьи.

На протяжении 20 лет Н. А. Муравьев служил во многих городах: Смоленске, где родился M. H. Муравьев, Вологде, Архангельске, Оренбурге, Москве, вновь в Вологде, Петербурге и, наконец, Твери. Полученная в Твери должность председателя Казенной См., например: Кулакова Л. И. M. H. Муравьев. — Учен. зап. ЛГУ, 1939, № 47, вып. 4;

Западов В. А. Державин и Муравьев — В кн.: XVIII век, сб. 7. М.—Л., 1966;

Муравьев М. H. Стихотворения. Вступит, статья, подгот. текста и примеч. Л. И. Кулаковой. Л., 1967;

Кулакова Л. И. и др. Радищев в Петербурге. Л., 1976;

Кулакова Л. И. Н. И. Новиков в письмах M. H. Муравьева. — В кн.: XVIII век, сб. 11. Л., 1976, и т. д.

палаты не удовлетворяла Н. А. Муравьева, и он поручил сыну хлопоты о своем даль нейшем продвижении по службе. М. Н. Муравьев ездит с письмами отца к Я. Е. Си версу, M. H. Кречетникову, кн. А. А. Вяземскому, кн. M. M. Щербатову;

через близкого дому Муравьевых И. А. Ганнибала он добирается до фаворита императрицы С. Г. Зо рича, заручается поддержкой знакомых, в том числе В. И. Майкова, видимо, близкого в это время к кн. Н. В. Репнину. Однако просьбы наталкиваются на уклончивые ответы и долго не приносят осязательных результатов. Сочувственно относится к Муравье вым M. M. Щербатов, но он сам обижен невниманием императрицы (см. № 22 настоя щей публикации). «У братца есть люди, которые не любят его при дворе», — передает Муравьев слова своего дяди. Кто эти люди, он не говорит, а может быть, не знает, но назначение на пост тверского вице-губернатора стоило Н. А. Муравьеву значительных усилий. Замедлена и карьера сына. Длительные хлопоты о переводе из Измайловского полка в Преображенский не увенчались успехом, хотя в них был вовлечен ряд зна комых, вплоть до поэта В. П. Петрова, связь которого с Потемкиным ярко рисуется в письмах. Долгое время M. H. Муравьев остается сержантом. Отец журит его, Му равьев предпринимает некоторые шаги к получению следующего чина, но крайне неохотно и в конце концов отказывается «доискиваться»: «Позвольте мне сказать, что я не вижу причины уничижения в том, что Полторацкие будут офицеры. Достойнее меня носят платье мое. И пожалование в офицеры не есть знак отличения. Я сам буду в свое время, не имея другого достоинства, окроме череды. И что такое достоинство?

Ушаков за него пожалован. Так оно должно быть что-нибудь весьма презрительное.

По аттестатам у нас не жалуют. Думается, что мне достанется через доклад... Самому же того доискиваться — не имею довольно надеяния на себя» (письмо от 2 октября 1778 г.). В других письмах он говорит о том, что заставить искать чинов его может только материальная нужда, необходимость в будущем содержать семью. Пока же предпочитает быть «ленивцем», читать книги, «упражняться в письменах», посещать театр и друзей.

Круг литературных знакомств Муравьева этой поры очень широк. Он вращается среди наиболее известных писателей своего времени. Сам наиболее деятельный поэт львовского кружка, друг Львова, Хемницера, Капниста, Муравьев постоянно указывает на свою близость к M. M. Хераскову, считает себя учеником его и В. И. Майкова. Вме сте с тем он часто посещает В. П. Петрова, советуется с ним по вопросам поэтического творчества, читает ему новые стихи и ставит рядом имена представителей различных направлений — Хераскова и Петрова.

Более четко вырисовывается в письмах облик M. M. Хераскова и круг близких ему людей. Муравьев наносит визит Хераскову в первые же дни по возвращении в Пе тербург, с удовлетворением замечает, что тот к нему «по-прежнему ласков», прислу шивается к советам: «Быть им поправлену — все равно, что быть похвалену», — пишет он 7 марта 1779 г., а слова: «Вы любите чисто вырабатывать мысли, всегда en relief», — звучат для него похвалой (ГПБ, № XXIII, л. 45).

Письма Муравьева помогают восстановить действительную историю издания и распространения журнала «Утренний свет», причем выясняется значительная орга низационная роль Хераскова, подбиравшего сотрудников, намечавшего материал для переводов и т. д. В связи с изданием «Утреннего света» часто встречаются упоминания о Н. И. Новикове. Встретив несколько недоуменно приглашение Новикова зайти к нему (см. № 6), Муравьев через два с половиной месяца отзывается о нем с большим уважением. За короткий срок Новиков сумел внушить такое уважение, что Муравьев советуется с ним по поводу своих произведений. Так, стихи на смерть Сумарокова, уже одобренные Херасковым, он читает новому наставнику и, не найдя полного одо Сенатором и тайным советником Н. А. Муравьев становится в 1781 г.

брения, не решается печатать их (см. № 32). В дальнейшем посещения учащаются, Муравьева тянет к Новикову, и он признается: «Не знаю, что побуждает меня к нему зайти» (письмо от 8 ноября 1778 г.). В 1779 г. Новиков для Муравьева уже не просто «хороший писатель», а «один из лучших наших писателей и страстный любитель письмен» (письмо к Д. И. Хвостову от 19 ноября 1779 г.). В дневнике его имя ставится рядом с именами самых близких, дорогих людей. Один из наиболее близких друзей Муравьева — Н. А. Львов (1751—1803). Сбли зились они еще в год поступления Муравьева в Измайловский полк (1773), где служил также и Львов. В 1776 г. они изучают одновременно итальянский язык, и Муравьев читает Тассо, Ариосто, прибегая к разъяснениям друга в затруднительных случаях.

О Львове Муравьев много сообщает в письмах 1776 г., а в публикуемом цикле — 7 ав густа 1777 г. и затем начиная с середины декабря, когда возобновляются регулярные встречи друзей. Муравьев посвящает Львову послание, они читают друг другу свои произведения. Слушая комическую оперу Львова, Муравьев приходит в восторг, ибо видит в ней «тысячу маленьких черт», делающих «эту прелесть, которой нет в „Аню те”» (№ 57).

И. И. Хемницер, В. В. Капнист, Я. Б. Княжнин, Д. И. Фонвизин, Е. С. Урусова, Д. И. Хвостов, М. И. Веревкин, А. С. Хвостов, Н. П. Николев, А. В. Храповицкий допол няют список литературных знакомств Муравьева 70-х гг. Исчерпывающих характери стик этих писателей в переписке нет, но порой встречаются любопытные для истори ка литературы черточки.

Редко отзывающийся плохо о людях Муравьев лишь однажды высказал резко отрицательное мнение о поэте. Прочитав стихи Рубана, адресованные новому фаво риту императрицы Зоричу, Муравьев заметил: «Не можно вообразить подлее лести и глупее стихов его... Со всякого стиха надобно разорваться от смеху и негодования» (№ 6). По-видимому, находясь под тем же впечатлением, он записал в дневнике: «За чем начинающие писатели стихов медлят заблаговременно питать свои дарования прочими трудами? Зачем Муравьев не переводит „Андромаху”? Ханыков от омерзе ния Рубана перешел к омерзению стихотворства: какой paralllisme» (ГПБ, № XXII, л. 46). Муравьев не порывает знакомства с Рубаном, но вскоре пишет сказку «Жи вописец», в которой формулирует мысль о необходимости нравственной чистоты, достигаемой только в удалении от «сильных мира сего», от тлетворного влияния придворной среды. Едва только художник, «питомец Рюбенсов», приблизился к бо гатству, роскоши, почестям и славе, как талант его стал угасать. После долгих коле баний он уходит от приблизившего его к себе владыки — и «в хижине нашел худож ник дарованье».

Муравьев готов презирать не только Рубана, меньше всего напоминающего иде ального живописца. Чувство человеческого достоинства оскорбляется в нем общим раболепием. В условиях системы фаворитизма он хочет строить свою жизнь так, что бы сохранить независимость. В письме к отцу 17 июля 1778 г. он говорит: «Вы изволите писать, что была великая перемена, но, сколько я знаю, она была только при дворе.

А там все управляется по некоторым ветрам, вдруг восстающим и утихающим так же.

Любимец становится вельможей;

за ним толпа подчиненных вельмож ползает: его родня, его приятели, его заимодавцы. Все мы теперь находим в них достоинства и раз ум, которых никогда не видали. Честный человек, который не может быть льстецом или хвастуном, проживет в неизвестности». Далекий от мысли о протесте против зла, благодушный и доброжелательно настроенный, Муравьев пишет, узнав о несостояв шемся назначении нового премьер-майора: «Не знаю для чего, но я ненавижу всех, ко торых сулят мне в командиры. Может быть, это отвращение природы быть унижену и ужас кланяться» (письмо от 27 ноября 1778 г.).

Подробнее см.: Кулакова Л. И. Н. И. Новиков в письмах M. H. Муравьева.

В приписках к сестре Муравьев часто говорит о прочитанных книгах, сообщает о новинках как русской, так и иностранной литературы. Он редко задерживается на про изведении, но даже беглые указания представляют немалый историко-культурный и литературный интерес. Они лишний раз подтверждают мысль, что русские писатели XVIII в. вовсе не стремились перепевать мотивы французского классицизма XVII сто летия, а пристально следили за текущей жизнью европейской литературы, относясь к ней достаточно критически.

Советы сестре читать Буало, Корнеля, Монтескье, раннего Вольтера имеют цель ознакомить ее с тем, что мы назвали бы теперь культурным наследством. Но Мура вьев сообщает и о только что вышедших комедиях Дора, цитирует стихотворение Марешаля и драму Розуа (14 декабря 1777 г.), внимательно следит за творчеством Мармонтеля.

Из письма 15 августа 1777 г. (№ 9) мы видим, что задолго до перевода Кострова в кружке Хераскова обсуждается Оссиан. Готовя статью об оде, Муравьев читает Пин дара, которого уже «не понимает»;

ему знакомы немецкие анакреонтики, о чем сви детельствуют ссылки на Уца и Рамлера. Он знает Геснера и потому сразу правильно оценивает Леонара как одного из подражателей «швейцарского Теокрита». Он инте ресуется Кронеком, чья пьеса нашумела за пять лет перед этим;

ему хорошо известен Виланд.

28 ноября 1776 г. Муравьев пересказывает сестре отзыв Вольтера о сумароковской трагедии «Семира» (к сожалению, письмо это сохранилось хуже других: края листа оборваны): « propos Voltaire a donn des remarques critiques sur „Smire”, il l’analyse, il fait voir les beauts de la tragdie et quelques dfauts.7 Например, характер Оскольдов, по-Вольтерову, не выдержан. Он так сделан с начала гордым и великодушным, что, могши спасти жизнь свою унижением перед <Оле>гом, лучше хочет умереть, нежели пасть перед ним, и после хочет избавление свое из темницы до... ствовать подлости, обману и любви сестриной. Я недавно купил последнюю Вольтерову трагедию „Les Loix de nos, ou Astrie”8. Слабехонька. Она делана в 1773».

Если Муравьев позволяет себе порицать трагедию Вольтера, которого он любил и называл «mon cher vieillard» («мой милый старик»), то над поэмой «какого-то Леже ня» он просто смеется.

Первым свидетельством интереса к Гете в России обычно считается перевод О. П. Козодавлевым юношеской драмы Гете «Клавиго» (СПб., 1780), в предисловии к коей переводчик назвал и «Страдания молодого Вертера». Однако Муравьевы хорошо знают роман Гете уже в 1778 г.

Еще за год до этого Муравьев пытался отогнать «все, что несет отпечаток меланхо лии», «эту немецкую напыщенность, погруженную в „увы”» (см. № 17). «Веселость — порука чистоты душевной», — не устает он повторять, на разные лады варьируя эту мысль.

Стремясь уберечь сестру, а с ней и себя от крайностей вертеризма, но подчи няясь общему настроению, во многом определенному влиянием сентиментализма и распространением масонских настроений в кругах, к которым он был близок, Мура вьев обнаруживает склонность к самоанализу. Исповедуясь в дневнике перед самим собою, в письмах он отчитывается перед отцом и сестрой не только в делах, но и по мышлениях.

Муравьев находит в себе десятки пороков, дающих повод к самобичеванию. Лег комыслие, непостоянство, «упражнение в пустоте», косноязычие, «неупражнение разума» — вот далеко не полный перечень их. Нередко литературная «подоплека» «Кстати, Вольтер сделал критические замечания на „Семиру”. Его анализ показывает красоты трагедии и некоторые недостатки» «Законы Миноса, или Астерия».

таких настроений более или менее ясна. Подобным образом, например, обстоит дело с письмом сестре от 21 августа 1777 г. (см. № 12). Родные были взволнованы мрачно меланхолическими рассуждениями молодого человека, и в ответ Муравьев пишет:

«Я хотел представить сам себе состояние, в котором бывает поставлен человек. Мне хотелось кинуть на бумагу все черты, его составляющие, не продумав, у места ль эта картина» (№ 17). Иначе говоря, некоторые письма Муравьева, на первый взгляд имею щие совершенно личный характер, на деле навеяны литературой, если даже не явля ются прямыми литературными реминисценциями. Тем не менее самобичевание — не поза, а искренние переживания Муравьева. «Никакое доброе семя не прозябало в душе моей», — к такому печальному выводу приходит он, и чем сильнее бичует себя, тем сильнее восхваляет отца.

В отношении Муравьева к сестре в том виде, как оно отражается в переписке 1777—1778 гг., записях, ряде стихотворений, посвященных ей, намечается культ друж бы и дружбы именно с женщиной, чувствующей более тонко и глубоко, чем мужчина, и потому призванной облагораживать душу собеседника: «Не можно, любезная се стра, чтоб мужчина... столько мог быть счастлив сердцем, как женщина... Он столько отвлечен от себя своим правом, должностями» (письмо 1778 г., без даты). Муравьева смущает «грубость чувствований», и он просит сестру «влиять в сердце» его добродете ли, свойственные ей, укрепить союз, основанный на узах родства и взаимопонимания.

«Ты любишь Виланда: разве не веришь ты его любимым мыслям, что есть сродствен ные души, наслаждающиеся рассматриванием друг друга?.. Мое письмо почтешь ты, конечно, за письмо к сродственной душе». Эти строки раскрывают истоки основного тона писем, его зависимость от сентиментальной литературы вообще, от «Симпатий» Виланда в частности.

«Нежнейшие черты чувствия», «живость чувствования», «уста сердца», «невин ность сердца», «непорочность сердца», «нежность сердца», «сладостное вспоминове ние», сердце, исполненное «тихим удовольствием», «уста природы», «черты доброде тели», «слезы умиления», «нежные страхи» и тому подобные стилистические узоры, которые кажутся заимствованными из поэтического арсенала последних лет XVIII— начала XIX в., переходят из писем, представляющих своего рода литературную шко лу, поэтическую лабораторию, в стихи Муравьева, а позднее и в прозу.

Сами письма делятся на дружески-деловые сообщения и навеянные литерату рой сентиментальные излияния. Соответственно различен и их язык. Утонченность, изысканность культивируется при характеристике чувства, жизни сердца. В тех же случаях, когда говорится об обычных вещах, появляется без всяких обиняков и изви нений малоизысканное «сукин сын».

О Федосье Никитичне Муравьевой (1760?—1792?) почти ничего не известно, не установлены даже точные даты ее рождения и смерти. Ясно только, что она была мо ложе брата, очевидно, года на два-три, ибо в начале 1776 г. восемнадцатилетний Мура вьев говорит с ней как с девочкой, подшучивает, журит, напоминает о необходимости играть на клавесинах, а к концу того же года тон меняется, становится более серьез ным, письма же 1777—1778 гг. обращены к взрослой девушке.

Письма Ф. Н. Муравьевой почти не сохранились, но ответы брата в известной мере бросают свет и на ее облик. Обращаясь к сестре, Муравьев не передает сплетен, сравнительно немного (и чем дальше, тем меньше) говорит о туалетах, о модах. Рас сказы о новых книгах, театральных новинках, рассуждения о добродетели, долге, люб ви к ближним составляют основное содержание их заочных бесед. Сам настроенный достаточно сентиментально, Муравьев вынужден умерять чувствительность сестры, просить, чтобы она позволяла себе «более веселия».

Одно из немногих уцелевших писем Ф. Н. Муравьевой (оно написано к отцу в июне 1778 г., когда Ф. Н. Муравьева гостила у двоюродной сестры А. Ф. Вульф в селе Берново) показывает, что ей и на самом деле не чужда была сентиментальная чувстви тельность. О дальнейшей судьбе Ф. Н. Муравьевой известно немного. Выйдя замуж за С. М. Лунина, она ушла в заботы о воспитании и образовании детей, прибегая и в данном случае к помощи брата.

К числу наиболее интересных разделов переписки относятся театральные но вости, сведения об актерах, о драматургах. Так, именно из письма Муравьева, пере сказавшего слова Дмитревского, стало известно об успешной работе Фонвизина над «Недорослем» уже в июле 1779 г. Любопытны также указания об увлечении любитель скими спектаклями. Муравьев пишет о спектаклях у П. В. Бакунина, в которых прини мает участие Н. А. Львов, его будущая жена М. А. Дьякова, ее сестры и даже ветеран русской сцены И. А. Дмитревский. Ставились «Дидона» Княжнина, «Игрок» Реньяра, комическая опера Саккини «Колония». В 1789—1790 гг. любительскими спектакля ми увлекается И. М. Муравьев младший (позднее Муравьев-Апостол). Он принимает участие в комической опере Паизиелло «Нина, или От любви сумасшедшая», «Дере венском колдуне» Руссо, которые шли в театре А. С. Строганова (а также выясняется, что державинская кантата «Песнь дому любящего науки и художества» исполнялась у Строганова с музыкой Бортнянского). Одновременно внимание светского общества занимали спектакли у А. А. Матюшкиной. Среди друзей Муравьева мы видим и акте ров, и авторов пьес: Н. А. Львова, В. В. Ханыкова, написавшего либретто оперы-буфф «Именины, или Меркуриев колпак».

Имя Василия Васильевича Ханыкова часто упоминается в письмах, но они не дают истинного отражения отношения Муравьева к человеку, чье сердце, по его сло вам, было для него святилищем, кому он обязан был первым знакомством со стихот ворством. Их связывала дружба на протяжении всей жизни, и много лет спустя после смерти Муравьева Ханыков заботился о больном Батюшкове, памятуя дружбу Мура вьева. В муравьевских бумагах сохранилось неисчислимое количество записей, отно сящихся к Ханыкову: от краткого и нежного восклицания «Васинька Ханыковушка» до попытки нарисовать портрет друга. Жизнь В. В. Ханыкова (1759—1839) сложилась несколько иначе, чем судьба его дру га. Сержант Преображенского полка в 70-е гг., гвардейский офицер, отличившийся в шведской кампании, в 80—90-е, видный дипломат с 1802 г., Ханыков писал стихи на русском и французском языках, причем последние удостоились высокой оценки Гете.

Печатался Ханыков немного, достаточно обширное литературное наследие его доныне в известность не приведено. Помимо тех опубликованных произведений, на принад лежность которых перу Ханыкова уже указывалось в печати,10 можно предположить, что ему принадлежат стансы «Надменные сердца», напечатанные в «Санктпетербург ском вестнике» (1778, ч. 2, с. 32). В пользу этого говорит подпись «В. X.», близкое знаком ство Ханыкова с Княжниным (напомним, что Ханыков был одним из двух лиц, которым Княжнин читал «Вадима Новгородского», а Муравьев безоговорочно называет Княж нина одним из издателей «Санкпетербургского вестника»), наконец, сотрудничество Муравьева в том же журнале. Кроме того, среди записей Муравьева есть следующее сообщение: «1778 года в марте месяце напечатана Пляска Метастазиева переводу Ва синьки», — и указание, что Ханыков переводил «Папскую туфлю» Вольтера.

В ГИМ хранятся письма Ханыкова к Муравьеву, интересные по материалу и подтверждающие мнение современников об остроумии Ханыкова. В них много яз вительных и довольно тонких высказываний по вопросам литературы, гораздо мень ше благодушия, успокоенности, чем в письмах Муравьева, больше критического от ношения к людям. Познакомившись с Львовым, Ханыков осмеивает его страсть к В сокращении см.: Муравьев M. H. Стихотворения, с. 35. В Полное собрание сочинений вошел другой отрывок, выдержанный в более свойственном Муравьеву сдержанно-панегирическом тоне (см.: ч. 3. СПб., 1820, с.

262).

Сводку см. в кн.: Остафьевский архив князя Вяземского, т. 3, Примечания. СПб., 1908, с. 387.

позе и декламации. Начав читать только что вышедшую «Россияду» Хераскова, Ха ныков дает вежливый, но в сущности уничтожающий отзыв о ней: «Вчера получил я „Россияду”, прочитал в оной по сю пору только 3 песни. Сколько я мог из оного по понятию своему заключить, она написана с <такой> тщательностью и красотой сти хов, что мало таковой по-русски находится. В некоторых местах упадает. Мастерство писать стихи, но не поведения поэмы. Черты картин часто натянутые, мрачные, сла бые. Нет gnie. Повсюду явствует работа и труд. Со всем тем сочинение, наполненное красотами и которое считаю я первым монументом российской поэзии, коей делает оно честь. Я нахожу его лучшим, нежели ждал» (письмо Ханыкова к Муравьеву от 4 апреля 1779 г.).

По существу «Россияда» для Ханыкова уже явление прошлого, живой анахро низм. Его внимание занимают сборники «Pices fugitives», и собственные стихотворе ния он пишет в том же плане «легкой поэзии». Продолжал писать Ханыков до пре клонных лет.

Письма M. H. Муравьева 1777—78 гг. представляют явление литературного по рядка. В них есть тема, есть герой, для которого письма являлись школой «чувство ваний», лабораторией сентименталистского отношения к миру. Здесь складывалась новая формула: «Я чувствую, следовательно, я живу», заменившая классическое кар тезианское «Cogito ergo sum». Здесь вырабатывался слог одного из наиболее ранних представителей русского сентиментализма и предромантизма.

Сам Муравьев осознавал переписку как своеобразный литературный жанр, как роман. Лаконично, хотя и в шутливой форме, эта мысль выражена в письме сестре от 30 ноября 1777 г. (см. № 42), а всерьез она развернута в словах Муравьева, написанных на обороте письма Ханыкова от 28 февраля 1779 г.: «Переписка друзей... это история сердца, чувствований, заблуждений. Роман, в котором мы сами были действующими лицами».

В заключение необходимо сказать о предыстории предлагаемой публикации.

Подготовку собрания писем Муравьева 1776—1791 гг. покойная Л. И. Кулакова на чала еще в конце 30-х гг. Однако во время войны остававшаяся в Ленинграде боль шая часть материалов погибла. В 1947 г. исследовательница вновь начала работу, и в 1948 г. публикация полного текста писем 1777—1778 гг. (с вступительной статьей и примечаниями Л. И. Кулаковой, всего до 10 печатных листов) была включена в состав намечавшегося к изданию 3-го сборника «XVIII век». Однако сборник в свет не вышел, оба сданные в редакцию оригинала работы пропали (в ИРЛИ имеется не полная машинописная копия одного цикла муравьевских писем, по предложению Г. А. Гуковского переданная туда Л. И. Кулаковой). Единственный уцелевший экзем пляр корректуры сборника хранился в библиотеке П. Н. Беркова и теперь находится в Минском университете.

При подготовке настоящего издания письма Муравьева были заново прочитаны В. А. Западовым. Пользуемся случаем принести глубокую благодарность дирекции ГИМ и сотрудникам Отдела письменных источников, которые в неблагоприятных об стоятельствах изыскали возможность предоставить для работы оригиналы муравьев ских писем.

1. ГИМ, ф. 445, № 51, л. 62—63.

Петр Семенович Муравьев — дальний родственник Муравьевых, генерал-майор, постоянно живший в Москве. Дом, видимо, был куплен им у Н. А. Муравьева, так как переговоры о продаже шли в 1776 г.

С Василием Ивановичем Майковым (1728—1778) Муравьев познакомился в 1772 г., считал его одним из своих учителей в поэзии, но советам его следовал не всег да (см.: Муравьев M. H. Стихотворения, с. 127—128, 129, 206, 333 и др.). В 1775 г. Майков переехал из Петербурга в Москву, выйдя в отставку;

но 4 сентября того же года был пожалован чином бригадира и назначен главным членом Мастерской и Оружейной палаты.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.