WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Письма русских писателей XVIII века М. Н.

МУРАВЬЕВ письма отцу и сестре 1777—1778 годов ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © Из книги „Письма русских писателей XVIII века“. Л., Наука, 1980. Стр. 259-377. Публикация [Л. И. Кулаковой] и В. А. Западова © «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. 2007 http://imwerden.de 1 8 мая 1777 Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Развертывая сие письмо, вы изволите угадать половину его содержания, а поло вину нет. Что я в Москве, это правда. Но в которой горнице сижу?.. наперед узнаю, что неправда. Я живу у Петра Семеновича,1 в задней горнице, и постеля моя на лежанке, довольно высокой. Весь дом переделан и так хорош, как игрушка. Ежели бы я хотел доказать, что в своем слове прав, я бы еще предложил вам нечто. Например: о чем я те перь говорю? Пряжкой ли вы изволите парик застегивать или завязкой. Передо мной стоит парукмахер ген<ерала> Афросимова, который поговорить не любит и просит за оба парика, последнее слово, четырнадцать рублей. Но чтобы перестать врать, так я пойду опять назад и зачну снова. Вы изволили видеть, как я поехал. Невступно в 12 часов примчался я в Городню, чтоб разбудить трех мужичков, которым и в голову не впадало, что мне надобно ехать в Москву. Староста ямщицкий не любит, чтоб его будили, и взял с нас пеню за то, что рано встал, но я хотел бы найти кого-нибудь для любопытства, кто бы заснул с городнецким ямщиком. Это все рассказывать весьма нужно, но, еще я думаю, и забавно столько ж. В одиннадцать часов езды пробежал я сто верст. Но тут потише. На двух последующих станциях не нашел лошадей. Кое-как вымоля, бранью взял и мало толику палкой. А с Черной грязи ехал без ямщика, для того что он убежал в лес. — В самое сие время прогремел здесь гром. Все утро лил сильный дождь. А вот и еще дождь, а я хотел ехать обедать к Майкову.2 — Сильный гром. Льет величайший дождь, остался я. Дождь отнимает силы писать.

Где я эдак переучился врать? Мне много писать важного, а я мелю чепуху. Вы не изволите знать, что дядюшка Матвей Артемонович меньшой3 здесь. Я у него ночевал и теперь только домой пришел. Он очень опечален, в Суздале весь распродался и едет налегке. Отправится в Тверь, конче, завтре. Нынешний день кушает у Федосьи Алек сеевны,4 а я у ней обедал вчерась. Она-то мне и сказала об нем. Федосья Алексеевна кланяется как вам, так и сестрице. И она также не очень весела. А дядюшка живет в доме Киреевского,5 зятя сестры Федосьи Алексеевны. Он немножко раздражен на Ивана Матвеевича6 и, как кажется мне, хочет скрыть свою скуку, но не может. Ко мне очень ласков. Здесь купил карету в 120 р. и едет на своих.

С университетскими всеми виделся, которыми также обласкан. В субботу был в Собрании7, где читал свою диссертацию8 и еще оды. Все сие так, как и две прежние пиесы, будет внесено в четвертую часть, которая еще не напечатана. Диссертацию, что касается до содержания и расположения, главная часть сочинения, ни словом не критиковали. Все касалось до риторического выражения мыслей и свойства языка.

Некоторые им казались немножко новы и смелы. Но как это скрыть в стихах? В одах не приметили они ни одного слова или мысли, которая бы была им странна. Куратор был ими тронут и сказал мне, что я имею дар в лирическом. Он также благодарил меня вообще за пиесы. И просили, что ежели есть у меня еще из Горация переведен ные, чтоб я им их сообщил. Тверскую историю также отдал, и она теперь у Миллера.

Они думают ее напечатать особо с Чигиринским походом.10 Всего смешнее, как дело зашло о Ломоносове, и Мелиссино доказывал Миллеру, что он отнюдь не занимал у Гинтера, немецкого стихотворца,11 и просил меня прочесть приведенный в диссерта ции пример: «Не мрак ли в облаках» и пр.12 Я стал громко читать, чтоб слышно было Миллеру, и как дошло до того: «На то ли вселюбезну Анну» и пр., все обернулись на меня, и я замолчал, а Мелиссино с Миллером потупились и стали говорить тихо. Простите мне, батюшка, что я к вам нынче так вздорно писал. Это только для того, чтобы хоть вас рассмешить. Нижайше прошу, будьте спокойны и веселы. Я целую с истинным моим почтением ваши руки и остаюсь навсегда, милостивый государь ба тюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года мая 8 дня. Москва.

Матушка сестрица, не именинница ли ты нынче? Мне это так на ум вспало. Еже ли так, от всего сердца поздравляю.14 Apropos.* Я вчера был в театре: представляли «Le bourru vertueux»,15** а петит пиес: «Принужденная женитьба».16 Все актеры так возгла шают affect... «драж... жашшпийймой!» etc.*** И Дмитревского17 нет. Слуга в петит пиес не смешон даже, а уж burlesque,**** как на игрище. Не прогневайся, что мало местечка. Где ж мне взять? Ах! матушка, пожалей. Впервые поеду на дрожках. А то раз в карете Федосьи Ал<ексеевны> ездил, а в театр в дядюшкиной. Je baise votre pe tite main.***** Голубушка моя! Татьяна, свет Петровна,18 что ты забыта здесь, рука моя виновна. Не прогневайтеся: это, право, для вашей милости с почину стало. А то кусок хазовой.19 К сырсаку20 применялись. Просят рубль двадцать копеек. Valeas et****** ша леас. Ванька долгой пошел в деревню, и камзол ему куплен.

Перевод:

* Кстати.

** «Добродетельный ворчун».

*** деланно... и т. д.

**** груб.

***** Целую вашу ручку.

****** Будь здорова и (латин.).

11 мая Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Ваше милостивое от 8 числа писание я получил от Изъединова,1 за которое при ношу мою благодарность. Я вижу из него, что ко мне есть еще письмо и через почту, но я еще его не получал и для этого теперь же поеду на почту справиться. Дядюшка Матвей Артемонович нынешнее после обеда отправился в дорогу, и так вы будете иметь гостя в субботу. Я поеду отсюда послезавтре часу в десятом ввечеру, ежели толь ко помешательства не сделают парики, которые, однако, сделать к сроку обещали.

Анисим Титыч2 тому назад недели три как болен подагрою, однако теперь уж гораздо получше и прохаживается. Тетушка Федосья Алексеевна, у которой я раза два обе дал, приказывает вам свое почтение. Третьегодня был я почти целый день и обедал у Антона Алексеевича.3 Он вам приносит свое почтение. У него я набрал столько книг, что я счет потерял, и теперь их разбираю. Василий Иванович4 попрекал мне, что я не стал у него. Он тотчас узнал, что надписи мои,5 так, как и Антон Алексеевич. Яков Бо рисович6 принял меня очень ласково, отвез в карете;

нынче прислал мне ее на целый день. У него я и обедал нынче. У дядюшки я ночевал две ночи и почти во все это время был. Только сделайте милость, не ожидайте меня прежде как ввечеру воскресеньем, затем что я и сюда приехал в семь часов. Проклятые две ближние станции уведут но крайней мере четыре лишних часа. Я вас нижайше прошу быть веселыми, и ежели Бог совершит мои желания, так вы будете здоровы. Простите мне, батюшка: я спешу писать и сам лучше все расскажу, нежели через письма. Я ожидаю с искренейшим почтением вашего родительского благословения и остаюсь навсегда, милостивый го сударь батюшка, ваш нижайший слуга и сын Михайло Муравьев.

1777 года мая 11 дня. Москва.

Матушка сестрица! все ли ты здорова? весела ли ты? Я тебя прошу для твоего брата, которого ежели ты любишь, так и послушаешь, не будь скучна. Я здесь, когда у меня спрашивают, каково в Твери? лгу на ваш счет и иногда идучи выдумываю. Куды как весело? Faites, ma chre, que notre papa ne s’ennuie pas. Je vous prie, je baise votre main de tout mon coeur.* Я нынче y Мелиссина опять говорил по-италиански с гречес ким архимандритом.

Матушка Татьяна Петровна! Здравствуй!.. Прощай.

Перевод:

* Постарайтесь, любезная моя, чтобы папенька наш не скучал. Прошу вас. От всего сердца целую вашу ручку.

26 июля Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Я не знаю, получите ли вы или, по крайней мере, как скоро получите письме цо сие, которое пишу из Хотиловского яму и посылаю с извозчиком к Миллеру 1 в Вышний Волочок, чтоб он его к вам привез. Дорога моя до Вышнего была довольно хороша. В одиннадцать часов приехал я в Торжок и пил кофе в тамошнем трактире;

оттуда отправившись, часов восемь в вечеру приехал я в Вышний. Дождь шел беспре станный, и солнца я не видал, выехав из Твери. Перед Вышним, не доезжая верст за де сять, зачала ломаться шина на правом переднем колесе;

с нуждою его перевязывали, гвозди повыскакали, и оно совсем отдираться стало;

в другом колесе выскочила чека.

Кое-как доехали в город и остановились у кузниц, которые на краю города. Призвали кузнецов: придачи к нашей шине просят полтину. 2 Мы подавать двадцать копеек и так далее, ничто не помогло: на чем остановились, — напрасно бранились, напрасно кричали, — дать принуждены. Между тем, как я обмок и озяб и плащ до половины был забрызган, вздумал я идти в трактир и плащ скинул. При кибитке остался Ванька, а я с ямщиком пошел в трактир, где подали мне чаю. Между тем колесо поспело, и ямщик, который, проводив меня, шел назад к лошадям своим, встретился уже с Вань кою, который кибитку везет к трактиру и к почтовому двору, который тут напротив.

Покуда зачали мазать колеса, Ванька пошел с старым ямщиком ко мне в хоромы о прибавке денег к прогонам спроситься. Пришел назад — плаща уж и нет. Вот какое наше несчастье! Милостивый государь батюшка, не извольте на нас прогневаться. Мы не знали и теперь не знаем, что делать. Тьма такая, что хоть глаз выколи;

мне сказали, я прибежал, уж никого нет у кибитки, дождь идет ужасный, Ванька пошел к ямскому управителю, который судил, судил, да сказал, что ему делать нечего;

и так мы пого ревали, да и поехали, я думаю, часу в первом ночи. Всю ночь ехали до Хотиловского, где я пишу: тридцать шесть верст, дорога прескверная. Нижайше прошу, батюшка, отписать в Вышний к городничему Ивану Крестьяновичу Гартунгу, чтобы он публи ковал через полицию о плаще, что, ежели кто найдет, к нему бы приносил, или бы и приказал поискать по избам. Мы думаем, не сронил ли Ванька его, как ехал из кузниц к почтовому двору. Но он говорит, что помнит его, уж приехавши к почте. Нижайше прошу, батюшка, простите мне мое несчастие и сами не сокрушайтеся. Я, слава Богу, здоров и только о том печалюсь, что вам дал причину сокрушаться. В прочем, прося вашего родительского благословения и желая усерднейше вашего любезного здравия, остаюсь навсегда с глубочайшим почтением, милостивый государь батюшка, ваш ни жайший слуга и сын Михайло Муравьев.

1777 года июля 26 дня. Тверь.

Матушка сестрица Федосья Никитишна, сделай милость, не печалься, матушка, обо мне и попроси батюшку, чтобы он не печалился. Голубушка! видишь, какое мое несчастие. Право, ума не приложу. Но я буду утешен, ежели узнаю, что батюшка на меня не гневается и вы не скучны. Дай Бог, чтобы вы не приметили моего отсутствия.

Баба здесь принудила меня приказать сварить молока: не отговоришься на большой дороге. Матушка, голубушка, что мне делать? Пожалуй, попроси батюшку, чтобы послал в Вышний к городничему. Люби меня, матушка, и не скучай. Фавушку не ос тавь, матушка.

Татьяне Петровне мой поклон. Видите, каким помелом пишу;

право нельзя.

31 июля Санктпетербург 1777 г. июля 31 дня.

Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Наконец имею удовольствие донести о моем в Петербург прибытии. Приехал я вчерась по утру, часу в осьмом, слава Богу, благополучно, для того что маленькие беспокойства и замедления, в дороге почти неминуемые, на счет противного ставить почти не можно. Павла в Крестицах покрали на четыре рубли: тут принужден был простоять — два дни меня дожидался;

однако не дождался. Я его нашел в Бронницах плачущего. Нашлись люди, которые, сжалясь на слезы его, овса и сена по нескольку ему давали, так лошадь не исхудала. Сколько стоило мне труда сыскать кого-нибудь из бронницких ямщиков, чтобы съехать на Полосы! Это было после обеда 27 чис ла. День был прекрасный, так все были на сенокосе. Особливо же как время сто ит дождливое, так эдакова дни им ни за что променять было не можно. Почтовый сержант, спасибо ему, зная приключение Павлушкино и наслышавшись, может быть, о дядюшке, много мне помогал. Он, наконец, нашел мне богатого мужика, который взял дорого, да делать было нечего. Показалось, так будучи близко и ваше письмо к тому же имевши, не заехать было бы не рассудительно <и> скупиться, дал 1.80 коп. и в тот же вечер приехал на Полосы. Принял дядюшка1 довольно ласково.

Он только что четыре дни как приехал с Ряжску, и упражнение все его состоит те перь в экономии. Сено грабил сам. У него один полевой сержант, дворянин, и плот ничный мастер с женою и дочерью. Вот сколько обстоятельств! На другий день так мы разговорились о тверском житье, о воспитании Ивана Матвеевича,2 так ко мне был милостив, что пересказать вдруг не можно. Я ему писал письма кое-какие, — к Олсуфьеву,3 напр<имер>. Дал мне для перевозу к Ивану Матвеевичу ассигнациями 200 руб., небольшое ружье, атлас и книгу архитектурных рисунков. Спрашивал о вас, о сестрице;

как я зачал говорить про долг наш, он ничего не ответствовал. Что касается до дядюшки Матвея Артемоновича меньшого, я, говорит, не знаю, что де лать, деньги у меня теперь все по людям, четырнадцать тысяч у Яковлева, семь тысяч у <пропущено слово> как у архерея. — Напрасно говорят, что переменение климата имеет влияние и на свойства наши: и под петербургским небом столько же я люблю останавливаться на подробностях, как и при волжских берегах. Хотя и поневоле, я перебегу несколько приключений дорожных и мало значащих, чтобы поберечь ме ста петербургским. Вчера был все дома. Иван Матвеевич,4 будучи квартирмистром и, следовательно, имея нужду в верховой лошади, приборе и пр., а будучи не в состо янии жалованьем исправиться, сказывается больным и не живет в лагере. С ним пре проводил я день. Нынче, в моем дезабилье — для того, что еще мундира не было, — ходил к Сергею Александровичу,5 который вам за письмо благодарит и мне, сколько силы будет, помогать обещался. Спрашивал, для чего я еще не остался: отсрочили бы. Судили про подполковника.6 Служить очень не авантажно: сам всякий день и очень рано в строю, и бегает, как ефрейтер, строг и горд до чрезмерности, и при нуждением выше сил отнимает охоту и рвение к службе. Был потом у Леонтьева, он просил ходить к себе, разговаривал о Твери. Подполковник поехал в дивизию и будет в четверг. Обедал с Иваном Матвеевичем у Аннибала8 весело и с десятком ита лианцев. Иван Абрамович вам приказывал засвидетельствовать свое почтение, меня просил ходить часто к себе. Бумага моя не будет с мой день, и вечер остается неопи санным. Был у Миллера,9 у Петрова10 с письмом был дядюшки, да не застал, пришел домой. Павлушка приехал благополучно, и теперь разбираемся. Целую вашу роди тельскую руку и остаюсь на веки ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица, Федосья Никитишна, желаю тебе от всего моего сердца, чтоб ты была здорова и довольна собою и мною. Вот, у вас на той стороне не скушно. Я те перь где иду по улице, так сердце tic-toc, tic-toc. Скоро пройдет эта глупость, чуть ли не завтре, как скажут: нутка, покажи, парень, свой провор. Est-il possible que notre cousin me demandait entre autres choses: «Est-il vrai, dit-il, ce que j’ai entendu, que l’on recherche dj votre chre soeur?» — «Qui vous l’a dit, mon Dieu?..» — «C’est Werderefsky».11 — Adieu.* Иван Матвеевич хотел к вам нетерпеливо писать, да его увел один италианский с Аннибалом живущий офицер.

Татьяне Петровне поклон.

Перевод:

* Поверишь ли, наш кузен спросил меня между прочим: «Правда ли, — сказал он, — то, что слышал я, будто бы уже сватают милую вашу сестрицу?» — «Кто вам это сказал, Бог мой?..» — «Вердеревский». — Прощай.

3 августа 1777 год. Санктпетербург, августа 3 д.

Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Я думаю, что вы уже изволили получить одно мое письмо, хотя и не в настоящее время. Понедельничная почта упредила его, так оно послано на вторничной. И я бо юсь, чтобы сие замедление уже не приключило вам беспокойства. В чем у вас, батюш ка, нижайше прошу прощения. Ваше милостивое письмо от 26 и<юля> я получил третьего дня и уже некоторые письма разнес. Я не могу не быть доволен приемом господ майоров. Федор Яковлевич по-старому ласков: расспрашивал у меня о вас и уверял, что он всегда рад будет оказать свое усердие вам в рассуждении моей пользы;

потом спросил у меня, явился ли я к Николаю Васильевичу, — а это было в самый день моего срока, так я сказал ему, что я уже не один раз был у него и пашпорт свой уж отдал капитану-поручику князю Александре Ивановичу Лобанову-Ростовскому. Для того что нынче в Кадетской роте и при школе офицеры, и сей отправляет все пол ковые нужды по роте. Он родной племянник жены нашего подполковника и человек, как сказывают, взыскательный;

но я еще до сих пор причины не имею пожаловаться, будучи им принят учтиво, и теперь еще отнюдь не обеспокоен. Я подал также Федо ру Яковлевичу письмо от дядюшки Матвея Артемоновича;

он, прочетши, сказал, что дядюшка сам, будучи здесь, не мог выпросить Ивана Матвеевича у князя в сержанты, так напоминание от меня еще будет слабее;

не лучше ли подождать до тех пор, как вступит в службу. Г. Шипов2 приказал вам благодарить, и как он говорит обыкновенно ласково, так и сказал, что во всем, где только он будет мне полезен, я могу требовать от него всякого вспоможения. Спрашивал, давно ль вы в Твери и пр. Князь Петр Алексее вич3 приказал вам кланяться и также уверял в продолжении своей благосклонности.

Он уж ныне не очень входит в полковые дела, хотя еще иногда и дежурит. Государыня, сказывают, милостиво с ним разговаривая, между прочим сказала, что она имеет для него особливое место и что он может теперь не столько в полку трудиться. Подпол ковника ждали вчерась из дивизии. У Федора Михайловича4 я обедал третьегодня, но как к нему приехала сестра Татьяна Михайловна Флорова-Багреева5 и поэтому они все новоприезжими заняты, так я и не успел с ним переговорить о перстне, что меня препятствует так скоро отправить Павлушку. Нынешний день только убрался идти, чтоб разносить письма, дождь пошел и поневоле остановил дома. Флорова-Багреева вам кланяется и извиняется, что не заехали, будучи нездоровы, хотя и была намерена неотменно. Вчерась познакомился я с Поповым6 и был у него с письмом Киприана Ивановича,7 которому я и благодарю за сей случай и прошу объявить мое почтение.

После обеда иду на Васильевский остров к Ивану Матвеевичу с письмами и, ежели удастся, зайду к Докучаеву8 для переменения векселя. Чтоб Павлушке дать между тем упражнение, я купил несколько товару, и он шьет сапоги для Ваньки. Строи в кадет ской роте на сих днях кончатся, и ежели есть, так уже только, как говорит капитан поручик, для смеху.9 Как я был последний раз у Николая Васильевича,10 так он отда вал ротному писарю переписывать не знаю какие-то установления для нашей школы.

Сколько можно сначала приметить, Ник<олай> Вас<ильевич> человек очень медлен ный и нерешимый. Он еще и в свою контору ездит. Сергей Александрович перенес всю сию перемену так, сказывают, что не дал приметить своего упадку. Списки истории, которую преподавал в школе Еллерт, бывший тут учитель, погубили его в мыслях кн.

Николая Васильевича.12 У меня теперь столько, хотя маловажных, известий, что, на полнив ими письмо, еще множество их в остатке имею. Но как их истощить не можно, то лучше буду говорить с вами о том, что меня более касается.

Я слава Богу, здоров и живу с Иваном Матвеевичем;

упражнения мне никогда не достанет, но только нет довольно времени. Я хотел бы теперь у всех быть, у кого надобно, да никак скоро успеть не можно. Я полагаю надежду на Бога, которого о том только и прошу, что вы будете здоровы и сколько можно не скучны. Общих здешних новостей я почти не знаю. Нижайше прошу, милостивый государь батюшка, о про должении вашей ко мне драгоценной милости. А я с глубочайшим моим почтением уповаю вашего родительского благословения и остаюсь на веки, милостивый государь батюшка, ваш покорнейший слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица Федосия Никитична! За ваше любезное писание приношу мою благодарность. Строки сии не могут уже мне дать знать ничего нового. Я знаю ваши мнения, ваши чувствия. По крайней мере, льщусь так: вы любите меня и вы знаете, что бы я вам не поверил, ежели бы мне утверждали противное. — Прости, матушка сестрица, я чувствую, что это гордо. Мое заблуждение велико. Тот не заслу живает любви вашей, кто цены ее не знает: я ее знаю. И прошу вас, матушка, меня любить, хоть только для того, что твоей души это достойно, это сродно. Ну! Я заврусь.

Прощай. Que notre cher pre ne s’afflige pas: faites-moi cette grce.* Татьяне Петровне поклон. Елагина13 ни Муравьевых14 нет в Петербурге.

Я вам, милостивый сударь дядюшка, имею честь донести, что я, слава Богу, здо ров и приношу мою нижайше благодарность за ваше ко мне напоминание, и прошу покорно и впредь меня своею милостью не оставить. Остаюсь с моим должным поч тением завсегда покорный слуга Иван Муравьев.

Я вам, матушка сестрица, сие свое покорное почтение приношу и остаюсь завсег да ваш покорный слуга Иван Муравьев, князь Акоповский, а как княжество в Польше, так за незнанием языка не еду туда.

Перевод:

* Пусть наш дорогой батюшка не печалится: сделай мне такую милость.

7 августа Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Нынешнюю почту не имел я счастие получить от вас писем и не знаю, дошли ли к вам мои два, отсюда писанные. Первое не успел я в настоящее время отослать на почту в понедельник и отослал уж во вторник, для того что на немецкой в вечеру не приняли. Я опасаюсь, чтобы сие неполучение в настоящий срок не приключило вам тщетного беспокойства и прошу в том извинения. Я, слава Богу, здоров;

упражнение мое состоит по большей части в разнесении писем, которого еще и теперь не кончил.

Многие живут по дачам, других не застаю, а при том же и не многих разом обойдешь по утру. Князю Александру Алексеевичу1 успел письмо ваше подать перед тем, как садиться в карету. Князь Михайло Мих<айлович> Щербатов2 довольно хорошо меня принял и приказал вам кланяться;

быв у него, заходил к его сыну, который мне пре жде знаком. От Завороткова3 слышу, что наш капитан-поручик после, как я у него был, хорошо обо мне отзывается: это меня немножко порадовало и потому, что о нем сказывают, будто он строг, и потому, что он подполковнику родня. Князь Николай Васильевич третьегодня поутру уехал к Никите Ивановичу Панину, и я часом опоздал его застать для того, что прежде был он в дивизии. Завтрешний день вступят кадеты в школу. Дежурить будут у нас офицеры, а при них сержант, унтер-офицер и ефрейтер.

Нынче был между прочих и у Анны Андреевны,4 которую раза по два не заставал дома.

У ней сидел долго и разговаривал. Она мне предлагает ехать с ней на завтрешний день в Петрушкино. Видно, что Барышникова5 нет. Я не знал, что ей на это сказать, одна ко обещал стараться получить позволение. Она просит, чтоб я к ней часто ходил и по обыкновению ласкова. Живет теперь в доме Александра Андреевича6 для того, что свой каменный в Большой Морской переделывает. Александр Андреевич и с женою уехал в деревню. Между тем, как я ходил по утру, ко мне приходил Ханыков,7 с кото рым я еще не успел видеться и который, я не знаю почему, спроведал, что я здесь. Так же присылал ко мне Николай Иванович Новиков просить к себе, не знаю для чего. Но без меня не спросили, где он стоит, и так я послал проведать. Дни с четыре тому назад, как я нечаянно встретился на улице с Николаем Александровичем Львовым,8 который тогда дни два еще, как приехал из чужих краев, живет по-прежнему у Бакунина,9 кото рый в отсутствие Никиты Ивановича сам по иностранным делам своего департаменту докладывает государыне. Николай Александрович очень доволен своим путешестви ем: он имел случай удовольствовать свое любопытство, особливо в художествах, ко торым он и учился. Михайло Федорович10 прислал прошение о увольнении его еще на зиму, что<бы> лечение свое кончить путешествием в Италию по совету докторов.

Хемницер с ним: он, сказывают, прогуливался в Париже с Руссо. Государыня вчераш ний день изволила приезжать в Петербург для Преображенского праздника и кушать в Летнем дворце, откуда через сад проходила на набережную пешком. Недавно видел я стихи г. Рубана к Семену Гавриловичу Зоричу,11 за которые получил от государы ни золотую табатерку с 500 червонных. Не можно вообразить подлее лести и глупее стихов его. Зачинает с Илии пророка, которого равняет шведскому королю, а Зорича Елисею. Пишет, что, как шведский король облек его геройскою славою, Зорич наш и удивился. Какая прекрасная позитура! Я бы хотел посмотреть: просит Зорича, чтобы он явленную добродетель всегда оказывал и продолжал. — Нельзя всего перечесть.

Со всякого стиха надобно разорваться от смеху и негодования. В Тверской семинарии лучше делают стихи. Шведский король, сказывают, отозвался к государыне, что он ее волю исполнил, дав Зоричу орден Меча;

но как она известна, что это первенствующий орден, так с тем, что он надеется его видеть скоро в чине, достойном оного. Я нынче так, как и всегда, заговорился. В прочем, прося усерд-нейше Бога о здравии вашем, желаю получить нетерпеливо ваше милостивое писание и в надежде вашего роди тельского благословения остаюсь нав<еки> с глубочайшим почтением, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михаиле Муравьев.

1777 года августа 7 дня. С. Петербург.

Милостивая государыня матушка сестрица, Федосья Никитишна! Вот изволите видеть, как я поживаю! Вить видно, что я... я;

а больше ничего. Из полку меня тронуть боятся. На караул у нас не ходят. Авось ли проживем. Вчерась и третьегодни обедали мы с Иваном Матвеевичем у Ивана Матвеевича на Васильевском славном... О Тверь! и славная нагорна сторона, ты Волгой матушкой, не чем же вить, славна;

славна, славна и здесь не слышна <поливою>, покорный ваш слуга, с Фонтанкой и Невою... В Париже нынче мужчины убираются в две пукли в ряд над ухом и третью, как женщины носят, висячую за ухом. Это постоянные, а щеголи по восьми на стороне. Кошелек сплощен с обеих сторон и близко подвязан. Пряжки серебряные через всю широту ноги, плос кие, толстые, параллелограмом. — Анна Андреевна спрашивала о вас, привыкаете ли вы ко Твери, не скучно ли и играете ли на клавирах;

мне говорит, что она радуется будто, видя, что я не так углублен в стихотворство. Это что за задача?

Татьяне Петровне мой поклон.

10 августа Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Тотчас после отправления моего прежнего письма получил я ваше с приобщени ем другого, от Тимофея Ивановича1 к его племяннику, которое я и отнес. По отпуске того письма вы еще не изволили получать ни одного от меня, а я и с дороги писал к вам дважды: один раз из Хотиловского яму, с трактирщиком Миллером, другой из Валдай.

Павлушка все еще здесь: медленность сия происходит от Федора Михайловича. Вче рась нарочно затем пошел я к нему обедать: говорит, что недосуг ему, за домашними хлопотами и для того что у него гости, переговорить с ювелиром. Пятьдесят рублей он уже уступил и с тем, что ежели еще не нравится перстень, так он его берет назад.

Федору же Михайловичу кажется, что тут передано 20 или 30 рублей, за эту сумму и отдавать назад, казалось бы, не для чего. Что касается до серег, сказывает Федор Ми хайлович, все ценят их здесь в тысячу рублей, и сама княгиня Юсупова, которая всегда весьма дешево покупает бриллианты, за находку почитает купить сии за 800. Мария Ивановна2 приказала отписать, чтобы их иначе и не писать за сестрицею, как в тысяче рублей, что никто за обман почесть не может. Нынче должен я еще к нему идти. До сих пор не имею я еще никакой должности, но в понедельник вступят в школу. На сих днях отпросился было я на день у капитана-поручика, чтобы ехать на дачу с Анною Андреевной, но, пришедши к ней рано, ее уже не застал и остался дома. Вместо того то утро просидел я у Новикова. Тогда же был у князя Козловского: он принял меня очень учтиво и предлагал мне свои услуги, ежели я хочу перейти в другий полк или чего другого от него потребую. Стороною слышу я, что он друг Зоричу. «Ученые ведо мости»3 еще по сих пор не выходили;

а нынешнюю неделю выдет их четыре нумера, и как я слышал, то сим они и кончатся. Издатели их неизвестны и не хотят открываться.

Я не спрашивал Новикова, но Херасков говорит, что он отпирается. У Хераскова был нынешнее утро: он по-прежнему ласков и просил меня к себе ходить. Приглашает меня также приступить к собранию, которое издавать будет Ежемесячное сочинение, состоящее из переводов, которых вообще материя должна принадлежать или к мора ли, или к истории.4 Новиков предложил мне переводить Боэция консула римского о утешении философии, сочинение, смешанное с стихами и с прозою.5 Херасков про живет здесь до декабря. Спрашивал меня о надписях, о которых, говорит он, тотчас узнал, что мои. О Майковых6 говорит: не так-то чтобы. Майков издал пастушескую драму, «Деревенский праздник» в двух действиях. Прасковью Глебовну7 раз шесть или семь не могу застать дома, и письмо принужден был отдать девке. Она живет у Пол торацкого8 во флигеле, где мы жили. Вчерась у Федора Михайловича взял я 25 рублей из числа оставшихся 214 руб<лей>. Он давал мне и сто рублей, да я попросил двад цать пять. Я по списку 79-тый человек. Строи уже кончились. Вот сколько написал я вздору о себе, и тут еще не все;

но я никогда не кончу, ежели все писать. Каково вы изволите поживать? Мне нельзя требовать так же поденно знать, где вы были и что де лать изволи<ли>, но, по крайней мере, нижайше прошу уведом<лять> вообще. Я вить теперь сам тверитянин и принимаю более участия в ее приключениях. Лучше, неже ли знать об этом, хотел бы я знать о вашем мне драгоценном здравии. Дай Господи, чтоб оно ненарушимо было. В прочем, прося вашего родительского благословения, остаюсь навсегда с искреннейшим почтением и преданностью, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года августа 10 дня. С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Желаю вам от сердца удовольствия и здравия. Дай Бог! чтоб вам час от часу неприметнее казалось мое отсутствие. Я счас тлив чрезмерно, что могу говорить так гордо, а за сию гордость должен благодарить вам. Ежели будете писать в Берново,9 отпишите мое нижайшее почтение. Особенно Любови Федоровне.10 Сколько бы она меня обязала, ежели бы вздумалось ей погостить в Твери!.. Вышедшее сочинение Мармонтелево «Les Incas»11 * я еще не читал. Говорит Михайло Матв<еевич>, что слог прекрасен, но целое и расположение не могут в своем роде равняться со сказками. Оно в прозе, хотя и стихотворческое. Есть трогающее, и очень. Прощайте. Татьяне Петровне приношу мое благодарение за старание о Фавуш ке и за известие о Бижутке;

но жива ли она?

И я вам, милостивый государь дядюшка, при сем свое почтение приношу;

то же и сестрице Федосье Никитишне, прося меня <в> своей милости содержать и оставить.

С моим должным почтением, милостивый государь дядюшка, покорный слуга Иван Муравьев.

Перевод:

* «Инки».

14 августа Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович! Вот уже тому две недели, вчерась минувшие, что я живу в Петербурге, а вас не вижу уже близко трех недель. Во все это время получил я от вас только два письма. Не подумайте, батюш ка, чтобы я осмелился вам в этом упрекать. Нет, мне только прискорбно то, что я не известен о вашем здравии. Вы сами изволили меня приучить к вашим письмам:

так, когда не получаю, вздумается иногда, что вы на меня гневаетесь. Я оставил вас столько ко мне милостивым, что перемены так скоро я не опасаюсь. Вы соверши те мое искреннейшее удовольствие, когда в этом сами уверить изволите. Я не могу теперь много писать по моему обыкновению затем, что боюсь опоздать на почту.

Ювелир перстень принимал без малейшей отговорки. Двадцать человек, говорит он, будут на него охотников, а я только вам (т. е. Федору Михайловичу) в угодность так уступил. Деньги подождать полторы недели. Итак, мы рассуждали потом с Фе дором Мих<айловичем> еще о перстне. Я Павлушку столько остановил для перстня, а теперь еще ждать. Он показывал перстень Татьяне Михайловне. Она говорит, что недорого. Я также носил его к Прасковье Глебовне: у нее точно такий дан 250 руб., и говорят — еще не дорог. Мы решились, наконец, его оставить. Павлушку отправлю завтре, что свет. С ним посылать перстень поопасся по нынешнему воровскому слу чаю по дороге. А берет у меня его Татьяны Михайловны сын Аполлон Никифоро вич Флоров-Багреев. Он едет через Тверь. В школу вступили нынче: нам воля, ежели хотим и где хотим, учиться. Вчерась обедал я с Лепехиным1 у Прасковьи Глебовны.

Нынче у Хераскова, который вам кланяется. Он до меня очень добр, всем домом я об ласкан, больше быть нельзя. В прочем, прося вашего родительского благословения и желая ненарушимого здравия, с глубочайшим почтением остаюсь, милостивый государь батюшка, ваш нижайший слуга Михайло Муравьев.

1777 года авг. 14 дня. С. Пет.

Матушка сестрица, желаю здравствовать. Люби меня, ежели ты любишь напо минания. Я всякий день в делах — и в каких? Туда, сюда. И веть ради. У Хераскова <столько новых книг, брошюр. Г. Дорат выдал комедию «Les prneurs»,2* где всех пи сателей портреты руга<тельные>.

Сестрица! Нынче барыни носят высоко тупей по-мужскому. Он весь ровен, ро гов нет назади, верх немного вперед выгнут. — Фавушку береги, матушка, да вели вы мыть.

Здесь в Питере английская герцотиня Кингстон. Татьяне Петровне поклон.

Перевод:

* «Пустомели».

15 августа Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович! Ваше милостивое от 9 числа сего месяца пущенное письмо получил я только теперь. И приношу за него мое нижайшее благодарение. Павла, наконец, отправляю. Я его задержал долго и без пользы. Во вчерашнем письме моем увидеть изволите прежде получения сего, что юве лир перстень берет очень охотно назад, но что я немножко остановился на том, отда вать ли его или нет. Федор Михайлович заключает также по скорому его согласию, что неотменно перстень цены своей стоит. Все, которым он показыван, того же мнения.

У Прасковьи Глебовны словно такий же перстень дан двести пятьдесят рублев. И еще доставлен он ей как недорогой. Татьяна Михайловна Флорова-Багреева так же судит.

Мое затруднение в том, скоро ли найдешь перстень, найдешь ли ровно в ту цену, — а покупать вить положено неотменно. При том, чтоб и совсем не быть обманутым, думая купить дешево. Что касается до серег, то сказывал Федор Михайлович, что Измайлов, который сам знаток, призывал другого ювелира и заказывал точно такие же себе сде лать. Ювелир попросил 1300 рублей, и доторговались до 1200. Вы изволите писать, что бы перстень мне до своего отъезду оставить. Но как это будет долго, то я отваживаюсь послать его с Аполлоном Никифоровичем Флоровым-Багреевым. Он едет через Тверь, а отправляется завтре, ежели не отложит. Что касается до денег, украденных у Павлуш ки, то это сущее несчастие и которого предупредить почти было не можно. Украдено же 3 рубли и 75 копеек. О хозяине сказывают обыватели, что человек добрый, а кладут вину на присяжного ундер-офицера, который у него поставлен. Павлушка сам помнит, что, как он на кибитке вынимал деньги из мешка и пошел с ними за дегтем, жена этого присяжного высматривала из сенного окошка. Как все это принадлежит к обстоятель ствам моего путешествия, то я вас прошу все это мне собственно простить, чтобы не понес бедный человек вашего гневу для меня. Вчерась приехала Христина Матвеевна Аннибальша,1 и Иван Матвеевич зовет меня сегодня к ней. Обедал я вчерась у Михаила Матвеевича Хераскова, где были также Петр Матвеевич2 с женою и княжна Урусова. Случай быть у него часто льстит мне особливо, и он же обхождением своим столь обя зывает, что я заслужить не в состоянии. Отзывается обо мне более, нежели я могу же лать. Просил принести к себе начало Нарвской поэмы, о которой я еще в Москве ему сказывал, также и мою трагедию, о которой они все у меня спрашивают.4 Даже жена его столько интересуется мною и не иначе поступает, как со знакомым дома. Княжна хочет переводить в наш журнал небольшие отрывки поэм, переведенных на француз ский с древнего галлического языка в Шотландии.5 Михайла Матвеевич хочет видеть из них некоторые и моего перевода. В сей журнал я уже зачал первую книгу Боэция о утешении философии, по предложению Ник<олая> Иван<овича> Новикова. Если я не буду уметь препровесть весело моего времени теперь, то виноват буду я. Михаиле Федор <овичу> Соймонову отсрочено на год еще, и к полному жалованью, которое он имеет, государыня пожаловала 5000 р. При сем посылаю портрет короля шведского, который, сказывают, не очень схож. Мне его подарил Головин6 С Иваном Иван<овичем> Лепехиным обедал я третьегодня у Прасковьи Глебовны. Она очень слаба и кашляет ча сто. Иван Андреевич в деревне и с детьми. Как порасскажет несчастия, в эти времена с нею случившиеся, надобно ужасаться. Самойлов7 им сделался неприятелем. Все люди их были опасно больны и большой сын. Пятеро из людей умерли, в том числе и Ан древна. — Варвару Егоровну Головцыну, говорят, будто сватают за Алексея Ивановича Корсакова.8 Егор Андреевич писал сюда к своим приятелям, чтобы быть ему в городе наместником: отказано. Праск<овья> Глеб<овна> подала письмо Зоричу. Сказывают, будто он вступается и делает милости. Это за ним, сказывают, исстари водилось. Хоть последнее возьми. В Сенате эксекуторы пожалованы новые;

между прочими один Ко зодавлев9 из протоколистов сенатских по просьбе князя Григорья Григорьевича.10 Я бы писал более, но чтобы не опоздать отправление Павлушки, оканчиваю, прося вас ни жайше не оставить меня вашею родительскою милостью и благословением, и остаюсь с глубоким почтением навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года августа 15 дня. С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Вы меня attendrissez;

* можно ли, чтобы я puisse contribuer quelque chose votre tran-quillisation? ma chre! une si charmante image pourrait-elle m’tre permise? Vous vous souvenez de nos entretiens pendant le caf!

Puissiez-vous vous souvenir toujours ainsi d’un frre qui vous aime tendrement! ** Я к вам посылаю «Луцилию», «Гурона», «Силвана» и «Земиру и Азора»,11 pour que vous puis siez vous souvenir d’un frre qui vous aime tendrement.*** Простите, матушка, что я не успел их переплесть: это оплошность. Soyez tranquille et vous saurez, que vous tes ver tueuse: telle cause, tel effet. La tempte des passions violentes ne pourrait jamais produire autre chose dans notre me que l’agitation et point de calme.**** Нынешнего году издана эпистола Вольтера к парижанам,12 где заставляют его раскаиваться во всех его поступ ках и доказывают, что, читаючи его, дремлют. Кончится вот чем:

Renversez ma statue et brlez mes ouvrages.***** Еще пьеса чудная, где кто-то влюбился в «Новую Гелоизу», в весь роман, и хочет, чтобы никто им не пользовался, кроме его. Критик присовокупляет, что это, может быть, не понравится Жан Жаку Руссо и что ежели автор влюбится во все древние меда ли, захочет также один их иметь.13 Дорат выдал комедию «Les prneurs» и пьесу «Epi tre l’ombre d’un ami»,14****** это к г. Колардо, славному писателю героид, который в начале прошедшего года умер. Ну, матушка, будь здорова. Прощай.

Матушка, Татьяна Петровна, благодарствую за приписание и уведомления и ос таюсь ваш покорный слуга М. Муравьев.

Перевод * трогаете.

** чем-нибудь способствовал вашему успокоению? О, любезная моя! Столь пре лестный образ может ли мне быть дозволен? Помните ли вы ваши беседы за кофием?

Если бы и вы всегда помнили брата, который нежно вас любит!

*** чтобы вы могли вспоминать нежно вас любящего брата.

**** Будьте спокойны, и вы будете добродетельны. Какова причина — таково следствие. Буря неистовых страстей никогда не приносит нашей душе успокоения, но лишь тревогу.

***** Ниспровергните мою статую, предайте огню мои творения.

****** «Послание к тени друга».

17 августа Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Третьегодня, то есть во вторник, отправился отсюда Павлушка;

а нынче хочу я отнесть перстень к Аполлону Никифоровичу Флорову-Багрееву, который едет через Тверь и отправляется сегодня. Ежели же не отправится еще зачем-нибудь нынче, то отпишу к вам на следующей почте. О себе доношу, что я, слава Богу, здоров и доволен.

Письма свои я еще не совсем разнес. Живем мы с Иваном Матвеевичем, слава Богу, спокойно. Он меня иногда не выпускает из кабинету и велит дело делать, которое я взялся. Я ему за это очень благодарен. Сам он беспрестанно читает Плутарховы жизни и Корнелиевы трагедии. Здесь были дней несколько ясных и хороших. Третьегодня стоял ветер, вчерась и более того, а нынче тише. Вчерашний день был в немецком театре: представляли переведенную с аглинского комедию их славного сочинителя г. Кумберланда, называемую «Американец».1 Действие в Лондоне;

сей дикий приез жает к своему корреспонденту и другу, в котором, на конце пиесы, находит себе отца.

При самом въезде в Лондон все ему странно, все его поражает. Приходит в трактир:

хитрая хозяйка скучает ему своими учтивствами и ставит ему сети. Он помогает бо гатством своим бедному и честному капитану: сей не может поверить его щедрости.

«Как? — спрашивает у него дикий, — разве у вас странно делать добро людям, когда есть из чего?». Добродушный и грубый обнищалый гренадерский майор делает сме хотворные явления в продолжении пиесы. Выгоняет из дому скупой и немилосердой вдовы плута приказного, который, будучи душеприказчиком ее мужа, отказавшего все свое имение родному племяннику, сыну бедного капитана, сговорился ей выдать духовную за пять тысяч стерлингов. Дикому предлагают дуэль. Наконец, все кончит ся счастливо, и сей пылкий, ветреный, но добродетельный американец женится на дочери того бедного, но теперь уже обогатившегося капитана, которому он благоде тельствовал. Образ, которым он в нее влюбился, столько же странен, как и все его по ступки. Он проклинает себя тысячу крат, зачем он вздумал выехать из-под экватора в столь хладную и нравам его противную землю. Говорит, совсем накрывшись. Мно жество чувствий натуральных и трогающих рассеяно в пьесе. Характер отца умный и сострадающий и который хочет испытать сына своего, не открывайся ему, чтоб он действовал свободно. — Сказывают, что будто Иван Иванович Шувалов возвращается в Россию.2 Я думаю, что я уж писал к вам о слухе, который здесь разнесся, что Су мароков умер.3 Приехал сюда один офицер, который его отчаянно больна оставил.

Незадолго перед смертью женился он в деревне на третьей жене, которая покойной племянница. Зять его Княжнин прощен и получил назад чин.4 Он теперь при Иване Ивановиче Бецком переводчиком. «Ученые вед<омости>» все еще не выходят и сим полгодом кончатся: издатели не сдержали своего слова Миллеру.5 Я не обязан еще ни какой должностью ни от роты, ни от школы: нас оставлено на воле. Если мне удастся, то я постараюсь начертить план фортификационный или окончить старый. В школе дежурят понедельно офицер, сержант и ундер-офицер. Положение офицера немнож ко скучно и жалко. Он должен перекликать и пр. Сколько помню, так я исчерпнул материю письма <сего> и оканчиваю оное моим ревностнейшим желанием вашего драгоценного и сестрицына здравия. Я прошу вашего родительского благословения и милости. С искреннейшею преданностью и почтением, милостивый государь батюш ка! ваш нижайший слуга и сын Михайло Муравьев.

1777 года августа 17 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Сколько бы желал я поговорить с вами к удовольствию моего сердца! чтобы чувствия его ничего не потеряли в изъяснении!

Я не имею нежной и сладостной кисти сочинителя «Инков». Маленькая бумажка должна их ограничивать: час почты рушит минуты сего приятного забвения, которое меня единственно отдает вашему присутствию и беседе. Простите мне, матушка се стрица, и не думайте, чтобы вы далеки были от моего воспоминания, когда перо мое скупо иногда в чертах своих. Природа человеческая должна бы быть очень сожаления достойна или бы я ею должен был играться, если бы не слушал я ее гласу к вам и не было бы во мне впечатлено нежнейшей любви к вам. Наконец, я тысячу раз сказал, изъяснение чувства очень трудно, и в самое то время, когда оно, кажется, преходит его пределы, еще его не досязает. Столько-то нежны его краски. Но я рассуждаю вместо того, чтоб писать к вам. Меня одно то обнадеживает, зная ваше сердце, что, что бы я ни написал, вы сделаете и натуральным и приятным, когда будете читать. Je gagne lorsque c’est vous qui jugez ma cause: mon juge est un avocat intress qui plaide pour moi et le croit faire pour lui-mme.* Мармонтелево сочинение «Инки» переводит, я думаю, Марья Васильевна Сушкова, бывшая Храповицкая.6 Хераск<ов> сказывал, что он слы шал, что некто Львов перевел его половину.7 Будь здорова и довольна. Ежели веселит общество, будь счастлива в нем. Будь счастливее дома. Прощай.

Матушка Татьяна Петровна, здравствуй, пожалуйста, не забудь Фавушку и меня.

Я часто, вставая или садясь на стул, боюсь ногой убить Фавиньку, будто он еще лежит под столом.

И я вам, милостивый государь Никита Артамонович, остаюсь завсегда с моим должным почтением. Ваш покорный слуга Иван Муравьев.

Перевод:

* Я выигрываю, когда меня судите вы: судья мой — заинтересованный адвокат;

он защищает меня, думая, что делает это для самого себя.

17 августа Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Сей господин вручитель, Аполлон Никифорович Флоров-Багреев, сделал мне одолжение принять на себя доставление к вам перстня. Я прежде писал к вам, милос тивый государь батюшка, о причинах, которые решили меня его оставить. Но если вы изволите его охотнее назад отдать, время еще не потеряно и ювелир его всегда при нимает. Я не пишу более с сим случаем для того, что я писал нынче по почте и, чая тельно, то письмо скорее получить изволите. Я не мог найти хорошенькой коробочки, куда положить, и принужден был употребить худо выдолбленную.

На всех сторонах ящичка по связкам ниток положены печати нашего герба, и крышечка утверждена гвоздиками. Бриллиант в двух бумажках, в хлопчатой бумаге, внизу подостланы охлопки. В прочем принося мое нижайшее почтение как вам, так и матушке сестрице Федосье Никитишне, остаюсь навсегда, милостивый государь ба тюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года августа 17 дня. С. Петербург.

21 августа Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович! Сей час получаю я ваше наполненное милости письмо, от 16 числа сего месяца пущенное, за которое так, как и за приобщение письма Афанасья Матвеевича,1 приношу мою искреннейшую благодарность. Я краснеюсь против своей воли, когда вы увольняете меня от писания к вам дважды в неделю, чтоб не делать лишней траты моего времени. Сим самым вы заставляете меня стараться о употреблении его как можно полезнее. Но мое сердце раздираемо бывает, когда вы сами силу ваших ко мне милостей унижать изволите, что будто, кроме бесполезной ласки, вы иначе в пользу мою ничего сделать не можете.

Как будто бы то, что я имею, чем наиболее жизнь моя может быть приятна мне, все, наконец, что я своим называю, не было ваше. Я на сие ответствовать ничего не имею.

Дайте мне времени чувствовать великость сих благодеяний и стараться их сколько нибудь заслужить, прежде нежели оне вам покажутся малы... В прошедшую пятницу был я в придворном театре и нашел там Вейдемейера2 и Тургенева,3 который уже по жалован майором, и простоял с ними вместе. Перстень отправил я с Аполлоном Ни кифоровичем Флоровым-Багреевым. В четверг он не уехал еще, как я прежде писал:

я видел его в театре в пятницу, и он хотел выехать в субботу по утру. Красильников все сие лето в Петербурге не был, а думают, что, конечно, в будущем месяце он будет, чаятельно-де теперь он на Ладожской ярманке. В субботу обедал я с двумя Иванами Матвеевичами у Олены Петровны Яковлевой, которая вам свидетельствует свое поч тение. О Захаре Матвеевиче5 говорит братец, что просить бесполезно, для того что он чрез то самое, что в Москву командирован, введен в комплет и никто из офицеров не захочет быть вытолкнут отсюда. В Кры<м>-де командировки не будет. Однако все бы об этом подумать. Иван Матвеевич нынешнее лето не был в лагере, затем что де нег нет. Ему надобна, по квартермейстерскому чину, лошадь и пр., а взять негде, так сначала был он в отпуску и жил в Сюйде, а теперь репортуется больным. Павлушка отправлен мною отсюда в Успеньев день после обеда, то есть 15-е число. Как-то, даст Бог, дойдет, а то прежде сего по дороге пошаливали. У нас здесь пронеслось, будто бы дядюшка Матвей Артемонович меньшой поехал к вам в Тверь. Нынешнее утро был я в Академической библиотеке и взял стихотворения барона Кронегка,6 которые читаю. В прочем прося усерднейше Бога о вашем драгоценном здравии и наде<ясь> продолжения ваших милостей и родительского благословения, остаюсь навсегда, ми лостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 году авгус. 21 дня. С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Ваше письмо, так я нынче должен назвать полторы страницы, которые вы ко мне писали, наполнили меня тем чувствием, которое его писало. Всякий раз чувствую я это, когда получаю тверские письма. Любезная, нежная сестра, ты заслуживаешь брата, который бы столько чувствовал дарования, которыми украшена душа твоя, и цену чувствий, ею обладающих, как я, но который бы умел любить лучше меня. Душа твоя имеет нечто важнее и основательнее, нежели моя. Ты мне приписываешь, что будто мог я ее успокоить своими советами. Я почти осмеливаюсь сказать, что ты мне льстишь... Прости мне, сестрица, я сделал себе насилие написать это слово, которое тебя огорчит. Могу ли я льститься, чтоб... я знаю силу убеждения, свойства души тво ей, готовой прилепиться ко всему тому, что она темно сама в себе чувствует. Она не может не плениться чертами добродетели. Ежели мои разговоры могли это сделать, я почитаю их для меня благополучными. Ты отдай мне этот долг и взаимно представь мне тихую добродетель, первую владычицу сердец, чтобы мое видело черты ее, на писанные рукою, ему любезной, и тем легче последовало ее наставлениям. Напиши мне кистию природы и невинности картину дружбы, какие цепи связывают друзей.

Представь мне человечество, которое возглашает мне, что я рожден ему помогать, что нищий требует моего взору, что я пожалею брата своего в злодее. Начертай мне из легка ту завесу... для того что Творец природы не может быть ею созерцаем, ту заве су, за коей ищет Его мудрец, благоговейно ему поклоняясь. Изобрази мне мрачными красками терзания насильных страстей, за ними следует угрызение, которое никогда не умирает, и злодействие, ожидающее заблудших в свое объятие... Я поцелую чер ты руки твоей, и, может быть, добродетельная слеза упадет на них. Мое сердце при ближится к добродетели. Прости. Я тебя люблю от всего моего сердца. Поклон мой тем, кто спросят. Василью Ивановичу Чаадаеву и, ежели приехал, Ивану Ивановичу. Фавиньку, пожалуйста, не забудь, сестрица. Татьяне Петровне мой поклон. Желаю ей здоровья, веселья и... сна.

24 августа Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович! Все ли вы в добром здо ровье;

я, слава Богу, здоров. Желаю от всего моего сердца, чтобы вы свое время сколь ко-нибудь веселее препроводить изволили. Я надеюсь, что наполненный милости ро дитель и искренно меня любящая сестра в печали, в радости, дай Бог! чтоб в печали не довелось, всегда и меня вспомнят. Я живу здесь и кажется, что живу, чувствую, хотя времени моего и не всегда расположить умею. В школу я свою ни ногой. Сижу дома, читаю или перебираюсь в своих бумагах;

ежели выду, и выхожу нередко, тысячу мест входит в голову, где еще быть надобно. Праздность эдакую терять не надобно, но не знаю, как пользоваться. Нынче был у Вейдемейера и Тургенева, у которого взял Пет рова перевод двух песен «Энеиды». Все после обеда читаю своего Виргилия и сержусь на себя, что он так хорошо писал. Здесь опять дожди зачинаются, и время пасмурно.

Во вторник была русская комедия «Так и должно».1 Новый актер и новая актриса2 яви лись на театре. Оба незавидны. Я был у Дмитревского во время балета за кулисами.

Он был совсем одет, чтоб играть петит пьес;

однако не играли. Вот о какой важности разговариваю я с вами, милостивый государь батюшко! Но это и письмо писал я для того только, чтоб с вами разговаривать. Если б мог я изъяснить чувствия нежнейшие моего сердца! Мое к вам усерднейшее почтение! Если Бог веселится счастием своих тварей, то и родитель, таков, как вы, должен быть чувствителен к удовольствию детей своих. Но я недостоин принесть вам сие удовольствие. Я целую ваши руки и, прося ва шего родительского благословения, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года авгус. 24 д. С. Петерб.

Матушка сестрица, если хочешь меня одолжить чем-нибудь и услышать просьбу отсутствующего, будь довольна собой, будь весела. Я тебя люблю, и дай Бог! чтобы сия любовь была утешением моей жизни, чтоб сие чувствие возобновляло живость сердца моего. Время течет;

останавливай его. Всякая минута, которую в свою пользу употребишь, не вечно для тебя пропала. Чувствуй свое бытие, дай упражнение своему сердцу, любя ближнего, Бога, родителя, сродников, друзей, ежели они есть, и приго товляя душу свою несть несчастие и счастие.

Татьяна Петровна, здравствуй. А Фавушку, пожалуйста, не забудьте.

28 августа Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович! Нынче ожидаю я ва шего письма: обыкновенно приносят ко мне в понедельник, и поздно. От этого случа ется, что и хотел бы на что скорее ответствовать, да письмо уж услано. — Нынешний день только застал я Якова Ефимовича1 в его мызе для того, что прежде и приезжал, так был в Сарском селе, где он почти по неделе живет. Я зашел, он был в зале и читал просьбы нескольких мещан, которые тут были. Я подаю ему письмо;

он, взяв меня за руку, ведет в свои покои, говоря по-французски, что со мной имеет говорить. В треть ей оттуда горнице, где его спальня, подал я ему письмо. Прочитав его, говорит мне, что он сам на него будет вам ответствовать, чтобы и я между тем уверил вас, что он слу жить вам старается. Потом, продолжая тоже по-французски, сказал, что он смотрит случая в вашу пользу, но обещать не может. Я ему ответствовал также по-французски, что вы для того только и писать к нему изволили, чтобы напомнить, и тем кончился разговор. По моему счету, должен быть уж теперь Павлушка в Твери: он пошел отсюда 15 чис<ла>, также и Аполлон Никифорович Флоров-Багреев, с кем я бриллиант отпра вил, должно думать, что в Тверь уж приехал. Ему уж нынешний день неделя в пути.

При сем посылается письмо от Конева и Попова. Новый вексель следующим образом написан: «Вологда, мая 30 дня 1777 года, вексель на 493 р. 27 коп. в двенадцать месяцев, считая от сего тридесятого числа мая тысяча семьсот семьдесят седьмого года, по сему нашему одинакому векселю повинны мы заплатить его превосходительству действи тельному статскому советнику господину Никите Артемоновичу Муравьеву или кому он прикажет серебряною российскою монетою денег четыреста пятьдесят три рубли двадцать семь копеек: толикое число мы от его превосх<одительства> получили спол на. Векселедавцы Петр Филиппов Попов купец вологодский, Петр Стефанов Конев купец вологодский». О Красильникове я уже писал, что его ожидают будущего ме сяца. Кибитку продали мы только вчерась и взяли семь рублей с половиной;

давали очень дешево. За коляску нашу дают восемь рублей, так, как и за карету Прасковьи Матвеевны. Письмо мое более похоже на ведомости, нежели на что другое;

если бы ве домости сии были важны. Я живу спокойно, безызвестно и ежели представляю Тверь, так только с хорошей стороны для того, что вы в ней живете. Сколько бы я счастлив был, если бы ваше житье в Твери было сколько-нибудь менее скучно. В прочем я про шу усерднейше вашего родительского благословения. Остаюсь навсегда, милостивый государь батюшко, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года августа 28 дня. С. Петербург.

Милостивая государыня, матушка сестрица Федосья Никитишна! вы, конечно, ожидаете своей череды и думаете: от меня что-нибудь услышите. Ah! ventre, ah! dlu ge! que je me veux du mal pour ne pas savoir crire!* Вы обманетесь и не прочтете ничего.

Ну, сударыня, ни слова о том, будто я тут n’y entre pour rien!** <Тезке> каково у вас, так ли, эдак ли? Что пользы, что я прожил десять месяцев в эдаком, я хотел было сказать, проклятом городе, но нет, я очень учтив, чтоб это сказать, je suis trop bon, et n’est pas tout--fait mauvaise...*** Прошедшую пятницу обедал у меня Ханыков и просил меня изо всей мочи в театр, но я поупрямился. А представляли, сказывают, «Дезертера».2 Нынешние два дни читал я прекрасную книгу: «Considrations sur... la grandeur et la dcadence des Romains» par mr le prsident Montesquieu, son «Temple de Gnide», petit pome en prose, joli au possible, ses fragments sur le got etc.3 **** Это такие книги, qu’il faut relire, quand on les a lus.***** Возьмите, матушка, у Александры Алексеевны «La Henriade» ****** и Сумар<оковы> комедии. Md. Bastidon4 m’a dit, la premire fois que j’tais chez elle, que mr Balk5 s’est charg de payer pour sa plume et les...

perles (бусы) et n’en a rien fait. Cela monte je crois quelques six roubles et...******* y меня давно уже Мармонтелевы «Инки», и я хочу давно что-нибудь выписать из них для вас.

Прощайте, будьте здоровы.

Матушка Татьяна Петровна, здравствуй.

И ваш покорный слуга И. Муравьев. Сестрица, видите, что Ив<ан> Матв<еевич> вас особливо помнит. Я вам, милостивый государь дядюшка, имею честь донести, что, слава Богу, <я> остаюсь вам с моим должным почтением ваш, милостивый государь дядюшка, навсег да покорный слуга Иван Муравьев.

Перевод:

* Ах, чорт возьми! Как я зол на себя, что не умею писать.

** не при чем.

*** я слишком добр, да и город этот не совсем плох...

**** «Размышления о... величии и падении римлян» г. президента Монтескье, его «Книдский храм», маленькую поэму в прозе, до невозможности прелестную, его фрагменты о вкусе и т. д.

***** которые надо перечитывать, если даже их и читал.

****** «Генриаду».

******* Г-жа Бастидон говорила мне, когда я впервые был у нее, что г. Балк взялся заплатить за ее перо и... бусы и ничего не сделал. Это обойдется, я думаю в какие-ни будь шесть рублей я... <припечатано сургучом>.

31 августа Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович! Я должен просить из винения, что движением чувствия, которого я не мог умерить, жалуясь, что редко получать могу ваши милостивые письма, востревожил я вас нечаянно. Вы изволите налагать на себя труд писать ко мне дважды в неделю: это мне новая милость, и изъ явления любви, ее сопровождающие, объемлют все мои ощущения и не дают жела ниям места. Но я вместе и постыжден сею милостью: я боюсь не принять ее, однако ж и совещусь, что отягощаю ваше снисхождение, что это делаете вы для меня. Мне должно искать вашей угодности. Всякий лишний труд, который вы принимаете для меня, должен буду я себе упрекать. Один раз будучи извещен, столько же будет мне счастлива та неделя, которую вы благополучно препроведете, и я всегда то же место занимать буду в сердце вашем. Я прошу усерднейше Бога быть сколько-нибудь до стойным тех уверений милости, которые вы мне делать изволите.

Не знаю, что сделалось с Павлушкой, что он еще в Тверь не бывал: по моему счету должно бы быть ему 26 число. Также и Флорову-Багрееву. Вексель я уже переменил и копию с него вместил в прошедшем письме. О Красильникове я писал, что его в сен тябре дожидают.

Вчерась, т. е. в Александров день, государыня одна быть изволила в Петербурге. А великий князь по причине беременности великой княгини не выезжает из Сарского села. Церемонии не было: государыня ехала в карете, также и кавалеры, в их платье.

Пожалованных не слыхать.

Покорно прошу прислать к подполковнику другое письмо, для того что первого передать я не успел. А его ждут к 10 сентября, может быть, и позже.

Здесь дни стоят довольно ясные. Маленький Иван Матвеевич свидетельствует вам свое почтение, так как и большой, которого нет дома. Он сегодня пошел явиться в полк.

Дядюшку Матвея Артемоновича большова здесь скоро ждут. Помнится, что прежде сего я еще не писал к вам, что старик Эйлер женился на молодой: уж давно.

В прочем, прося Бога о вашем драгоценном здравии, с глубочайшим моим по чтением навсегда остаюсь, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года авг. 31 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица! Голубушка Федосья Никитишна!

Что я должен тебе ответствовать на тысячу бумажек, которые теперь вкруг меня лежат. Я хотел бы, чтобы ни одна из них не осталась без ответу. В каком я кафтане хожу? Часто ли бываю в театре? Завтре, сказывал мне Николай Федорович,2 который нынче у меня обедал, что будут представлять «Димитрия Самозванца». И я пойду.

Прошедший раз представляли не «Дезертера», а Расинову «Андромаху». Vous tiez malade, ah! ma chre amie! et vous avez eu la cruaut de vous taire. C’tait ma simplicit de vous en croire sur votre parole. Aprs coup, je me ressouvins, que j’ai remarqu la lecture de votre lettre de 9 d’aot la faiblesse de votre seing et des caractres tracs en dsordre.

C’tait le huit sans doute, que vous l’avez ressenti. Eh! au nom de Dieu, qu’tait-ce que cette maladie? Tout le temps que je demeurais avec vous et, Dieu en soit lou, vous tiez en par faite sant. Apprenez-moi, ma chre, je vous en prie, si vous tes rtablie, mais avec sinc rit! Traitez-moi en ami qui s’intresse tout ce qui vous touche et n’ayez pas avec moi cette indigne piti. Si un pre tendre, si sa prsence est afflige des maux que vous avez soufferts et dont je me flatte que vous tes soulage, ne le dois-je pas souffrir, moi? Vos sentiments, si purs, si dlicats me ravissent l’me. Aimez-moi, ma chre, je vous aime de tout mon coeur.* Ив<ану> Ивановичу и Василью Ивановичу Чаадаевым поклонись, матушка, от меня.

Дмитрию Васильевичу3 также, если он в Твери, Тимофею Ивановичу Чонжину et toutes nos connaissances. Mr Gorockoff et Madame.** Фавушку, матушка, люби и без зубова. Vos conseils me sont chers;

je les suivrai.*** Матушка Татьяна Петровна, благодарствую за приписку и остаюсь ваш покор ный слуга Мих. Муравьев.

Перевод:

* Вы были больны, ах, любезный друг мой! И вы имели жестокость молчать. А я простосердечно верил вашему слову. Потом я вспомнил, что заметил при чтении ва шего письма от 9 августа неотчетливость подписи и беспорядочность букв. Без сомне ния, восьмого вы почувствовали себя плохо. Ради Бога, что это за болезнь? Все время, когда я жил подле вас, вы, слава Богу, были совершенно здоровы. Прошу вас, любез ная моя, сообщите мне, но искренно, выздоровели ли вы? Обращайтесь со мной, как с другом, которого интересует все, что касается вас, и не испытывайте ко мне этой недостойной жалости. Если нежный отец удручен вашей болезнью, от которой, наде юсь, вы уже избавились, не должно ли это причинять страдание и мне? Ваши чувства, столь чистые, столь деликатные, восхищают мою душу. Любите меня, любезная, а я люблю вас от всего моего сердца.

** и всем нашим знакомым. Г-ну и г-же Гороховым.

*** Ваши советы мне дороги;

я им последую.

4 сентября Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Мне нынче много писать кое-каких известий, и как я их воображу, так кажет ся, что без того не пройти, чтоб не запутаться. Итак я зачну по старшинству проис хождений. Последнее письмо мое было от четверга. В пятницу был я у Мих<айла> Ник<итича> Кречетникова.1 Он стоит у Руки, по Сарскосельской дороге, не доезжая заставы, в сторону, на даче Бутурлина. Прочитавши письмо ваше, приказал вам побла годарить весьма ласково, что в будущий его проезд мимо Твери будет он сам случай иметь с вами видеться и поговорить. Спрашивал, что еще с тех пор не сделал ничего в вашу пользу Сиверс? «Я-де думал, что по крайней мере нынче при открытии Псков ской губернии употребит<ся> он хотя виц-губернатором. Я сожалею искренне батюш ку и желаю ему сердечно всякого добра;

я сам бы не отрекся помогать ему, когда бы это было в другой губернии, а то Як<ов> Еф<имович> неотменно сочтет, что я это ему впреки делаю. Батюшка имеет всякое право быть им недоволен, затем, что это сущая обида — определять мимо, молодших. Не сделает ли он хоть того, чтоб дать батюшке место Фед<ора> Леонтьевича;

2 однако-де челобитна его еще не представлена». Сказал потом, что он здесь был болен лихорадкой и в первый раз еще готовится выехать к государыне. Того же дня после обеда, будучи в театре, увиделся я с Семеном Саввичем Муравьевым,3 который приносит вам свое почтение и просил меня к себе. Он живет у Семионовского мосту, в Аничковском доме. Сын его большой давно уж вахмистром, а меньшой недавно сержантом в Преображенском полку. И жену и дочь видел при выходе из театра. Следующий день не имеет ничего примечания достойного. Утро си дел я у Попова, который подарил мне свои «Досуги», ходил потом к Ермолову в Пре ображенский полк и обедал у Ханыкова. Вечером был у нас с Иваном Матвеевичем совет делать разные предприятия будущее утро. Мы так верно расположили, что уж казалось, будто я и впрямь офицер Преображенского полку и не позже, как к новому году. Совет был в избе, и Ульяна уж подавала свое мнение, что делать с пристройкою.

В самом деле, по утру, то есть вчерась, Иван Матв<еевич> разбудил всех очень рано, и снарядились мы идолопоклонствовать — он в свой полк, а я к Козловскому. Пришел:

но мне ответствовали, что его уж на той квартире нет;

оттуда я в «Лондон», там рас прашивать: нет его. А ходит-де сюда Зоричев скороход, сказывал мне пьяный немец, он бы знал это. Но, слава Богу, нужды еще не пришло в скороходе. Скучившись, от туда пошел я к Миллеру4 и с час рылся в книгах;

оттуда ходил во дворец к Петрову, которого не застал. Назад уж шел я;

случай опять привел к Козловскому. Он стоит в «Любеке». Козловск<ий> недели три как не выезжает. Этот день было его рожденье, наехало к нему пропасть ветреников с разными известиями. Они столько говорили, что мой проект о переводе в Преображенский полк остался без открытия. Обедал я вчерась у Василья Евдокимовича,5 откуда ходил на Васильевский остров к академиче скому инспектору;

он вам кланялся. Пришел домой;

от дядюшки Матвея Артемоно вича большого человек, что дядюшка уж давно приехал и просит к себе. А приехал он 29 ч<исла> авг<уста>. Итак, я опять на Васильевский остров, где и ночевал. С дядюшкой были мы нынче у Як<ова> Еф<имовича> на мызе. У него теща больна молошницею, уже десять дней. Дядюшка стал просить о вас. Сиверс ответствовал то же, что обещать не могу, а стараться, уж конечно, буду. Потом погодя у меня спросил по-французски, писал ли я к вам от него? Дядюшка после того, в другий раз, зачал просить усильно.

Он на это, с особливой миною, как будто принуждаем, говорит: «Сделать я не могу сам собою: государыня изволит определять, и вы знаете, что у братца есть люди, кото рые его не любят». На вопрос дядюшкин: кто ж бы это был? — еще подтвердил с осо бливыми движениями: «Есть люди, да авось-либо мы их переможем. Я постараюся перемочь». — Потом прибавил: «Слышали вы, что Голохвастов6 виц-губернатором во Псков?» — Дядюшка ответствовал, что слышал, и прибавил: «Вашим ли также пред стательством?» — «Ну... нет, другие за него просили... Государыня изволила...». И по том откланялся. Оттуда заехали мы к Анне Андреевне;

оттуда к Петрову, которому и рекомендовал меня дядюшка. Он будет обедать в субботу у Вяземского и хотел выве дать, каким образом князь в рассуждении вас. Дядюшка очень много старается: хочет здесь купить дом Фаминцина, просят 9000 руб<лей>. Извините, милостивый государь батюшка, что так худо и смутно писал. Мне хотелось все уместить, а описать не умел.

С нетерпением ожидаю завтра вашего милостивого письма;

прошу усерднейше Бога о вашем здравии и, прося вашего родительского благословения, остаюсь навсегда ваш покорнейший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года сент. 4 дня. С. Петерб.

Дядюшка завтре хочет по меня заехать и взять к архерею. Ивана Матв<еевича> нет дома.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Голубушка! Здравствуй. Нынче о тебе спрашивал Ник<олай> Николаевич Муравьев и Варв<ара> Ник<олаевна>.7 Он уж выше. Notre cher oncle m’a demand dans le carrosse s’il ne se rencontre pas encore de partie pour vous? Partout, dit-il, j’en entends du bien. J’en suis bien aise.* О моя голубушка!

Будь здорова и будь весела. Всякое удовольствие, которое утешит тебя хоть мгновение, ты мне его дашь. Mon coeur! Soyez en bonne sant. Si j’tais sr que vous l’tes dans ce moment je m’estimerai heureux et trois fois... Que mon cher pre... que toi...** Вы будьте мне утешением, если вам угодно, чтобы я вам был тем же. Прошлый раз в театре была опера-комик «Julie»8 *** в трех действиях;

тут пели: «Lison dormait dans un bocage, un bras par-ci, un bras par-l».**** Прощай.

Перевод:

* Наш любезный дядюшка спрашивал меня в карете, не встретилась ли уже пар тия для вас? — Повсюду, — сказал он, — я слышу о ней только хорошее. — Я этому очень рад.

** Сердце мое! Будьте в добром здравии. Если бы я был уверен, что вы сейчас здо ровы, я почитал бы себя счастливым, и трижды... Дорогой мой отец... и ты...

*** «Жюли» **** «Лизон, раскинув руки, дремала в роще».

7 сентября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

На нынешней неделе получил я уже два письма от вас, за которые приношу мою нижайшую благодарность: я поставил свое лучшее утешение и удовольствие, когда я их один перечитываю. Чувствия нежного родителя и сестры в них заключены самою природою;

если бы изобразились и в моих чувствия благодарнейшего сына и брата.

Что я их имею в своем сердце, благодарю ему, что сомневаться не могу в том. Чем могу я вас иначе вспомнить, как любовию, благодеяниями и моим благополучием? — Я было востревожил вас письмом своим;

но нравоучение есть моя слабость. Я хотел представить сам себе состояние, в котором бывает поставлен человек. Мне хотелось кинуть на бумагу все черты, его составляющие, не продумав, у места ль эта картина.

И заврался. Виргилий, описывая снисшествие Энея во ад, представляет, между про чим, одного злодея, жалостно вопиющего:

О вы великие и сильны на земли, Судите праведно и Бога почитайте.

Скаррон, переворачивая все это в смехотворство и написавши сие нравоучение, рассуждает сам с собою:

Ну! право, эта речь умна и хороша, Да только в аде-то не стоит ни гроша.

А мое нравоучение в письме еще несвязнее. Я прошу вас, милостивый государь батюшка, нижайше не беспокоиться обо мне., слава Богу, здоров;

с самого моего сюда приезду не заболела ни один раз голова. Не надобно осудить. Правда, что один раз в театре я не мог внимательно слушать комедии и всю ее прозевал. Это для того, что я пришел прямо из-за стола от Ивана Абрамовича. У него стол прекрасный. Ну! я теперь уж и о столах заговорил. Чтоб не завраться, обращусь к делу. — О векселе, я думаю, что вы уж теперь, по крайней мере, известны, он у меня, и копия к вам сооб щена. Так сомневаться нечего. Письмо Конева я удержал покуда и не знаю, будет ли какая надобность возвратить его в Тверь. Если надобно, вы извольте приказать. Мне надобно будет сходить к Докучаеву для надписания при нем на векселе издержанных на покупку 69-ти руб. 30 коп. Я еще в сие время не успел. Все эти дни я у дядюшки и с ним кое-куда хожу и езжу. Во вторник были мы с ним у Гавриила.1 Какого почтения достоин этот человек! Тих, снисходителен, разумен;

по крайней мере, мне так пока зался. Сколько ж мы сидели за столом! С нами ж был князь Мещерский! Так ничего не поговорено. Слышно, что государыня изволит прибыть в субботу сюда на житье. Сей самый час приходил ко мне лакей Вас<илья> Евд<окимовича> Ададурова с письмами, чтоб их вам переслать. Нынешний день был я у Домашнева,2 он недавно переехал с Каменного острова, где он все лето жил. Нынче же зачнутся опять физические лек ции.3 Адъюнкт Иван Алексеевич4 свидетельствует вам свое почтение;

он меня особли во просил не позабыть это исполнить. Здесь начало сентября обещало нам хорошее время. В самом деле, дней с пять, кажется, пользовались летом. В народе всклепали на Эйлера, будто бы он пророчит преставление света: он, бедный, на старости, сказыва ют, не знает, что делать. Не в одном народе, даже в городе утверждали за подлинное.

В поварне нашли кухарку всю в слезах: — «О чем ты плачешь?» — «Эйлер предсказал преставление света». — Вчерась на перевозе к Академии слышал я, что рассуждают о кометах. Будто уж одна есть;

другая тот год будет. Зорич, сказывают, упражняется в раздаче денег всем неимущим: первое сентября в день его именин что-то ему пожало вано, и указ в присутствующие места — давать везде деньги под расписку. — В заклю чение имею честь принести мое усерднейшее поздравление с днем рождения вашего.

Завтра хотел бы я быть не в Петербурге. Ив<ан> Матв<еевич>, который только теперь пришел от дядюшки, уверяет, будто бы мы и он на завтре отозваны к Дьякову.5 Же лая искреннейше продолжения драгоценного здравия вашего и прося родительского благословения, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года сент. 7 дня. С. Петерб.

Милостивая государыня, матушка сестрица Федосья Никитишна! Loin de nous tout ce qui porte l’empreinte de mlancolie. Fi donc! de ces grands airs allemands, enchsss dans des hlas! Sautons, dansons!* Сегодня пир: сегодня пить, ногой свободной о пол бить. Столы покройте сладкой брашной. Со мной вы сядьте в круг, друзья, Пусть сам предстанет бог домашной, В убранстве праздничном, как я. Вить это говорит Гораций, кн<ига> I, ода 37. Ergo bene. — Некогда писать. — Матушка, поздравляю, буянь до бе шенства, однако ж приятного, весела, весела и... весела. Пусть воскурится, будто б я еще был в Твери, тучный кофе в круглопространном сосуде, вкуси его сладостно, он тебе будет обо мне говорить. Вылей несколько с чашки за окошко... Провал возьми!

Зачем мой Ванька не так варит. По усам катилось, в рот... попало.

Матушка Татьяна Петровна, бесись не с печали;

но убо прилежно и внятно зри и чти Горация, идеже показано бесись и наконец взбесись с радости. — Простите, вы рассердитесь, а я с радости заврался. И Фавушка бесись, и безбожников сын, и Бижут кин сын, и Федорка бесись и... как нашего Соболева зовут... Ну, что ты сделаешь, Иван... нет... имрек бесись. Я уж взбесился, опамятовался на конце. Ну, ежели опоздает, вот же радуйся, радуйся! Чему радоваться?

Перевод:

* Прочь от нас все, что несет отпечаток меланхолии! Долой эту немецкую напы щенность, погруженную в «увы». Будем скакать и плясать!

12 сентября Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Я очень виноват, что вчерась не успел исполнить моей должности, то есть к вам писать, и опасаюсь, чтобы тем не навлек вам какого-нибудь беспокойства. Но я просил прежде и вас и сестрицу, чтобы такою безделицею себя не тревожить. Я был на Васи льевском острову у дядюшки, и он нас увел к Олене Петровне, так что домой уже при шел я поздно. Впрочем, я здоров, весел и счастлив, если только вы здоровы и веселы.

Государыня изволила приехать в город 9 число к обеденному кушанью;

мне случилось быть тогда у Петрова, так сверху все видно. Въезд был без пушечной пальбы, может быть, по причине беременности великой княгини;

однако ж великолепно. Накануне того дня, т. е. в день вашего рождения, звал меня и Иван Матвеевича дядюшка к себе, и мы пили за ваше здоровье. Отобедав, были в театре мы только с братом: представляли французские актеры «Заиру» так худо, что поморили со смеху. Выходя, встретился я с Андреем Лаврентьевичем Львовым,1 с которым мы долго разговаривали как старые комедианты одной банды. Он уже майором и адъютантом у кн. Николая Васильеви ча Репнина. На другой день был я у него: он приносит свое почтение вам. Княгиня уж с неделю как приехала, а князя ждали третьегодня. В тот день обедал я у Федора Михайловича, у которого видел записку вашей руки к Апол<лону> Никифоровичу о перстне. Марья Ивановна не очень здорова. Между прочим, слышал я тут, что контр адмирал Грейг3 отпущен в отпуск на четыре месяца в Англию на нашем военном фре гате с полным комплектом офицеров. Он пишет в коллегию, что, не помню на какой высоте, приметил он американского капера, который делал над ним наблюдения, что он напротив того стал прибавлять паруса, и капер убежал. Я уж думаю, не послан ли он под рукою для обезопасения аглинских кораблей, для того что уж каперы по всему Немецкому морю разъезжают и у самого Зунда под аглинским флагом. Сюда при ехал один аглинский корабль под российским флагом и просил позволения у Чер нышева отсюда ехать с ним же;

он ему ответствовал, что позволить не смеет и чтоб просил позволения там, откуда отправляется, т. е. от генерал-прокурора. На 10 число всю ночь стоял преужасный ветер с моря.4 У нас много стекол повыбило. В пять часов поутру валом прибыла вода на 9 футов и 11 дюймов, или четыре аршина с четвертью.

За двадцать лет назад было также большое наводнение, но полтора аршином меньше нынешнего. Мост снесло, и плашкоты разбросало по сваям. В Галерной гавани люди спасались по кровлям, и несло домы. Не было воды только у Владимирской и частью на Литейной. У нас, я думаю, на аршин или более было. Рыжак стоял по брюхо в воде.

Убывать стало в девятом часу понемногу и наконец везде вдруг осушилось. Людей почитают с тысячу утопших, другие — три тысячи. Убыток полагают миллионами, но верно сказать не могу. И у нас снесло мост. Дюйма на три была вода в наших горницах.

Мы все носились на чердак;

в кухню ездили на плоту, и Иван Матвеевич варил кашицу из ветчины. Теперь еще куда ни пойдешь, на всякой улице позорище печали и разо рения, поваленные заборы, пожитки жителей, груды кокор нанесенных, на острову по набережной в Седьмой линии — большая барка с сеном. Вся Седьмая линия занесе на пребольшими пластинами, так что пройти трудно. У Олены Петровны в пол-окна было воды. Белье, платья, соболи — все перемочено. Корова утонула, девчонку насилу откачали. Во дворце в погребах потонуло 18 чел<овек>. Галиот перед ним поставлен на сваях. Сколько барок занесено, изломано! Везде из нижних жильев отливаются. Инде все дровами устлано, в деревянном гостином дворе на аршин воды было. С каменного крышу сорвало ветром. У дядюшки в это время было загорелось, и он говорил, будто палаты шатались. Но мы не приметили ни малейшего знаку землетрясения. Нын че будем мы с Иваном Матв<еевичем> обедать у Ивана Абрамовича. Мы, слава Богу, все здоровы. В прочем, прося вашего родительского благословения и желая вам от всего моего сердца здравия и благополучия, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года сент. 12 дня. С. Петербург.

Извини, матушка сестрица, местечка немножко, а все проклятое наводнение — всю бумагу загромадило! Сей час получил я милостями отца и нежностию любезней шей сестры наполненное письмо от 6 сент<ября>. Я его целую. Как приятна мне твоя analyse* романа, счастливого романа, который тебя умел тронуть и который мне не знаком. Так, сударыня, une me pure ne doit pas sentir des chagrins,** для ней, конечно, их нет, и скука есть плод малодушия, если не злодейства, а чтоб сказать мармонтеле выми словами: une me faible est la veille d’tre criminelle.*** Надобно уметь и душу утвердить, не стыдиться быть честным человеком и добродетель любящим, — да ког да бы стыдно было быть добродетели?

Перевод:

* разбор.

** чистая душа не должна чувствовать огорчений.

*** душа слабая близка к тому, чтоб сделаться преступной.

14 сентября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Нынче полученное мною от вас приятнейшее письмо писано вами в день вашего рождения. Мне сие служит новым удовольствием, что вы в этот день со мною беседо вали. Я льщусь в нем приметить нечто веселое. Я несказанно тронут был, его читая.

Ваши милостивые советы проницают меня их пользою, и я только сержусь на себя, что исполнением их медлю или иногда и сомневаюсь. Например, издание Механики множество затруднений мне представляет.1 Чего будет стоить печатание ее на свой счет? А чтоб Академия приняла, надеяться не можно. В сей материи нового сказать нечего;

я ж не имею столько силы, чтобы дойти до источников ее и заслужить вни мание знающих. Небольшое сведение дифференциального исчисления делает поч ти бесполезным такое начальное сочинение и которое не может иначе почесться, как прочие учебные книги — арифметика или геометрия. Прежде уже издал Козельский «Предложения механические»,2 которые довольно пространны, но доказаны только по-геометрически литерами, без присовокупления алгебры. Мне будет надобно их иметь, чтоб посмотреть, могу ли я приступить к исправлению. Утруждать Академию о рассмотрении будет, я думаю, дерзко, а вырезывание фигур очень дорого. Я, с поз воления вашего, куплю себе еще какие-нибудь основания механики, чтобы ими обо гатиться и взять их порядок. Вчерась я ходил к подполковнику, да все утро не мог <найти> случая подать ему письма для того, что он был занят делами. А подал нынче:

Шипов, который тут стоял, сказал ему обо мне, что было надобно. Подполковник по некторым вопросам, как давно я служу и пр., сказал мне, что мое прилежание к на укам и должности может всегда сделать ему приметным. Я не упомню точных слов, но почти такое их было содержание. Урон людей в нынешнее наводнение не столько велик, как я писал, а разве есть человек триста. Герцогини Кингстон корабль поса дило на мель. Государыня приказала ей сделать новый, ежели не снимут этого. Он сделан особливым образом, по ее изобретению. Дни у нас очень дождливые. Кн. Петр Ник<итич> Трубецкой3 был еще на приморской даче и насилу спасся, севши в лодку, нечаянно прибитую, и с дочерью и привязавшись к верху строения. Убыток милли онов на шесть, как молва идет. В черни пророчили на вчерашний день потоп и на нынешний. Поговаривают, но скрытно, о войне с теми же. Третьего курьера ожидают.

Извините, что я пишу так связно:4 у меня теперь В. В. Ханыков. Имею честь поздравить усерднейше с завтрашним днем вашего имени. Я остаюсь с искреннейшим почтением и преданностию, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года сент. 14 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна, вы ко мне писали прекрасное письмо, и я очень сожалею, что не имею времени заплатить вам, сколько бы я хотел. Платится ли любовь твоя чем иначе, как сердцем? В нем имеешь ты жилище, никогда не отъем лемое, если его не отвергнешь. Природою мне велено тебя любить, но разум мой при емлет более свои собственные повеления. Я столько же люблю тебя, как любви моей достойную, как должен любить в тебе и сестру.

Фавинька! Тебе что сказать? Матушка, не оставь моего сироту.

Матушка Татьяна Петровна, здравствуй.

18 сентября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Удовольствие говорить с нежнейшим родителем есть моя должность. Нет ниче го для меня приятнее ее. Если бы в начертаниях пера моего могли найтиться и чув ствия сердца. Я никогда не бываю столько доволен сам собой, как когда образ ваших милостей и убеждение моей к вам благодарности, нежного почтения живо во мне представится. Не уходят у меня сии неразнственные, кажется, поступки, они мелочи обхождения, но тем драгоценнейшие, чем менее в них себя приневоливают. Одно бы мое желание было — быть любви сей, сих милостей достойным, чтоб чрез то самое показать, что я их умею почитать по достоинству и что я их не забываю. Проститель но ли мне то, что я льщусь иногда письмами своими послужить к вашей отраде? По крайней мере, занять несколько минут приятно, подать случай разговаривать сему малому обществу и одному, которое вам приятно, я разумею, вам и сестрице. Вы мало приемлете участия в том, что другие называют увеселением. Позвольте мне себе по пенять, если простите сие выражение. Но наши обстоятельства вас занимают. Что же делать, если переменить их не можно? Вы сделаете наше счастие с сестрою, если буде те веселы. И вот о чем хотел я вас просить. Нечувствительно попал я разговаривать о том, что меня занимает. Что до меня касается, я весел и, слава Богу, здоров. Вчерась и третьегодни препроводили мы у дядюшки и ночевали. И на завтре нас просил. Я го ворил ему об отказе: он и не знает, где Светушкин. Дела ничего не сделано: крепости растеряны. Наш Леонтьев, поговаривают, будто к 22 ч<ислу> будет майором. Я поза был к вам писать, что Петр Абрамович женился в Казани уже месяца два тому назад, на немке. Она уж русская барышня и душ, я думаю, с 200 за нею. Осип Абрамович поехал во Псков советн<иком> наместнического правления. Мое письмо чересчур пе стро. Этому причиною, что я отрывками писал и между тем упустил время. Мое на казание, что прежде кончить принужден письмо, нежели хотелось. Я прошу Бога о продолжении вашего драгоценного здравия и с чистосердечнейшею преданностью остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года сент. 18 дня. С. Петербург.

Милостивая государыня, матушка сестрица Федосья Никитишна! Обнимаемся.

Si mon me est capable des sentiments d’amiti pour une belle me, ma chre! que dois-je l’Etre suprme de m avoir fait une douce loi de t’aimer! Si la nature me parle, ses premiers discours sont pour toi. Dieu me dpartira ses bienfaits les plus doux dans ton bonheur! Est ce-t-assez pour une dclaration?* Напиши ко мне, намарай, Hagriffonne** какое-нибудь прекрасное письмецо, и я тебе еще сделаю другую en forme. Je vous aime et plus aimer aucune ne saurais.*** Прощай. Играй на клавирах: я посмотрю, что-то ты прибавила.

Верь, что ежели строить еще не могу, то, по крайней мере, расстроить уж умею. Ну...

А! Фавиньку! не оставь, матушка. Вчера маминька была именинница, третьего дня ее рожденье;

отпиши к ней, que je... n’ose point la prier de me pardonner.**** Матушка Татьяна Петровна! письма ваши я постараюсь еще доставить. Про щай.

Захару отпишите: он мой друг.

Перевод:

* Если душа моя способна испытывать дружеские чувства к иной — прекрас ной — душе, любезная моя, как и я обязан верховному существу, внушившему мне сладостный закон любить тебя! Если природа ко мне взывает, первые ее речи о тебе.

Ниспослав тебе счастье, Бог щедро одарит и меня. Достаточно ли этого для деклара ции?

** нацарапай.

*** по всей форме. Я вас люблю и сильнее любить никого не мог бы.

**** что я не смею просить ее извинить меня.

21 сентября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

На нынешней неделе получил я от вас два письма, за которые и приношу мою нижайшую благодарность. Письмо к дядюшке вчера же отнес я к нему, и он винится, что к вам еще не писал. Мы вчерась у него обедали. О переводе меня в Преображен ский полк думает он через Петрова, но наперед надобно осведомиться о старшин стве моем там. Завтре, думаю, что и у кн. Козловского буду. К Твердышеву посылал я вчерась, и платье маскерадное и одеяло привезено в целости. Я не могу довольно изъяснить, сколько трогают меня ваши нежнейшие попечения сделать мое счастие.

Самое употребление моего времени заслуживает ваше внимание. Мое почтение к родительским приказам (я не иначе должен принять ваши советы) и особливая к вам благодарность, которой порукою ваши всегдашние милости, напоминают мне мою должность. Со стороны службы я отнюдь не обеспокоен. Я не знаю, что значит молчание Ант<она> Ал<ексеевича> Барсова, получил ли он мое последнее письмо, и для того намереваюсь писать к нему на будущей почте. О Механике думаю я, испра вив ее сколько мне можно, попросить прочесть Румовского1 и чтоб он дал свой ко мне письменный отзыв, с которым и поднести рукопись подполковнику. Я думаю, что Румовский от этого не откажется, тем паче, что в плане, данном Академии Пе тром I, сие самое сделано одною из должностей академика. Крафт2 мог бы мне еще споручнее быть, да он не разумеет по-русски. Письмо Дмитрия Васильевича вручено Дан<иле> Афанасьевичу.3 Намерение Ив<ана> Ив<ановича> Вердеревского, кажется, нельзя было предузнать. Приказ общественного призрения потеряет через это. Без сомнения, всякому позволено желать своего покою. Быть подчинену игумену или наместнику все то же бремя. И ежели нет спокойства в себе, так нет его и в монасты ре. Но я бы не отсоветовал идти в монахи помоложе. У петербургского архерея так долго сидят за столом, что мирские прелести не пойдут на ум. Ив<ан> Матв<еевич> ищет своего спокойствия в гусарах. Неотменно хочет пример-майором лучше там, нежели в артиллерии. В прочем, желая усерднейше всякого благосостояния, прошу вашего родительского благословения и остаюсь навсегда, милостивый государь мой батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года сент. 21 дня. С. Петерб.

Милостивая государыня матушка сестрица Федосья Никитишна! Помнится, что последнее письмо к тебе без титула. C’est que je diversifie la chose.* Буду <нынче> также без титула. L’uniformit naquit un jour d’ennui.** Простите, что это не по-французски.

Я рад, что вам прибавилась компания, и рад так, что не поверишь, радость. Скажи, по жалуй, маминька, пишет ли что-нибудь к вам Даша? Пишет ли Любаша? Хоть толь ко то: навек услужница я ваша. И жив ли Баша? И жив ли Чурка? Об этом отписать тебе вить не фигурка, за занавесой ли еще моя конурка? Достань «Ганриаду» да читай по субботам. Les oeuvres de Boi-leau et les odes de Soumarocoff restent toujours chez messieurs les Poltoratzky: ne peut-on pas les faire venir?*** A! маминька, обнимаемся и прощай. Татьяна Петровна, здравствуй: письма ваши отнесены и приехал Вас<илий> Лавр<ентьевич>. Перевод:

* Я ведь стремлюсь к разнообразию.

** Однообразие родилось в тоскливый день.

*** Сочинения Буало и оды Сумарокова все еще остаются у Полторацких: не мо гут ли они их прислать?

25 сентября Батюшка братец Никита Артемонович! За писание ваше много благодарствую.

Вчерась был я у кн. Михаила Михайловича Щербатова, который сидит дома, почитая себя обиженным в рассуждении перемены 22 числа,1 так как он уже и подал письмо к государыне. Он говорит, зачем вы не приедете сами в Петербург: теперь бесперестан но открываются новые места. А государыня окружена людьми, которые докучают ей всегда о своих и тех, которые им надобны. Они стараются их вывесть. Что нельзя в том винить ни генерал-прокурора, ни наместника, что одна государыня располагает этим, а к ней доходят не одним путем, что, однако, наместник много может приговорить или отсоветовать. Наместнику есть нынче толчок по делам о дорогах. Тёща его умер ла, и он живет теперь на мызе. Виц-губернатор подан в доклад. Просил меня теперь Леонтий Степанович г. Созонов, чтоб я отписал к вам об нем: покорно прошу, если что можно по делу его, которое у вас, его не оставить.2 В прочем желаю вам, любез ному брату, всякого благополучия, остаюсь навсегда ваш, батюшка братец, покорный слуга и брат Матвей Муравьев.

Любезной и дорогой моей племяннице мой поклон.

1777 года. сент. 25 дня. С. Петерб.

Теперь буду я писать в свое имя, милостивый государь мой батюшка Никита Артемонович! Мне поручено было от дядюшки тайное министерство переписки, и вы изволите рассудить, хорошо ли я его исправил. Мы с Иваном Матвеевичем большим ночевали нынче у дядюшки. Вчерась был и Николай Федорович, так Мура вьевых был целый муравейник. Ив<ан> Матв<еевич> обыгрывает дядюшку в пикет, приговаривая:

Подбор не воровство: подбор одно уменье Чрез карты доставать у ближнего именье. Ввечеру он играет в виск. Пьет кофе горазже меня, и я думаю, что скоро у дя дюшки его не станет. Здесь грязь ужасная: дождь идет сильный. 22 число обедал у Новикова и ужинал у Хераскова в числе человек тринадцати. В этот день при дворе великие новости: Неплюев, Самойлов и кн. Петр Алек<сеевич> Голицын сенаторами, княгине Орловой лента, Бауеру также кавалерия, Зорич корнетом кавалергардов и генерал-майором. Я оставляю теперь место другим моим братцам. Que dirais-je ma chre soeur? Je lui crirai l’aprs-midi. Adieu.* Ваш нижайший слуга Мих. Муравьев.

Я к вам, милостивый государь дядюшка, тоже и любезная сестрица Федосья Ни китишна, приношу мое покорнейшее почтение и прошу всему, что брат пишет, не верить. В прочем остаюсь с должным моим почтением ваш завсегда покорный слуга артиллерии квартер мейстер Иван Муравьев.

Свидетельствовал инфантерии вахмистр Николай Муравьев.

И я, милостивый государь дядюшка, приношу свое нижайшее почтение, то же и любезной сестрице Федось Никитишне. В прочем остаюсь ваш всепокорнейший слуга и племянник И. Муравьев.

Перевод:

* А что сказать любезной моей сестрице? Напишу ей после полудня. Прощайте.

25 сентября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Нынче поутру я писал уже к вам вместе с дядюшкой по просьбе Созонова: он хо тел послать по нынешней почте к своему приказчику в Тверь. Праздник 22 число пре проводил я очень весело: по случаю зашел к Николаю Ив<ановичу> Новикову, у него обедал и с ним после обеда пошли к Михаиле Матвеевичу, у которого весело ужи нали. Тут вместе было множество моих старых знакомых. Я столько доволен ласко востью Елисаветы Васильевны,1 что не могу довольно изъяснить. Тут были Васильев, Алексей Иванович,2 который по-старому шутит, Храповицкий,3 Тургенев, который скоро опять едет в Крым, Хвостов, сенатский переводчик,4 с которым я еще в Ака демии учился, старик Гурьев,5 который думает, что он говорит остроумно. Афонин, который секретарем у Зорича, также приезжал тут вечером, он вам кланяется. Я за был к вам писать о приезде Ив<ана> Ив<ановича> Шувалова. Он также был на куртаге 22 чи<сла>. Государыня и вел<икий> князь с ним долго разговаривали. Он очень учтив;

в этот день пожалована лента княгине Орловой;

Неплюев, Самойлов и наш кн. Петр Алек<сеевич> Голицын сенаторами, Зорич — кавалергардским корнетом и генерал майором. Бауеру — лента. Из камер-пажей четверо в офицеры.

Кратко: я, слава Богу, здоров и весел и желаю вам всякого здравия и благополу чия. Нижайше прошу приложенное при сем письмо, если не можно на сей же самой почте, так на ближайшей отослать к Захару Матвеевичу в Москву. Я вас нижайше про шу. В прочем, прося вашего родительского благословения, с искреннейшим почтени ем и преданностью остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 г. сент. 25 дня. С. Петерб.

Милостивая государыня матушка сестрица. Я целую ваши ручки с радости, пра во не знаю, с какой, только с радости. Будь ты весела, — я дурак, ежели не весел. Чего мне недостает? Вы меня любите, я имею людей, и здесь во мне участие приемлющих.

Прощай.

Матушка Татьяна Петровна, здравствуй. Письма твои, и Бог знает когда, отосла ны. Вас<илий> Лавр<ентьевич> насилу выплыл из потопу.

28 сентября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

По два дни, то есть нынче и вчерась, имел я счастие получить от вас по письму;

эти дни почитаю я затем счастливыми. Я не могу пожаловаться, однако, ни на один из дней моих: они текут довольно спокойно, а это уж и составляет сколько-нибудь благополучия. Ваши письма для меня некоторый род беседы;

мне приятно то время, которое я провожу у Михаила Матвеевича или кого-нибудь из тех особ, которых я почитаю: кольми паче ваша беседа, хотя и отсутствующего, должна быть мне вместе приятна и полезна. Она не удовольствуется только тем, чтоб быть мне приятной: она всегда влечет чувствие, меня восхищающее, имеющее нечто от почтения и нечто от нежности, предзнаменование того, что писано.

Прошедший понедельник писал я к вам с Васильевского острова и два раза: по утру с Созоновым и после обеда по почте. Письмо к Захару Матвеевичу, вложенное в последнее, нижайше прошу отослать поскорее. Мы совестимся, что его так долго оставили, и оно может его сколько-нибудь успокоить. Он писал к нам письмо, де лающее столько чести его сердцу, сколько нам, что мы его братья и друзья. Тот день дядюшка удержал ночевать затем, что это было накануне именин Ивана Матвеевича.

Следующий день праздновали мы очень весело. Мы и Ник<олай> Федорович, кото рый приносит вам свое почтение, опять ночевали, и поутру отвезли нас рано домой.

После обеда был я у Федора Михайловича, где и ужинал. Тут много кое-кого было:

между прочим, и Ив<ан> Петрович Шагаров1 с женою, который меня и отвез с со бой. Тут я слышал прежде, нежели сестрица меня уведомила, о жалостном приклю чении с Федором Петровичем Чаадаевым: я имел случай знать его, хоть мало, однако и того довольно, чтоб сожалеть такого молодого человека, который обещал из себя со временем много — особливо зная состояние их дому. На 25 число в ночь был здесь весьма сильный ветер и тревога в городе: вода сравнялась с горизонтом, а в низких местах и взошла на него. Пальба была по предписанию. С крепости ударили в бара бан. Множество выехали на Литейную;

Воронцова дом был наполнен людьми. Всякий нес с собою что-нибудь. По утру был град и снег. — Самойлов заседает в 1 департа менте. Неплюев во втором, а Голицын в четвертом. Театр открылся, обещают новую италианскую оперу. Здесь у часового мастера Принца оставлены были нами стенные часы Прасковьи Федоровны, маленькие, я думаю, с кукушкой;

и за них ничего не дают.

Нынче пристает подмастерье Принцов, чтоб ему отдать их за полтину;

что изволите приказать. В прочем, прося вашего родительского благословения, с нижайшим поч тением остаюсь навсегда, милостивый государь мой батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года сент. 28 дни. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Никогда не бранил я себя столько, как нынче, что я опоздал писать. Ты столько мне нынче писала милого, одолжающего, что если бы мне и было время писать, я не мог бы сравняться с твоими ласковостя ми. — Сколько я написал «писать». Ну! матушка, в одном слове, как во сте: я столько тебя люблю ласковую, как и строгую. Если я «молодец добрый», узнаю я это по твоей ласковости;

если я шалун, твое одно строгое слово меня исправит. От кого лучше снесу я, как от тебя? Однако ж захочу ль я до этого допустить? Спроси-ка ты это наперед у твоего покорнейшего слуги и брата М. Муравьева etc. Матушка Татьяна Петровна, здравствуй.

2 октября Милостивый государь батюшка! Никита Артемонович!

Вчерашний день имел я случай говорить с человеком, который, проезжаючи, у вас обедал: это Михайло Яковлевич Неручев.1 Он рассказывал дядюшке, что вы ему помогли и дали все случаи исправить его надобности. Дядюшка этим так веселил ся, что хотел нарочно вас благодарить. У нас с Покровом и морозы показались, ко торые, хотя и прежде зачались, но не так сильны были, как вчерашний и нынешний.

Я себе на этих днях купил барку за девять рублей с полтиной. Нынешнее письмо мое нечувствительно наполняется бездельными приключениями, не стоящими быть пересказываемы<ми>: это затем, что мое упражнение дни с два-три попромежути лось и я по большой части сидел дома. Нынче разбираюсь в кое-каких механических книжках и делаю из них выписи. Также читаю одну французскую поэму о живописи с двумя латинскими о том же-и рассуждениями от творца поэмы г. Вателета.2 Иван Матвеевич не может себе представить, какой можно найти вкус в живописи. Вчерась после обеда я уложил его спать этим, что стал читать ее. Простите меня, что я вам описываю сии ничего не значущие подробности моей жизни. Мне не осталось ниче го более писать, как только, если позволите, просить о продолжении родительской милости, о удостоении иногда взором, хотя и издалеча, меня. Я почитаю за счастие мое, если буду достоин что-нибудь сделать вам угодное. Ваши милости составляют то благополучие, которым я наслаждаюсь. Я остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года окт. 2 ч. С. Петерб.

Милостивая государыня матушка сестрица Федосья Никитишна! Сколько я ни воображаю себе, я не могу представить, в чем бы ты теперь упражнялась. Мне бы хо телось, чтобы что-нибудь тебя забавляло. А Тверь мне что-то кажется пуста. Видишь, сколько велико самолюбие, будто уж там нет никого, где нас нет. Я пишу в сумерки;

так и слог мой сумрачен, не прогневайся. Ты ко мне не писала, читала ли ты Мармон телевы опереты и довольна ли ты которою-нибудь из них. Эйлеровы письма прекрас ны: нельзя быть лучше курса физики для дамы. Но вить оригинал их по-французски, так ежели покупать, который бы ты хотела?3 Si ce n’est que notre cher pre pourrait aussi lire le russe.* Я весь теперь в живописи. Примечания г. Вателета суть нечто пре восходнее, нежели поэмы его. Он рассуждает наперед о пропорциях, из них выво дит искусство целого, de l’ensemble,** а от сих двух частей переходит на движение и равновесие фигур в картине. Потом следует соединение света и тени, о красках и, на конец, выражение живописное и страсти, так что он объял почти все части живописи.

Я когда-нибудь сообщу из оных по местечку. Меня нынче Ванька напоил паче чаяния кофем. Mais quel caf? Je vous le laisse deviner.*** Бурда бурдой. Прощай, маминька.

Новиков показывал мне эстамп славного нынешнего гравера де Виль,4 где изображена девочка, которая держит чашечку и пускает пузырьки. Один делается в чашечке, два другие летят по воздуху. Так тонко, так нежно они сделаны, что за стеклом почтешь за настоящие и станешь сдувать.

Пора окончить, de peur,**** чтоб я не зачал сам гравировать. Прощай, матушка.

Играй на клавирах и <читай> «Генриаду», Буало et caetera.***** Матушка Татьяна Петровна, здравствуй!

Перевод:

* Если бы наш батюшка мог прочесть и по-русски.

** ансамбля.

*** Но какой кофе! Предоставляю вам догадаться.

**** из боязни.

***** и так далее.

5 октября Милостивый государь мой батюшка, Никита Артемонович!

Ваше последнее письмо, где изволите описывать приключение с Татьяной Пет ровной, поразило меня: слава Богу, что уж наконец ее лишились. Она не должна жа ловаться на несчастье. Нельзя было более снисхождения, милостей;

ежедневно новые досады, беспокойства! Она как будто не для того сделана, чтоб жить вместе. Сердце, которое сколько-нибудь знает человеколюбие, должно найти свое удовольствие в об разе, каким вы ей платите. Мое умиляется искренно, тем более, чем ближе принадле жит ему сей пример. — Сюда она еще не приехала;

по крайней мере, у меня не при ставала. Федор Михайлович спрашивает у меня, также и сестра его, изволили <ли> получить к вам посланное от них письмо к Анне Яковлевне Олсуфьевой.1 Не помню я, писано ли мною прежде к вам, что я получил от него 150 рублей в сентябре меся це. Итак, с полученными прежде 25 руб., всех будет взятых 175 р. Не прогневайтесь, что нынче пишу мало: у меня заняты все люди, ломают барку, так боюсь опоздать на почту. Я купил себе Козельского «Механику»: писано довольно подробно, без вкусу и, может быть, не очень далеко. Я прошу вашего родительского благословения, с усер днейшим почтением остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка, ваш нижай ший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года окт. 5 дня. С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитишна! Теперь вы без компании, но, кажется, сожалеть нельзя. Vous m’avez accoutum deux lettres. de m’attendre en vain aujourd hui <> la seconde.* Отпиши, маминька, любезным нашим хозяевам берновским, ежели будет слу чай, что я их люблю и почитаю и часто говорю с Ив<аном> Матвеевичем об них.

Прощай. Я тебя прошу не скучать и на это письмом предолгим отвечать... Ну!

хотел писать, Да... Прощай. Кланяйся, матушка, от меня Ив<ану> Иван<овичу> и Вас<илию> Ив<ановичу>, моим милостивым государям, которые, может быть, скоро будут в Питер.

Перевод:

* Вы приучили меня к двум письмам. <Боюсь>, что ожидать сегодня второе буду тщетно.

10 октября С. П. бург. 1777 года окт. 10 дня.

Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Нетерпеливо ожидаю завтре милостивого письма вашего, затем что на нынеш ней неделе получил я одно только письмо от вас. О себе доношу, что я, слава Богу, здо ров и весел. В один день с этим письмом изволите вы получить письмо и от дядюшки с радостным для нас известием. В субботу дядюшка и кое-кто, которые случились у дядюшки, пили ваше здоровье, и я благодарил. Он утро выезжал и привез ведомость, но которую приказано таить до времени, что государыня изволила пожаловать вас вицгуб<ернатором>. Должно думать, для того и велено молчать, чтоб не упредили опять с просьбою к государыне. Она не может сама свободно расположить: тысячи путей ее окружают. Зорич, сказывают, у генерал-прокурора выпросил уж 200 дел. — В сей самый час получаю наполненное милости письмо ваше. Ответствовать на него не имею довольно времени и, прося вашего родительскою благословения, остаюсь на всегда ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Строки, наполненные чувствия, которые начертала рука твоя, наполнили сердце мое тихим удовольствием. Я совершенно счастлив и, если сим счастьем наслаждаюся не умно, беспрекословно виноват. Татьяна Петр<овна> приехала сюда 6 число по утру.

Вчерась ночевала у дядюшки и завтре едет в Кронштат. Нынче обедал я у Аннибала.

Там был и Валентини. Сказывает, что Ник<олай> Алек<сеевич> Вердер<евский> едет месяца через два в Тверь: он идет в отставку и будет иметь место у нас, у Цверичан.

Поклонись, матушка, от меня Тимофею Ивановичу и поблагодари ему, что он меня помнит и старается мне помочь. Каким образом узнали несчастие Марья Ив<ановна> и Ив<ан> Петр<ович>?1 Мне хотелось бы знать. Зах<ар> Матв<еевич> пишет ко мне письмо: я не успел ему ответствовать;

отпиши к нему, матушка голубушка, да только то, чтоб просился в отпуск. Вчерась выпал снег, который и теперь лежит. Холод здесь по термометру градусом выше замерзания воды. У Фонтанки по краям замерзло или застыло. Прощай, матушка. Будь весела и займи свое время de l’agrable et de l’utile.* Всякое мгновение вотще родится, и что запасено вперед, то пригодится. Что ж у тебя Мармонт<ель>? Все в пл...

Перевод:

* Приятным и полезным.

12 октября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Скоро будет день моего рождения. Прекрасный зачин письма! Вот чем занима ется мое легкомыслие: располагаю, что буду делать утром и как дожидаться вечера.

Прежде нежели одеваться, пятый и шестой час препроведу я в своем кабинете. После того одеваться и пить кофе. Кому подарить меня в этот день? Ну! живет и без того.

Я помню, что я бывало сержусь, что близко мое рожденье;

нынче воображаю я его под самым прелестным видом. Я схожу с первой степени жизни: двадцать лет мои минуются, двадцать лет бытия моего. Усугубятся ли они в другой раз: это неизвестно.

Причина размышлять и о том, что прошло, и о том, что будет. Воображу, может быть, я себе сии прекрасные, невинные, но мало вкушенные годы младенчества;

воображу я нежную и рано отнятую мать;

1 милости отца моего на всяком шаге жизни моей во образятся мне ясно. Здесь увижу себя учеником, там воином. Представятся дружества младенчества, отрочества, юношества: игрушки, резвости, глупости. Самолюбие ав тора, уничижение критики;

иногда, может быть, с удовольствием вспомню труд свой;

иногда пожалею втуне проведенное время. Творец природы удостоит, может быть, принять мгновение признания и обожения. Где я буду у обедни? И этот вопрос важен.

Вознесенская не нравится мне своей архитектурой. Подворье Псковское далеко. Быть у Вознесенья, ежели не в полковой.2 Дома, конечно, не обедать. Где же? Неотменно у Михаила Матвеевича. — Насилу проснулся.

Сон был гораздо долее, нежели дело. У меня только что отделались люди с баркой.

Нынче ночевал я у дядюшки, и хочется быть на физической лекции. Дядюшка приказал отписать, изволили вы взять 50 руб. с Мячкова;

3 письмо его еще цело между бумагами у дядюшки: так разодрать ли его? Новостей я не знаю, окроме, что никак Потемкину по жалованы Ягужинского деревни, и не знаю что-то также Зоричу в Польше.4 Дмитр<ий> Вас<ильевич> Волков идет, сказывают, в отставку.5 В прочем, прося вашего родитель ского благословения и желая усерднейше продолжения вашего драгоценного здравия, остаюсь навсегда, милостивый государь батюшка! ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года окт. 12 дня. С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитична! Я не говорил с тобою уж вот этому три дни. В эти три дни что я сделал? J’ai vgt: vous me devez tre bonne pour cela;

car l’hi ver qui vient, vous verrez votre cher frre gt avec un menton rebondi. Il faudra un archin de plus pour ma veste.* Извинение мое, что я писать перестаю, есть то, что Иван Матве евич смотрит и призорил ma veine ou bien ma fureur d’crire. Il fait des petits contes sur mon compte, et les dbite avec un air srieux pour des vrits, qui? notre cher oncle.** Перевод:

* Я прозябал: вы должны этому радоваться, потому что наступающей зимою вы увидите вашего баловня братца с двойным подбородком. Нужно будет аршином бо лее для моего камзола.

** мое пристрастие, или точнее, страсть к писанию. Он составляет анекдоты на мой счет и рассказывает их с серьезным видом, выдавая за правду. Кому? любезному нашему дядюшке.

16 октября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

С пятницы был я столько счастлив, что уже получил от вас три письма, за кото рые не могу изъяснить довольно своей благодарности. Сколько буду я счастлив, если буду всегда получать таковые! Татьяна Петровна ночевала две ночи у дядюшки: он ее принял довольно благосклонно, и от него уехала в Кронштат, где уже ей дней пять. Дя дюшка, как обыкновенно, весел, передражнивает ее походку и как она качает головой.

Он ей советует занять в банке, чтоб выкупить. К Федору Михайловичу письма вашего я еще не снес, а отдам завтре для того, что с неделю места1 дал он мне перевесть на франц<узский> предисловие Целларпева лексикона,2 где есть наставление учителям, для его мадамы;

а перевел я только вчерась и нынче перебеливаю. Нижайше прошу засвидетельствовать мою покорнейшую благодарность Фед<ору> Яковлевичу за его напоминание. О смерти Сумарокова уведомлял я вас еще в августе месяце. Общество, которое выдает «Утренний свет», есть то самое, которое меня пригласило, но я не множко заленился. И перевод моей первой книги не совсем готов. О Преображенском списке давно я хлопочу: и нынче обещался мне Ханыков его привезти, да не бывал.

Нынче преужасный ветер, и в вечерни был сигнал с Адмиралтейства тремя выстре лами. Вода, сказывают, к Измайловскому мосту выступила. Я прошу Бога нижайше, чтоб продолжил Он ваше драгоценное для меня здравие и здравие сестрицы и сделал бы меня достойным ваших милостей. Я пребываю с всегдашним высокопочитанием, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года октяб. 16 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица. Я не знаю, чем мог бы я немножко вас развеселить. Прочтите эту пиеску г. Марешаля,3 новенького нынешнего стихотворца.

ESPIGLERIES DE L’AMOUR Petit tratre, enfant dangereux Ds ce soir purge ma demeure, Va faire ailleurs des malheureux:

De chez moi sors et fuis sur l’heure.

Le triste Amour d’un air soumis, S’crie cet ordre svre:

Quoi! nous tions si bons amis;

Hlas! vous me traitiez en frre.

Laissez-moi, jusqu’au lendemain...

Point de dlai: reprends tes armes...

Vous me donnerez donc la main...

Pas mme pour scher tes larmes.

Effray du ton de ma voix Et du courroux qui me transporte, Avec son arc et son carquois, L’Amour enfin est la porte.

L’Amour revient, frappe et me dit:

Pardon, j’ai fait une mprise, Ton ordre m’avait interdit, Je t’ai pris le portrait de Lise.

Je ne veux rien avoir toi, Et je reviens pour te le rendre.

Tiens, si tu le veux, ouvre-moi.

D’ouvrir je ne pus me dfendre, C’tait un tour de mon fripon:

Pour rendre vaine ma colre.

L’Amour lut bientt son pardon Sur le portrait de ma bergre.

Si vous ne m’crivez pas le sujet de votre tristesse, ma chre amie, c’est fait de moi et ma tranquillit s’est envole jamais loin de moi. Rendez-la moi par une prompte rponse.* Милостивая государыня матушка сестрица Федосья Никитишна! Всегда читаю я ваше любезное писание с удовольствием;

оно иногда возвращает мне его, если когда оно от меня отлучается: mais votre dernire lettre, ma chie soeur, ma chre amie! conue en des caractres pleins de tristesse que me veut-elle dire? Si je ne vous savais pas un fonds de douceur, de cette vertu pure sans nuage, je vous supposerais des accs d’une bile noire.

Qu’avez vous vous reprocher? Quel secret pserait votre me et de nature a ne pouvoir m’tre confi? Vous m’accablez. Votre seing est confus, ous finissez en brusquant. Que je m’estimerai heureux, si cette lettre vous retrouverait contente. Notre cher pre s’est fait une petite socit. Je m’en rjouis: le qu’en dira-on est un pouvan-tail des esprits faibles: ne nous supposerons-nous jamais assez d’esprit pour <нрзб> et de nous moquer des autres. Ce sont toujours des gens de mrite. Tel ge, telle compagnie.

La mode est l’esclavage des jeunes cerveaux. Que vous tes isole prsent, cela me navre le coeur. Ma chre amie! Je vous prie deux genoux, dissipez toute mlancolie;

je voulais vous tracer un petit plan d’occupations;

et le pourrais-je, moi? Vous-mme, vous connaissez le prix du temps, l’ennui est le flau des hommes. L’oi-sivit trane le crime aprs soi. Un pre doux, tendre vous pourra-til voir tranquillement languir de tristesse. Pardon nez mes garements. Notre cher oncle parle de vous trs avantageusement, il raconte que de tous ceux qu’il a consult sur vous, il entend des loges unanimes et en est ravi.** Перевод:

* Шалости Амура Маленький предатель, опасное дитя, сегодня же вечером покинь мое жилище, отправляйся в другое место делать несчастными людей, ступай отсюда, беги немед ленно прочь. В ответ на этот суровый приказ опечаленный Амур восклицает с по корным видом: «Как, мы же были добрыми друзьями. Ах, вы обходились со мной, словно с братом. Позвольте мне остаться до завтра...» — «Без промедления забирай свое оружие». — «Следовательно, вы протянете ко мне руку...» — «Нет, не протяну, даже для того, чтобы утереть твои слезы». Устрашенный звуком моего голоса и охва тившим меня гневом Амур со своим луком и колчаном, наконец, убирается прочь.

Но Амур возвращается, стучит в дверь и говорит мне: «Прости, я совершил ошибку, приказ твой меня смутил, я взял у тебя портрет Лизы, но мне ничего твоего не надо, и я возвратился, чтобы тебе его отдать. Послушай, если он нужен тебе, открой мне». Не в силах удержаться, я открыл, а это была всего лишь уловка плутишки, дабы гнев мой оказался напрасным. И вскоре портрет моей пастушки поведал Амуру о том, что он прощен.

Если вы не поведаете причины вашей печали, любезный друг мой, конец мне, мое спокойствие навеки улетит далеко от меня. Верните мне его скорым ответом.

** но последнее ваше письмо, любезная сестрица, любезный друг, написанное в выражениях, полных печали, что хочет оно мне сказать? Если бы не знал я свойствен ной вам нежности и чистой безоблачной добродетели, я заподозрил бы у вас приступ черной меланхолии. В чем упрекаете вы себя? Какая тайна, отягощающая вашу душу, не может быть доверена мне? Вы удручаете меня. Подпись ваша неотчетлива, вы за канчиваете, внезапно обрывая. Я почитал бы себя счастливым, если бы это письмо застало вас довольной.

Батюшка составил себе маленькое общество. Я рад этому. Боязнь сплетен — пу гало слабых душ. Достанет ли у нас когда-нибудь ума, чтобы... и смеяться над други ми. Все это люди, достойные уважения. Каков возраст — таково общество.

Раболепство перед модою свойственно молодым головам. А то, что вы теперь одиноки, раздирает мне сердце. Любезный мой друг, я на коленях прошу вас, рассей те всякую меланхолию;

я хотел бы начертать вам план занятий, но могу ли я сделать это? Вы сами знаете цену времени. Скука — бич людей. Праздность влечет за собой преступление. Кроткий нежный отец сможет ли видеть спокойно вас, изнывающую в печали? Извините мои заблуждения. Любезный дядюшка говорит о вас весьма лест но: он рассказывает, что от всех, кого он спрашивал о вас, слышит он единодушные похвалы вам, и от этого в восторге.

20 октября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

С какою радостью получил я сегодня ваше драгоценное письмо? Я целовал его и приготовлял себя ко чтению его. Изъяснения, в которых видна скука ваша, наполни ли меня горестью. Вы только мне желаете счастия, а сами отчаяваетесь. Ужели вы не изволили получить письма от меня и от дядюшки, в котором мы уведомляли вас, что вы определены виц-губернатором? Или известие сие вы почитаете неосновательным?

Наместник сказывал сие дядюшке: неужто бы он стал так жестоко играть людьми, которые унижаются перед ним до просьбы? Вы изволите писать, что помочь мне не в состоянии, между тем как я вас изобильнее деньгами. У меня теперь сто двадцать пять рублей;

у Фед<ора> Мих<айловича> еще осталось рублей сорок. Красильникова здесь нет. Благоволите приказать перевесть мне из денег сих сколько изволите в Тверь:

они здесь пройдут бесполезно. Я, по несчастию, стою вам денег;

другие в мои годы сами достают. Сколько буду я утешен, если сими деньгами сделано будет сестрице платье или что-нибудь употреблено на ваши надобности. Родитель, которому я не одною жизнию должен, но и тем, что в жизни нахожу удовольствие;

сестра, которая к любви достойному нраву присоединяет чувствие нежнейшей дружбы ко мне, вы уже ничем меня более обязать не можете, как позволением вас любить и разделять бреме на общих нужд. Сколько прошу я Бога, чтобы Он вложил в душу мою благородную ревность к трудам, чтобы я возвратился вас увидеть, не имея попрекать себе втуне проведенной праздности, не для моей единственно, может быть, тщетной славы, но для того, чтоб быть достойно похвален<у> вами. Сколько склонен нежный отец нахо дить достоинства в своем сыне? Сколько раз я имел счастие благословлен быть моим родителем! Что сделаю я быть сего достойным?

Я остаюсь, навсегда прося Бога о вашем дражайшем здравии, с усерднейшей преданностью, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года окт. 20 дня. СПб.

Матушка сестрица Федосья Никитична!

Твое нынешнее письмо меня немножко успокоило. Ты скучаешь! Я тебя вооб ражаю сею тихою, нежною Фешинькой, вспоминаю разговоры твои, разум, руками природы украшенный, сердце, чувствующее дружбу и человеколюбие, et je t’aime de plus en plus.* Боже мой! Всемогущий Боже! я Тебе препоручаю ее, и Ты на небесах слышишь слабого смертного глас и умиление. За добродетель тебе молиться не надо бно. Ты сама ее любишь.

Моя любезная сестра! Я тебя люблю без шуток. Дай Боже! чтоб я увидел сестру мою, украшенную дарами тела и души, которой обхождение изыскивают сверстницы.

Сии обеты стыдны в обществе: но природа движений своих не стыдится. Так, я люблю сестру свою, и мое сердце осмеливается составлять для ней блистающие мечты. Будь весела, умна, и обнимаемся.

Перевод:

* и я люблю тебя все более и более.

26 октября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Каким образом могу я представить радостнейшие движения моего сердца! Для меня нынче, дни четыре, столько много стеклося счастливейших обстоятельств, что я их не могу выдержать. Ваше милости наполненное письмо было первое их пред дверие. Вы изволили меня подарить империалом без моих заслуг, и я попрекаю себе маленькую нескромность в одном письме своем: я не знал, что мое слово будет подстережено. Письмо г. Карманова,1 признаюсь к моему унижению, было пищею моего тщеславия. И я в нем, кажется, обязан собранию, которое его сделало корре спондентом. Никогда не был я щеголем, но этот день не дал покою Ульяне, покуда не пришила сестрициных манжет. Никто в доме между тем не знал, что я на дру гой день именинник. Проклятый староста устрецкий приехал с крепостями: так мне было надобно таскаться в полицию.2 Встал я рано;

а накануне Новиков меня просил к себе. Утро сидел у меня Ханыков;

однако ж обедал я у Новикова с Княжниным. Слу чись так, что это было день рождения Михаила Матвеевича;

и так вечером, или еще и засветло, съехали мы туда, где нас человек с 25 ужинало;

Васильев поздравил меня, что вы пожалованы виц-губернатором, и указ накануне дня того вышел, и Михайло Матвеевич и все меня поздравляли. С чем я вас, наконец, милостивый государь мой батюшка, усерднейше и всерадостнейше поздравляю и матушку сестрицу. Михайло Матвеевич всем рассказывал, что наши вместе и рожденье и именины, и оба, гово рит, стихотворцы. Наконец, после его здоровья за ужином пили и мое. Так-то вче рась я бражничал. При сем посылаю стихи Катерины Сергеевны Урусовой на смерть Сумарокова.3 Княжна живет с Херасковыми. Также, милостивый государь батюшка, просил меня Николай Иванович Новиков переслать к вам несколько объявлений об издании «Утреннего света», ежемесячного издания, для подписки. Нижайше прошу взять на себя сие попечение, раздать кое-кому и, кто изволит подписаться, собрать.

Я думаю, что будут иные охотники.

Особливо намерение издателей для заведения школ для бедных, кажется, может побудить многих. А для вас уже подписался я за три рубли, и дядюшка подписался.

После уж надобно и подписки переслать и деньги. В прочем, желая всякого благопо лучия и здравия, навсегда остаюсь, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года окт. 26 дня. С. Петерб.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Чем могу я отплатить тебе за то, что ты мне подарила свою работу? Я тебе сто раз кланяюсь в землю. Столько ж одолжен я тебе за прекрасное письмо, которым провождала свой подарок. Оно так справедливо мышлено, что cela fait plaisir.* Ты, право, <прекрасна> как книга... О твоем физическом вопросе получишь ли ты доволь ное изъяснение, не знаю. Вам известно, что воздух есть некое вместилище звука, что слух наш ударяется воздухом. Орган уха нашего так сделан, что малейшее сотрясение воздуха приводит молоточек в движение, ибо он должен наперед пройти через витые дороги. Когда вы ладонью заслоните отверстие стакана и ударите рукою по дну, то запертый воздух под стаканом не может иначе сообщить постороннему воздуху свое сотрясение, как через вашу руку. Вот уж и препятствие, чем плотнее оно, тем глуше и не явственнее слух. В другой раз об этом. — Можно ли, что де ла Тур,4 эдакий скот, присвояет мои книги. Я не могу вздумать, не осердясь. Я говорил с ним про Буало?

Когда это? Так бесстыдно лгать на живых? Так ли мне indiffrent** Буало, как де ла Тур? Он отнимает порядочно. Нижайше тебя прошу у этого сукина сына как-нибудь достать его. Прости, матушка, что я так рассердился и себя позабыл.

Мих<айло> Фед<орович> Соймон<ов> недели две как приехал.

Перевод:

* доставляет удовольствие.

** безразличен.

30 октября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Все обстоятельства моей жизни взывают мне на память благодеяния и любовь нежнейшего родителя. Она есть для меня и Училище благодарности. Намнясь заста вил меня дядюшка читать письмо ваше к нему, и половину его должен я был крас неться и читать про себя. Милостивые обо мне попечения, достойные вашего сердца, ничем не могут быть заплачены. Я, слава Богу, здоров, весел и всем обязан вам. В Тверь готов, когда приказать изволите. Но теперь погода немножко дурная, и, кажется, путь не так скоро станет. На прошедшей почте послал я к вам объявления для под писки на нынешний журнал. Если вам не трудно, нижайше прошу потрудиться разо слать между тверских охотников. Это просьба Николая Ивановича, которым я очень доволен. Он еще более честный и постоянный человек, нежели хороший писатель.

И вы отдадите ему справедливость, когда изволите разобрать намерение трудов его.

Он ко мне ласков и ежели долго не побываю, неотменно пришлет к себе звать. Мо лодой человек, который сурьезно старается знать самого себя и основанием сего по читает христианство, которого он ревностный защитник... Не могу удержаться, чтоб не сообщить вам стишков, которые вчерась читал я Михаиле Матвеевичу на смерть Сумарокова.1 Он было адресовал меня к Николаю Ивановичу, чтоб их напечатать в Кадетском корпусе. Ему Тейльс друг.2 Он было и взялся;

да читаючи их, припали нам некоторые рассуждения, которые нас поостановили. В самом деле, дано у меня много вольности воображению. Так Новиков хотел, чтоб я ослабил инде выражения свои.

Все утро нынче толковали мы: рифмача не скоро приведешь в толк. И я уж их бросил.

Причины Новикова приносят честь его образу мыслей. Он друг точности. Но, может быть, ее требовать строго в стихотворстве и невозможно. Например, он не хотел бы сказывать, что Сумароков мудрец, которого мнения были развратны и жизнь полна соблазнов. Мих<айло> Матв<еевич> хотел было, чтоб я приехал к нему с первой кор ректурой... Дядюшка, у которого я нынче ночевал, хотел было ехать вчера по утру со мной благодарить Сиверса;

да как время худо, и он перемены его чувствует, так мы от ложили до другого времени. Он очень рад, что наконец мы хоть это получили. Сергей Александрович вам кланяется: он взял у меня сентябрь «Утреннего света» и теперь не очень здоров. Я нынче написал более, нежели думал. Прося усерднейше Бога о вашем драгоценном здравии и вас о продолжении родительского благословения, остаюсь на всегда, милостивый государь батюшка, ваш нижайший сын и слуга Михайло Муравьев.

1777 года окт. 30 дня. С. Петербург.

Матушка сестрица Федосья Никитишна!

Я тебе на сей бумажке пересылаю поцелуй. Твоя рука, прикоснувшися к ней, верно его получит. Не вздумай, что я с ума сошел: по эдакому воображению не трудно это заключить. Умишко мой здоров: ни град, ни наводнение его не испортили. Коль ми паче сердце, за которое я охотно жертвую ум. Оно, сударыня, всегда вас помнит, и как ему не помнить той, которая так меня любит, как вы?

2 ноября Милостивый государь мой батюшка! Никита Артемонович!

Сие после обеда получил я ваше милостивое письмо, пущенное от 27 прошед шего месяца. Я почитаю себя счастливым, что я оставил в Твери людей, которые удос таивают меня своими воспоминаниями, хотя, настоящим образом, вам я обязан за оное. И чем обязан я не вам? Из сего самого письма вижу я, сколько вы изволите за ниматься моим счастьем. Я не осмеливаюсь отметать ваших намерений в рассужде нии письма к Зоричу.1 Но чистосердечно могу вас уверить, что мое спокойствие от нюдь не терпит через то, что я не офицер. Мне бы хотелось самому сколько-нибудь подать причину меня вспомнить. Что будут говорить по городу для того, что письмо сие тайно прибыть не может? Правда, что теперь не спрашивают резонов: я хочу себе счастья, зачем? Ежели я взял, так и прав. По крайней мере, нам ответствовать нечего, когда спросят, что за причина? Теперь у Зорича секретарем Матвей Иванович Афо нин, человек вам знакомый и мне и который от этого не отпирается. Зорич ныне пре зидентом в Вольном экономическом обществе, и для того, что это ему ново, всякую среду и субботу собрание, и которые преж сего года три не ездили, теперь не смеют пропустить ни разу и несут чепуху, как говорит Михайло Матвеевич. Нынче был я у Анны Андреевны, которая приносит величайшие благодарения за ваше старание по ее делу и поздравляет с пожалованием в виц-губернаторы. Ей было уж это известно прежде, нежели вышло, затем, что Сиверс сказывал, и жалеет, что как я давно у ней не был, не могла она первая вас уведомить. Дала мне комиссию подписаться под «Утрен ний свет». Нижайше осмеливаюсь вам припомнить о посланных к вам объявлениях для подписки к сему журналу. Сам Николай Иванович будет вас благодарить о том.

Здесь в городе все подписываются, и Тверь, я думаю, захочет подражать Петербургу.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.