WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«НА У Ч НА Я Б ИБ Л ИОТ Е К А Михаил Михеев В мир Платонова через его язык Предположения, факты, истолкования, догадки Im Werden Verlag Москва – Аугсбург 2003 Рецензенты: ...»

-- [ Страница 5 ] --

Гроб, иначе говоря, и выступает той материей, которая еще как-то удерживает человека в этом мире. Таким же образом, и осмысленность человеческой жизни может быть доказана тем, что у человека имеется какой-то материальный предмет, или, в другом варианте, официальный документ, подтверждающий его социальный статус:

“Еще ранее отлета грачей Елисей видел исчезновение ласточек, и тогда он хотел было стать легким, малосознательным телом птицы, но теперь он уже не думал, чтобы обратиться в грача, потому что думать не мог. Он жил и глядел глазами лишь оттого, что имел документы середняка, и его сердце билось по закону” (К).

Все это – как бы доведение до абсурда такой знакомой нам с детства идеи всеобщей причинной связи и взаимовлияния явлений. Налицо явная профанация этой идеи. Кроме того, автор то и дело сводит к причинной зависимости такие случаи, в которых два события явно связаны более отдаленной, но не собственно причинной зависимостью:

“Чиклин имел маленькую каменистую голову, густо обросшую волосами, потому что всю жизнь либо бил балдой, либо рыл лопатой, а думать не успевал... ”(К) Употреблением потому что Платонов как бы намеренно упрощает картину.

Но не таков ли и сам метод "диалектического материализма", тут используемый? – словно подталкивает нас автор к такой мысли. Вот навязываемая нам этой фразой "логика" (общую закономерность, или закон, под который она подводится, снова обозначим буквой L):

L: <если человек мало упражняет свою голову, то она не развивается, не “растет” – как растут от упражнения мышцы тела> или возможно еще и:

L1: <если человек занимается исключительно физическим трудом, все его тело (и голова в том числе) покрывается шерстью, зарастая волосами>.

Таким образом, голова становится в один ряд с остальными членами тела, ну, а мысли просто приравниваются к упражнениям с ее помощью “тела” головы. На месте союза потому что в исходной фразе были бы более уместны двоеточие или частица ведь. Сравним сходное с предыдущим "доуточнение" зависимости между частями фразы до собственно причинной и в следующем примере:

“Мальчик прилег к телу отца, к старой его рубашке, от которой пахло родным живым потом, потому что рубашку надели для гроба – отец утонул в другой” (Ч).

Различие в употреблении выделительно-причинной частицы-союза ведь (А, ведь Б) и причинного союза потому что (S, потому что Р) состоит, среди прочего, в том, что обязательность вынесенного в презумпцию причинного закона (L) в первом случае далеко не столь обязательна, как во втором: в частности, при ведь причинная зависимость может быть "разбавлена" такими иллокутивно-модальными компонентами (ниже они в квадратных скобках), как:

[обращаю твое (слушателя) внимание:] А, ведь [как тебе, вероятно, известно, вообще часто бывает так, что события первого класса (А) сопровождаются (сопутствуют) событиям второго – а именно, как в данном случае:] Б.

При этом вовсе не обязательно имеется в виду, что именно из А должно обязательно следовать Б. (Ср. с определением значения ведь в словаре185.) Здесь связь, выдаваемую Платоновым за причинную, можно было бы называть связью сопутствования186. Ее представляется удобным определить следующим образом через конкретный пример:

с одной стороны, события s1-sN, каждое из которых, при ближайшем рассмотрении, выступает как необходимое условие для события-следствия S, а также, с другой стороны, события p1-pN, каждое из которых выступает как необходимое условие события-причины Р, будем называть (внутри своей Баранов А. Н., Плунгян В. А., Рахилина Е. В. Словарь дискурсных слов русского языка.

М., 1995.

Название для отношения предложено Г. Е. Крейдлиным.

группы) – связанными отношением сопутствования. Так, в классическом примере на демонстрацию причинности:

Пожар в магазине произошел (S) из-за короткого замыкания в электропроводке (P), – связанными отношением сопутствования следует признать, с одной стороны, следующие множества событий:

s1: <в атмосфере было достаточное количество кислорода для поддержания горения и был отток воздуха>, и s2: <в непосредственной близости с электропроводкой находились какие-то горючие вещества>, и s3: <сторож магазина спал или отсутствовал на месте или был в невменяемом состоянии итд., в результате чего не воспрепятствовал в нужный момент (когда огонь уже был заметен и его еще можно было потушить) распространению огня> итп. Всё это, так сказать, элементарные события, достаточные (все вместе) внутри события-следствия в целом, или “обеспечивающие” его как таковое (S);

а с другой стороны:

p1) <в электроизоляции были повреждения>, и p2) <в сети произошел резкий скачок напряжения>, или p2) <кто-то задел провода, например, отодвигая лестницу, и они пришли в соприкосновение между собой>, или р2) <в помещении повысилась влажность>, или р2) <крыша у здания прохудилась и на провода попала вода>;

итд. итп.

(каждая пара из которых – р1 & р2 – в свою очередь достаточна внутри события-причины и собственно “обеспечивает” его как Р)187.

Отступление: сильная и слабая причинность, одновременность, функциональная зависимость итд.

“В повседневном опыте мы считаем доказанным, что отношение причина-следствие обладает направлением. Мы убеждены, что более позднее событие не может быть причиной более раннего. Но когда нас спрашивают, как отличить причину от следствия, мы обычно говорим, что из двух причинно связанных событий причиной является то событие, которое предшествует другому во времени. То есть мы определяем направление причинного отношения с помощью направления времени” (Г. Рейхенбах).

Дальнейшим определением деталей отношений между этими группами событий (s1-sN) и (p1-pN) я бы не хотел здесь заниматься. Более всего они походят на нестрогую дизъюнкцию (отношение и/или). Заметим лишь, что члены практически любого причинного отношения при ближайшем рассмотрении могут быть разложены, вообще говоря, на подобные группы более мелких событий (потенциально уходящих в бесконечность), связанных и некими менее дифференцированными, нежели собственно причинное, отношениями сопутствования, а поэтому окончательное определение, как всегда, несколько виснет в воздухе.

Естественно, что вопрос о причинности тянет за собой множество других, вспомогательных понятий. Так, например, в свете открытий квантовой механики в ХХ веке стало зыбким уже само понятие вещи. (И тавтологиями вроде тех, что пользовался в своем юношески-позитивистском “Логико философском трактате” Л. Витгенштейн, тут не обойтись.) Вот как определяет вещь Г. Рейхенбах:

“Вещь представляет собой серию событий, следующих друг за другом во времени;

любые два события этой серии генетически тождественны”188.

Таким образом, оказывается необходимым еще прежде определить понятие (субстанциального) генетического тождества – в отличие от тождества функционального. И вот, согласно Рейхенбаху: два объекта генетически тождественны, 1) если между ними имеется непрерывность изменения;

2) если они занимают исключительное [то есть одно и то же?] место в пространстве и 3) если их взаимный обмен положениями в пространстве является верифицируемым изменением (там же: с. 298-299)189.

Например, если исходить из этих определений, аккуратно сложенные кучки кирпича и пиломатериалов на подмосковном садовом участке должны быть генетически тождественны возведенному из них позднее – дому-дворцу какого-нибудь, как теперь говорят, “нового русского”. Но они же тождественны и беспорядочным грудам битого кирпича, обугленных бревен и мусора (на том же участке, через какое-то время, когда дом взорван конкурентами, рэкетирами, “братками” или “налоговыми органами”). Если недалеко ходить от того же примера, то функциональным тождеством (согласно определениям того же Рейхенбаха) можно было бы счесть, например, переход материальных ценностей из одних рук в другие (скажем, от того же “нового русского” к “браткам”, если бы стороны договорились об устраивающем их виде “налогового контроля”). Ср. у Рейхенбаха более академические примеры: передача скорости от одного бильярдного шара к другому или распространение волн по поверхности воды – в них субстанциальное тождество, естественно, сохраняться не может (там же: 299 300).

“Понятие субстанциального генетического тождества представляет собой идеализацию поведения некоторых макроскопических объектов, а именно твердых тел... ” Для элементарных частиц субстанциальное генетическое тождество вообще теряет всякий смысл” (там же: с. 313).

Дополнительным к понятию события и весьма полезным для дальнейшего уяснения места причинности среди других отношений является также рейхенбаховское понятие протокола события. Вот определение:

“Протоколы – это небольшие побочные продукты более значимых событий, общими следствиями которых является множество других событий, причем гораздо более важных. Летопись – это побочный продукт войны, во время которой погибли тысячи людей... ;

следы крови на одежде – побочный продукт убийства” (там же: с. 37).

Рейхенбах Г. Направление времени. (1956) М., 1962. С. 297 (и то же самое и на С. 59).

При этом само понятие генетического тождества введено К. Левин<ом> [Lewin K. Der Begriff der Genese. Berlin. 1922], что указывает Рейхенбах (1928).

Очень важными вспомогательными понятиями для определения причинности выступают также понятие одновременности событий и поперечного сечения состояния вселенной:

“... Одновременные события [должны быть полностью] свободны от причинного взаимодействия, поскольку причинное воздействие требует времени для распространения от одной точки к другой” (там же: с. 61-62).

“... Среди событий временного поперечного сечения состояния вселенной, которое представлено [точкой во времени] t=const, нет двух таких событий, которые были бы генетически тождественны... ” (там же: с. 59).

Или, из его более ранней работы:

“Понятие одновременный должно быть сведено к понятию неопределенный по отношению к временнму порядку. Этот результат подтверждает наше интуитивное понимание отношения одновременности. Два одновременных события расположены таким образом, что причинная цепь не может быть протянута от одного к другому в любом направлении190... Одновременность означает исключение причинных связей”191.

Таким образом, у Рейхенбаха имеется замечательно простое и вместе с тем отвечающее естественной интуиции определение для симметричного (в отличие от строгой причинности) понятия причинно связанных событий. (Это можно назвать иначе отношением “нестрогой причинности”.) Оно прокладывает, мне кажется, очень важный для обыденного сознания мостик – между слишком абстрактным отношением причина-следствие (P S) и более расплывчатым и неопределенным отношением сопутствования (A & B), или иначе – одновременности двух событий (см. выше), а также полной независимости двух событий друг от друга (“чистой их конъюнкции”192). Вот это определение:

“Если А есть причина В, или В есть причина А, или имеется событие С, которое является [в бытовом смысле, одновременно] причиной А и В, то событие А причинно связано с событием В”. # “Это и есть отношение причинной связи,... которое мы используем в симметричных функциональных отношениях физики” [там же (1956):

47]. (Рейхенбахом имеются в виду законы Бойля-Мариотта, Ома, сохранения энергии итп.) Рассмотрим опять же на доступном (и менее научном) примере двух событий – А: ‘кто-то начал лысеть’ и В: ’он же начал еще и седеть’. На мой взгляд, это интересный случай двух причинно связанных (в слабом смысле, то есть не таких, про которые можно сказать, что А есть причина В) событий. Их общей причиной можно считать, например, то что С: ’возраст данного субъекта мужского пола перевалил за средний’ (с общим правилом L, ясным и без дополнительных разъяснений и, следует заметить, конечно индуктивно статистическим). Дело в том, что подобного рода отношения причинной Очевидно просто плохой перевод (тут сделанный с немецкого оригинала через английский): на мой взгляд, лучше было бы сказать “ни в каком” или же “ни в одном из направлений” (М. М.).

Рейхенбах. Г. Философия пространства и времени. (1928) М., 1985. С. 166.

Михеев М. Ю. Причинная связь, обоснование и чистое объединение событий // Семиотика и информатика. М., 1990. Вып. 30. С. 53-74.

связанности есть вообще наиболее часто используемый в жизни тип причинности, нужный нам в человеческих рассуждениях. Ведь почти никогда у нас нет ни однозначного подведения под определения (средний возраст – начиная с 25-и, 35-и или 45-и лет?), ни – однозначной выполнимости самих законов, выражающих только некие тенденции или статистические закономерности, но не строгую номологическую импликацию, которая должна была бы иметь следующую форму: если P то всегда S, – в отличие от вероятностной импликации, которую можно выразить так: если p, то в некотором числе случаев s. Вспомним опять Рейхенбаха:

“При низкой вероятности статистический характер закона представляется очевидным.

Однако если вероятность высока, то легко по ошибке принять вероятностный закон за строгий. В самом деле, так произошло в случае со вторым законом термодинамики... ” (Рейхенбах. 1956. С. 79.

Впрочем, тут же возникают и трудности, как только мы пытаемся увязать так понимаемое отношение причинно связанных событий и – понятие одновременности событий. Ведь события А и В, происходящие одновременно, с одной стороны, по Рейхенбаху, не должны никак влиять друг на друга, но с другой стороны, про любые два одновременные события можно подозревать, что на каком-то более раннем этапе они окажутся все-таки, если не причинно, то уж генетически зависимыми, или причинно связанными через какое-то прошлое (и объединяющее их в единую причинную цепь) событие С! Итак, если имеем следующий ряд “деградации” отношения причинности:

P S (P – является причиной S);

и А & В (А сопутствует В;

А одновременно с В;

или даже А полностью независимо от В);

и А-?-В (А как-то причинно связано с В;

или же А функционально связано с В);

то, вообще говоря, причинность, неким порочным кругом “повязанную” с направлением времени, однозначность которого уже со времен Эйнштейна подвергается сомнению, в обиходной жизни можно почти всегда заменить на функциональную зависимость, к тому же выразимую в вероятностных терминах:

если имеет место А, то в таком-то числе случаев имеет место В.

Тут мы уходим от постановки вопроса, что на что влияло и, собственно, кАк происходит становление. То есть можем оставаться на агностической позиции.

Но иной раз это оказывается все-таки важно.

Причинность на грани парадокса Платоновские фразы призваны наводить читателя на предположение о существовании неких странных, не известных ему законов, могущих служить оправданием неестественной с точки зрения здравого смысла, но тем не менее как будто очевидной для автора причинной зависимости. Этим освящается еще один характернейший для Платонова прием – парадокс.

Как нам понимать следующее ниже типично платоновское потому что?

“Богу Прохор Абрамович молился, но сердечного расположения к нему не чувствовал;

страсти молодости, вроде любви к женщинам, желания хорошей пищи и прочее, – в нем не продолжались, потому что жена была некрасива, а пища однообразна и непитательна из года в год” (Ч).

Нормально было бы сказать так, с восстановлением пропущенных иллокутивных компонентов и причинных связей (они в квадратных скобках):

L: Для всего в жизни необходимо какое-то сердечное увлечение (р), в том числе и для веры в бога (t), но такое увлечение можно испытать только в молодости (m);

Захар Павлович был уже немолод (не-m), поэтому страсти молодости в нем утихли (не-р), а с ними вместе и вера в бога как-то сама собой остыла (не-t), вследствие этого он перестал [искать] хорошей пищи (l) и внимания красивых женщин (k), [удовлетворяясь тем, что его] жена была некрасива (не-k), а пища однообразна и непитательна (не-l).

Или в сокращенной записи:

(M P T) & (не-m не-р не-t) & (не-l & не-k) (где знак & обозначает отношение сопутствования.) Но Платонов находит альтернативу этому привычному ходу рассуждения и актуализирует в нашем сознании уже иной закон, обратив с помощью союза потому что направление зависимости в обратную сторону, навязывая следующий вывод:

не-L: <все страсти и всякое сердечное расположение (Р), как и вообще чувственные желания и потребности (Q), а может быть, сама вера в бога (T), поддерживаются только тем, что человек в молодости (m) видит вокруг какие то привлекающие предметы: красивых женщин (k1), вкусную еду (a1) итп., а может быть, и чувствует присутствие рядом с собой <как бы свое еще недавнее знакомство с> богом (t1)>, т. е. :

(P & Q & T) (m & k1 & a1 & t1).

Это своего рода парадокс, замыкание кольцом. На таком принципе часто построен жанр нравоучительной максимы. Вот пример такого рода высказывания (тут имеет место перенос акцента с общеизвестного на лежащее обычно в тени):

“Когда женщина выбирает себе любовника, ей не так важно, нравится ли он ей, как нравится ли он другим женщинам” (Шамфор 1795)193.

Очень часто причинное объяснение у Платонова принимает вид парадокса. В этом присутствует одновременно некоторое подтрунивание – если даже не издевательство – над тем, что человек (читатель) привык (или мог бы) счесть собственно причинным объяснением. Так, например, церковный сторож в заброшенной деревне “богу от частых богослужений не верил” (Ч). Как, казалось бы, связана вера в Бога и частота посещения церковной службы?

Индуктивное правило должно быть устроено ровно наоборот:

Шамфор Н. Максимы и мысли... М., 1993. С. 67. Исследованию структуры подобного рода “максим” внутри мира тщеславия Ларошфуко посвящена работа Дорофеева и Мартемьянова (Указ. соч. 1983).

L: [чем чаще человек ходит в церковь (и чем чаще участвует в богослужениях), тем глубже, прочнее должна быть его вера].

(Очевидно, только с помощью индукции можно вывести из данной посылки данное обобщение <на основании А можно заключить о Б>.) Платонов обыгрывает и парадоксально переворачивает обычный ход мысли.

По его логике получается, что на это правило следует взглянуть иначе, подойти к нему совсем с другой стороны. С его точки зрения, не-L: <оттого, что человек слишком часто слышит обращения к богу совершенно впустую (находясь в церкви только по обязанности, по службе – как сторож в данном случае), но так и не наблюдает (не является свидетелем) никакого "встречного, ответного" действия, он вполне может разочароваться в своей вере> – [и причем, чем чаще – тем более глубоко может быть его разочарование]. Тут отношение делается как бы обратно пропорциональным исходному.

Метонимическое замещение причины и следствия Вот пример весьма характерной для Платонова перестановки внутри причинно следственного отношения:

“Чиклин и Вощев вошли в избу и заметили в ней мужика, лежавшего на лавке вниз лицом. Его баба прибирала пол и, увидев гостей, утерла нос концом платка, отчего у нее сейчас же потекли привычные слезы” (К).

Согласно обычному порядку, должно было бы быть так:

(P S) <появляющиеся у человека от какого-то внутреннего переживания слезы (P) принято утирать платком, S>.

Но у Платонова наоборот: на место реальной причины подставлено следствие, т. е. : P S ! Это своего рода метонимия, потому что, согласно обычной логике, событие-следствие S ‘утирание носа платком’, действительно сопровождает, т. е. следует за событием-причиной P ‘текущие слезы, собственно плач’, но только уж никак не предшествуя ему, а следуя за ним.

Платонов обращает реальное следствие в причину, а реальную причину – в следствие. Этим, по-видимому, подчеркивается а) <явная намеренность, искусственность и автоматизм вызывания слез у женщины, в дом которой пришли раскулачивать>.

Впрочем, можно это понять и по-другому:

б) <женщина настолько уже настрадалась, что как-либо реагировать на происходящее у нее нет сил, она действует совершенно бессознательно, как автомат, – и уже оттого, что она утерла нос платком, сами собой у нее потекли слезы>. Здесь мы снова имеем дело не с собственно причинной зависимостью, а с тем, что называется связью обоснования, когда только по внешним признакам, с определенной вероятностью, можно заключить об обусловившей их причине.

Этим тонким наблюдением я обязан В. Б. Борщёву.

Оба предположения (а и б) вполне по-платоновски дополняют друг друга, создавая характерную осцилляцию смыслов. Подобное взаимное “метонимическое” перенесение, когда вместо ожидаемого события-причины подставлено его обычное следствие, к тому же только внешнее проявление, лишь какой-то внешний симптом этого следствия, а на месте реального следствия стоит его причина, – столь же частое для Платонова явление, как и обсуждавшиеся ранее. (Надо сказать, что вообще это прием, характерный для иронии и пародии.) Пропуск иллокутивно-модальных составляющих в причинной цепи Внутри любой причинно связанной пары повторяющихся событий (P и S), на самом деле, в нашем сознании не только предшествующее событие влияет на (или "причинно обуславливает") последующее, как это признается обычно (P S), но и почти в той же степени справедливо прямо обратное: т. е.

последующее в какой-то степени тоже воздействует, “обуславливает” предыдущее (S P). Мы не замечаем, что в языке под причинной связью на самом деле выступает, как правило, взаимообусловленность двух событий (более похожая в чем-то на отношение тождества, или на двустороннее функциональное отношение, чем на собственно причинное), в рамках которой событие-причина является не только достаточным, но и в значительной мере необходимым условием события-следствия! Т. е. одновременно справедливыми оказываются обе импликации, или оба вывода – с одной стороны (Р S), а с другой (S P). Такое обыкновенное нарушение логики в человеческих рассуждениях происходит, например, когда из того, что ‘никто не берет трубку телефона’ (S), мы делаем (обратный с точки зрения “реальной” причинности) вывод, что ‘никого нет дома’ (P). Тут мы оборачиваем причинность в противоположном направлении, используя то, что события Р и S взаимообусловлены: не только из Р "следует" S, но и наоборот, из наличия S мы в некоторых случаях можем сделать обратный вывод о наличии Р196. В приведенном примере для восстановления прав нормальной причинности следует просто расставить пропущенные иллокутивно-модальные компоненты высказывания, в результате чего прямой порядок причины и следствия восстанавливается:

[из того (на основании того), что, как легко убедиться] S ‘не поднимают трубку’, [мы можем заключить (сделать вывод), что] P ‘хозяев нет дома’.

Хотя, конечно, в отличие от классического силлогизма, который можно представить в форме дедуктивного вывода (или номологической импликации), тут имеет место не 100%-й, а как правило вероятностный, индуктивный вывод.

Это говорит о том, что в обычных рассуждениях нам часто оказываются более важными парные функциональные отношения: если р, то (как правило) s;

и если s, то (чаще всего) р, а не выяснение реальных (физических или философских) причин событий.

Пропуски в сфере модально-иллокутивных составляющих разных частей высказывания при человеческом общении вполне регулярны. Читателю и слушателю то и дело приходится самому подбирать, опираясь на контекст, опускаемые говорящим фрагменты, восстанавливать его ментальную установку или установки явно и неявно цитируемых им авторов. Используя это в своих целях, Платонов очень часто имитирует разговорность, непринужденность внутренней речи героев и самого повествователя (ниже в примерах S обозначает предложение, стоящее до причинного союза, а Р – стоящее после него):

“Никита утром еле нашел его [Дванова] и сначала решил, что он мертв, потому что Дванов спал с неподвижной сплошной улыбкой” (Ч).

То есть: [он решил, что] S, потому что [увидел, как] Р. Почти то же самое в:

“Чепурный, когда он пришел пешим с вокзала – за семьдесят верст – властвовать над городом и уездом, думал, что Чевенгур существует на средства бандитизма, потому что никто ничего явно не делал, но всякий ел хлеб и пил чай” (Ч).

Иначе говоря: [думал] S, потому что [видел, что] Р.

Это только простейшие пропуски, но есть и более сложные:

“Мне довольно трудно, – писал товарищ Прушевский, – и я боюсь, что полюблю какую-нибудь одну женщину и женюсь, так как не имею общественного значения” (К).

Иначе говоря: S [я боюсь, что могу влюбиться], так как [вполне сознаю, что] Р (не имею общественного значения)197, [считаю, что, вообще говоря, такой откровенно "отрицательный", с точки зрения пользы для общества, поступок, как женитьба (S), с моей стороны вполне возможен]. Заместительное Возмещение В мире Платонова как будто все подчиняется некому анонимному "закону сохранения", или может быть, более точно следует назвать его законом Возмещения. Это, конечно, не то божественное воздаяние, последнее судилище над грешниками, рабами суеты и тщеты жизни, как это мыслится в проекте Н.

Ф. Федорова, но именно какой-то закон Возмещения, причем в его явно сниженной форме – в виде вполне материального и почти механичного обмена веществом, зачастую просто карикатурного, почти пародийного, профанного. В общей форме можно сформулировать его так: если в одном месте чего-то убавилось, то в каком-то другом месте что-то должно обязательно прибавиться, появиться, быть чем-то замещено, причем не обязательно в точности тем же самым199. На два эти места, или "локуса" платоновского причинного Ср. с выражением иметь положение (в обществе).

Ср. компонент 'вероятно' при анализе слова бояться в работе: Зализняк Анна А.

Семантика глагола бояться в русском языке // Известия Академии наук СССР. Серия Литературы и языка. Том 42. №1. М., 1983. С. 59-66.

Это сходно со звучащей почти потешно для современного языка формулировкой М. В.

Ломоносовым закона сохранения энергии.

отношения повествователь нарочито каждый раз и указывает. Причем связь двух формальных точек такого квазилогического закона, отправной и конечной, да и самого их содержимого – явно выдуманная и намеренно мистифицированная. Создается впечатление, что она зависит просто от чьей-то прихоти (героев, автора, или даже только господствующих в умах идеологических схем). Во всяком случае, все люди у Платонова смотрят на описываемые события с точки зрения какой-то странно близорукой (или наоборот дальнозоркой?) целесообразности, подмечая детали, которые для простого, так сказать, "здравомыслящего" читателя явно показались бы второстепенными, малосущественными и незначимыми.

Это, по-видимому, совпадает с самыми общими основами "первобытного мышления", выявленными и описанными этнографами (Леви-Брюлем, Фрезером, Зелениным), а также с систематическими ошибками, допускаемыми людьми в рассуждениях в соответствии со “здравым смыслом” при соотнесении с формальной дедукцией. Кроме того, это можно было бы сравнить и с типовыми отклонениями мысли при душевных расстройствах, в симптомах навязчивости итп.).

Очевидно, во всем этом у Платонова есть и пародийное (или, что почти то же самое для него – самопародийное) обыгрывание кажущегося здравомыслия научного описания внутри "исходной гипотезы" – идеологизированного марксизмом-ленинизмом описания мира, который писатель вынужден принять, с которым он пытался совладать и которое вполне искренне, как он сам же признает, с открытым сердцем, пробовал воплотить в своих произведениях.

Главное в поэтических приемах автора – это, конечно, некое обязательное вчитывание, или "впечатывание" в наше читательское сознание чего-то кроме и помимо того, что сказано в тексте явно. Это постоянное побуждение, попытка довести некие побочные смыслы, навязываемые фантастической, совершенно непонятной впрямую, как бы поставленной с ног на голову лирико-иронической логикой Платонова.

Частенько сама причина внутри причинно-следственной цепи событий бывает названа таким сложным образом, что до нее почти невозможно докопаться. Вот отрывок из “Чевенгура”, в котором речь идет об отце Саши Дванова, рыбаке с озера Мутево, всю жизнь, как про него сказано, искавшем тайну смерти и в конце концов – самовольно утопившемся в озере:

“Над могилой рыбака не было креста (S): ни одно сердце он не огорчил своей смертью, ни одни уста его не поминали (R), потому что он умер не в силу немощи, а в силу своего любопытного разума (P)”.

Собственно, до этого места в тексте читателю уже стали известны факты, подтверждающие самоуправство героя (р1-рN) – то, что рыбак прыгнул из лодки в воду посреди озера, связав себе предварительно ноги, чтобы нечаянно не поплыть, и то, что отец Саши Дванова для односельчан не был особенно дорог, никто на его похоронах даже не захотел поцеловать умершего, кроме его сына (r1-rN). Союз потому что между двумя этими утверждениями избыточен, его вообще более правильно было бы опустить в тексте или заменить частицей ведь. Это можно было бы назвать наполовину выхолощенным употреблением союза (каким выступает, например, употребление когда, передавая отношение вневременное, или употребление чтобы для передачи чисто временного сопутствования двух фактов: “Иван вышел на работу, чтобы на следующий день слечь с гриппом” итп.) В приведенной платоновской фразе типичный сложный конгломерат из связи сопутствования, обоснования и собственно причинной:

Самоубийца никому не был дорог (R), <и никто не хотел сохранить его в своей памяти, кроме сына (G)> – потому и не было креста на его могиле (S), по крайней мере так это выглядело в представлении мальчика или наблюдателя, Захара Павловича) – ведь рыбак и умер не как все, естественной смертью, а по собственной прихоти, самовольно, “по дурости” (Р). (Здесь G обозначает обобщение, которое, с одной стороны, выводится на основании конкретных фактов (R, S), а с другой стороны, как бы и служит их причиной200.) Конечно, было бы проще понять фразу про могилу рыбака, если бы вместо этого было прямо сказано, например, вот что:

R: <никто не поминал его> потому, что H <он был самоубийца>.

Тут мы просто в скрытое рассуждение пропущенную (известную нам из общих соображений) посылку о том, что L: <самоубийц не принято хоронить на кладбищах со всеми полагающимися в таких случаях ритуалами – в соответствии с этим правилом и могила рыбака была вне пределов, за изгородью кладбища>. Тогда фраза не вызывала бы никакого затруднения при понимании (такие способы вывода, в ходе которых не все посылки задаются явно, древними греками были названы "энтимемами", в обычных человеческих рассуждениях мы пользуемся ими сплошь и рядом).

Промежуточные этапы хода мысли (G, H, L) оставлены Платоновым без внимания, и причинная связь в исходном суждении как бы "повисает в воздухе". Видимо, Платонов хочет, чтобы мы, читатели, сами ее и восстановили, достроили, имея в виду попутно приобретение дополнительных, опущенных в тексте соображений, а именно, может быть, следующего (покоящегося где-то в глубинах мифологии) рассуждения:

LL: ??-<поминание умершего можно считать элементарным душевным воздаянием, или актом “общения“ живущих с умершим, как бы компенсирующим отрицательные воздействия природных сил. Но когда человек по своей воле "накладывая на себя руки" (тем самым отвергает естественный ход природных процессов), то ни на какое “человеческое“ воздаяние ему уже не следует рассчитывать>. Эти восстанавливаемые предположения вполне можно считать притянутыми за уши, но, как мне представляется, они как бы "зашиты внутрь", во всяком случае, вынуждаемы – самой платоновской недоговоренностью, с этой его странной, вроде бы совсем не к месту сделанной вставкой потому что: через нее нам как бы передана Об этой сложной взаимозависимости с наложением противоположно направленных стрелок причинности см. в цитированной выше моей статье “Причинная связь и..." (1990).

косвенная речь и рассуждения тех людей, которые присутствовали на погребении рыбака и потом так легко забыли о нем.

Но чаще возмещение бывает совершенно тривиального характера. Вот чем можно возместить разлуку с женой: Чепурный просит Прокофия, который отправляется за женщинами – для затосковавшего без любви и привязанностей, оставшегося без собственности чевенгурского населения:

“ – И мне, Прош, привези: чего-то прелести захотелось! Я забыл, что я тоже пролетарий. Клавдюши ведь не вижу!

– Она к тетке в волость пошла, – сообщил Прокофий, – я ее доставлю обратным концом.

– А я того не знал, – произнес Чепурный и засунул в нос понюшку, чтобы чувствовать табак вместо горя разлуки с Клавдюшей” (Ч).

Получается, что <место душевного переживания героя должно быть обязательно замещено чем-то материальным, вещественным – видимо, как бы по образцу языковых выражений: залить горе;

запить лекарство;

излить душу итп. >. Или вот что происходит, когда еще не узнанный Захаром Павловичем Прошка Дванов просит милостыню, сидя у дороги:

“Захар Павлович вынул пятак.

– Ты небось жулик или охальник, – без зла сказал он, уничтожая добро своего подаяния грубым словом, чтобы самому не было стыдно” (Ч) Добро подаяния само по себе постыдно и его непременно следует чем-то погасить, как бы уравновесив и поддержав тем самым вполне материалистическую идею, что "человек человеку волк", – например, более "уместным" в данном случае скверным поступком или хотя бы, как здесь, несправедливым предположением.

“Живем, потому что... ” (о двойственности и рефлексивности причинного отношения) Еще одно парадоксальное возмещение, в котором и заменяемое, и заменяющее – оба уже совсем не материальные сущности, а некие объекты психической сферы, происходит, когда мальчик Саша плачет на погребении своего утонувшего отца:

“... Он так грустил по мертвому отцу, что мертвый мог бы быть счастливым. # И все люди у гроба тоже заплакали от жалости к мальчику и от того преждевременного сочувствия самим себе, что каждому придется умереть и так же быть оплаканным” (Ч).

Замещение проявляется в той – выдаваемой за реальную – зависимости, в которую поставлены, с одной стороны, предполагаемое <утешение> умершего рыбака с озера Мутево (мы помним, что его хоронят в могиле без креста, как самоубийцу), а с другой стороны, интенсивность внутреннего переживания его сыном утраты от смерти отца (P S). Жалость всех собравшихся на погребении людей к сыну покойного с дополнительным шагом индукции намеренно "материально" предстает как рождающаяся из жалости только к самим себе. Т. е. как бы утверждается такой общий закон:

L: <только сознавая собственную смертность, человек способен сочувствовать другому (?-как его горю по поводу смерти близкого, так, видимо, и вообще – проявлять сочувствие)>.

Ниже приведены два отрывка, вскрывающие двойственность понимания платоновскими героями такого объекта, как могила. С одной стороны, могила безусловно есть способ сохранения памяти о человеке. С другой стороны, оказывается, что она же – способ избавиться от памяти о человеке, возможность обойтись и без нее – причем чем быстрее удается забыть одного, тем дольше может быть сохранен кто-то другой в памяти, вместо него:

“Копенкин стоял в размышлении над общей могилой буржуазии – без деревьев, без холма и без памяти. Ему смутно казалось, что это сделали для того, чтобы дальняя могила Розы Люксембург имела дерево, холм и вечную память” (Ч).

На месте расстрела "буржуев" в Чевенгуре остался только пустой провал земли, где ничего не растет (в сущности, это тот же котлован, что и в будущей повести, которая получит соответствующее название), – по христианским понятиям такое недопустимо. Измышляемое героем объяснение производит операцию Замещения, увязывая в прямо пропорциональной зависимости излишнюю жестокость по отношению к врагам пролетариата, буржуазии, – и особо бережное отношение к пролетарским святыням. (Впрочем, может ли служить это действительным "оправданием" такой жестокости или, напротив, является, ее констатацией и тем самым "осуждением", остается в подтексте.) В другом, но также связанном с этим эпизоде Сербинов на могиле матери достает из кармана ее фотографию и зарывает в землю – “чтоб не вспоминать и не мучиться о матери” (Ч).

Но такое описание противоречит обычному сочувственному отношению, с которым автор описывает действия героев. Может быть, этим Платонов передает специфически раздвоенное сознание Сербинова, способного – одним лишь умом – так отстраненно от себя самого представлять ситуацию. Согласно обычной логике: L: <фотографии родных и близких всегда бережно хранятся как память о них>, а с другой стороны, конечно, не-L <память о близких (и о том, что их нет с нами) способна доставлять страдания;

поэтому в какой-то степени она нежелательна>.

Но вот платоновский парадоксальный синтез этих тезиса и антитезиса: L & не-L: <чтобы избавиться от памяти о человеке (т. е. перестать по этому поводу мучиться), следует спрятать (зарыть, похоронить) его изображение в земле>.

Платоновский герой (Сербинов, что почти то же, что евнух души, на мой взгляд, он его воплощает) одновременно стремится к тому, чтобы воскресить в себе воспоминание о родном человеке и пытается стереть из памяти его образ.

Но тем самым он просто выворачивает перед читателем содержание своего, если по Фрейду, то устроенного явно амбивалентно, бессознательного. В платоновских героях обычно тщательно скрываемое нами бессознательное намеренно выведено наружу: словно они не хотят, да и не считают нужным его стыдиться (в отличие от того же Фрейда, усматривавшего причины умственных расстройств в противоречиях Сознания с Бессознательным и предлагавшего специальную технику для их “примирения”).

В отрывке текста, приводимом ниже, герой "Чевенгура" Александр Дванов, возвращаясь домой из Новохоперска, наблюдает похороны убитого красного командира:

“Дванову жалко стало Нехворайко, потому что над ним плакали не мать и отец, а одна музыка, и люди шли вслед без чувства на лице, сами готовые неизбежно умереть в обиходе революции” (Ч).

То есть, как будто, обычного чувства жалости при виде умершего недостаточно, оно не естественно само по себе, а должно быть непременно подкреплено тем, что плачут над убитым не мать и отец, как полагалось бы, а ?-<какие-то совсем чужие люди> – да и те-то не плачут по-настоящему, а плачет как таковая лишь одна музыка (имеется в виду, очевидно, похоронный марш, Вы жертвою пали в борьбе роковой... или мелодия "Интернационала", которую могли играть на похоронах коммуниста). Таким образом жалость у Дванова возникает опять в виде некой компенсации за обиду, или как сожаление – оттого что никто в похоронной процессии не испытывает действительной жалости к убитому, а все (опять-таки компенсаторно) уверены, что сами неизбежно должны завтра точно так же умереть! – Очевидно не даром поется: “... И как один умрем в борьбе за это... ” Здесь снова возникает так характерная для платоновской причинности странная рефлексивность, или замкнутость причинного отношения: повествователь нагружает рассуждения столь сложно закрученными зависимостями причин и следствий, что для восстановления их в полном объеме читатель должен многократно подставлять себя то на место одного, то на место другого действующего лица – чтобы найти ту "логику", с точки зрения которой все может, наконец-то, показаться естественным. (Это движение следует считать совпадающим с принципами известного “герменевтического круга”. Оно приобретает характер некоей потенциально бесконечной рекурсии.) Преобразование тема-рематической структуры Ниже опять так характерный для Платонова пример навязывания причинных связей тем явлениям, которые в них обычно не нуждаются. Однако внутри него для правильного понимания требуется еще некоторым особым образом перераспределить "данное" и "новое". Так, в восприятии Сербинова:

“в могилах на кладбище лежали покойные люди, которые жили потому, что верили в вечную память и сожаление о себе после смерти, но о них забыли – кладбище было безлюдно, кресты замещали тех живых, которые должны приходить сюда, помнить и жалеть” (Ч).

Здесь ситуация представлена так, будто покойные – это люди, которые а) ?-<продолжают жить, спокойно лежа в могилах – уже после своей смерти (?-как бы сделав свое дело)>;

аа) ?-<они и жили-то раньше (т. е. имели силы жить) только потому, что хоть во что-то верили, а теперь, при социализме вряд ли могли бы во что-то верить>.

Как мы знаем, согласно точке зрения платоновского повествователя, так сказать, повествователя-суперматериалиста, человек живет только в силу "объективных условий" (как то: питание, труд, добывание “прибавочной стоимости”, осознание своего места в общественном производстве итп.). Но употребление причинного союза даже исходя из такой точки зрения все равно слишком сильно перегибает действительное положение вещей. Зачем автору нужен этот перегиб? Возможно, для того, чтобы осуществить следующее перенесение: на место формально выставленного здесь события-причины, т. е.

предиката жили из текста:... жили, потому что верили... в сознание читателя вовлекается (как бы ненароком впечатывается) слово-сосед из той же фразы – прилагательное в именной группе покойные люди одновременно преобразуется синтаксически: вместо второстепенной позиции определения оно само делается сказуемым, предикатом, ремой предложения. Таким образом, главный логический центр переносится – на основе созвучия покойные люди = <были покойны>:

б) [умершие были покойны // удовлетворены // успокоены] (тема) – тем (из за того), что <память о них так или иначе сохранится> (рема).

Крест здесь именно “замещает” собой близких покойного. Так, по крайней мере, в сознании Саши Дванова (для него этот мотив наиболее болезненный, поскольку могила его отца лишена креста, и Саша подменяет крест – палкой).

Еще пример, эксплуатирующий странную идею ‘жить потому что’:

“Оказывается, Симон жил оттого, что чувствовал жалость матери к себе и хранил ее покой своей целостью на свете. [Но после ее смерти для него] жить стало необязательно, раз ни в ком из живущих не было по отношению к Симону смертельной необходимости. И Сербинов пришел к Софье Александровне, чтобы побыть с ней – мать его тоже была женщиной” (Ч).

Получается, как будто, что L: [человек вообще живет] – в силу того // или даже только потому, что <чувствует жалость близкого человека (матери) по отношению к себе> // оттого, что чувствует, что <мать пребывает в спокойствии, раз он, ее сын, жив>, или в более общем виде: LL: <жить вообще можно только в силу какой-то> смертельной необходимости [т. е. рискуя своей смертью причинить непоправимое зло другим людям], ?-<а вообще-то "логичнее" всего человеку просто "лечь да помереть"!> (Это логично соотнести с рассмотренным выше примером про крестьян из "Котлована", считающих возможным жить только потому, что у них имеются заготовленные заранее, на будущее гробы.) Возмещение – как и лежащее в основе его Замещение, или, еще более общо, метаморфозу (С. Бочаров) – вообще следует признать одним из основных приемов работы Платонова с причинностью. В результате в тексте фиксируется не объективная, а намеренно искаженная, субъективная мотивировка события.

В метафизике Платонова как бы существуют особые идеальные законы. Они действуют, так сказать, более "чисто" и как бы полностью изолированно от всего остального – что мешает им вообще-то осуществиться в действительности. Ведь никакой закон не господствуют безраздельно в природе – он всегда в чем-то ограничивается другими, "тормозящими" и как бы "компенсирующими" его действие (или ограничивающими область его применения) законами201. Кстати, кажется, именно благодаря этой самой "диалектике" или такому вот "зазору" между реальностью и воображаемым, человек имеет дополнительную возможность, выбирая, что ему ближе (полезнее, выгоднее), склонять "чашу весов" (бога, судьбы или просто "устройства природы") или в ту, или в другую сторону и достигать таким образом своих целей. Иначе можно называть это умение всякий раз выбирать для себя полезное – здравым смыслом, прагматизмом, ценностным подходом.

Но герои Платонова как бы начисто лишены такой "малодушной" для них способности.

Отвержение реальных причин и следствий, их обратимость Обычные законы причинности у Платонова как бы расшатываются, делаются двунаправленными, какими-то вне– или под-сознательными, субъективными и мифологизированными. Вот одно характерное замечание, или печальный афоризм самого Платонова:

“Истина всегда в форме лжи;

это самозащита истины и ее проходят все”(Записные книжки).

Нельзя не отметить, что этой "самозащитой" оказываются ограждены (от возможных упреков) почти все мыслительные конструкции платоновских персонажей, да и самого повествователя. Какой можно сделать из этого вывод?

Как-то в одной из лекций Ю. М. Лотман сравнил ситуацию, в которой находится историк, с положением театрального зрителя, который уже во второй раз смотрит какую-то пьесу. Такой зритель как бы находится сразу в двух временных измерениях. Надо сказать, та же проблема была сформулирована ранее Г. Рейхенбахом на следующем примере: зритель смотрит “Ромео и Джульетту” и пытается остановить Ромео в момент, когда Как пишет Л. Н. Гумилев, “факты, отслоенные от текстов, имеют свою внутреннюю логику, подчиняются статистическим закономерностям, группируются по степени сходства и различия, благодаря чему становится возможным их изучение путем сравнительного метода.

(...) Прямое наблюдение показывает, что [звенья в причинной цепи событий] имеют начала и концы, т. е. здесь имеет место вспышка с инерцией, затухающей от сопротивления среды.

Вот механизм, объясняющий все бесспорные наблюдения и обобщения культурно исторической школы” (Принцип неопределенности в этнологии // Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера земли. М., 1997. С. 205).

тот хочет выпить кубок с ядом202. Но вот как описывает ситуацию Ю. М.

Лотман:

"с одной стороны, он [зритель] знает, чем [все] кончится, и непредсказуемого в сюжете [пьесы] для него нет. Пьеса для него находится как бы в прошедшем времени, из которого он извлекает знание сюжета. Но одновременно как зритель, глядящий на сцену, он находится в настоящем времени и заново переживает чувство неизвестности, свое якобы "незнание" того, чем пьеса кончится. Эти взаимно связанные и взаимоисключающие переживания парадоксально сливаются в некое одновременное чувство"203.

Вот и историк, глядя в прошлое, продолжает мысль Лотман, хотя и должен был бы видеть только два типа событий, реальные и возможные, однако на самом деле – кстати, и мемуарист, описывающий былое, и уж тем более писатель и "сочинитель", следующий своей фантазии, – все они в какой-то степени склонны всякий раз преобразовывать действительность, "подправлять" и дополнять ее (там же: 426-427).

Надо сказать, что здесь подмечено удивительное свойство человеческой психики – еще и еще раз возвращаться и “проигрывать в уме” и в чувствах уже совершившиеся события, представлять, как было бы, если бы они происходили еще раз, и чтО бы мы сделали, чтобы (если бы) произошло то-то и то-то.

Всякий раз в психике человека рождается надежда, что произошедшее можно вернуть назад и проиграть заново. В некотором смысле аналогичным образом и платоновская причинность заставляет нас, читателей, пересоздать тот реальный мир, который нам знаком, и смотреть на него другими глазами – как если бы не только будущее могло происходить как-то иначе (чем оно произойдет – или происходит сейчас, в данный момент в нашем воображении), но и все мыслимые варианты и продолжения самого прошлого имели бы ровно такие же – снова равновероятные – модальности204.

Кажется, что для Платонова совершенно не важны (или просто неприемлемы) общепринятые причины событий. Вполне обычным у него оказывается не только привычный для импликации закон контрапозиции, когда из p s следует (не-s) (не-р), но и то, что сама противоположность общепринятого события-причины, т. е. его смысл-ассерция под отрицанием (не-Р), определенным образом способна влиять на смысл события-следствия, S.

В этом случае именно следствие может быть взято за некий непреложный факт, став презумпцией всего высказывания, а событие-причина как бы "подвешивается в воздухе", оказывается под вопросом, и причинное Рейхенбах. Указ соч. (1956) с. 25.

Смерть как проблема сюжета. (1992) // сб."Ю. М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа." М., 1994. С. 426-427.

Соотнесем это также с утверждением: “Обратимое (идеально) вращение Луны вокруг Земли не является историей, но и колебаний, незаметно удаляющих каждый год Луну от Земли, недостаточно для образования истории. Для того, чтобы имело смысл говорить об истории, необходимо вообразить, что то, что имело место, могло бы и не произойти, необходимо, чтобы события вероятные играли бы неустранимую роль” (Пригожин И.

Переоткрытие времени // Вопросы философии. М., 1989. № 8. С. 11).

высказывание "S, потому что P" релятивизируется, приобретая следующий смысл:

‘S произошло то ли из-за P, то ли, на самом деле, из-за не-P, но может быть, вообще говоря, и из-за чего-то совсем другого’. Даже если бы вместо так и оставшейся неизвестной причины (Р или что-то еще), на самом деле повлиявшей на совершившееся в результате событие (S), происходило бы все таки "не-Р", даже в таком случае ничего в целом существенного, по логике Платонова, не изменилось бы! (Ведь это наше Р только условно может считаться причиной S: оно только так "называется" в нашем языке, признается причиной – чтобы легче было в конкретном случае объясниться.) Все равно нуждавшееся в подтверждении теми или иными фактами событие-следствие (S) должно было бы "воспоследовать" с той же закономерностью (независимо от объяснения, которое мы ему приписываем). Тем самым оказывается, что человеческие объяснения всегда в какой-то степени фантастичны. Даже теперь, т. е. в "контрафактическом" случае, данному в опыте следствию S (но уже из "не-Р"!) человек все равно подыскал бы какое-то обоснование (подвел бы под какой-нибудь альтернативный общий закон)! – Значит, тогда стало бы справедливым просто иное “законосодержательное” суждение:

не-L: (не-Р) (S).

Или же, как при “обратной направленности” времени, законы каузальной причинности поменялись бы на законы финальной причинности, телеологические. Но то, что можно было бы назвать “причиной”, и тут оказалось бы явленным, “вскрытым”, подлежащим предсказанию. То есть Платонов демонстрирует нам условность применимости к реальной жизни законов здравого смысла. Он настаивает на том, что на следствие S влияют, на самом деле, сразу множество событий (в том числе и Р, и не-Р, равно как и множество других) – хотя, может быть, просто в разной степени "влиятельных". Однозначное же указание какой-то одной главной среди этих причин всегда сильно огрубляет, субъективирует наше описание.

Мне кажется, что в “странном” платоновском мире – среди словно перетекающих, превращаясь друг в друга по очереди, причин и следствий – кем-то все прекрасно сбалансировано и “предустановлено”: каждое слово и каждое действие должно давать толчок, пробуждая (в сознании читателя) одновременно и свою противоположность. В этом смысле всякое действие равняется противодействию, то есть, как будто, должно быть справедливо следующее:

‘вместе (и одновременно) с рождающимся (или произносимым) словом незримо совершается, сразу же вступает в силу (и начинает звучать, во всяком случае, возбуждается) также и слово с противоположным значением, т.

е., как в некоем анти-мире, с антиподами, ходящими вверх ногами, – осуществляется действие, прямо обратное реально произведенному’.

Надо сказать, это напоминает и своеобразный пессимистический фатализм Льва Толстого.

Таким образом каждый раз заново преодолевается апорийность мышления, как бы штурмом, сходу (или дуром, как любят выражаться платоновские герои) разрешается загадка жизни. Видимо, это происходит именно потому, что иного способа ее решения, по Платонову, просто не существует.

Краткий обзор нарушений причинного отношения Итак, в исходном причинном отношении, которое мы обозначили Р S (в соответствии с законом L) у Платонова могут быть нарушены следующие звенья:

либо реальная причина (следствие) скрыта – так что читатель вынужден подыскивать и подставлять недостающие звенья в цепи (на основании собственного знания законов здравого смысла и предположений относительно того, что мог иметь в виду автор): когда вместо P S читатель должен восстановить (угловые скобки и помечают то, что восстанавливается):

(Р<& R>) S;

или P (S<&R>);

либо имеет место пропуск сразу в обеих частях: (P<&R>) (S<&Q>);

либо вместо причины связь сопутствования: (P&S) или (S&P);

либо на ее месте обоснование – с его сложным образом организованной причинностью: (P=>S) & (Р S) либо (Р => S) & (Р S) итп. ;

либо причинная зависимость становится рефлексивной и сводится к тождеству: (Р S) & (Р S);

либо обращенным оказывается само направление причинной связи: когда на месте Р S вдруг возникает Р S и это заставляет подыскивать для такой “закономерности” исключения из общего правила (L), которые позволяют сформулировать дополнительное к нему правило (не-L);

или же, наконец, вместо “нормального”, привычного общего закона нам “подсовывают” один из его экзотических размытых вариантов: ?-(Р S) (на основании то ли L, то ли не-L, то ли, вообще говоря, чего-то еще).

Во всяком случае, обычные законы причинности у Платонова выполняются крайне своеобразно, имея под собой какие-то мифологемы в качестве оснований и исходных посылок.

XII. Время Фрагменты тезауруса времени (в сопоставлении с тезаурусом обуви и тезаурусом причинности). – О загадке времени Платонова.

Среди пронизывающих все творчество Платонова понятий пустого пространства, тоски, смерти и сна, а также 'вещественных остатков человеческой памяти' и 'строго причинной обусловленности всего в мире', также понятие времени можно считать одним из ключевых внутри его художественного мира206. Но само время для этого писателя неоднородно. Оно разлагается, с одной стороны, а) на сиюминутное и при этом катастрофически тающее, убывающее на глазах и, так сказать, вполне хронометрически исчислимое, холодное, растрачиваемое нами и уходящее впустую, поистине в пустоту, в ничто (тут характерным можно считать образ воды, капающей в песок: в этом-то времени и пребывает человек, глядя на себя как на тело физическое, ощущая оторванность от этого тела как субстанции мыслящей);

а с другой стороны, б) на время неизменное, застывшее, остановленное, ставшее вечностью.

Это время постоянно длящегося “здесь и теперь”, всегда уютно устроенное, вполне приспособленное для человека, всегда настоящее, живое, “жизненное” (т. е. теплое или даже горячее), чувственно-осязаемое и благостное – время, которое не знает ни начала, ни конца. Последнее – то временное пространство, в котором, собственно, живет, наслаждается и творит (а не мучается и страдает) наша душа и где человек живет чувствами, а не мыслит.

Первое же из этих платоновских “времен” (назовем его, пожалуй, временем-А) постоянно вселяет в человека ужас, наводит мысль о быстротечности жизни и близящемся конце, а последнее (соответственно, время-Б) дарит иллюзию вечной укорененности в бытии, дает надежную опору в жизни, охраняет человеческий слабый разум от отчаяния и помешательства.

Условно мы можем также обозначить первое – как время Екклезиаста (сказавшего всё <в мире> суета), а второе, напротив, – как время “оптимистически-утешительное”, то есть время классической (а в частности, и русской) литературы. Вот характерные для Платонова примеры: в них представлены центральные у него, с моей точки зрения, переживания времени:

См. также статью Мущенко Е. Г. Художественное время в романе А. Платонова “Чевенгур” // сб."Андрей Платонов. Исследования и материалы” Воронеж, 1993.

Конечно же, здесь я даю только интерпретацию платоновского художественного мира и, если угодно, истолкование некоего фрагмента его мифологии. Но выводы эти можно подтвердить некоторыми более строгими статистическими данными, нежели обыкновенные в таких случаях у исследователя литературы экстра– (интра-) -спекции (и -поляции): к подтверждению я вернусь позже, во второй части главы. В начале приведу именно свои (в той или иной степени субъективные) наблюдения и впечатления.

Время-А: “Сельские часы висели на деревянной стене и терпеливо шли силой тяжести мертвого груза;

розовый цветок был изображен на облике механизма, чтобы утешать всякого, кто видит время” (К).

Значит, часы шли как будто <посредством> или же <при помощи одной> силы тяжести, но в то же время ?-<с такой же непреложностью, как груз, стремящийся опуститься все ниже вниз>, и следовательно, ?-<всякому, кто наблюдает за движением стрелок на циферблате (за ходом самого времени) необходимо иметь хоть какое-нибудь утешение: в данном случае утешением служит нарисованный цветок!>. Или, уже из другого произведения: “время, что безвозвратно проходит, считая свои отмирающие части” (Д). Тут еще возникает и некий образ времени как существа, занятого саморефлексией <размышляющего над тем, что оно не в силах повернуть прошедшее вспять>.

Автор как бы заставляет читателя отождествить часы с самим их наблюдателем (героем или автором), который испытывает мучения, видя безвозвратный уход времени: пока он смотрит на стрелки часов, он не в состоянии заниматься ничем иным, кроме подсчета уходящих секунд, минут итд. (Это напоминает парадокс времени, сформулированный Августином в его "Исповеди").

Время-Б: “Сторож церкви начал звонить часы, и звук знакомого колокола Дванов услышал как время детства” (Ч). Почти то же самое “время детства”, но в несколько иной форме повторяется и в "Котловане", когда Чиклин вспоминает места, где он жил раньше, и девушку, которая его когда-то здесь поцеловала:

“Солнце детства нагревало тогда пыль дорог, и своя жизнь была вечностью среди синей, смутной земли, которой Чиклин лишь начинал касаться босыми ногами.

Теперь же воздух ветхости и прощальной памяти стоял над потухшей пекарней и постаревшими яблоневыми садами”. Хорошо известна та особенность языка Платонова, что у предметов, явлений и состояний внешнего и внутреннего мира человека выделяются какие-то необычные вещественные свойства: так у сна вполне может быть вянущий запах, человек может говорить шершавым голосом или само время может безнадежно уходит[ь] обратно жизни (Ч) и даже еще только созрева[ть] в свежем теле ребенка (К), где предпоследний пример это снова образ внутри времени-А, а последний – внутри времени-Б. Постоянным языковым приемом у нашего автора, если охарактеризовать его кратко, выступает объединение недоговоренности (пропуска, смысловой лакуны, спрямления речи) и парадоксальной квази-метафоры (а, по сути дела, профанации метафоры), которая всё абстрактное, невидимое глазу делает зримым или осязаемым, Конечно, Платонов не уникален в выстраивании именно такого (по сути, мифологического) противопоставления внутри понятия времени. Его можно иллюстрировать множеством примеров и из других авторов (как писателей, так и философов) – ср. ниже с эпиграфом из Бориса Зайцева, в котором, как мне кажется, проглядывает мифологема Б, т. е.

концепции времени Бергсона, Шпенглера и др., пытавшихся осмыслить эту фундаментальную категорию в рамках указанного противопоставления.

приземленно-обыкновенным, обыденным. Не только конкретным объектам и процессам, но и таким сложным понятиям, как время, оказываются приписаны в мире Платонова вещественные свойства: время должно как будто приобрести от этого какую-то новую, не свойственную ему до сих пор плотность. Так, если в обычном языке можно сказать: потраченное, уходящее, потерянное, истекающее время, то у Платонова говорится, что время истощается ?-<или специально делается тощим, истощенным, словно плоть, подлежащая специальному изнурению воздержанием>. Этот смысл выводится или следует, как мне кажется, из следующего отрывка:

“Прочие рано ложились спать, им не терпелось поскорее дождаться жен, и они желали поскорее истощать время во сне” (Ч).

У Платонова время может быть также безлюдным (К), то есть таким же, как, например, <улица, опустевшая от людской толпы>;

ветхим (СМ), то есть <готовым вот-вот рассыпаться на кусочки или даже порваться на части>;

как и сам воздух ветхости (К), которым от него веет (в разобранном примере выше), то есть оно либо а) ?-<может напоминать о каких-то событиях давно ушедшего, позабытого, утраченного времени>, либо, иначе: ?-<напоминает нечто истрепанное, измусоленное, затертое, как старый халат, – от многократных обращений к прошлому наших воспоминаний>. Время может быть также просто – буржуазное (СМ), то есть, надо думать, ?-<благоприятное для жизни исключительно данного класса>, до революции, как считалось во времена Платонова, или же каковым оно предстало теперь, уже для нас, в современности. Ситуация может быть обозначена также через сочетание “время шума людей” (СМ) – то есть ?-<то время, пока люди шумели, или стоял шум их голосов>;

есть у него даже такое сочетание, как “время звука кувалды” (К) – то есть <то время, пока были слышны звуки ударов кувалды> итд. итп.

Отмечен многими исследователями и такой характерный для Платонова языковой прием, как буквализация языковых метафор, т. е. буквальное прочтение с неизбежным переосмыслением и предлагаемой (нарочито ложной) “народной” этимологией их. Например, странноватое на первый взгляд, выражение “чистоплотные лики святых” (которые смотрят на Вощева внутри церкви, куда он заходит в “Котловане”) при движении от ближайшего к дальнейшему рассмотрению оказывается переразложимым – его можно понять как нечто, объединяющее в себе смыслы 1) <чисто вымытые>, 2) <отличающиеся особой чистотой плоти>, но и: 3) <чисто плотские, озабоченные скорее мирскими делами, нежели своей святостью>. М.

Дмитровская справедливо усматривает в примерах со словом время, подобных приведенным выше, некое сокращенное обозначение смысла целого придаточного предложения, что как бы соотносимо с принятыми в древнерусском языке конструкциями вроде “время жатвы, время пасхи, время срезания колосьев”209. Она фиксирует и отмеченную Т. Сейфридом игру с избыточностью и плеоназмами, построенную на уже омертвевших языковых Дмитровская М. А. "Загадка времени": А. Платонов и О. Шпенглер // Логический анализ языка. Язык и время. М., 1997. С. 305-307.

метафорах, – как, например, в платоновском оксюмороне: “текущее время тихо шло в полночном мраке колхоза” (К). Таким образом, время у Платонова словно нагружается всевозможными отсутствующими у абстрактного понятия “чувственными” модальностями и становится не только видимо, осязаемо, ощутимо на вкус, на цвет и на запах, но даже слышимым – “время стало слышным на своем ходу и уносилось над ними” (над Симоном Сербиновым и Соней). Подобные примеры легко умножить. Но в таком случае время неизбежно должно совмещать в себе противоречия.

По моим наблюдениям, чаще всего у Платонова бывает так, что слова, выражающие понятия, к которым он особо внимателен и даже пристрастен, приобретают нарочно искаженную сочетаемость по сравнению с нормами нашего обычного языка211. Словно то, что он и его герои почитают для себя дорогим, заветным, они должны как-то предварительно потискать, подержать в руках, помять, помусолить, даже чем-то исказить или исковеркать.

Рассмотрим художественные вольности, которые позволяет себе Платонов при обращении со временем – в таких сочетаниях, как “свет мгновения, время Ср. еще и такое напрашивающееся тут сопоставление, как <мрак охватывает, беспросветная тьма стоит в колхозе (люди бездействуют), а время неуклонно идет, течет, движется вперед>.

Примеры такого же “пристрастного обхождения” со словом душа у Платонова были приведены выше. Подобием того, что Платонов проделывал со словосочетаниями, включающими слово время, могут служить неологизмы на основании того же слова у В.

Хлебникова (Перцова Н. Н. Словарь неологизмов В. Хлебникова // Wiener Slawischer Almanach. Sbd. 40. Wien-Moskau, 1995). Вообще, на мой взгляд, платоновское, преимущественно “словосочетательное”, языковое мышление следовало бы соотнести с тем, насколько подверженными трансформациям (но уже, как правило, морфологическим, словообразовательным) оказывались наиболее значимые слова для “председателя земного шара”, Хлебникова, или для Андрея Белого. Ср. в работе: Перцова Н. Н.

Словообразовательные гнезда в неологии В. Хлебникова // Текст. Интертекст. Культура.

Сборник докладов международной научной конференции. М., 2001. С. 277-278, – где около тысяч хлебниковских неологизмов разложены по гнездам-корням, а сами гнезда, оказывается, можно сравнивать по их продуктивности в авторском языке (ниже цифра обозначает количество хлебниковских новообразований от данного корня): любить – 335;

умирать, смерть – 140;

смех, смеяться – 119 (рад – 26;

веселый – 14;

хохотать – 16;

грусть – 25;

печальный – 4;

скорбь – 9;

скучать – 2;

тоска -2);

небо – 111;

мочь, могучий, могущество – 110 (сила – 23;

сильный, мощь – 0?);

ум – 108 (думать – 49;

мысль – 32;

чуять – 3, чувство – 0? помнить, память – 5);

бог – 102;

нежный – 90;

летать – 89;

мир (целое) – 87;

мир (покой) – 12;

делать – 83;

земля – 80 (огонь – 29, вода – 24, воздух – 13;

дерево – 11, древо – 0?);

люди – 79 (человек – 18);

звук, звучать – 74;

жизнь, жить, живой – 73;

будет – 70;

грезить – 70 (мечтать – 24, мечта – 0?);

ярь, яростный, яриться – 67;

верить – 66;

петь, песня – 66;

...

око – 64 (видеть – 33;

глаз – 35;

глядеть, смотреть – 10;

взгляд – 10;

вид – 5);

время – (народ – 8;

племя – 5;

история – 0?);

синий – 48 (голубой – 34;

зеленый – 26;

красный – 20;

сизый – 12;

сивый – 6);

воля – 45;

зов – 40;

дух – 14;

душа – 12 (сердце – 5;

сердитый – 3);

чаровать, чары – 27;

простираться, простор, пространство – 6 (пустой – 8;

пустота, тесный, узкий, сжатый, зажатый, жать, сжимать – 0?);

смердеть – 6 (вонять благоухать – 3;

запах, пахнуть – 0?) [там, где нули под вопросом, по тем корням данных в статье не дано].

сытости, время чувственной жизни, или время последнего горя”. Вот Дванов с красноармейцами едет в поезде, по которому стреляют казаки:

1. “Окно вспыхнуло светом мгновения, и низко прогрел воздух снаряд” (Ч).

Для ситуации 'вспыхнувший в окне на короткое время свет' (а) с точки зрения обычного языка (или стандартного, шаблонного, на котором говорят все) нормальны такие выражения: <окно на мгновение осветилось / мгновенно ярко вспыхнуло / на миг озарилось светом от разорвавшегося поблизости снаряда>.

А вот для ситуации 'свет появился только на мгновение, а потом сразу исчез' (б) – с несколько иным, как говорят лингвисты, актуальным членением, чем в (а), нормально было бы сочетание: <вспышка света продлилась лишь (на нее ушло одно только) мгновение>.

Позицию имени в родительном падеже в генитивной конструкции "свет + Имя в Gen. ", как правило, должна занимать валентность агента (т. е. "действующей причины" в ситуации 'свет'), ср. : "свет лампы (свет от лампы), свет звезды, зари, костра итп. ;

учение Маркса итд.

(У генитива в этой конструкции есть и много других "ролей", но роль агента или причины все-таки одна из главных.) Из-за того, что у Платонова некая вспомогательная единица измерения – а именно, продолжительность времени (мгновение) – становится главным агентом (порождающей причиной) действия, во фразе наводится дополнительный смысл:

само 'мгновение' как будто повышается в статусе, "онтологизируется", и возникает некий неясный – лишь только предположительный, брезжащий на границе понимания смысл, который можно задать следующим образом:

в) ?-<время вполне может обладать светом как каким-то из своих неотъемлемых атрибутов> или даже ?-<у всякого мгновения свой собственный свет212, причем данное мгновение и может дать свое, характерное именно для него освещение событий>.

2. “Тело Вощева было равнодушно к удобству, он мог жить не изнемогая в открытом месте и томился своим несчастьем во время сытости, в дни покоя на прошлой квартире” (К).

Конструкция сходного типа и в другом сочетании из того же "Котлована": “во время чувственной жизни”.

В первом случае нормативным было бы:

а) <в то время, пока (Вощев) был сыт>;

во втором – а) <когда чувства героя (на этот раз Прушевского) были еще живы, когда он жил полной жизнью> или аа) <когда он жил жизнью чувств, когда для него еще важна была чувственная сторона жизни>.

В обоих случаях привлечение абстрактного ‘времени’ и использование такой собирательной категории, как сытость, в первом случае или же, как во втором, описательно-изысканного выражения “чувственная жизнь” ?-<то есть жизнь вся целиком посвященная чувствам и даже чувственности> – на месте более простых обозначений состояний героя играют на руку тому же отстранению от собственной речи, которое для Платонова характерно. Как замечено исследователями, в его прозе отсутствует “стилистически ортодоксальный авторский голос”, а речь повествователя вообще есть как бы “ироническая дизъюнкция” речи автора и речи героев213;

но, скажу от себя, Или: У каждого мгновенья свой резон, как поется в известном фильме “17 мгновений весны”.

Сейфрид Т. Указ соч. С. 315, 317.

дизъюнкция неразделительная, так как отнесенность, или “вменение” речи кому-то из героев или самому автору часто оказывается принципиально неоднозначной214. Этим автор как будто “укрупняет масштаб” своих утверждений и утверждений всех своих героев: они призваны звучать будто не от его имени и не от имен его героев, но или из радиорупора (в “Котловане”), или от имени кого-то из обожествляемых коммунистических лидеров – Маркса, Ленина, Розы Люксембург, Сталина, Троцкого, всех их вместе взятых или из уст хоть и многочисленного, но отчасти уже мифического “пролетариата”215.

3. [Один из середняков, которых в "Котловане" выселяют из деревни и отправляют вниз по реке, в Ледовитый океан, просит перед смертью у активиста:] “ – Дозволь нам горе горевать в остатнюю ночь, а уж тогда мы век с тобой будем радоваться!

Активист кратко подумал.

– Ночь – это долго. Кругом нас темпы по округу идут, горюйте, пока плот не готов.

[Тут имеется в виду плот для отправки на нем "кулаков" в океан, который сколачивают Чиклин с Вощевым] – Ну хоть до плота, и то радость, – сказал средний мужик и заплакал, не теряя времени последнего горя. Бабы, стоявшие за плетнем Оргдвора, враз взвыли во все задушевные свои голоса, так что Чиклин и Вощев перестали рубить дерево топорами.

Организованная членская беднота поднялась с земли, довольная, что ей горевать не приходится, и ушла смотреть на свое общее, насущное имущество деревни” (К).

Здесь люди настолько задавлены (спускаемыми на них указаниями, "директивами из центра"), что у них нет времени не только чтобы остановиться и спокойно обдумать происходящее, как бы посмотрев на себя со стороны, но и просто – погоревать перед смертью, а само время последнего горя буквально означает для них и "время всей оставшейся ему в жизни радости". Плач крестьян (слезы мужиков, вой и причитания женщин, горе жителей деревни) осмыслены платоновскими героями как чуть ли не единственное выпавшее им в жизни счастье – ?-<с возможностью наконец-то хоть что-то сделать от себя, выплакаться вволю, от души>.

4. [Иногда, даже если платоновский герой берется вспоминать свое прошлое, как, например, перед смертью, ему приходят на ум лишь только какие-то общие места, повторяющиеся и единые для всех, т. е. совершенно нехарактерные эпизоды. Вот разговор Комягина с Москвой Честновой, из романа “Счастливая Москва”:] “ – Ну кончено, кончено! Говорят, перед смертью надо всю жизнь припомнить – ты не ругайся, я ее вспомню срочно.

Наступило молчание, пока в уме Комягина очередью проходили долгие годы его существования.

– Вспомнил? – поторопила вскоре Москва.

– Нечего вспоминать, – сказал Комягин. – Одни времена года помню: осень, зиму, весну, лето, а потом опять осень, зиму... В одиннадцатом и двадцать первом году лето было жаркое, а зима голая, без снега, в шестнадцатом – наоборот – дожди залили, в семнадцатом осень была долгая, сухая и удобная для революции”... (СМ) Об этом подробнее в главе XIV.

Можно представить себе этот образ хотя бы в виде гиганта-рабочего, шагающего со знаменем по улицам, через дома – с полотна Павла Филонова.

Потеря памяти, многократно повторяющаяся в платоновских произведениях, обозначает, от противного, постоянное и неослабевающее внимание к проблеме фиксации исчезающего, утекающего времени.

Фрагменты тезауруса времени (в сопоставлении с тезаурусом обуви и тезаурусом причинности) “Время физически неровное. Секунда не равна секунде, скажем так... ” (А. Платонов. Записные книжки. 1942.) “Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать”...

(А. С. Пушкин) “Так идет время, спокойное, тихое время, его ход усыпителен и чарующ. В сердце светит свеча любви, а ветер все так же тихо гуляет под липами, над золотыми крестами на кладбище”...

(Борис Зайцев).

Сам вопрос о создании тезауруса художественного текста (или автора в целом) давно известен216. Чтобы проиллюстрировать платоновский тезаурус времени на чем-то для начала более компактном и обозримом, приведу данные для "тезауруса обуви" в его произведениях217. Слова в таблице следуют в порядке, заданном убыванием их частоты – по разделу "Художественная литература" в Частотном словаре русского языка Засориной:

Табл. 5: “Тезаурус” обуви Слово: Ч К ЮМ СМ Все: З-на R Борецкий М. И. Художественный мир басен Федра, Бабрия и Авиана... // Новое в современной классической филологии. М., 1979. С. 167-199;

Гаспаров М. Л.

Художественный мир М. Кузмина: тезаурус формальный и тезаурус функциональный. (1984) // в его книге: Избранные статьи. М., 1995. С. 275-285.

Напомню: "Чевенгур" – 115. 000 слов;

"Котлован" – 34. 100;

"Счастливая Москва" – 28.

700;

"Ювенильное море" – 22. 600;

вместе же – 200. 400. Тут цифры округлены и приблизительны, так как компьютерные версии текстов были получены первоначально из ручного набора ("Котлован" и "Чевенгур" взяты мной из "Машинного фонда русского языка", с любезного разрешения В. М. Андрющенко), а позднее – с помощью сканирования ("Ювенильное море" и "Счастливая Москва" взяты из электронной библиотеки Максима Мошкова – http//www. lib. ru), причем в последних случаях постредактирование было минимальным или вообще, по-видимому, не проводилось. Вся приводимая ниже статистика должна поэтому оцениваться с оговорками.

Напомню, что R, или маркер лексической специфичности, вычисляется не по Пьеру Гиро (1953) и не по А. Я. Шайкевичу, а получается путем простого деления большего на меньшее – или суммы частот употребления данного слова в произведениях Платонова (помноженной на соответствующий коэффициент) с одной стороны, или же числа употреблений данного слова в частотном словаре Засориной, с другой стороны. При этом если частота выше в словаре, то перед R я ставлю знак минус, если наоборот, выше у Платонова, то – знак плюс.

Такой “доморощенный” способ вычисления отличается от процедуры определения данного сапог/полусапожки 4 0 0 0 4 52 - валенок/валенки 11 1 1 2 15 12 +1, ботинок/ботинки 1 0 0 1 2 7 -2, туфли/туфельки 0 0 0 4 4 7 -1, калоши/галоши 0 0 0 0 0 7 - обувь 1 1 0 0 2 5 -1, лапоть/лапотки 15 8 0 0 23 5 +6, башмак/-ки/-чки 3 0 0 1 4 4 +1, опорки 1 1 0 0 2 4 -1, тапок/тапочки 0 0 0 0 0 0 - Итого: 56 103 -1, В целом в 4-х произведениях Платонова по данной рубрике словоупотреблений, тогда как у Засориной в словаре их почти вдвое больше – 103. Но и отношение количества слов по словарю к количеству слов по четырем обсчитанным произведениям Платонова 268. 321:200. 400 = 1,34.

Отсюда суммарный показатель R (для всех учтенных слов со смыслом ‘обувь’) для Платонова все-таки отрицательный = -1,4. Иными словами, слова, составляющие данный микротезаурус, не являются для Платонова характерными: ни упоминание обуви вообще, ни ее частных видов в целом его, по-видимому, не привлекает. Впрочем, некоторыми исключениями являются слова лапоть, валенки и башмаки: первое во многих произведениях, среди которых и "Чевенгур" с "Котлованом", оказывается нагружено особой символической функцией;

а, например, в "Джане" (эта повесть не включена в обсчеты, из-за отсутствия ее электронной версии) возникает особый мотив русского ветхого лаптя, заброшенного в среднеазиатскую пустыню, как одного из подорожных предметов, то есть, по-видимому, <вещей, которые герой то и дело встречает на своем пути по дороге>, или <которые как бы составляют ему компанию, с которыми он соприкасается по дороге> (ср. также с устаревшим словом подорожная, которая выдавалась чиновнику, командированному куда-то по службе).

Если же мы захотим оценить примерную долю (значимость) данного микротезауруса внутри всего словаря русского языка, то обувь представляет лишь только лишь 0,004% от количества всех словоупотреблений (по тому же словарю Засориной). Доля слов со значением ‘время’, к которым я перехожу далее, в словаре гораздо более существенна – согласно моим подсчетам, она показателя в работах, где маркер лексической специфичности безусловно более строг и "математичен" – именно, у Гейра Хетсо (благодарю Андрея Уткина за указание на них):

Хетсо Г. Несколько замечаний о лексике стихий М. Ю. Лермонтова // Scando-slavika. T. XIX.

Copenhagen, 1973, pр. 49-53;

Пьера Гиро (Pierre Guiraud. Les caracteres statistiques du vocabulaire. P. 1954, p. 61-67);

или А. Я. Шайкевича – “Конкорданс к прозаическому тексту (к выходу в свет конкорданса к "Преступлению и наказанию")” // Русистика сегодня. № 2. М., 1995;

а также работ Шайкевич А. Я. Дифференциальные частотные словари и изучение языка Достоевского (на примере романа "Идиот") // Слово Достоевского. Сборник статей.

М., 1996;

Шайкевич А. Я. Пушкин и Мицкевич (Опыт лексического сравнения) // Известия академии наук. Серия литературы и языка. Том 58. 1999. № 3.

составляет около 3,8 %, что более чем вдвое превышает даже долю слов, "отвечающих" за рубрики 'причина' и 'случайность'219 (соответственно 1,3% и 0,4%). Но если для рубрики "обувь" легко обойтись простым списком слов, как можно видеть, то для такой сложно устроенной рубрики как "время" оказывается удобным разбить слова, выражающие сходный смысл, на группы, которые будут составлять подразделы в тезаурусе времени, – их я привожу ниже с приблизительными объемами (в количестве словоупотреблений по той же Засориной – для общего представления об их взаимных отношениях). При этом я сознаю, что само разбиение на группы, т. е. выделение именно таких, а не других подрубрик в тезаурусе есть наиболее "тонкое" место подобного описания: оно, вообще говоря, может характеризовать только данного писателя, или же только данные его произведения, но не быть универсальным (для всех писателей в целом).

Табл. 6: Число словоупотреблений рубрики ‘время’ в частотном словаре по подрубрикам (округленно) 0. Обозначение времени вообще 1. 1. Время-"вечность" 1. 2. 0. Время календарно измеримое 1. 2. а. Время суток (день, ночь, вечер, утро) 2. 2. б. Направленность (прошлое, настоящее, будущее) 1. 2. в. Времена года 2. 1. Средства измерения времени (часы) 3. Время-"вдруг" 1. 4. Начало и конец 1. Итого: более 10. Далее статистические данные подробно, с описанием конкретного наполнения самих подрубрик:

Табл. 7: Обозначение времени в целом Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на R время 182 110 58 74 424 346 +1, временно / временный 7 0 1 5 13 8 +2, тогда 176 60 25 34 295 334 +1, когда 212 61 48 69 390 709 -1, пора220 35 19 7 12 73 100 Итого: 1195 1497 +1, Об этом см. Михеев М. Еще раз о том, как построить тезаурус к художественному тексту // Труды международного семинара по компьютерной лингвистике и ее приложениям. Том 2.

Казань, 1998. С. 533-543.

Без слова порой, которое попадает в рубрику время-“вдруг” (см. ниже). К сожалению, в словарях не учтена статистика отдельно для разных употреблений одной словоформы, а иначе можно было бы слово пора в значении побудительном ‘уже наступило время (сделать то-то и то-то)’ посчитать отдельно – в табл. 15.

Табл. 8: Время-"вечность", застывшее, остановившееся Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на R вековать 2 0 0 0 2 0 ++ навсегда 43 8 4 10 65 15 +5, вековой/вековечный 9 2 4 2 17 4 +5, навек/навеки/навечно 17 5 4 2 28 9 +4, вечность 5 5 1 1 12 4 +3, вечно 4 4 1 2 11 4 +3, вечный 22 12 3 9 49 18 +3, постоянство 1 0 1 0 2 0 ++ постоянно 19 10 5 6 40 15 +3, постоянный 15 4 2 4 25 12 +3, замедли(я)ть/нно/ый/-ие 7 0 1 0 8 3 +3, постепенно/ый/ость 24 10 2 9 45 20 +2, длить/ся/ельный/ность 4 1 1 3 9 6 +2, стоя/ть/вший/чий 341 162 72 84 659 395 +2, остановка/-ивать/-ся/ 379 135 44 47 605 489 +1, оставлять/оставаться/-ный/ остальцы/остатки/-чный век222 15 4 3 4 26 21 +1, никогда 51 6 2 20 79 85 +1, безвозвратно/-ый 1 0 1 2 4 1 +5, безвыходно/-ый 4 2 0 1 7 0 ++ безысходно/-ый 1 0 2 0 3 1 +4, Неуклонно 0 0 0 0 0 0 медлить/-но/-ый/-ость 34 10 5 7 56 84 -1, всегда 80 14 13 22 129 179 -1, Итого (в сумме): 1. 1. +1, 881 Табл. 9: Время календарно измеримое, поддающееся точному счету Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на R интервал 0 0 0 0 0 1 - столетие 0 0 0 0 0 5 - период/-ески/-но/-ый 1 0 0 0 1 5 -3, неделя/недельный 12 4 0 0 16 64 -3, минута/-тка/-тный 17 8 1 5 31 115 -2, понедельник224 и все дни 14 6 1 1 22 32 (-2,0) недели до: суббота/-ний и Как ни странно, эта рубрика также родственна у Платонова времени насыщенному и проживаемому человеком активно (табл. 15). Знаком ++ помечены в таблице случаи, когда в общем словаре отсутствует слово, употребляемое у данного писателя, а знаком -– те случаи, когда, наоборот, у писателя отсутствует слово, имеющееся в словаре Засориной.

Вот для сравнения статистика слова, имеющего омонимичные формы с данным: веко (Ч=5;

К=1;

ЮМ=0;

СМ=0;

Все=6;

З-на=19;

R= -2,4) Оно, как видим, является для Платонова явно “отрицательным маркером”.

Слова в таких рубриках, имеющих суммарный отрицательный коэффициент R, как в этой, выстроены в соответствии с возрастанием их частоты встречаемости в произведениях Платонова, в отличие от предыдущих случаев, где их порядок, как нетрудно видеть, следовал убыванию частоты (при общем положительном R).

воскресенье/-ый возраст 10 1 1 0 12 31 -1, январь/-ский и все месяцы 10 4 3 7 25 60 -1, год 72 10 22 22 126 246 -1, час225 43 8 8 16 75 143 -1, лет226 45 3 11 27 86 135 -1, декада 0 1 1 0 2 2 -1, срок 5 3 3 3 14 21 -1, сезон 1 0 0 0 1 2 -1, эпизод 0 0 0 1 1 4 -2, эпоха 3 2 4 1 10 5 +2, месяц227/месяц-другой 19 4 15 10 48 51 (+1,2) сутки/суточный 36 1 9 3 49 23 +2, Итого:

529 945 -1, Табл. 10: Время суток Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на R 145 44 19 41 249 197 +1, ночь ночью 32 9 10 13 64 23 +3, ночной 42 12 5 11 70 54 +1, и вместе: 383 274 +1, вечер 47 19 9 21 98 114 +1, вечером 30 6 10 9 55 28 +2, вечерный 12 10 2 2 26 29 +1, ввечеру 0 0 0 0 0 0 и вместе: 179 171 +1, утро 43 18 4 20 85 101 +1, утром 35 10 4 6 55 30 +2, утренний 12 4 4 8 28 24 +1, поутру 0 0 0 0 0 3 - и вместе: 168 155 +1, день 140 28 28 19 215 359 -1, днем 13 2 3 5 23 5 +6, дневной 8 6 4 1 19 8 +3, и вместе: 257 372 -1, Итого (все вместе): 1974 1947 +1, Табл. 11: Направленность во времени (настоящее, прошлое, будущее) Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на R теперь/теперича 261 96 44 54 455 342 +1, ныне/нынче/-ешний 39 9 4 3 55 47 +1, Хотя среда у Платонова ни в одном из учитываемых случаев не есть день недели, а в словаре Засориной значения-омонимы (день недели – область обитания), к сожалению, не разведены. И в этом случае подсчет оказывается огрубленным.

Но не как устройство (часы ср. табл. 13.) – тут строгий подсчет как раз возможен!

Помимо слова лето, конечно. Его статистику см. в табл. 12. Время года.

Но здесь же вместе очевидно и лунный месяц, а он для Платонова – положительный лексический маркер – (ср. луна/лунный Ч=25;

К=9;

ЮМ=7;

СМ=3;

все=44;

З-на=32;

R=+1,8).

В словаре Засориной эти значения слова месяц, к сожалению, не разделены.

сейчас 156 46 29 43 274 261 +1, настоящее/-ий228 10 1 0 3 14 76 -4, тащиться/тянуться 0 0 0 0 0 37 - и вместе: 798 763 +1, прошедшее 3 3 0 1 7 0 ++ минуть/миновать 13 5 0 2 20 0 ++ минувшее 2 1 0 4 7 0 (+2,0) течь229/-ущий/-утечь 26 7 12 8 53 19 +3, истечь/-ать/-ш(щ)ий 1 1 2 1 5 2 +3, течение 5 6 7 10 28 17 +2, намедни/-шний 2 1 0 0 3 2 +2, уходить/уходящий 54 12 5 12 83 88 +1, проходить/-ящий230 30 8 0 14 52 56 +1, прежний 15 3 3 8 29 33 +1, прошлое/прошлый 22 5 6 7 40 48 +1, вчера/-ась/вчерашний 31 12 3 2 48 61 +1, прежде 10 7 4 7 28 43 -1, таять231 (1) (1) (1) 0 (3) 7 -1, былое/былой/-ая/-ые 1 0 0 0 1 4 - давеча/давешний 0 0 0 0 0 9 - и вместе: 407 389 +1, будущее/будущая/-ий 77 39 12 21 149 78 +2, лететь/летучий 13 4 1 11 29 45 -1, завтра/-шний/ 57 11 5 8 81 95 +1, к завтрему потм 120 24 16 28 188 328 -1, заранее 24 5 3 4 36 9 +5, загодя 3 1 2 1 7 0 ++ и вместе: 490 555 +1, Итого (все вместе): 1695 1707 +1, Табл. 12: Времена года Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на R:

лето/-ний/-ом/-сь/- 57 14 12 16 99 102 +1, шний зима/зимой/-ища/ 23 13 18 8 62 68 +1, ний/зимовать осень/осенний 27 6 5 12 49 58 +1, весна/весенний/-ой 13 1 2 5 21 62 -2, Итого: 231 290 +1, С неизбежной омонимией (т. е. еще в смысле ‘соответствующий некому образцу или идеалу’).

И тут, к сожалению, с омонимией, так как в частотном словаре не различаются течь – как сущ. или гл., а влага, жидкость является для Платонова одним из ключевых понятий.

Но без прохожий и без пройти!

Также с омонимией.

Табл. 13: Устройства измерения времени и их части Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на R будильник 6 0 0 0 6 0 ++ маятник 1 0 0 3 4 0 ++ дневник 1 0 0 1 2 0 ++ лето(и)счисление 0 0 1 0 1 0 ++ циферблат 0 0 0 2 2 1 +2, колокол 18 2 0 0 20 17 +1, часы232 7 2 0 5 14 22 -1, календарь/-ный 2 0 1 0 3 5 -1, эра 0 0 0 0 0 0 хронология/-ский/- 0 0 0 0 0 1 - метр Итого: 52 46 +1, 3. Время-"вдруг", или неожиданные нарушения закона, разрывы и стяжения в его поступательном движении Табл. 14: Время "неправильное", катастрофически быстрое Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на R мимолетный 0 0 0 0 0 6 - неожиданный/но/ость 7 0 1 2 10 79 -6, случай 9 1 1 41 15 99 -5, миг/мигом 1 0 0 1 2 12 -4, секунда/секундный 1 0 1 2 4 19 -3, случаться 7 2 3 7 19 79 -3, вдруг 31 6 12 11 60 208 -2, стремиться/но/уст-ся 7 0 0 0 7 23 -2, быстро/-ый/-ее/-ота 30 5 3 13 51 157 -2, внезапно 8 1 0 4 13 32 -1, нежданный 0 1 0 0 1 2 -1, нестись/носиться 6 4 1 2 13 22 -1, случайный/-но/-ость 7 0 2 6 15 23 -1, мгновение/мгновенье 2 3 3 1 9 13 -1, ускоренно/-ый/-ять/-ие 4 0 0 1 5 6 происшествие 9 0 1 0 10 13 Итого: 234 793 -2, Табл. 15: Время, забегающее вперед, то есть “правильно направленное” Слово: Ч К ЮМ СМ Все З-на нечаянно 21 6 1 8 36 8 +5, Как механизм.

Нельзя не отметить, что эта подрубрика значительно пересекается по смыслу и включает многие слова подрубрики ‘случайность’ из раздела тезауруса ‘причинность’. Она как раз очень характерна для писателей типа Достоевского – ср. Шайкевич. Указ. соч. (1996).

Возмущающим фактором при тенденции к сокращению доли слов данной рубрики (3) в целом является увлечение души тем процессом, в который включено тело, например, движением машины или паровоза.

враз 12 4 3 2 21 5 +5, мгновенный 4 0 0 4 8 4 +2, мгновенно/-ость 5 3 2 4 14 8 +2, срочно/срочный 11 1 0 4 16 9 +2, внезапный/-ность 7 2 2 4 15 12 +1, событие 17 2 1 9 29 24 +1, моментально 8 1 1 0 10 0 ++ момент 12 5 6 7 30 33 (+1,6) скоро/-ый/-ее/-ость235 100 26 7 27 160 141 +1, сразу 128 15 20 27 190 165 +1, иногда 41 9 6 20 76 72 +1, порой 0 0 0 0 0 17 - Итого: 605 498 +1, Итого в целом 3. Время-”вдруг” (а+б) 839 1274 -1, Итак, время вообще, по Платонову, или "большое время" (то, что можно назвать временем по большому счету) всегда стоит на месте и не движется.

Его-то писатель и хочет зафиксировать, дать почувствовать, донести до читателя. А вот время конкретное, то есть специальное указание, например, того, который тогда-то был час (или какой день недели, месяц итп.), время как изменяющееся и случайное, писателю как раз не важно. Отсюда становятся ясны и основные противопоставления.

“... Жизнь прошла без всякого отчета и без остановки, как сплошное увлечение;

ни разу Захар Павлович не ощутил времени, как встречной твердой вещи, – оно для него существовало лишь загадкой в механизме будильника” (Ч).

Время неизменное, не поддающееся никакому счету и учету (1), куда отчасти вовлекаются слова рубрики и (0. Время вообще), противостоит времени меняющемуся, конкретному, которое возможно обозначать и считать (2).

Последнее – это время текущее всё в одном и том же направлении, делимое на отрезки стандартной установленной длины, идущее непрерывно и механически, в силу не зависящей от человека закономерности (словно силой тяжести мертвого груза), просто по природному ходу вещей (в отличие от 3.

б). Наряду с ним внутри времени измеримого (в целом непривлекательного для писателя) можно выделить интервалы того “счетно-календарного” времени, которые все же писателю интересны, к которым он почему-то пристрастен: это время суток (особенно ночь, вечер, утро – см. 2. а), направленность времени (настоящее, прошлое и будущее – 2. б), времена года (2. в) и особенно средства измерения времени (2. 1). Время, подверженное изменению внезапно, скачками, в силу чьей-то (чужой) прихоти, ему и его героям враждебно (3. а), зато противостоит этому – время меняющееся по велению человеческой души и торопящих жизнь чувств (3. б) – это уже время вполне заполненное, “свое” для его героев, предназначенное на что-то. Зато время хаотическое, Тут также следует принять во внимание общую тематичность для прозы Платонова паровозов и прочих средств передвижения.

"неправильное" и уходящее "в никуда" смыкается с временем "испорченным", потраченным человеком впустую (1=3. а)236.

Итак, если сравнивать с фрагментом платоновского тезауруса “причинность и случайность”, то рассматриваемый фрагмент время больше названного по объему вдвое (его доля в целом тезауруса – 3,8% по сравнению с 1,7% для первого), и, кроме того, устроен более сложно. Вот итоговая статистика:

Табл. 16: Статистика времени у Платонова Подрубрики: число словоуп- по R:

ий Платонова: словарю З-ной:

0. Указание времени в целом 1195 1497 +1, 1. Время-”вечность” 1881 1365 +1, 2. 0 Время измеримое, подвластное счету 529 945 -1, 2. а. Время суток 1974 1947 +1, 2. б. Настоящее-прошлое-будущее 1695 1707 +1, 2. в. Времена года 231 290 +1, 2. 1. Устройства для измерения 52 46 +1, времени 2. (все вместе): (4481) (4935) +1, 3. Время-”вдруг” 839 1271 -1, 4. Начала и концы 889 1207 Итого: 9285 10272 +1, О загадке времени Платонова В заключение остановимся на одной из многих оставленных нам Платоновым загадок – загадке времени (см. статью М. Дмитровской). Я не предлагаю ее решения, но хочу снова попытаться дать толкование следующим фрагментам из “Чевенгура”, затрагивающим понятие времени и представляющим как бы четыре разных взгляда на него, хотя, по сути дела, эти взгляды не отличаются друг от друга, а лишь дополняют и вполне вписываются один в другой. Первый из них принадлежит слесарю Федору Гопнеру, который, как мы помним, работает в течение уже 25 лет, однако его труд “не ведет к личной пользе жизни – продолжается одно и то же, только зря портится время”... (Время-А).

Второй взгляд – Чепурного, который все-таки, в результате, “не вытерпел тайны времени и прекратил долготу истории срочным устройством коммунизма в Чевенгуре”...

С сожалением следует отметить, что существующие на сегодня частотные словари русского языка (Засориной, Штейнфельдт, Йоссельсон<а>) не дают сведений о смысловых единицах более крупных, чем слово: было бы интересно конечно дополнить приведенные выше данные частотами таких фразеологизмов, как время от времени, то и дело, раз за разом, каждый раз, иной раз, по временам, от времени до времени, по случаю итп.

Коммунизм, по представлениям чевенгурцев, неизбежно должен вывести их во Время-Б. Вторую фразу можно понять как разрешение безвыходной ситуации, представленной в первой. Собственно, та же проблема стоит и перед героями “Котлована”: ведь они ищут выход в “прекращении вечности времени” (об этом писала Е. Толстая-Сегал237). Чепурный, как и другой, менее удаленнный от реальности коммунист в платоновском романе, живущий в губернском городе Шумилин, постоянно торопят время: последний завидует даже будильнику, в его представлении будильник “постоянно трудится, а он [Шумилин, вынужден] прерыва[ть] свою жизнь на сон”.

При этом оба, Чепурный и Шумилин (как и Левин из “Бессмертия”), мечтают поскорее прожить ночное время: ведь “время это ум, а не чувство”. Здесь попытаемся истолковать:

<согласно общепринятым убеждениям, время неосязаемо на ощупь, неощутимо на вкус и на запах, совершенно невидимо и неслышимо (хотя Платонов это как раз постоянно оспаривает), его нельзя переживать, а можно только осознавать его существование;

но значит, человек способен видеть только то, что происходит вне его самого, он наблюдает время, как бы идущее вовне, рассуждает о нем, а внутри себя самого, когда переносит его в свое переживание, время становится равноценно тоске и горю. Итак, время для героев Платонова – нечто сугубо рациональное, не затрагивающее человеческих чувств, поэтому его нет и быть не может внутри человеческой души – там оно как бы всегда стоит на одном и том же месте. Зато время движется в сознании, в уме, когда человек понимает, что всё вокруг подвержено изменениям, – ведь всё на его глазах ветшает и портится, приходя в упадок, в негодность и уничтожение. При этом сознание того, что сам человек смертен, подвержен, как все существующее, концу, и порождает чувство тоски>.

Но вот, наконец, время, представленное глазами Дванова (а может быть, глазами самого автора):

“Дванов почувствовал тоску по прошедшему времени: оно постоянно сбивается и исчезает, а человек остается на одном месте со своей надеждой на будущее. [... ] время же идет только в природе, а в человеке стоит тоска”.

Тут перед читателем встают вопросы: Откуда, как и куда может сбиваться время? Для этого можно предложить следующие толкования:

?-<сбивается со своей дороги – так же, как путник, сбившийся с правильного пути, меняет (может быть, наугад) принятое первоначально направление движения>;

?-<сбивается на сторону / сбивается на что-то постороннее / уходит, уводя за собой, как тропинка / отклоняется на что-то неважное, неинтересное для человека / избегает ответа на поставленные вопросы (или просто увиливает от них)>;

Толстая-Сегал Е. Натурфилософские темы у Платонова // Slavica Hierosolymitana. Vol. IV.

H. 1979. С. 243;

или в ее кн."Мирпослеконца”. М., 2002. С. 324-351.

?-<в нем что-то сбивается, как в тексте, утрачивающем со временем отчетливость и различительность>;

?-<сбивается с шага, утрачивает ритм и принуждает человека изменить выработанный ранее ритм, так что человек остается стоять на месте, никуда не двигаясь, остается обманутым, в дураках>;

?-<время постоянно морочит человека, становясь прошлым и не давая в настоящем ничего реального взамен, ничего из обещанного им, а само проходит (мимо), делаясь сразу из будущего прошлым, оставляя след в памяти только в виде все новых и новых рождающихся у человека надежд и иллюзий>;

??-<может быть, все-таки хоть что-нибудь из задуманного человеком ранее – сбЫвается, но таким образом также уходит, исчезая из внимания>.

Такое множество порождаемых предположений-толкований, вообще говоря, следует представлять как открытое и расходящееся в бесконечность.

XIII. Композиция и жанр "Чевенгура" (сон, явь или утопия?) Попытки подойти к определению жанра. – О трех слоях реальности в тексте "Чевенгура". – Модальность воспоминания и модальность сна. – Значащие имена в "Чевенгуре". – Евнух души, или мертвый брат человека. – Симон Сербинов и авторское "я". – Точки зрения, "наблюдатель" в романе и "вменимость" сна. – Одна из гипотез о местонахождении Чевенгура. – Взаимодействие миров на "пространстве души". – Что можно сказать в заключение.

Слово Утопия, согласно словарям, восходит к сочетанию греческих слов, означающих 'место, которого нет' – через u-topos, либо, согласно уже менее надежной этимологии, 'благое место' – через eu-topos (в частности, такое толкование приведено в БЭС). При этом, как мне кажется, в современном значении слова утопия задействованы оба осмысления, но, так сказать, в неравной степени. Первое, и основное из них, с отрицательными коннотациями, составляет смысл 'выдуманная, никогда не существовавшая и невозможная в действительности страна' (назовем его утопия-1). Условными синонимами можно считать выражения фантазия, бредни, (напрасные) мечтания, а второе передает тот положительный смысл, который, должно быть, вкладывался в это слово первоначальными авторами, или же самими творцами утопий: ‘то место, которое могло бы существовать, или “город, который будет”’ (т. е. утопия-2). Правда, в этом последнем – наивном – значении само слово могло использоваться лишь до тех пор, пока утопия казалась реальной, а для нас (его читателей) такое употребление предстает невозможным и неприемлемым, неизбежно уступая место первому, внешнему, с откровенно просвечивающим скептическим отношением к объекту. Иначе говорящий как бы совершает акт “иллокутивного самоубийства”, говоря что-то вроде: Я, несмотря ни на что, вполне верю этой утопии.

В любом случае слово утопия употребляется для обозначения лишь некой мыслительной конструкции, умозрительного построения, и в силу этого многое зависит от того, имеет ли в виду произносящий его основное – внешнее, так сказать препарированное, "цитатно-объектное" употребление, осложненное обязательным отношением к объекту "сверху-вниз", или же – неосновное, внутреннее, то есть изначально-наивное, устаревшее. (В последнем случае говорящий должен становиться на точку зрения человека, для которого и сейчас живы прежние идеалы.) Естественно, что только первое из этих значений русский язык считает основным (вымысел, фантазия, неосуществимая мечта), а второе использует лишь в редких случаях как вспомогательное – для обозначения строго специальных ситуаций (например, обозначение литературного произведения, рисующего какой-то идеальный общественный строй – это согласно МАСу) последнее назовем уже утопией-2а.

Известно, что основной сюжетно-композиционной особенностью книг, написанных в жанре утопии (2а), является необычное расположение происходящих событий во времени (а также в пространстве), при котором идеальные условия переносятся в отдаленное время: обычно в будущее – на 50, 100, 670 лет (последнее у Л. -С. Мерсье в романе "Год 2440-й", написанном в 1770-м) или даже на 2,5 тысячи лет вперед, как у В. Ф. Одоевского (в романе "4338 год: петербургские повести", написанном в 1830-е гг.). Иногда же, напротив, действие утопии переносится в некое мифическое прошлое. И в таком случае утопия опять-таки ничем не отличается от будущего, оказываясь неким "золотым веком", устроенным по образцу рая на земле238. (В частности, например, П. Я. Чаадаев в 1830-1840 гг. называл славянофильство – “ретроспективной утопией”239.) Попытки подойти к определению жанра В романе Андрея Платонова "Чевенгур", написанном в 1926-1929-м годах, а потом еще всю жизнь правленом и дописывавшемся (со слов дочери писателя, Марии Андреевны, то есть вплоть до января 1951-го года), рассказывается о событиях, происходящих около 1921-го года: революция 1917-го, как и детство главного героя Саши Дванова, описаны как события прошлого. Пожалуй, единственной точной хронологической привязкой является конец продразверстки и начало нэпа, о которых говорится во “внешней” канве этого произведения. Вот три упоминания о нэпе в романе (первое дается нам с точки зрения Гопнера, сидящего на партсобрании, второе – с точки зрения Чепурного, а третье, уже наиболее “сознательное”, принадлежит Саше Дванову. Четвертый же пример характеризует, на мой взгляд, отношение героев Платонова к внешней реальности в целом):

1) “В повестке дня стоял единственный вопрос – новая экономическая политика”.

2) “Какая-то новая экономическая политика! – тихо удивлялся человек. – Дали просто уличное название коммунизму!” 3) “Ничего особенного нет. Политика теперь другая, но правильная”.

4) “Слушая, как секретарь ревкома читал ему вслух циркуляры, таблицы, вопросы для составления планов и прочий государственный материал из губернии, Чепурный всегда говорил одно – политика! – и задумчиво улыбался, втайне не понимая ничего”.

Таким образом, по крайней мере по одному из критериев, то есть хронологической удаленности, “Чевенгур” в определение утопического романа как будто не попадает. Отметим еще раз, что при определении утопии как литературного жанра (т. е. утопии-2а) естественно предположить, что автор должен разделять хоть с кем-то из своих героев положительную оценку тех Об этом подробнее в статье: Новикова Т. (США). Пространственно-временные координаты в утопии и антиутопии: А. Платонов и западный утопический роман // Вестник МГУ. 1997. № 1. С. 67).

Смирнова З. В. Славянофилы и П. Я. Чаадаев // Историко-философский ежегодник’94.

М., 1995. С. 117.

идеальных условий, которые в ней описаны, "прославляя гармонию [данного] утопического пространства" (согласно Новиковой, с. 68). Основным же признаком анти-утопии (с соответствующим отношением к ней, как утопии-1), по логике вещей, должен выступать, наоборот, отрицательно-“объектный” взгляд автора на обстоятельства, которые существуют в описанной области времени-пространства. При этом автор может либо легко иронизировать и лишь слегка сожалеть по поводу неосуществимости в реальной жизни вообще то вполне благих идей и целей (как, скажем, делает Достоевский во "Сне смешного человека"), либо гневно опровергать и саркастически развенчивать, зло пародировать и бичевать те порядки, которые в реальности где-то существовали или при известных условиях еще могут быть созданы. В последнем случае писатель чаще всего сам до-думывает те выводы и следствия, к которым, в силу "естественного хода вещей" (или просто по человеческой "подлой природе") рано или поздно должны привести те или иные ниспровергаемые им общественные установления. (Вспомним тут уже не антиутопии, а скорее памфлеты или пародии – роман Достоевского "Бесы", Лескова "На ножах" и др.) В антиутопию платоновский "Чевенгур" укладывается, пожалуй, больше, чем в утопию, но все же и сюда подходит далеко не идеально. Однозначного осуждения, высмеивания и пародирования мы у Платонова никогда не находим. Как заметил Х. Гюнтер, жанровая структура "Чевенгура" значительно сложнее, чем, например, в замятинском романе "Мы" или оруэлловском "1982"240. У Платонова нет однозначно сатирического изображения какого-то утопического мира. Да и Утопия в положительном смысле (т. е. утопия-2) у него тоже явно есть, причем значительная, занимающая гораздо большее место, чем даже во 2-м томе "Мертвых душ" Гоголя.

То, что “Чевенгур” – это как бы перевернутые “Мертвые души”, где герой занят не авантюрой, в погоне за наживой, как Чичиков, а – "петляя, блуждая и путаясь, медленно движется к своей мечте", отмечено в статье Т. Шехановой241.

Кстати сказать, и фамилия основного носителя утопического сознания в "Чевенгуре", Чепурного, может быть воспринята как платоновский отклик на гоголевского Чичикова (ср. распространенное в Тамбовской губ., согласно Далю, слово чичик = 'модно, щегольски' – которое легко соотносимо с чепуриться, то есть 'одеваться, наряжаться, прихорашиваться'. Таким образом, как бы оба героя – модники, но только Чичиков с его фраком “наваринского дыма с искрами” – щеголь взаправду, а Чепурный щеголь скорее придурошный, пародийный.

Но ведь и определение жанра роман платоновскому произведению тоже не вполне подходит. С гораздо большим правом можно считать его – всё по тому же, заданному Гоголем, образцу – поэмой. (Исследователи называют Gnther Н. Остранение – 'снятие покровов' и обнажение приема // Russian Literature.

XXXVI. (1994), 13-28 (252).

Шеханова Т. Сердце, берегущее человека // Платонов А. Впрок. Проза. М., 1990. С. 6-7.

"Чевенгур" также менипповой комедией, то есть жанром, который сочетает в себе элементы трагедии и фарса.) Сам Платонов в одном из вариантов названия, сделавшемся впоследствии подзаголовком, окрестил его "Путешествием с открытым сердцем". В самом деле – это путешествие, или странствие (также паломничество, "хождение"), которое может быть с одинаковым успехом отнесено к жанру путевых впечатлений, дневниковых записей (таких же, например, как у Радищева в "Путешествии из Петербурга в Москву" или даже в "Хождении за три моря" Афанасия Никитина). Другой жанр, помимо поэмы, мениппеи, путешествия и дневника, к которому близок платоновский "Чевенгур", это хроника. Вспомним тут его собственный подзаголовок к повести "Впрок" – "бедняцкая хроника": то есть, как бы достоверные (или просто свидетельские) показания о происходящем, где все описывается через взгляд некоего душевного бедняка, что представляет собой одновременно рассказ и о бедности духа, и/или о его (духа) полетах в некие заоблачные выси. (Естественно, для Сталина то, что у Платонова имело по крайней мере два смысла, сразу же становится вполне однозначным – "кулацкой хроникой": по его мнению все события в повести "Впрок" описаны именно с точки зрения кулака.) Пожалуй, еще одним словом, подходящим для того, чтобы охарактеризовать жанр "Чевенгура", является название платоновской повести "Сокровенный человек". Как известно, сокровенный сердца человек – цитата из текста Послания апостола Павла. Как следовало бы истолковать и откомментировать это платоновское название, мы поймем из дневниковой записи Якова Друскина, написанной, правда, не в связи с Платоновым (которого он, скорее всего, вообще не знал):

“Сокровенный значит: скрытый в сердце, внутренний человек. # Субъектно объектное знание противопоставляется симпатическому пониманию. Субъектно объектное знание разделяет процесс понимания на субъекты и объекты, символическое понимание через симпатию сближает, иногда даже отождествляет субъект с объектом”242.

Вот и на мой взгляд, Платонов выставляет перед нами варианты своего собственного – в том числе глубоко симпатизируюшего, а не только субъектно объектно анализирующего – взгляда на описываемые в романе события. (В этом Саша Дванов противопоставлен Сербинову.) Утопическое или антиутопическое для Платонова по сути неразделимы, это одно и то же, потому что его отношение к коммунизму и к революции значительно сложнее, чтобы укладывать его в прокрустово ложе какой-то одной из позиций – осуждения или приятия, возвеличения или ниспровержения, утопии или антиутопии...

Давно известно, что Платонов порождает в своих произведениях новый, какой то утрированно советский язык – с "декларативной утопичностью" (Геллер, с.

272-278), но при этом, формально как бы подчинив себя этому языку утопии (И. Бродский), он через язык как бы борется с самой утопией243, пытается ее Друскин Я.. Видение невидения // Зазеркалье. Альманах II. Спб., 1995. С. 103.

Буйлов Б. А. Платонов и язык его эпохи // Русская словесность. 1997. № 3. С. 31.

преодолеть, во всяком случае доносит до нас ее суть одновременно и как утопии-1, и как утопии-2. Уже было замечено многими исследователями, что сюжетное повествование во всех произведениях Платонова почти всегда ослаблено (прежде всего это и относится к "Чевенгуру"), писатель преднамеренно отказывается от попыток удержать читательское внимание сколько-нибудь сложной фабулой244. Его фабула настолько свободна, что не поддается пересказу и привычной организации: “мотивированы в ней (да и то относительно) лишь начало и конец. Все остальное подчиняется странной логике то ли сна, то ли бреда”245. Действительно, сюжет "Чевенгура" прост, если не сказать – тривиален, как-то досадно невразумителен, неотчетлив, запутан. Что же в произведениях Платонова для нас так притягательно? Только язык? – Но ведь и сам язык, намеренно самоотождествляющий автора с языком коммунистической идеологии, если вспомнить впечатление от него Бродского, есть просто некая "раковая опухоль <то есть: болезнь> языка"...

Юрий Нагибин заметил (проверив, как видно, предварительно на себе), что подражание Платонову оказывается гораздо более губительно для начинающего писателя, чем, скажем, подражание Чехову или Булгакову:

“Крепкая кислота его фразы выжжет дотла робкие возможности новичка”246.

Почему это так? И чем так убивает чужое творческое своеобразие этот платоновский невозможный, неправильный, тяжеловесный и тягостный, но все-таки притягательный язык? – или "непредсказуемый вихрь косноязычия, вздымаемый в каждой фразе заново"247... Все это – вопросы, так и не получившие до сих пор вразумительного ответа. Попытаюсь ответить хотя бы на некоторые из них.

По замечанию А. Тринко, “целое "Чевенгура" строится как большой диалог, внутри которого звучат композиционно выраженные диалоги персонажей”, что делает роман “отражением вечевого начала задумавшейся России”248. (Сходные мысли высказывал также В. Вьюгин.) Определенную диалогичность и даже полифонию в духе М. М. Бахтина действительно можно почувствовать в этом романе, но неясно, кому именно из персонажей следует приписать ту или иную бросаемую автором мысль (индивидуальные черты рассказчиков в повествовании Платонова, как правило, не сохраняются и Крамов И. В зеркале рассказа. (1976-1978) М., 1986. С. 81-82.

Сухих И. Русские странники в поисках Китежа (1926-1929."Чевенгур” А. Платонова) // Звезда. Спб., 1999. № 8. С. 223.

Нагибин Ю. М. Не чужое ремесло. (1977) М., 1983. С. 176.

Борисова И. На семи ветрах. (О повести А. Платонова "Ювенильное море"). (1987) // Литература и современность. Сб. 24-25. Статьи о литературе 1986-1987 годов. М., 1989. С.

363.

Тринко А. Тени великого инквизитора. Трилогия А. Платонова в зеркале метаистории // Литературная учеба. 1996. № 2. С. 83 (автор пытается расшифровать Чевенгур как "веча гул", то есть собрание граждан для решения общих дел).

разграничение их точек зрения практически отсутствует249). Впрочем, само рассмотрение его произведения как многоголосой структурной композиции, тем не менее, сохраняет смысл и представляется достаточно интересным.

(Выявить все голоса и написать их партитуру остается делом будущего.) О трех слоях реальности в тексте "Чевенгура" Как можно заметить уже при первом чтении "Чевенгура", в нем на равных правах существуют по крайней мере два плана повествования. Один из них – это мир реальный, в котором по однозначным признакам можно угадать Россию 1921-го года, с ее переходом к нэпу – от революции как всенародной задумчивости (собственно, это выражение одного из героев Платонова) – к ее "триумфальному шествию" по "отдельной взятой... стране".

Но герои только входят и выходят из романа через эту – чисто внешнюю для них – рамку исторически достоверной действительности. К ней примыкает возникающая в середине романа "московская", столичная иллюстрация, когда перед нами на некоторое время (всего на 15 страниц) появляется фигура Симона Сербинова и его "кратковременной возлюбленной", Софьи Александровны. Все же остальное – и, следует признать, основное в романе – происходит где-то в сознании героев и самого автора. Во-первых, потому, что реально на карте России не существует чевенгурского уезда, реки Чевенгурки и уездного центра – города Чевенгур с населением примерно в 200 человек (если судить по числу расстрелянных там "буржуев" и выгнанных из своих домов в степь "полубуржуев"). Во-вторых, потому, что при переходе от "столичной" действительности и даже от "губернской" – к действительности "уездной" как бы меняется сам масштаб (не)правдоподобия описываемых событий. При этом не всегда ясно (скорее всегда неясно), чье же, или кого именно из героев это сознание? Часто непонятно даже то, кому приписать всё видимое – главному ли герою, Саше Дванову, автору-повествователю или кому-то еще. (В мировой литературе композицию "Чевенгура" по сложности и запутанности в этом отношении можно было бы сравнить разве что с романом Уильяма Фолкнера "Шум и ярость".) Собственно мир реальности сводится у Платонова к минимуму. Основное повествование в романе занимает описание мира кажущегося и воображаемого.

В этот воображаемый мир входят, во-первых, физиологическое состояние сна (и описания самих сновидений), во-вторых, мечты и представления о будущем тех или иных героев, в-третьих, некоторые, часто делающиеся неясными, будто расплывающиеся в тумане воспоминания о событиях прошлого, и, наконец, в четвертых, состояния бреда, болезни, помраченного сознания, наваждения и Эпельбоин А. (Annie Epelboin. Les Bаtisseurs de Ruines... Paris-IV, 1995) – цитируется по рецензии: Алейников О. Ю. Андрей Платонов с разных точек зрения. Взгляд из Парижа // Филологические записки. Воронеж, 1996. Вып. 7. С. 214.

галлюцинации – то, когда герои представляют в откровенно искаженном виде, что было когда-то в прошлом, чего они еще только опасаются и, конечно, чего страстно хотят, жаждут в будущем. Все перечисленные состояния ментальной сферы человека (измененные состояния сознания) я буду называть снами – конечно, в расширительном понимании этого слова. Важно отметить, что четких границ между этими четырьмя видами состояний для героев Платонова не существует – все они оказываются легко (и многократно) взаимопереходимы. Главное, что объединяет их, это так или иначе угадываемая нами (не всегда обозначенная автором, а иной раз, может быть, намеренно скрываемая) – необъективность. Во всех этих случаях на мир воображаемый накладывается, как говорят исследователи, особая модальная рамка: они относятся к иной модальности. Назовем ее модальностью сна. В целом я не согласен с утверждением Е. Яблокова (а с квантором всеобщности оно вообще представляется неверным, что “все моменты активизации подсознания героя (бред, сон итп.) в романе оговариваются повествователем и довольно четко отграничены от “яви”250. ” В тех измененных состояниях сознания, которыми предстают у Платонова сны, человек часто приобретает сверхъестественные способности. Вспомним, как анархист Никиток стреляет в Сашу Дванова, не пожелавшего подойти к нему, и Дванов, раненый, скатывается в овраг, прямо под ноги сидящих на конях анархистов: во время этого своего падения он начинает вдруг слышать и как будто понимать язык насекомых и даже то, что происходит внутри самого "вещества земли".

Персонажи романа сами то и дело погружаются в сны, они как будто путешествуют, странствуют по ним. Эти сны порой описываются автором с сосредоточенным вниманием, с завораживающей дотошностью. Часто сны разных героев походят друг на друга (точно так же, как герои переходя дин в другого, да и сами ситуации, в которые они попадают, и которые часто повторяются у Платонова). Сны словно перекликаются между собой – один сон продолжает, подхватывает или вызывает, будто тянет за собой другой, составляя некое единое, всё усложняющееся пространство. Так, например, происходит в эпизоде, когда глядя на спящих, Федора Гопнера и Захара Павловича, в доме своего приемного отца, Саша Дванов сам засыпает, чтобы увидеть во сне – уже своего действительного отца, Дмитрия Ивановича, который в результате как будто благословляет сына отправиться в Чевенгур.

Похожий “подхват сновидения” происходит и тогда, когда уснувший Гопнер, сидя на берегу реки за рыбной ловлей, порождает вдруг (точно во сне) явившегося перед ним странника из Чевенгура – Мишку Луя, который привозит для него и для Саши Дванова весть от "степного большевика", Степана Копенкина. Но, правда, саму записку для Дванова пешеход Луй давно искурил на цыгарки, однако он передает ее смысл тому “своими словами”.

Яблоков Е. А. Комментарий // Платонов А. П. Чевенгур. М., 1991. С. 549 [далее сам комментатор говорит о “явном сюжетном противоречии” (С. 628)].

Копенкин зовет своих друзей ехать к нему в Чевенгур, чтобы разобраться: есть ли тут коммунизм, или нет (и обратно).

Основной и наиболее глубокий, то есть наиболее удаленный от реальности, план повествования в романе (можно считать его, как я намерен показать ниже, просто наиболее глубоким сном) представляет собой пребывание героев в затерянном среди российских просторов городе со странным названием – Чевенгур251. Путешествие в него, в отличие от мира реального (или наиболее правдоподобного), – это своего рода план грезы и мечты, план, если угодно, печалования о несбывшемся чуде, о том мире, в котором только и могли осуществиться заветные мысли героев Платонова. Поэтому “реальности” Чевенгура и следует приписать, на мой взгляд, модальность сна.

Как утверждает про Чевенгур встреченный Двановым его главный учредитель, предревкома Чепурный, там у него "коммунизм уже стихией прет". Но вот приезжает на место Степан Копенкин, а потом и Саша Дванов со своим другом Федором Гопнером оказываются в Чевенгуре – они переносятся в некий странный мир, где землю давно не пашут, надеясь на скорое светопреставление ("оно же коммунизм") – словно осуществляют на деле по своему понятую евангельскую заповедь "не хлебом единым жив человек";

и где не накапливают имущество, а лишь уничтожают его, живя старыми запасами продуктов, оставшимися от расстрелянной и выгнанной из города "буржуазии", или собирая в полях самосеянную пшеницу, простую лебеду или бурьян. С одной стороны, в романе явно есть приметы реальной действительности, но с другой стороны, как можно догадаться, главной задачей автора становится обращение героев из этой действительности сначала в странничество, а затем кое-куда еще и подальше – в мечту, в сон, и в бред. Как говорит Игорь Сухих, здесь “на смену роману воспитания и гротескному репортажу-путешествию приходит утопия” (указ. соч. с. 231).

Тут и возникает вопрос: какая из этих двух или даже трех реальностей – подлинная, а какая мнимая, второстепенная, не заслуживающая особого внимания? Если судить по объему романа, то внимание автора вроде бы разделено между самим Чевенгуром и подготовкой к нему, поровну. В романе около 360-и страниц, и ровно половина из них (то есть 180) отведена собственно повествованию о Чевенгуре. Другая же половина представляет собой плавный переход – из яви в сон и обратно: почти все составляющие этот переход события описывают странствия Дванова по пространствам России (собственно, в форме странствий написаны и многие другие произведения писателя: "Усомнившийся Макар", "Впрок" и другие). Во всяком случае самый первый, наиболее внешний план повествования, или государственная, советская действительность не заслуживает особого внимания автора, а выступает как бы только отправной точкой для его (и нашей, читательской) О том, что может значить для автора и для его читателей само название романа, говорится в моей статье “Че[в]-вен[г]-гур[т]. О смысле названия романа А. Платонова.

Этимологический этюд” // Русская словесность. М., 2001. №7. С. 63-68.

фантазии. В романе эта реальность прочерчена пунктирно, как бывает едва прописана рамка основной картины, ей отведено очень мало места (так же всего лишь 15 страниц, как и "московскому эпизоду" встречи Сербинова и Софьи). Это, с одной стороны, дает зачин для всего остального, происходящего в романе (собственно для погружения в Чевенгур): тут мы являемся свидетелями присутствия Александра Дванова на партсобрании в безымянном губернском городе, которому чевенгурский уезд оказывается подчинен административно;

ну, а с другой стороны, это же может считаться и финалом, концом странствий героя, так как дает впечатление Дванова, вернувшегося из своих поездок по революционной России обратно в тот же город, где теперь уже воцарился нэп, и где Дванов хочет остаться, чтобы окончить техникум.

Кстати, именно так структурно – хоть, может быть, это неверно с точки зрения текстологии – построен роман по крайней мере в одной его публикации в печати252. Там странствие героев в Чевенгур с обеих сторон обрамлено их присутствием в губернском городе. В конце концов, согласно этой логике, можно понять, что Саша Дванов, как будто стряхнув с себя бред Чевенгура, вновь оказывается в городе, а не погибает, вслед за отцом, на дне озера. Я не знаю, на чем основывались и чем руководствовались в данном случае публикаторы, в частности, у них вместо 27-и отрывков, на которые членится текст романа в принятом (и наиболее авторитетном на сегодняшний день) издании253 – в издании "Советской Россией" оставлено только 20 отрывков, некоторые эпизоды объединены вместе, а отдельные страницы вообще опущены, хотя при этом некоторые целостные куски, наоборот, разбиты на части! Это звучит странно, но данный "апокриф" “Чевенгура”, как мне кажется, и помогает понять его внутреннюю структуру. Весь "сон о Чевенгуре" оказывается спрятан в середину – между островками реальности. Вот цитата из концовки романа в этом издании:

“Сначала он подумал, что в городе белые. На вокзале был буфет, в котором без очереди и без карточек продавали серые булки”.

Заметим, что для Дванова и его друзей тот город, в котором может свободно продаваться хлеб, представляет собой нечто ненормальное, эдакую вавилонскую блудницу – для них теперь будто советская власть вновь сменилась властью капитала. Близкой аналогией таким умонастроениям платоновских героев могут служить обормоты из повести "Красное дерево" Бориса Пильняка (с Пильняком Платонов в течение некоторого времени тесно общался и сотрудничал, но его влияние на себя – некоторые считали, что весьма существенное, – довольно быстро преодолел).

Формальной привязкой друг к другу двух планов – плана мечты и плана реальности – является то, что Дванова по заданию "партячейки" посылают Платонов А. П. Чевенгур. Роман."Советская Россия”. М., 1989;

с вступительной статьей и комментариями В. А. Чалмаева.

Платонов А. П. Чевенгур. Роман и повести."Советский писатель”. М., I989. Составитель – М. А. Платонова;

вступительная статья и комментарий – <как ни странно, того же> В. А.

Чалмаева.

сначала на фронт гражданской войны в город Новохоперск, а потом – по степным местам губернии, чтобы оглядеть, как люди живут (т. е. он должен был искать, нет ли еще где, по выражению одного из героев, самозарождения коммунизма). Здесь-то и вступает в свои права реальность фантастическая, утопическая, прожективная. Но она не сразу приводит в город утопии Чевенгур, а лишь через какое-то промежуточное время и посредующее в данном случае пространство – пространство странствия. В литературоведении это принято называть словом хронотоп, которое заимствовано первоначально из физики. (О том, что в Чевенгуре присутствуют одновременно сразу три слоя реальности, или три разных хронотопа, писал в своей книге еще Михаил Геллер.) В самом начале романа есть, конечно, еще и отдельная, самостоятельная реальность, так называемый, пролог “Чевенгура”: Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов. Это та часть романа, которую при жизни Платонову все-таки довелось увидеть опубликованной как самостоятельное произведение, повесть "Происхождение мастера". Она занимает 50 страниц от начала романа. Далее идут странствия Дванова по губернии, по заданию партячейки (95 страниц);

потом уже следует присутствие Дванова на партсобрании и знакомство его там с Чепурным (20 страниц), затем – самая большая часть романа (110 страниц), которая описывает пребывание в Чевенгуре Степана Копенкина, а вслед за этим и присутствие там же Саши Дванова (70 страниц) с вставным эпизодом о Сербинове и Софье в Москве. Но то, что происходит в первой части (будем называть ее условно, по заглавию повести, "Происхождением мастера"), является по отношению к остальному как бы реальностью воспоминания: ее восстанавливает по памяти – или сам мальчик Саша (становящийся позже подростком Александром Двановым), или его приемный отец Захар Павлович, или же повествователь – какой-нибудь анонимный наблюдающий за всем односельчанин. (Платонов сам родился в пригороде Воронежа, где и был приблизительно такой же, что и описанный в начале "Чевенгура", полукрестьянско-полугородской быт и уклад. Повесть "Ямская слобода" (1926) может служить как бы вариантом, или дополнительным аналогом "Происхождения мастера".) В середине между действительностью внешней, государственной и действительностью мечты (или сна о Чевенгуре), то есть между этими двумя слоями реальности, в романе возникает, вклиниваясь в него, еще одно пространство, действительность провинциальная, вроде бы, с одной стороны, почти реальная, приближенная к обычной жизни обычных российских мещан и крестьян (такая, как в бунинской "Деревне", замятинском "Уездном" или "Диких людях" Всеволода Иванова), но с другой стороны, все-таки – явно фантастическая, гиперболизированная и собственно Платоновская – та, по которой мы всегда можем однозначно распознать его прозу. Именно в этом промежуточном пространстве, где-то на постоянной грани между мечтой и реальной жизнью, герои оказываются, как только пускаются в свои странствия (Макар в "Усомнившемся Макаре", Вощев в "Котловане", Назар Чагатаев в "Джане" и другие). Кажется, что Платонову просто нужно как можно больше внеположенных друг другу пространств для простора в выражении разных точек зрения. То, что происходит в провинции, в удалении от "руководящих указаний центра", уже давало и будет давать богатую пищу для него (можно вспомнить такие произведения, как "Город Градов", очерк "Че-Че-О", "Сокровенный человек" и бедняцкую хронику "Впрок"). Но в самом большом произведении, в романе, даже такой – полувыдуманной, но наполовину все же реальной – действительности Платонову оказывается мало. Поэтому и вводится уже третье (по удаленности от реального) пространство – пространство реальности насквозь воображаемой, гиперболической, символически неправдоподобной, пространство снов.

Итак, помимо разделения формального – на внешнюю, рамочную и – внутреннюю, содержательную части, уже сам содержательный план романа, в свою очередь, членится надвое: с одной стороны, на мир сознания (сюда следует отнести то, что происходит в провинциальной действительности, во время многочисленных странствий героев, их приключений и встреч с разными людьми и обстоятельствами, причем все это естественно приписать сознанию главного героя, пускающегося в эти странствия, Саши Дванова), а с другой стороны – на мир подсознания, к которому надо отнести сны героев (тут еще оказывается, что способностью видеть сны наделены далеко не все герои:

периферийные персонажи совсем не видят снов, вернее, их сны не описываются). Сусуму Нонака заметил, что при определении того, кому в повествовании Платонова должна принадлежать точка зрения, можно полагаться на глаголы (предикаты) внутреннего состояния скучно или печально, тоскливо: чье состояние они описывают, с точки зрения того персонажа и ведется повествование254. На мой взгляд, точно то же можно сказать и в отношении снов: чьим снам Платонов отдает предпочтение, тому сознанию (сознанию того героя) и суждено представлять в наибольшей мере авторскую точку зрения.

Третья по счету реальность – реальность сна – очень трудно отделима от второй, от реальности сознания, но в некотором смысле она и оказывается ведущей, или главенствующей, как я попытаюсь показать. В ней-то, по Платонову, и происходит настоящая жизнь – лежащая, как он сам выражается, по ту сторону плотины сознания. Здесь и разыгрываются основные – хоть на первый взгляд просто абсурдные – "события" этого романа-хроники-хождения.

Но в снах абсурдное прекрасно уживается с реальным!

В жизни, конечно, всего того, что наблюдают и в чем участвуют герои Чевенгура, не было и быть не могло. Могло быть, да и то лишь с оговорками, только то, что описано в первой и во второй, т. е. в "государственной" и в "провинциальной" действительности – продразверстка, продналог, переход к нэпу;

посылаемый с инспекцией из губернии в уезд чиновник для проверки Нонака С. К вопросу о точке зрения в романе “Чевенгур” // “Страна философов” Андрея Платонова: проблемы творчества. Вып. 4, юбилейный. М., 2000. С. 523-534.

фактов о сокращении посевной площади;

сам город Новохоперск, захваченный неизвестно откуда взявшимися "казаками на лошадях";

железнодорожный разъезд Завалишный, на котором Дванов еле втискивается в поезд, чтобы уехать (куда глаза глядят);

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.