WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«НА У Ч НА Я Б ИБ Л ИОТ Е К А Михаил Михеев В мир Платонова через его язык Предположения, факты, истолкования, догадки Im Werden Verlag Москва – Аугсбург 2003 Рецензенты: ...»

-- [ Страница 4 ] --

А во фразе из “Ювенильного моря”: “Инженер говорил что попало, пробрасывая сквозь ум свою скопившуюся тоску. ” – очевидна также аналогия с выражением <прикидывать в уме, примеривать, как получится>. По Платонову, Чувства обычно только безвыходно кипят внутри человека, а проходя через (пустое) пространство Ума, они – охлаждаются от своего потока и, кроме того, становятся наблюдаемы как для самого субъекта, так и для других людей – их становится возможно описывать, рефлектируя над ними.

10. Связь друг с другом Чувств и Ума похожа на отношения объекта наблюдения и наблюдающего, т. е., с одной стороны, сам человек, с его Чувствами и душой, а с другой – некий "молчаливый надзиратель", он же "евнух души" – живущий где-то внутри и постоянно следящий за первым. Но, тем не менее, и Ум тоже можно (и должно) чувствовать – наверно как правильную заполненность некоего пространственного вместилища:

“Почувствовав полный ум, хотя и не умея еще произнести или выдвинуть в действие его первоначальную силу, Вощев встал на ноги... ” (К).

Исходные словосочетания языка, намеренно измененные Платоновым и послужившие ему материалом, по-видимому, следующие: сила ума>, <произнести речь>, <почувствовать в себе силы>, <выдвинуть тезис / аргумент / предложение>, <ввести (что-то) в действие>.

Вот вывод, который будто следует из этой фразы: первоначально можно только чувствовать (но никак не осознать), что в предназначенном для Ума месте что-то содержится, т. е. что в нем буквально шевелятся какие-то мысли – наподобие попавшихся в сети рыб (когда еще нельзя разобрать, какие они именно).

11. Потому и становится возможным характерное для Платонова особого рода ощущение – “чувство ума” и “чувство сознания”, что за работой Ума на самом деле все время нужно приглядывать, основываясь на чем-то вроде интуиции, как надо присматривать, например, за действиями вороватого приказчика. (Может быть, это снова некое пародийное отталкивание, например, от такого выражения, как чувство революционной совести, парадоксально соизмеряющего совесть – чувством.) С другой стороны, как мы уже видели, и наоборот: Умом человек постоянно следит за своими Чувствами.

В идеале же (в коммунистической рационалистической утопии), конечно, именно Ум должен руководить всеми чувственными “отправлениями”:

“Пашкин нечаянно заволновался [после угрозы Жачева, что тот его побъет], но напряжением ума успокоился – он никогда не желал тратить нервность своего тела (К).

Так значит Пашкин (это руководящий работник, в отличие от рядовых землекопов) способен владеть своими Чувствами: даже более того, он может приказать себе (своим чувствам) не волноваться. Вот до чего сознательный человек!

Еще один характерный платоновский пример критики Чувств со стороны Ума – когда герои “Счастливой Москвы” спорят друг с другом из-за женщины, которую оба любят:

“ – Зачем же ты бросил ее хромую и одну? – спросил Сарториус. – Ты ведь любил ее.

Самбикин чрезвычайно удивился:

– Странно, если я буду любить одну женщину в мире, когда их существует миллиард, а среди них есть наверняка еще большая прелесть. Это надо сначала точно выяснить, здесь явное недоразумение человеческого сердца – больше ничего” (СМ).

Тут снова всплывают мысли некого равнодушного наблюдателя, или евнуха души (т. е. Сербинова в “Чевенгуре”, Прушевского в “Котловане”, Сарториуса в “Счастливой Москве” и многих других героев), постоянно сомневающегося в истинности (и оправданности) своих Чувств и больше склонного полагаться на Разум. Все остальное, что нельзя оправдать Умом, предстает для него лишь как недоразумение человеческого сердца, сердечно-чувствительная заунывность или же просто как пустяки.

12. Слишком большой Ум для человека все же обременителен, невыносим (почти цитатный повтор мысли Достоевского) – и от него необходимо избавиться, отрешиться во что бы то ни стало:

“ – Чиклин, отчего я всегда ум чувствую и никак его не забуду? – удивилась Настя” (К).

Постоянно чувствовать, "переносить, терпеть" собственный ум для человека мучительно: это мешает жить (ср. с языковыми выражениями, от которых Платонов, видимо, отталкивался: горькие / неотступные / безутешные мысли, неумолимое сознание чего-то итп.).

Самое непереносимое, что только может быть для человека. это внутреннее оцепенение, полная остановка Ума. Вот Чиклин роет могилу для умершей на котловане девочки и на минуту замирает, прислонившись головой к обнаженной глине:

“В этих действиях он хотел забыть сейчас свой ум, а ум его неподвижно думал, что Настя умерла” (К).

Получить успокоение человек может только лишь расставшись со своим постоянным двойником – Рассудком:

“Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лег там животом вниз, чтобы уснуть и расстаться с собою. Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал – полезен ли он в мире или все без него благополучно обойдется” (К).

Платонов использует здесь измененное сочетание вместо имеющихся в языке:

<находился в напряжении / напряжение мысли / попытка что-то уразуметь, осознать>, <действовать сознательно / отдавать себе отчет в своих поступках>, <проявлять сознательность>, т. е. ‘действовать (или говорить) в соответствии с принятыми установлениями о том, что правильно и справедливо’ (собственно, это советский штамп), а также <находиться в бессмысленном напряжении / быть в беспамятстве / в бессознательном состоянии>. Слово сухой имеет коннотацию ‘лишенный чувства, бесчувственный, безжизненный’, а здесь употребляется также в значении ‘бесплодный’ (напряжение сознания героя оказывается до сих пор напрасным, пустым). Возможно, для Платонова “напряженное сознание” соотносится также просто с электрическим напряжением, так что всякий размышляющий человек как бы находится и “под напряжением”. (Кроме того, понятно, что “сухому” разуму всегда противостоит “влажная” стихия чувства.) 13. Вообще Сознание у Платонова – это, как правило, нечто сухое, холодное и мертвое, действующее исключительно механически, как бы само собой, нисколько не завися от – и не нуждаясь в – человеке, в отличие от Души, главная природа и все проявления которой обязательно горячи и “влажностны” (душа – для него всегда некая жидкость, огонь или газ).

Думать постоянно об одном и том же мучительно трудно: для легкости переживания жизни, так сказать, "объект приложения души" должен понемногу меняться, и мысль должна передвигаться по нему или перебегать от одного предмета к другому: мысли не должны "стоять на месте", не следует "переливать из пустого в порожнее" или "толочь воду в ступе", иначе грозит "застой в мыслях". Человеку именно приятно бывает расстаться с собой и со своим сознанием (в забытьи, в опьянении, в бреду, во время обморока или сна, даже в смерти), и ему постоянно хочется утратить контроль над собой, “отдаться на волю волн / предаться сладостным мечтам” итп.

Восприятие мысли у героев Платонова происходит как энергетическое или даже вещественное возмещение, в котором идеальное снова представлено через материальное. Время тягостно и непереносимо долго именно в мысли, в Уме оно тянется как вечность или же вообще стоит, в то время как Чувствах оно летит, проносится мгновенно, переживается только как краткий сладостный миг142:

“... Чепурный положил голову на руки и стал не думать, чтобы скорее прошло ночное время. И время прошло скоро, потому что время – это ум, а не чувство, и потому что Чепурный ничего не думал в уме (Ч).

14. Безраздельно отдано Чувствам бывает именно время сна, Ум же в это время в человеке спит или работает “параллельно” и совершенно независимо от самого человека (ср. с пунктом 9 выше). Бодрствование неизбежно пробуждает Сознание и как бы выгоняет Ум на работу, принуждая его что-то делать с собой, находить употребление:

“Не имея исхода для силы своего ума, Сафронов пускал ее в слова и долго их говорил.

Опершись головами на руки, иные его слушали, чтоб наполнять этими звуками пустую тоску в голове, иные же однообразно горевали, не слыша слов и живя в своей личной тишине (К).

При осмыслении этого отрывка с множеством неправильностей необходимо привлечение таких “правильных” словосочетаний, как <найти выход / пустить свои силы на что-то / отвести душу (в чем-л.) / выпустить пар>, а также <заполнить пустоту / залить (заглушить) тоску>, т. е. главной целью лектора (Сафронова) было – избавить свой Ум от одолевающих его мыслей, а для слушателей – хоть чем-нибудь наполнить голову, изжив этим ту же самую исходную тоску. (Вообще, живя, человек только мучается и терпит. Эта идея, Об этом подробнее ниже, в главе о времени.

говоря условно, буддистского мировоззрения пронизывает сознание всех героев Платонова.) 15. Ум неофита – это объект приложения сознательных (воспитательных) усилий общества:

“ – Вот сделай злак из такого лопуха! – сказал Сафронов про урода. – Мы все свое тело выдавливаем для общего здания, а он дает лозунг, что наше состояние – чушь, и нигде нету момента чувства ума!” (К).

Тут для осмысления, кажется, существенны следующие сочетания:

<выдавливать / выжимать (из кого-либо все) соки>, <момент приложения силы / момент истины>, <сделано без ума / (ни в чем нет) никакого смысла>. То есть человек должен быть готов всем пожертвовать ради общего дела, даже отдать свое тело и жизнь, а Жачев своим поведением утверждает, что все бессмысленно, что даже Ум самих вождей социалистического строительства так и не создает никакого "момента силы" – по-видимому, для того чтобы можно было "стронуть" с места старые человеческие чувства и страсти и привести их к желаемому в результате состоянию, чувственной увлеченности и энтузиазму деятельности на благо всех.

16. Тело у героев Платонова – полигон действий разрушительных Чувств.

Душа, именно низменная, животная душа человека (иную герои-материалисты Платонова как будто и не видят) проявляет себя как капризный ребенок – то ей хочется одного, то другого. Это субъект часто совершенно неразумной Воли, основными проявлениями которой и являются Жадность и Скупость! При этом Ум в человеке безволен. Ум – существо возвышенное, бестелесное, но кроме этого и бесчувственное, даже безнравственное! Поистине это только бездеятельный наблюдатель жизни, тень загробного того света, некое всезнающее существо с противоположной, невидимой стороны Луны. Тут очевидно влияние на Платонова Розанова с его отвержением новозаветного Христа (в “Людях лунного света” и др. произведениях).

Перехожу теперь к собственно постулатам платоновской метафизики, или его ответным антитезисам – художественным, поэтическим реакциям на прокламируемые и, надо полагать, исповедуемые им тезисы идеологии, которые схематично представлены были выше.

От Чувств – к Уму Ум – это чисто механическое устройство, способное действовать каким-то единственно правильным, раз навсегда установленным образом, наподобие заведенных часов (в этом взгляд платоновского повествователя повторяют взгляд Ламетри;

а часы – вообще весьма устойчивый для Платонова образ, но в нем же выражается и некий постоянно охватывающий человека ужас – от напоминания об уходящем словно на твоих глазах временем). Функции этого механизма работать, пока исправен, потом "уставать", т. е., приходить в негодность и останавливаться (когда механизм испорчен или кончился завод), “отдыхать”, а затем, после отдыха или ремонта снова работать. И так бесконечно.

Чувство же – это само средоточие души в человеке. Основная "рабочая" функция чувства, как уже сказано, – приносить мучения и страдания, но вместе с тем это и то, что объединяет одного человека с другими, то, из чего и должен "произрасти" всякий правильный Ум в человеке. Вот что говорится о приемном отце Дванова, служащем в паровозном депо:

“Захар Павлович думал без ясной мысли, без сложности слов, – одним нагревом своих впечатлительных чувств, и этого было достаточно для мучений” (Ч).

Всякая прочувствованная, выстраданная мысль рождается, проходя через муки Чувства: имеется в виду мучения за другого человека (не за себя, а за объект, но также и из-за бессмысленности всего человеческого существования) через сопереживание ему, соучастие в чужой жизни.

Противопоставление, лежащее в основе платоновского мировоззрения, которое в свою очередь, как мне кажется, переворачивает известные марксовы противопоставления (материя / сознание, базис / надстройка итп.), и прямо оспаривает один из исходных постулатов Фрейда (что в сфере бессознательного безраздельно господствует “принцип удовольствия”), таков:

В Уме человека – хоть он и считается высшим достижением человека – можно обнаружить из Чувств только корысть, стяжательство, зависть, тщеславие, ревность, злорадство, заинтересованность в выгодах для себя одного, – то есть всё чувства, от которых во что бы то ни стало следует отказаться с помощью того же Сознания, как предписывает "идеологическая" установка (см. выше пункт 11). И только в Чувствах следует искать истинные бескорыстие, откровенность, сочувствие ближним и веру в необходимость добра (Разумом же эти устремления души никак не доказуемы и не достижимы). Вот как сказано о взрослеющем Саше Дванове:

“О себе он только думал, а постороннее чувствовал с впечатлительностью личной жизни и не видел, чтобы у кого-нибудь это было иначе”.

Ум и Чувство противоборствующие друг другу стихии. Чувства – это стихия бедствия и мучения, и когда они замкнуты внутри человеческого существа, они заставляют Ум страдать, а Ум зовет решать задачи (в частности, на пользу всего человечества). Сознание (свет сознания) вообще освещает собой остальной мир только постольку, поскольку этот последний может быть интересен какому-то из корыстных субъектов, борющихся в нем Чувств:

“Сарториус умолк;

его ум напрягся в борьбе со своим узким, бедствующим чувством, беспрерывно любящим Москву Честнову, и лишь в слабом свете сознания стоял остальной разнообразный мир” (СМ).

Ум это автомат, работающий без остановки и без отдыха, но и как-то – без особого толку (подобно машине на социалистическом производстве?):

“На обратном пути Вермо погрузился в смутное состояние своего безостановочного ума, который он сам воображал себе в виде низкой комнаты, полной табачного дыма, где дрались оборвавшиеся от борьбы диалектические сущности техники и природы” (ЮМ).

То, что может быть познано Умом, всегда ограничено и носит лишь вспомогательный, частный характер. То, что дает собой познание через Чувства, в принципе бесконечно и всеобъемлюще:

“Инженер Прушевский уже с двадцати пяти лет почувствовал стеснение своего сознания и конец дальнейшему понятию жизни, будто темная стена предстала в упор перед его ощущающим умом” (К).

За неправильными платоновскими сочетаниями в нашем сознании при осмыслении этой фразы всплывают присутствующие как бы на заднем плане следующие словосочетания:

<почувствовал (от чего-то) стеснение / теснит (стеснило) грудь, ‘стало нехорошо на душе’>;

<стеснять движения / наступило помрачение сознания>;

<ощутил предел в продвижении к чему-то, уткнулся / уперся в стену / пришел к невозможности понять что-либо до конца>.

Ум предстает как некий механизм, движущийся вперед наугад и находящийся в постоянной зависимости, как бы идущий на поводу у своих ощущений. Платоновский герой убеждается в ограниченности того, что может понять (того, что может так или иначе войти в его сознание), и от этого чувствует узость познаваемого Умом, его стеснение.

Это место у Платонова, мне кажется, вполне уместно соотнести со следующим рассуждением Б. Паскаля, где он проводит различие между “геометрическим умом”, с одной стороны, и “чувством тонкостей”, с другой, т.

е. интуитивными способностями человека:

“Разум действует медленно, принимая во внимание столько принципов, которые всегда должны быть налицо, что он поминутно устает и разбегается, не имея возможности одновременно удержать их. Чувство действует иначе: оно действует в одну секунду и всегда готово действовать”143.

Приведенный платоновский вывод подтверждается тем, что несколько ранее в тексте "Котлована" сказано о Прушевском:

“Весь мир он представлял мертвым телом – он судил его по тем частям, какие уже были им обращены в сооружения: мир всюду поддавался его внимательному и воображающему уму, ограниченному лишь сознанием косности природы;

материал всегда сдавался точности и терпению, значит, он был мертв и пустынен”.

Ум, остающийся ограниченным, или <ограниченный ум> – это, по-видимому, неглубокий, недалекий или уже притупившийся от постоянной “включенности” в работу. Хотя и считается, что потенциально Ум человека может продвигаться в познании в любом направлении без ограничений, в данном случае он оказывается ограничен, по крайней мере, тем усвоенным представлением, что вся природа – только его объект, неживое, косное вещество (богатства которого человек должен к тому же “взять у нее” силой.

Здесь косность природы – ее неподатливость). А может быть иначе: человек подходит тут к пониманию того, что сама природа устроена косно, по вполне однозначным, уже известным и исследованным им, человеком, законам, то есть никакой “свободы” ни в ней, ни в них просто не может быть. (Эта мысль Цитирую по: Войно-Ясенецкий В. Ф. О духе, душе и теле. (1923-1925) // Философские науки. М., 1994. №1-3. С. 96.

возобладает в поздних произведениях Платонова – пьесах “Шарманка”, “ красных избушек”, “Ноев ковчег” и других.) Вот продолжение предыдущего отрывка (привожу их в разбивку, потому что здесь, мне кажется, скрывается некий итог в цепи авторских размышлений, которые заслуживают того, чтобы разобрать их отдельно):

“И с тех пор он [Прушевский] мучился, шевелясь у своей стены, и успокаивался, что, в сущности, самое серединное, истинное устройство вещества, из которого скомбинирован мир и люди, им постигнуто, – вся насущная наука расположена еще до стены его сознания, а за стеною находится лишь скучное место, куда можно и не стремиться”.

Эта стена, быть может, по представлениям Платонова, и заслоняет в сознании его героя самое истинное, исходное устройство мира! То есть знания, полученные одним Умом, загораживают от человека то, что подвластно иному знанию, впечатлительным чувствам. Закономерно поэтому, что единственное, что удерживает героя от самоубийства, это следующие мысли-чувства:

“... Казалось, что все чувства его, все влечения и давняя тоска встретились в рассудке и сознали самих себя до самого источника происхождения, до смертельного уничтожения наивности всякой надежды. Но происхождение чувств оставалось волнующим местом жизни;

умерев, можно навсегда утратить этот единственно счастливый, истинный район существования, не войдя в него” (К).

Итак, только Чувства представляют истинную жизнь. Дальнейшее развитие та же мысль в “Котловане”, мне кажется, получает в размышлениях Вощева, скорбящего над телом умершей девочки Насти (здесь звучит постоянный глубоко “экзистенциально” пессимистический мотив Платонова):

“Вощев согласился бы снова ничего не знать и жить без надежды в смутном вожделении тщетного ума, лишь бы девочка была целой, готовой на жизнь, хотя бы и замучилась с теченьем времени” (К).

Иначе говоря, Ум, по Платонову, только обольщает человека некими тщетными вожделениями (например, идеей господства над природой), но его ограниченность, тем не менее, очевидна. По-настоящему увлекать человека жизнью могут только Чувства. Та же идея прорабатывается автором и в "Чевенгуре". Так, по поводу того, что заклепки на новом паровозе – ни к черту не годятся, приемный отец Саши Дванова, Захар Павлович, сетует (он всегда рассуждает при помощи таких неказистых, витиеватых выражений):

“ – Никто ничего серьезного не знает – живое против ума прет...

Саша не понимал разницы между умом и телом и молчал. По словам Захара Павловича выходило, что ум – это слабосудная сила, а машины изобретены сердечной догадкой человека, – отдельно от ума” (Ч).

Снова Чувство оказывается творческим началом в человеке, а Ум – чисто вспомогательным, рабочим механизмом. Становится неожиданно понятной и та парадоксальность постоянного противопоставления пустоты – как свободного и полностью расчищенного под любое будущее строительство пространства в Уме (самого по себе бездушного, невозможного для жизни, дыхания) в отличие от – тесного и даже порой непереносимого для человека (сжимающего, излишне загроможденного, и потому душного) пространства Чувств.

“Занятие техникой покоя будущего здания обеспечивало Прушевскому равнодушие ясной мысли, близкое к наслаждению, – и детали сооружения возбуждали интерес, лучший и более прочный, чем товарищеское волнение с единомышленниками. Вечное вещество, не нуждавшееся ни в движении, ни в жизни, ни в исчезновении, заменяло Прушевскому что-то забытое и необходимое, как существо утраченной подруги” (К).

Все же единственный выход из “безвоздушного” пространства Ума – обращение к ближнему, к его Чувствам:

“Забвение охватило Вермо, когда скрылось из глаз все видимое и жилое и наступила одна туманная грусть лунного света, отвлекающая ум человека в прохладу мирной бесконечности, точно не существовало подножной нищеты земли. Не умея жить без чувства и без мысли, ежеминутно волнуясь различными перспективами или томясь неопределенной страстью, Николай Вермо обратил внимание на Босталоеву... ” (ЮМ).

Чувства, конечно, могут – как тучи закрывают небо – полностью блокировать Ум, и тогда человек погибает для общества:

“Сарториус чувствовал, как в тело его вошли грусть и равнодушие к интересу жизни, – смутные и мучительные силы поднялись внутри него и затмили весь ум, всякое здравое действие к дальнейшей цели. Но Сарториус согласен был утомить в объятиях Москвы все нежное, странное и человеческое, что появилось в нем, лишь бы не ощущать себя так трудно, и вновь отдаться ясному движению мысли, ежедневному, долгому труду в рядах своих товарищей” (СМ).

А вот героиня "Счастливой Москвы" девушка по имени Москва, во время праздничного ужина “ забылась и ела и пила, как хищница. Она говорила разную глупость, разыгрывала Сарториуса и чувствовала стыд, пробирающийся к ней в сердце из ее лгущего, пошлого ума, грустно сознающего свое постыдное пространство”.

То есть Ум придумывает обманы, пошлости и даже лжет сам себе, а сердце чувствует за это стыд и страдает. Здесь Ум – еще и как будто пустая комната (постыдно большая, незаполненная?), а Чувства – перенаселенная коммунальная квартира, где в спертом воздухе трудно дышать и надо следить, чтобы не отдавить кому-нибудь ногу... В сознании просто течет бесконечный поток образов. Все они взяты извне, из природы, и суть просто ее отражения.

Но они же и гонят сердце человека вперед, вызывают те или иные Чувства, заставляют человека предпочитать одно и ненавидеть другое, иначе говоря, дают ему, чем жить.

“Сарториус взял Честнову за руку;

природа, – все, что потоком мысли шло в уме, что гнало сердце вперед и открывалось перед взором, всегда незнакомо и первоначально – заросшей травою, единственными днями жизни, обширным небом, близкими лицами людей, – теперь эта природа сомкнулась для Сарториуса в одно тело и кончилась на границе ее платья, на конце ее босых ног” (СМ).

Подобную же увлеченность – и во-влечение Мысли в оборот реальной жизни – при посредстве Чувства переживал на себе, на мой взгляд, и Павел Флоренский. Платоновское трепетное отношение к миру (только с виду и "как бы") неживых вещей очень сходно с тем мистическим персонализмом Флоренского, который виден уже в его воспоминаниях детства. Вот, например, какие факты пробуждали интерес мальчика к науке144:

“Закон постоянства, определенность явления меня не радовали, а подавляли. Когда мне сообщалось о новых явлениях, мне до тех пор не известных, – я был вне себя, волновался и возбуждался, особенно если при этом оказывалось, что отец, или хотя бы кто-нибудь из знакомых его, видел сам это явление. Напротив, когда приходилось слышать о найденном законе, о "всегда так", меня охватывало смутное, но глубокое разочарование, какая-то словно досада, холод, недовольство: я чувствовал себя обхищенным, лишившимся чего-то радостного, почти обиженным. Закон накладывался на мой ум, как стальное ярмо, как гнет и оковы. И я с жадностью спрашивал об исключениях. Исключения из законов, разрывы закономерности были моим умственным стимулом. Если наука борется с явлениями, покоряя их закону, то я втайне боролся с законами, бунтуя против них действительные явления. Законность была врагом моим;

узнав о каком-либо законе природы, я только тогда успокаивался от мучительной тревоги ума, чувства стесненности и тоскливой подавленности, когда отыскивалось и исключение из этого закона. [... ] # Положительным содержанием ума моего, твердою точкою опоры – всегда были исключения, необъясненное, непокорное, строптивая против науки природа;

а законы – напротив, тем мнимо минуемым, что подлежит рано или поздно разложению. Обычно верят в законы и считают временным под них не подведенное;

для меня же подлинным было не подведенное под законы, а законы я оценивал как пока еще, по недостатку твердого знания, держащиеся. И явление меня влекло и интересовало, пока сознавал его необъясненным, исключением, а не нормальным и объяснимым из закона”145.

“Вещь как таковая, уже всецело выразившаяся, мало трогала меня, раз только я не чувствовал, что в ней нераскрытого гораздо больше, чем ставшего явным: меня волновало лишь тайное”(там же, с. 90).

И еще отрывок из письма жене из лагеря, написанного незадолго до смерти, в 1937:

“... Все научные идеи, те, которые я ценю, возникали во мне из чувства тайны. То, что не внушает этого чувства, не попадает и в поле размышления, а что внушает – живет в мысли и рано или поздно становится темою научной разработки”.

Итак, поэтический мир Платонова населяют сложным образом взаимосвязанные образы-идеи, в частности, Скупость и Жадность (под которыми на самом деле скрываются Великодушие и Щедрость, как мы видели), а также Ум и Чувство. Оставаясь в подтексте, они диалогичны и могут быть поставлены друг против друга, а кроме того находятся в противоречии с теми идеями, которые читателю известны, – цитируют, пародируют, передразнивают или как-то – с той или иной степенью искренности – заручаются чужим мнением, пытаясь разделить или оспорить его, “примерив его на себя”, драматически разыграв перед читателем. Самое интересное, на мой взгляд, в том, что эти образы свободно противоречат не только “чужому слову” и внешнему контексту, но и друг другу! – Система образов-идей Отец Павла Флоренского, Александр Иванович Флоренский, окончил институт Гражданских Инженеров и работал на строительстве Закавказской железной дороги.

Флоренский Павел, священник. Детям моим. Воспоминания прошлых дней.

Генеалогические исследования. Из соловецких писем. Завещание. (1920) М., 1992. С. 183.

Платонова намеренно строится на соположении друг с другом противоположностей, на рядоположении тезиса и антитезиса (а также всех существенных аргументов в пользу как первого, так и последнего) и на прямом их "соревновательном" сосуществовании, без авторских предпочтений, – как бы на совместном их учете и взаимном подкреплении друг друга. Автор настаивает на их обязательном участии в самом “строении” или “составе” Души человека. На мой взгляд, это говорит не о внутренней противоречивости, как можно было бы считать, а, наоборот, о проникновении писателя в самые глубины человеческой психики, о попытке разложения всякого предмета на "окончательные" атомы смысла, дальше которых никакой – ни научный, ни поэтический – анализ пойти не может, оставляя место только "практике", или свободно творящей реальность – воле человека.

X. О платоновской душе Сравнение картины души по Платонову с русской общеязыковой “картиной”. -Душа как воздух и дыхание. – Как сердце и кровь. – Пустое пространство. – Излишняя теплота. – Прилежание души. – Душа как страдалец или узник тела. – Объект применения души. – Как самое неприглядное в человеке. – Как невозможное и несбыточное. – Симфония сознания. – Нечто наделенное смыслом. – Желание рассеять себя и растворить. – Двойник человека. – Массовая душа и срастание душ. – Как разъединяющее начало. – Неприличное животное. – Объединяющее всех вещество. – Проект перерождения душ. – Любовь и душа. – Оправдание души. – Техника утраты души. – Готовность перемучиться за всех. – Отсутствие в утопии конца.

Со словом душа в разных произведениях писателя можно встретить такие заставляющие спотыкаться на них выражения, как:

выгонять душу (“Память”)146;

расхищать душу (“Крюйс”);

душевный надел;

занимать нуждой душу;

расходовать постоянно скапливающуюся душу (“Государственный житель”);

потратить на человечество всю свою душу (из рукописи "Джан");

надстройка души (“Шарманка”);

отдавать душу взаймы, душа сопрела (“От хорошего сердца”);

дать слезу в душу, осуществление души, душа занудилась (“Бучило”);

душа утекает, контузить в душу;

срастаться душой с делом (“В далеком колхозе”);

душа проваливается (“Чульдик и Епишка”);

сгорела душа (“В прекрасном и яростном мире”);

[душа] – дешевая ветошь (“Душевная ночь”);

душа [слишком] просторной емкости;

душа обращена вперед (“Бессмертие”);

душевная чужбина;

составить масштабную карту души;

заросшая жизнью душа (“Сокровенный человек”);

пока не опростоволосилась вся душа (“Демьян Фомич”);

душа разрастается, теснота души, душа велика, бояться своей души, спускать свою душу, излучить [в женщину] душевную силу, изойти душой, истребить душу, [дать] истощиться душе, сторожить душу, жить в одну душу, на душе поблажеет (“Рассказ о многих интересных вещах”);

душевный смысл;

сухая душа;

томящая душа;

напрячь душу;

почувствовать [в себе] душу;

предчувствовать устройство души;

давать добавочным продуктом душу в человека;

отмежеваться от своей души;

превозмогать свою тщетную душу;

истомить себя до потери души (“Котлован”);

выветрить из себя всю надоевшую старую душу и взять другой воздух (“Ювенильное море”);

голые, неимущие души;

душевное имущество;

затраты души;

убыток души;

сытость души;

душа течет [через горло];

[душа] – сердечно-чувствительная заунывность;

расточать суетой душу;

расходовать скапливающуюся душу;

[Яков Титыч ведет] собеседования со своей душой (“Чевенгур”);

разрушить душу;

с уснувшей душой;

совестливый вопль в душе;

питаться в темноте квартир секретами своих скрытых душ;

вникнуть во все посторонние души;

отводить душу людям;

озаботиться переделкой внутренней души (“Счастливая Москва”);

жизнь [Сарториуса] состоит в череде душевных погребений147 (из набросков к роману “Счастливая Москва”).

Это не значит, конечно, что смысл платоновских произведений исчерпывается только его экспериментами над языком. Но за отступлениями от Здесь, в отличие от большинства других мест книги, указание произведений Платонова дается в полном виде.

При осмыслении последнего словосочетания очевидно следует принять во внимание языковое выражение (что-то) умерло в душе – оно составляет как бы его фон.

языковой нормы у него, как правило, стоят определенные мыслительные ходы, с помощью которых (и, собственно, через которые) выражается чрезвычайно своеобразный мир писателя. Ниже я попытаюсь реконструировать фрагмент этого мира, связанный с концептом души.

Сравнение картины души по Платонову с русской общеязыковой “картиной” “Русский дух был окутан плотным покровом национальной материи, он тонул в теплой и влажной плоти. Русская душевность, столь хорошо всем известная, связана с этой теплотой и влажностью;

в ней много еще плоти и недостаточно духа”.

(Н. Бердяев. “Душа России”, 1918).

“Душа это воображение другой жизни, другого существа. Душа наша рождается лишь тогда, когда она истекает из нас”.

(А. Платонов. Из набросков к “роману о Стратилате”).

Если сравнивать собственно платоновское представление души – с общеязыковым (характерным для сознания говорящих на русском языке), то можно сделать следующие наблюдения. Платонов почти не использует сложившиеся в языке стандартные метафоры "действий" души и происходящих с ней при этом (метонимических) процессов148, а как правило, всякий раз отталкивается от этих уже привычных действий, деформирует их и заставляет остановиться на них читательское внимание, принуждает нас так или иначе поломать над ними голову. При этом душа как бы умышленно “приземляется”, делается такой, чтобы ее можно было “потрогать руками”, или даже – подобно неверующему Фоме, “вложить [в нее] персты”149.

Известно, что в русском языке душа внешне уподоблена множеству самых разнообразных предметов. Прежде всего, образу некого помещения или “вместилища”: это как бы дом, комната, склад вещей или мешок;

кроме того, это еще некое “тягловое средство”: телега, или плечи человека, или даже весы (здесь задействован оказывается и мотив греховности человека, его совести, несущей на себе некий груз). Помимо названного это и сосуд (котел, колодец, ведро) или ручей;

птица (с крыльями), всегда готовая к полету;

затем еще сложный ландшафт (типа города с улицами), сам путь, или тропинка, идущая по нему;

а также натянутые (и могущие в любой момент зазвучать или лопнуть) струны. Если же двигаться еще далее: это растущее деревце, побег (или некий Таких например, как: душа сжалась, ушла в пятки (как отдельное живое существо), или – воспарила, унеслась ввысь (как птица) итп.

При этом если сравнивать частотность употребления слова душа в произведениях Платонова, то она, как мы помним, превышает вдвое среднюю частоту употребления этого слова в литературных текстах, в то время как слово дух, напротив, вдвое уступает по частоте тому же среднестатистическому показателю.

стержень, каркас внутри человека);

открытые кровоточащие раны на его теле, любое прикосновение к которым доставляет человеку страдания (оголенные нервы);

завеса, или полотно, отгораживающее внутреннее потаенное пространство;

а также зеркало, в котором отражается всё происходящее с человеком в жизни;

некий невидимый человек, живущий внутри нашего тела (как бы наш двойник);

воздух, входящий в человека с дыханием и выходящий из него (то же, что дух), и конечно – нечто невещественное;

целая атмосфера, как бы само небо над головой человека, весь небосвод, только обращенный во внутреннее пространство, со своей собственной там "погодой";

кроме того, подвижная, реагирующая на внешние и на внутренние изменения стихия, например, горящий костер;

нечто вроде вкуса к пище (или к вину);

и, наконец, некий залог в отношениях с высшими силами (с Богом)150.

Из всего арсенала собственно языковых образных средств уподобления души (языковых метафор) Платонов выбирает и наиболее активно “дорабатывает”, превращая их в свои поэтические средства, следующие:

душа – стихия: это бушующий внутри [человека] пожар, ураган или ровно дующий ветер (Ч);

даже некий застоявшийся воздух (поэтому надо выветрить из себя всю надоевшую старую душу и взять другой воздух (ЮМ);

душа – птица, вылетающая (или отпускаемая) на свободу (Ч);

душа – незаживающая рана на теле человека (Ч);

душа – реальный двойник человека. Автор домысливает этот образ как некоего сторожа, охраняющего склад вещей, или равнодушного надзирателя, безмолвного зрителя, евнуха души человека (Ч);

душа – то же, что сердце, механический двигатель или паровой котел, с их согревающей [человека] теплотой (почти в любом произведении);

но также и душа – пустота, засасывающая (в себя) весь внешний мир (Ч) – или даже то, что находится внутри, в пустоте кишок: тут душа уже отождествляется с отбросами и нечистотами (СМ). (Первые три осмысления можно признать более или менее традиционными, тогда как последние – уже некая собственно платоновская на них пародия.) При этом бросаются в глаза множество нарочито плотских осмыслений, заведомо огрубляющих материализаций удаленного от материи понятия.

Платонов будто всерьез понял и подхватил в ее самом первом и буквальном смысле, как прямое руководство к действию, кинутую вождем будто невзначай, но ставшую крылатой метафору-обращение к писателям как к инженерам человеческих душ, и попытался развить в своем творчестве инженерный проект данного “технического усовершенствования”151.

Подробнее об этих образах внутри значения слова в моей статье: Отражение слова "душа" в наивной мифологии русского языка (опыт размытого описания образной коннотативной семантики) // Фразеология в контексте культуры. М., 1999. С. 145-158.

По крайней мере, как это прозвучало из уст Сталина в тосте, поднятом за писателей на ужине в особняке Горького на Малой Никитской в октябре 1932 г. (в пересказе Корнелия Зелинского): “... Человек перерабатывается самой жизнью. Но и вы помогите переделке его души. Это важное производство – души людей. Вы инженеры человеческих душ. Вот почему выпьем за писателей и за самого скромного из них, за товарища Шолохова!” (Зелинский К.

Одна встреча у Максима Горького (запись из дневника) // Вопросы литературы. М., 1991. № Но и вокруг общеязыковых значений Платонов вовсю разворачивает собственные оригинальные конструкции, создавая образные переосмысления души. Ниже я попытаюсь обозреть эти платоновские материализации духовного. Начну обзор с самых примитивных.

Душа как воздух и дыхание Во-первых, душа – просто то, что вдувается ртом в легкие и вы-дувается обратно, выходит наружу, – т. е. это воздух, проходящий через горло. Такое представление находит подтверждение в народных верованиях и приметах, в которых дух и душа чаще всего вообще неразличимы. Так, в словаре Даля дух, в одном из своих значений, определяется как 'часть шеи против глотки и пониже';

'ямочка на шее, над грудной костью, под кадыком: тут, по мнению народа, пребывание души'.

Вот отрывок из "Чевенгура", в котором "коммунисты" добивают только что расстрелянных "буржуев". Под душой здесь, как видно, следует понимать само дыхание человека, его способность дышать:

“ – Где у тебя душа течет – в горле? Я ее сейчас вышибу оттуда! [... ] Пиюся дал ему [Завыну-Дувайло] кулаком в щеку, чтоб ощутить тело этого буржуя в последний раз, и Дувайло закричал жалующимся голосом:

– Машенька, бьют! – Пиюся подождал, пока Дувайло растянет и полностью произнесет слова, а затем дважды прострелил его шею и разжал у себя во рту нагревшиеся сухие десны. [... ] – Я в Дуване добавочно из шеи душу вышиб! – сказал Пиюся.

– И правильно: душа же в горле! – вспомнил Чепурный. – Ты думаешь, почему кадеты нас за горло вешают? От того самого, чтоб душу веревкой сжечь: тогда умираешь действительно полностью! А то все будешь копаться: убить ведь человека трудно!” Дыхание души, т. е. результаты ее жизнедеятельности, могут быть представлены также и как некий пар, запах или чад – создающий [вокруг] душную незримость (Ч). Подобным осмыслениям, согласно которым душа помещается в горле, внутри шеи, в груди, просто в глотке или в соответствии с которыми она есть отработанный воздух, побочный продукт дыхания человека, имеется множество подтверждений и в иных текстах Платонова.

Как сердце и кровь Но особо тесна связь все-таки между понятиями душа и сердце. В русском языке под сердцем принято понимать все наиболее "чувственные" проявления души (сюда относятся: любовь, нежность, жалость, страсть, ревность, ненависть итп.): “в отличие от души, сердце представляется лишь органом чувств и связанных с ним желаний человека, но не его внутренней жизни в 4. С. 166). Сам Платонов на этом ужине не был, но он вполне мог знать обо всем, происходившем там, например, со слов Фадеева, Шолохова, а также и самого Зелинского.

целом”152;

“душа в русском языке рассматривается как орган более глубоких, чистых, более морально и духовно окрашенных чувств, чем сердце”153. В этом, по-видимому, сказывается исходное влияние Библии и новозаветной образности, а также, должно быть, отчасти и контаминация с русским “серчать, осерчать, заходиться сердцем, затаить в сердце”. При этом авторы не-лингвисты столь тонкого разграничения в употреблении слов душа и сердце как будто не видят:

“Сердце есть седалище всех познавательных действий души. [... ] Уразуметь сердцем значит понять (Втор. 8,5);

познать всем сердцем – понять всецело (Иис. Нав. 23,14). [... ] Вообще всяк помышляет в сердце своем (Быт. 6,5). [... ] Все, что приходит нам на ум или на память – всходит на сердце. [... ] И как мышление есть разговор души с собою, то размышляющий ведет этот внутренний разговор в сердце своем. Сердце есть средоточие многообразных душевных чувствований, волнений и страстей”154. (Аналогичную точку зрения можно видеть и у Войно-Ясенецкого155).

У Платонова же сердце служит еще одним “вещественным доказательством" существования души. Вот что происходит, когда у Чепурного от бега сердце вспухает и, как шар, подкатывает к горлу:

“... Пробежав настолько, пока сердце, перечувствовав войну и революцию, не распухло до горла, Чепурный оглянулся. [Он] не мог подняться с земли от тяжести налившегося кровью, занявшего все тело сердца;

[... ] сердце скоро опало и стало на свое место” (Ч).

Наиболее зримые и осязаемые части, как бы самые непосредственные ингредиенты человеческой души, по Платонову, это сердце и кровь.

"Распухающее" сердце занимает свободное пространство внутри человека, составляя вместе с кровью единое грубое (твердое + жидкое) вещество и как бы вытесняя прочь менее вещественные душу-дыхание (менее осязаемое и более “возвышенное” – жидкое + газообразное):

“Сердце мужика самостоятельно поднялось в душу, в горловую тесноту, и там сжалось, отпуская из себя жар опасной жизни в верхнюю кожу” (К).

Похожее происходит тогда, когда человек охвачен любовной страстью. Его душа при этом как бы "воспаряет", как мы бы сказали, а Платонов говорит:

сердце начинает господствовать во всем теле (Ч) и вынуждено делиться своей кровью с бедным, но необходимым наслаждением (РП).

Пустое пространство Кроме того, душа – это пустота, или то пространство, которое вбирает в себя человек – через впечатления, ощущения и чувства, продуваемые через него неким ветром, как это происходит у взрослеющего Саши Дванова:

Урысон Е. В. Душа // НОСС. М., 1997. С. 87-89.

Wierzbicka A. Semantics, Culture and Cognition. Universal Human Concepts in Culture Spesific Configurations. N. Y., Oxford, 1992, р. 50.

Флоренский П. А. Столп и утверждение истины. Т. 1 (II). М., 1990. С. 536-537.

Войно-Ясенецкий В. Ф. О духе, душе и теле. (1923-1925) // Философские науки. М., 1994.

№1-3, 1997. №3-4, и 1998. № 1.

“Сколько он ни читал и ни думал, всегда у него внутри оставалось какое-то порожнее место – та пустота, сквозь которую тревожным ветром проходит неописанный и нерассказанный мир. [... ] Дванов опустил голову и представил внутри своего тела пустоту, куда непрестанно, ежедневно входит, а потом выходит жизнь, не задерживаясь, не усиливаясь, ровная, как отдаленный гул, в котором невозможно разобрать слова песни. # Саша почувствовал холод в себе, как от настоящего ветра, дующего в просторную тьму позади него, а впереди, откуда рождался ветер, было что-то прозрачное, легкое и огромное – горы живого воздуха, который нужно превратить в свое дыхание и сердцебиение. От этого предчувствия заранее захватывало грудь, и пустота внутри тела еще больше разжималась, готовая к захвату будущей жизни” (Ч).

В том, что Платонов описывает, могут объединяться сразу несколько и традиционных, и его собственных поэтических переосмыслений души – они увязываются в единый клубок, распутать который до конца, разложив по полочкам, почти невозможно.

Подобно Платонову представлять душу в образе чего-то тянущего, втягивающего, вбирающего в себя (как бы протаскивающего через себя наши внешние впечатления) могут и другие писатели и поэты, но так причудливо “остранять” этот поэтический образ может пожалуй только он. Вот более стандартно-поэтичные образы – у Марины Цветаевой (ухо, раковина):

“Мир обернулся сплошною ушною Раковиной: сосущей звуки Раковиною, – сплошною душою”.

У Платонова душа не только втягивает внешние зрительные и слуховые впечатления из внешнего мира, но как бы вбирает в себя сами осязаемые предметы целиком, не только воздух, как промежуточное вещество, “нормальную” субстанцию мысли и чувства, но и целиком сами материализовавшиеся в нем вещи.

Излишняя теплота Вообще-то самое общее и естественное переносное употребление слова душа это просто 'сущность, самое главное' данного предмета или человека (Ушаков), то, чем человек или вещь отмечена среди всех остальных, что отличает ее от других предметов и чем она, так сказать, ценна в этом мире. Такое значение конечно есть и у Платонова. Вот как он об этом пишет:

“... Душа есть индивидуальное нарушение общего фона действительности, неповторимый в другом и неподобный ни с чем акт, только поэтому душа – живая...

” (“Фабрика литературы”).

Но зато взятый как бы на вооружение писателем материализм требует совсем иного. Поэтому удобнее всего Платонову, с его постоянной склонностью к иронии, отказать душе в высоких претензиях и считать, что никакой души в человеке вообще нет, а то, что есть "на ее месте", например, в крестьянине, это – лишь одно имущественное настроение. Именно так оценивает положение один сподручный колхозной власти, в "Котловане". Собственно же душу предстоит только сделать – отлить или выковать? – получив неким добавочным продуктом в человеке (К). Тут уже обыгрывается расхожая метафора политэкономии: душа отождествляется с чем-то вроде марксово-энгельсовой "надстройки" (такие переосмысления многократны в произведениях Платонова).

Однако вскоре оказывается, что такого "оболваненного", в угоду идеологии, понимания души писателю недостаточно. В "Котловане", как мы помним, люди заняты постройкой общепролетарского дома. Этот дом, когда будет построен, обязательно заселят люди. Но сами люди, чтобы быть счастливыми, должны быть наполнены душой – хотя бы просто как некой излишней теплотой. Вот из размышлений главного героя этой повести, Вощева, о смысле существования:

“Дом должен быть населен людьми, а люди наполнены той излишней теплотою жизни, которая названа однажды душой”.

Здесь некое стыдливое переименование. Раз нет души, то объяснение употреблению этого слова можно искать в понятиях термодинамики. Не значит ли это, что душой можно “сделать”, вообще говоря, любую начинку (начинку телесной оболочки) – выдав за нее любое вещество: то же, например, что сделано с опилками и булавками Страшилы в сказке "Волшебник Изумрудного города" Волкова?

Сравним у В. В. Зеньковского:

“Тело является загадкой для анализа "тайны" человека – и простейшим ответом на эту загадку было бы учение о том, что при смерти исчезает совсем не только тело, но и душа. [...

] Учение о воскресении и учение о перевоплощении оба исходят (хотя и по-разному) из той метафизической идеи, что тело является необходимым органом души, что разрушение тела при смерти должно смениться восстановлением тела в составе человека”156.

Прилежание души Что такое, что душа о-душевляет собой кого-то или что-то вне тела человека?

Согласно платоновскому переосмыслению, она каким-то особым образом при лагается к телу, служит, может быть, и совершенно излишним его продолжением – грубо говоря, просто как ни для чего определенного не нужный орган, вроде, например, аппендицита. Но одновременно она является и неким выходом вовне, наружу. Поэтому, живя в согласии со своей душой, человек и существует в душевной прилежности, или сам при-лежит, прилагаясь душой к чему-то. Вот что происходит с раскулаченным мужиком, после того как у него отбирают лошадь (в описании его женой):

“ – Мужик-то который день уткнулся и лежит... Баба, говорит, посуй мне пищу в нутро, а то я весь пустой лежу, душа ушла изо всей плоти, улететь боюсь, клади, кричит, какой-нибудь груз на рубашку. Как вечер, так я ему самовар к животу привязываю. Когда что-нибудь настанет-то? [... ] Зеньковский В. В. Единство личности и проблема перевоплощения // Человек. М., 1993.

№ 4. С. 82-83.

– Стало быть, твой мужик только недавно существует без душевной прилежности? – обратился Вощев.

– Да как вот перестал меня женой знать, так и почитай, что с тех пор.

– У него душа – лошадь, – сказал Чиклин. – Пускай он теперь порожняком поживет, а его ветер продует” (К).

Этот мужик не может смириться с тем, что единственную его лошадь забрали в колхоз (вот и к жене своей он больше с тех пор не прилежит). Для него как бы кончилось само время: душа ушла – и ничто теперь для него больше не может настать.

Душа как страдалец или узник тела В платоновских героях душа вынуждена всю жизнь влачить жалкое существование, томиться и мучиться, пребывая неразлучно, или даже будучи заключена, прикована, оказываясь неким вечным узником в теле человека. Но ведь и апостол Павел, в обращении к Филимону, начинающем его Послание, именует себя именно узником: Павел, узник Иисуса Христа,... (Посл.

Филимон. 1,1) Видимо, отталкиваясь от традиционного представления, что после смерти душа отлетает в невидимый мир (где продолжает вечную жизнь), Платонов предлагает свой опять инвертированный вариант: будто человек всю жизнь просто вы-мучивает из себя душу, получая отдых только тогда, когда от нее избавляется, как бы "сбывая ее с рук" – либо на время, во сне, либо уже навсегда, в смерти. Душа, таким образом, представлена как нечто тягостное и человека постоянно обременяющее, даже душащее (т. е. опять-таки буквально затрудняющее дыхание), чему во что бы то ни стало надо дать выход, найти применение, отдать ее чему-то (или кому-то) вне самого себя. Здесь Платонов как бы подхватывает, гиперболизируя и домысливая, доводит до парадокса такие языковые шаблоны, как отвести, излить душу (в чем-либо, перед кем либо) или же – прилепиться, прирасти душой (к чему-то, к кому-то). Одним из вариантов такого осмысления являются, например, переживания Никиты (“Река Потудань”), который после своей "не получившейся" любви бежит от любимой – чистить выгребные ямы, чтобы только отвлечься от памяти о самом себе и от своих интересов, и в конце концов, чтобы забыть в себе душу.

Надо сказать, в результате он этого и достигает: ему удается низвести свою душу до уровня, на котором становятся для него возможными обычные проявления чувства (любовь и нежность).

Душа – это и нечто придающее человеку вес, вещественность, осязаемость в этом мире, но вместе с тем и – привязывающее, закрепляющее человека в нем. Это вместе и бремя, которое он должен постоянно нести на себе, чтобы не утратить текущее – ощущение жизни. Поэтому, по Платонову, каждый человек испытывает необходимость производить со своей душой (над ней) некую работу. Лишаясь души, человек оказывается порожним, без некого “стержня”.

При этом душа куда-то просто утекает, выходит наружу, оказывается вне его тела и связь с ней окончательно прерывается. Для одного из крестьян душа воплощена, как мы видели, в лошади, для другого – в выращенном своими руками яблоневом саду, (который он и срубает под корень, чтобы только не отдавать в колхозное заключение, – так делает пахарь Иван Семенович Крестинин, в "Котловане"). Для кого-то она воплощается в жене, в собственном доме, в имуществе итп. Все это – то что держит, привязывает, закрепощает человека в этой жизни.

Объект применения души Душе, как некому действующему параллельно самому человеку существу, постоянно необходим какой-то объект, на который она могла бы расходовать силы и к которому "прилагать" себя. Это или конкретный объект, или же только мечта, некий смысл, истина, даже просто воспоминание о чем-то бывшем. Вот к ним-то душа и служит "приложением", а лишаясь их, становится пустой, даже теряет смысл существования. (Платоновская метафизика испытывает панический страх пустоты, почти так же, как, впрочем, страх тесноты и стеснения, о чем я уже говорил.) Поп-расстрига (в "Котловане") уже полностью отмежевался от своей души. Если даже священник – “служитель культа” – способен так “перековаться” в угоду новой власти, значит эта власть действительно пришла “всерьез и надолго”. Его бывшая (священническая, христианская, православная) душа таким образом как бы употреблена на дело, представляющееся ему теперь, так сказать, более важным. Это дело “социалистического строительства”: пожертвования всех верующих в церкви он откладывает на трактор, но в добавок к этому (из усердия перед новой властью) служит еще и добровольным доносчиком (“сексотом”, как станут выражаться позже), сообщая “куда следует” о тех, кто по старой памяти еще ходит в церковь молиться и ставить свечки подкулацким святителям, т. е.

попросту обо всех своих прихожанах! По взглядам некоторых исследователей, Платонов в какой-то момент (1923 год) придерживался точки зрения обновленческой церкви, созданной чуть ли не с “благословения” ЧК157, что, на мой взгляд, совсем не мешало ему на более позднем этапе жизни еще активнее эту же точку зрения отринуть (во время создания “Котлована”).

Как самое неприглядное в человеке Платонов внешне отвергает применимость навязываемого нам языком представления, что человек может только внешне, как бы наружно быть зол и Евдокимов А. Опыт интерпретации мира антиутопии Андрея Платонова в статье “О ликвидации человечества” // Начало. Вып. IV. М., 1998. С. 173.

несправедлив, а по сути, (в идеале) всегда добр и прекрасен. Эту-то душу в человеке Платонов и выворачивает перед нами "наизнанку", демонстрируя из нее почти сплошь одно только неприглядное и как бы утверждая, что все зло именно от нее, от того что душа по природе своей своевольна и безнравственна. Вот один из вариантов диалога героев (из романа "Счастливая Москва"), впоследствии отклоненный автором:

“ – Душу надо разрушить, – вот что, – угрюмо произнес Сарториус. – Она работает против людей, против природы, она наша разлучница, из-за нее не удастся ничего...

– Да как же так? – удивился Божко. – А что такое душа, она разве есть?

– Есть, – подтвердил Сарториус, – она действует, она дышит и шевелится, она мучит меня, она бессмысленна и сильнее всех...

Сарториус в усталости положил голову на стол, ему было скучно и ненавистно, ночь шла утомительно, как однообразный стук сердца в несчастной груди. Везде есть проклятая душа”.

А вот другой диалог (из текста самого романа), перекликающийся с приведенными словами тех же героев:

“ – Ничего! – опомнился Сарториус. – Мы теперь вмешаемся внутрь человека, мы найдем его бедную, страшную душу.

– Пора бы уж, Семен Алексеевич, – указал Божко. – Надоело как-то быть все время старым природным человеком: скука стоит в сердце. Изуродовала нас история-матушка!

Вскоре Божко улегся спать на столе, приготовив для Сарториуса постель в кресле управляющего. Божко был теперь еще более доволен, поскольку лучшие инженеры озаботились переделкой внутренней души. Он давно втайне боялся за коммунизм: не осквернит ли его остервенелая дрожь /чужеродный дух*/ ежеминутно поднимающаяся из низов человеческого организма! Ведь древнее, долгое зло глубоко въелось в нашу плоть...

”(СМ) Собственно говоря, здесь Платонов не так уж шокирующе-оригинален, как может показаться. То же самое (правда, относительно сердца) утверждал Иисус:

“... Исходящее из человека оскверняет человека;

Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, зло, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство... ” (Мк.

7,21-22) На этом и основывается терминологическое отличие понятий душа и дух, отчасти поддерживаемое и в языке: первое связано исключительно с человеческим (грешным) уделом, а второе – скорее дается нам как дар свыше, т. е. уже “не от мира сего”. Душа помогает нам жить в мире “сочных, сильных, несомневающихся людей” (из “Анны Карениной”), а на постижение сущности духа направлены многочисленные вероучения и ереси159.

* В косых скобках – варианты в платоновской рукописи.

Надо заметить, что ту же самую, а именно теневую, больную сторону души по-своему описывал – в целях врачевания – и Зигмунд Фрейд.

См., например, об учении Л. Толстого статью: Мардов И. Отмщение и воздаяние // Вопросы литературы. 1998. № 4. С. 144-159.

Как невозможное и несбыточное Но даже если понимать душу в ее традиционном, возвышенном смысле, то стремления души, говорит нам Платонов, совершенно несбыточны, они неизбежно ведут к выходу за пределы тела и толкают человека только к "невозможному". Видимо, поэтому человек и вынужден всю жизнь нести, как бремя, болезненно ощущать томящую душу, а также напрягать и превозмогать ее, как тщетную. Сама по себе душа, пока она "жива", вынуждена только мучиться и томиться. Это вообще есть наиболее нормальное, "рабочее", так сказать, ее состояние, по Платонову. Но высшее ее предназначение конечно не в этом. Вот крайне характерное высказывание писателя (отрывок из письма к жене 1922 года, из Воронежа):

“... Я люблю больше мудрость, чем философию, и больше знание, чем науку. Надо любить ту Вселенную, которая может быть, а не ту, которая есть. Невозможное – невеста человечества, и к невозможному летят наши души... Невозможное – граница нашего мира с другим. Все научные теории, атомы, ионы, электроны, гипотезы, – всякие законы – вовсе не реальные вещи, а отношения человеческого организма ко вселенной в момент познающей деятельности... ” Очень важно учесть, что это пишет не какой-нибудь оторванный от земли теоретик, а практик, электрик, электротехник и гидростроитель (в то время 23 летний Платонов окончательно не выбрал еще для себя писательство в качестве профессии).

Симфония сознания Иногда на писателя сильно влияют некоторые идеи, воспринятые от кого-то или из прочитанных из книг, – хотя часто в результате в сознании они настолько сильно преображаются, что исходную идею, от которой писатель отталкивается, порой трудно узнать. Так происходило и у Платонова – с идеями Н. Ф. Федорова, А. А. Богданова, В. В. Розанова, К. Э. Циолковского, Эйнштейна, З. Фрейда, а возможно даже В. И. Вернадского, А. Л. Чижевского, Гурджиева и Вейнингера. Одной из таких значительных для Платонова книг был и труд Освальда Шпенглера "Закат Европы", где отстаивалась, в частности, мысль о грядущем неизбежном "самоистреблении цивилизации благодаря интеллектуальной утонченности". После прочтения этой книги (в 1923 г.) Платонов пишет статью "Симфония сознания", которая несколько раз отклонялась разными издательствами и так и осталась неопубликованной уже почти до нашего времени. Вот некоторые отрывки из нее, представляющие его тогдашние воззрения на "субстанцию" души (цитирую без правки, внесенной в 1926 г., когда Платонов думал включить этот материал в повесть "Эфирный тракт"):

“Знание это отбросы творчества, то, что переварено в человеческой сокровенности и выкинуто вон. Знание, то, что я сделал и перестал любить, потому что кончил, завершил, вера-творчество есть то, что люблю я, люблю потому, что не имею и не знаю, что не прошло через меня и не стало прошлым.

Творчество есть всегда любовь к будущему, небывшему и невозможному. Великий покой, четкая, суровая, жестокая оформленность должны быть в душе творящего: он противопоставляет себя хаосу, т. е. будущему, не существующему, – делает из него настоящее – твердые комки вещей – мир. Душа художника должна быть тверже и упорнее всех вещей в мире. Искусство есть, может быть, время – и больше ничего;

оно есть трансформация хаоса, его ограничение, делание пространства из времени;

ибо только ограничение – форма – доступно желудку сознания. [... ] Культура – вообще культура, а не только западно-европейская – это когда человек, нация, раса делает в себе свою душу посредством внешнего мира.

Цивилизация, это когда уже душа сделана, закончена и энергия такой завершенной души обращается на внешний мир для изменения его на потребу себе.

Культура – когда мир делает душу. Цивилизация, когда насыщенная, полная, мощная душа переделывает мир. При цивилизации человек или раса, – то есть ломоть человечества, – хочет весь мир сделать своей сокровенной душой, а при культуре человек хочет вырвать из мира только кусок его, что ему мило и необходимо, – душу.

Культура – это искусство, а цивилизация – техника, гидрофикация. Это не мысли Шпенглера, а мои. [... ] И природа есть закон, путь, оставленный историей, дорога, по которой когда-то прошла пламенная танцующая душа человека. Природа – бывшая история, идеал прошлого. История – будущая природа, тропа в неведомое. Ибо неведомое есть неимоверное разноцветное множество неродившихся вселенных, которое не охватывает раскосый взор человека – и только поэтому возможна и действительно есть свобода: есть всемогущество в творчестве, есть бесконечность в выборе форм творчества.

Итак, история, а не природа – как было, как есть теперь – должны стать страстью нашей мысли, но история есть взор в даль, несовершившаяся судьба, история есть время, а время – неосуществленное пространство, то есть будущее. Природа же есть прошлое, оформленное, застывшее в виде пространства время. [... ] История есть для нас уменьшающееся время, выковка своей судьбы. Природа – законченное время;

законченное потому, что оно остановилось, а остановившееся время есть пространство, то есть сокровенность природы, мертвое лицо, в котором нет жизни и загадки. Каменный сфинкс страшен отсутствием загадки. * Но человечество живет не в пространстве – природе и не в истории-времени – будущем, а в той точке меж ними, на которой время трансформируется в пространство, из истории делается природа.

Человеческой сокровенности одинаково чужды, в конце концов, и время, и пространство, и оно живет в звене между ними, в третьей форме, и только пропускает через себя пламенную ревущую лаву – время и косит глаза назад, где громоздится этот хаос огня, вращается смерчем и вихрем – и падает, обессиливается, – из свободы и всемогущества делается немощью и ограниченностью – пространством, природой, сознанием” ("Симфония сознания" I,II)160.

Какое же тут ницшеанское, шопенгауэровское или, может быть, богдановское161 принижение всего существующего в мире и какое гордое * Загадочно то, что имеет судьбу. В природе нет судьбы. (Прим. Платонова.) Цит. по: Корниенко Н. В. В художественной мастерской Платонова // "Страна философов" Андрея Платонова: проблемы творчества. М., 1994. С. 313-319.

Я имею в виду того самого пресловутого, в устах Ленина, “эмпириокритика” Богданова, врача, философа, экономиста, автора утопических романов и “Тектологии – организационной науки”, идеолога Пролеткульта и организатора института переливания крови, который погиб, производя опыт по переливанию крови на самом себе.

возвеличение того, что существует только в мечте и в воображении, в будущем! Но для Платонова – с одной стороны, прирожденного техника изобретателя, яростного почитателя сотворенной руками рабочего человека материи, умеющего благоговеть перед всякой “умной” вещью, а, с другой стороны, неуемного мечтателя-фантазера, – душа предстает просто мистическим, нигде в реальности не наблюдаемым, неким новым агрегатным состоянием вещества, которому все в этом мире обязано рано или поздно подчиниться!

Нечто (об)на-деленное смыслом Самое главное требование, предъявляемое душе у Платонова, конечно же, то, что она должна обладать высшим смыслом, т. е. чувствовать, переживать, знать с достоверностью что-то в качестве истинного, или хотя бы догадываться, предвидеть, предчувствовать это как смысл жизни, как цель в будущем, и даже, быть может, "заготавливать" этот наличный смысл как бы впрок, не для себя, а конечно для других. Таким образом, согласно Платонову, слово "душа" – это двухместный предикат: она – чья-то (т. е. кому-то принадлежит) и – в чем-то (в чем-то помещается, к чему-то стремится, чему-то обязательно при-лежит, следовательно, что-то имеет своей целью).

Как сказано Н. Заболоцким (идейно близким Платонову), “душа обязана трудиться”, иметь внутри или сохранять перед собой некий "теплый", согревающий ее душевный смысл. Согласно Платонову, когда в душе этого смысла нет, она становится пустой, чувствует свою ненужность, приходит в отчаяние, изнемогает. Это постоянно и происходит с его героями, как например, с Вощевым:

“Он шел по дороге до изнеможения;

изнемогал же Вощев скоро, как только его душа вспоминала, что истину она перестала знать” (К).

И тот постоянный, переходящий из произведения в произведение Платонова герой, душа которого никак не может найти ни своего объекта, ни применения для себя, воплотиться в чем-то, никак не может и – превозмочь душевное оскудение. Он приходит к выводу, что необходимо истомить себя до потери души и скончаться когда-нибудь старым, привыкшим нечувствительно жить человеком (в данном случае это уже из размышлений Прушевского в "Котловане", но к похожему итогу приходит и Никита в "Реке Потудани"). Для него пределом мечтаний предстает – хоть бы кое-как дожить свой век, пока не исчахнешь от стыда и тоски.

Желание рассеять себя и растворить Душа – это то, что чувствует (и следовательно: томится, страждет, терпит муки в человеке), чему бывает душно – как в скучной, однообразной и тесной (те-ле сной) оболочке. Ведь, это свободная воля человека, требующая простора, разгона, парения, скорости, увлечения себя – ввысь и вдаль, с затягиванием, захваченностью в некий вихревой поток, могущий доводить до “задыхания” (но и стремящийся к тому чтобы захватывало дух). Вот рассуждения еще одного типичного для ранних рассказов Платонова стихийного материалиста:

“надо, чтоб душа рассеялась, чтоб она увидела и почувствовала что-нибудь неизвестное, несвойственное ей. Это ведь желудок, сам устроенный из мяса, любит питаться тоже мясом, подобным себе веществом. Ум же или душа кормятся несвойственной себе пищей, тем, чего они еще не знают” (Старик и старуха).

А вот мысли начальника железнодорожной станции Иммануила Левина, уже из одного из более поздних рассказов "Бессмертие":

“Настоящие будущие люди, может быть, уже родились, но он к ним себя не относил. Ему нужно было круглые сутки отвлекаться от себя, чтобы понять других: ущемлять и приспосабливать свою душу ради приближения к другой, всегда завороженной, закутанной человеческой душе, чтобы изнутри настроить ее на простой труд движения вагонов”.

Ведь для Платонова, вообще: “Все возможно – и удается все, но главное – сеять души в людях” [“Из записных книжек”]. (Очевидна аллюзия на строчку из Послания апостола “ибо сеется тело душевное, восстает же тело духовное”.) Да, но как же сеять такие примитивные, приземленные души, какими оказываются наделены – чисто внешне – платоновские герои?

Двойник человека Душа может становиться тягостным двойником, воплощением неугомонной совести, или даже материализацией фрейдовского Оно, постоянное докучное присутствие которого в человеческом сознании и переживается, по Платонову, как мучение, стеснение, ущемление собственной воли. Из-за этого человек всем неудовлетворен – и в себе, и в мире. Такая душа может приводить к раздвоению сознания, как это показано Платоновым в фигуре равнодушного зрителя, сторожа ума, или евнуха души человека, в частности, у Сербинова.

(Собственно говоря, ведь, и согласно народным представлениям, душа вполне может выглядеть неким посторонним человеку двойником, или его “ангелом хранителем”, от состояния которого зависит сама жизнь человека, с которым человек может быть как наедине, так и в разлучении и даже вступать с ним в борьбу162.) Массовая душа и срастание душ Конечно же, через поступки всех платоновских персонажей проступает, на них существенно воздействует и такой отзвук новой захватившей умы и господствующей в стране идеологии, как – полное ничтожество человека перед массой (будь то класс, общество, окружение или среда). Вот поразительный по наивной искренности отрывок, где сплетены воедино и мысли главного героя Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. III. (1874) М., 1968. С. 234.

(повесть "Ювенильное море"), и мысли самого повествователя, что вообще надо отметить как наиболее типичный способ высказывания у Платонова:

“Вермо понял, насколько мог, столпов революции, их мысль – это большевистский расчет на максимально героического человека масс, приведенного в героизм историческим бедствием, – на человека, который истощенной рукой задушил вооруженную буржуазию в семнадцатом году и теперь творит сооружение социализма в скудной стране, беря первичное вещество для него из своего тела”.

Ясно, что "главный" здесь человек, или человек героический – это именно массовый, абстрактный и еще не существующий, а только нарождающийся, только долженствующий когда-то существовать. Неужели именно к этому и сводится знаменитый сокровенный человек Платонова? Во всяком случае, это совсем не тот "человеческий материал", который имеется “на сегодня” в наличии. Вспомним слова Жачева:

“Ты думаешь, это люди существуют? Ого! Это одна наружная кожа, до людей нам еще далеко идти... ” (К) Тут очевидно представление души в виде чего-то исключительно материального, что можно организовать так, а можно иначе, как будет нужно, столь характерное представление эпохи. Наверно, поэтому платоновские герои так легко подвержены стыду и всегда преувеличенно жаждут "умалиться" (не просто "стушеваться", подобно героям Достоевского, но именно исчезнуть, физически сократить себя), уступив дорогу человеку будущего, преобразиться во что-то низшее, как бы став "подножным кормом" для всего человечества в целом:

“Какой он скучный человек! Разве может с ним интересно жить какой-нибудь другой человек? Едва ли!.. Сколько еще осталось жить? Ну, лет двадцать, нет – меньше, надо прожить скорее;

ведь неудобно будет в светлом мире, в блестящем обществе существовать такой архаической фигуре... ” (Б) Как сказал Скафтымов (по поводу героя романа "Идиот" Достоевского), князь Мышкин "страдает, чувствуя себя дурным сосудом того прекрасного, что он в себе благоговейно чтит"163. Именно эта черта – гиперболизированная уже в героях Достоевского – доводится Платоновым почти до неправдоподобия и, как это часто бывает, граничит с абсурдом. Отмежевание от собственной души его героев напоминает примеры христианской аскезы, юродства и даже – вивисекции собственного тела.

Как разъединяющее начало Платонов нам словно констатирует: в реальности, на сегодняшний день, душа – вовсе не объединяющее людей друг с другом, а наоборот, только разъединяющее их начало. Идеальная же душа, по его замыслу, должна связывать не только человека с человеком, а сразу со всем человечеством или даже со всем миром (ведь и муравьи, и деревья, и камни тоже живые, по Тематическая композиция романа "Идиот". (1922-1923) // Скафтымов А. С. Нравственные искания русских писателей. М., 1972. С. 23-87.

крайней мере, настолько же, в какой степени “жив” сам человек), а может быть, и вообще со всей вселенной? Так рассуждает Платонов. Во всяком случае, душа – как было задано еще иным, нежели коммунистический, и в чем-то альтернативным ему стереотипом поведения, – должна связывать человека не с близкими ему людьми, не с родными и не с семейством. Здесь объединяются у Платонова, с одной стороны, идеи христианского безразличия – любви к ближнему или к "дальнему" (враги человеку домашние его – Матф. 10,36), а с другой стороны, идеи отвержения пола и половой любви (как слишком эгоистической) Николая Федорова – во имя концентрации человечеством всех сил именно на любви к предкам, с кропотливым сохранением и воссозданием энергии ушедших поколений (а также, с третьей стороны, возможно еще и с идеями Отто Вейнингера, в которых женщина рассматривалась как поработительница творческой энергии мужчины, – последнее влияние более заметно в раннем творчестве Платонова, хотя сам он считал его исключительно отрицательным).

В будущем, по Платонову, душу предстоит коренным образом преобразовать и существенно переделать. Как говорит перед смертью паровозный наставник (мастер-инструктор в паровозном депо): “Душу человека соберись и сделай... ” (Ч). Это ему может представляться таким же простым делом, как сделать новую нарезку на железных болтах.

Неприличное животное Итак, душа – пока только “неприличное животное" (кстати, именно так называлась статья-фельетон, опубликованный Платоновым в 1921 году в Воронеже). Настоящую душу еще предстоит сделать, чтобы получить из человека существо какой-то особой, новой, прекрасной природы. Конкретные люди при этом не важны, ведь "объективные процессы" (как, собственно, мы усваивали еще в школе) сами так или иначе найдут подходящий материал для своего воплощения. – Известная, глубоко сидящая, даже приевшаяся мысль, но в ней Платонов доходит до самого "донышка", снова додумывает до конца (в отличие от нас, брезгливо ее отвергающих). Значит, рассуждает он за “вождей”, должны быть допущены любые способы воздействия на сегодняшнего, крайне несовершенного и "неудачного", по их мнению, человека. То, как возможно было бы его "препарировать", красноречиво описано в следующих словах:

“надо бросить человека в котел культурной революции, сжечь на нем кожу невежества, добраться до самых костей рабства, влезть под череп психологии и налить ему во все дырья наше идеологическое вещество” (“Впрок”).

Что же, рецепт красноречивый. Как мы знаем, молодой Платонов и сам отдал дань этим жестоким и наивным идеалам.

Объединяющее всех вещество Если представить общую схему рассуждений сочувствующего революции богоборца, каким в начале, по-видимому, в самом деле воображал себя Платонов, и какими предстают многие герои в его творчестве более позднего времени, то получится следующее: природа – только пустынный, скучный полигон, совершенно безразличный к тому, что на нем делают люди. Вот какие мысли вращаются в погруженном в уныние уме Прушевского:

“Материал всегда сдавался точности и терпению, значит, он был мертв и пустынен”.

Стало быть, и всякое насилие над природой заранее оправдано. Ведь весь мир исключительно материален. Это только пассивное, косное вещество, которое надо месить, формовать, чтобы получить из него хоть что-нибудь полезное. У той логики парадоксов, с помощью которой Платонов мыслит любое важное для него явление, в какой-то момент всегда обнаруживается и проступает оборотная сторона высказанного тезиса: с этой другой стороны оказывается, что вся природа – это и живое существо, а человек, выделившись из природы, не всегда ее достоин. Тогда уже его самого, именно всю человеческую массу надо насильственно переделывать, чтобы получить существо с заданными в идеале (т. е. определенными теорией) “общественно-полезными” инстинктами, или препарировать так, как мечтает об этом герой хроники "Впрок". Там был зафиксирован взгляд на природу идиотизированного идеологией и додуманного до конца (за классиков) человека, сознание которого Платонов воспроизводит, и взгляды которого, так сказать, переживает на себе, вживляя их в свою душу.

Можно считать, что кажущийся бесспорным в официальной идеологии приоритет "массового" человека (и "массового сознания") преломляется в творчестве Платонова выработкой особой метафизики, в которой души людей являют собой некое единое вещество, способное перемещаться, как бы свободно перетекая из одной оболочки в другую – безболезненно и, так сказать, "безубыточно" для целого, которое они составляют. Вот утешения рабочего Чиклина, адресованные лежащим на столе президиума в сельсовете убитым Козлову и Сафронову (Чиклин прощается с ними перед их погребением):

“Ты кончился, Сафронов! Ну и что ж? Все равно я ведь остался, буду теперь, как ты [... ], ты вполне можешь не существовать” (К)164.

Тот же самый мотив звучит и в размышлениях человека, натолкнувшегося в пустыне на скелет в красноармейском шлеме, с еще различимой фамилией павшего на нем (в повести “Джан”): “Должно быть, Голоманов с товарищами остался здесь и сотлел в спокойствии, как будто он был уверен, что непрожитая жизнь его будет дожита другими так же хорошо, как им самим”. – Вообще, подобные примеры также легко умножить, взяв их почти из любого произведения Платонова. Может быть, здесь следует видеть отголоски философии Огюста Конта, но это особая тема.

Проект перерождения душ Итак, изначально злую, низменную, падшую душу в человеке следует непременно излечить, заставив утратить форму: для этого необходимо, согласно Платонову, чтобы она смогла перечувствовать, перепробовать, “переболеть”, пройти подряд одно за другим – через все иные существования, перебывать в возможно большем количестве обличий живого (соответственно, греховного) тела. Тогда в результате душа будет обладать поистине универсальной, а не избирательной, как сейчас, чувствительностью (сейчас она "зациклена" на собственном теле, на том, что ближе, на своей “рубашке”). А чтобы в ней появилась искомая всеобщая отзывчивость, душа должна решиться добровольно перемучиться – ни много, ни мало – всеми иными существованиями на земле. Это походит на известное древним перерождение душ (метемпсихоз), но опять поставленный с ног на голову – уже не в плане притязаний на действительное, в том числе объяснительное, устройство мира, а в плане требования ко всем, некого категорического императива, сформулированной задачи! По дерзости это почти то же самое, что настоятельный призыв Николая Федорова к "телесному воскрешению отцов", но одновременно и отклик-опровержение самой федоровской идеи – с предложением более “реалистического”, как по-видимому считает автор, выхода165. По сути, здесь мы имеем дело уже с разработкой собственного платоновского утопического проекта. Отвергая федоровскую утопию, Платонов предлагает взамен новый – и тоже откровенно утопический, наивный, но и вполне серьезный вариант, согласно которому человек должен вместить в себя души всех остальных людей, или приживить свою собственную душу, подобно черенку, к душам остального человечества (а то и всего существующего на земле). Не даром, видимо, термин неоплатоников душа мира был взят им в качестве заглавия одной из ранних статей. И здесь, в таком дерзком переосмыслении, мне кажется, Платонов вполне в духе русской философии. Его можно сравнивать с Розановым, которого Платонов читал с большим интересом166, пытавшимся создать своего бога – из пола и из “Да не будет ли это "оживлением трупов"”? – с резонным сомнением спрашивал об учении Федорова Вл. Соловьев (Флоровский Г. прот. Пути русского богословия. [Париж.

1937] Вильнюс 1991. С. 322-330);

именно этого, по-видимому, прежде всего и опасались от федоровской “Философии общего дела” представители более официальной церковности. Е.

Н. Трубецкой называл стремление Федорова “совлечь с воскресения покров тайны”, например, – “рационалистическим юродством” (Трубецкой Е. Н. Жизненная задача Вл.

Соловьева и всемирный кризис жизнепонимания // Вопросы философии и психологии. 1912, сент. -окт., с. 273, 278). Даже ученик Федорова В. А. Кожевников признавал: “Переоценка естественных средств спасения человечества (самим человечеством) и недооценка значения средств благодатных в учении Н. Ф. Федорова для меня очевидна..." (письмо В. А.

Кожевникова – П. А. Флоренскому, полученное 11. 9. 1913) // Переписка П. А. Флоренского и В. А. Кожевникова // Вопросы философии. 1991. № 6. С. 114.

Корниенко Н. В. История текста и биография А. П. Платонова 1926-1946 // Здесь и теперь. М., 1993. №1. С. 146.

родового, родственного чувства, т. е. прямо вопреки механицизму Фрейда – "оцеломудрить пол, придать ему религиозное обоснование"167. Но мифология Платонова, мне кажется, и вполне сродни – только не слепо повторяя, а именно творчески переиначивая, иронически пересоздавая, – она и продолжает идеи Федорова. Чтобы показать их близость, прояснив некоторые контрасты, приведу отрывок из статьи последнего "Родители и воскресители":

"Только объединившись в управлении метеорологического процесса, в коем проявляется солнечная сила, сыны человеческие станут способными извлекаемый из глубоких слоев прах предков обращать не в пищу потомкам, а собирать его в тела, коим он принадлежал. Дрожь и трепет (вибрация), которых не лишены молекулы и прах умерших, и которых нельзя пока открыть никаким микрофоном, как очень еще грубым органом слуха, – эти-то дрожь и трепет находят созвучный отзыв в содрогании частиц в телах живущих, связанных родством с умершими, коим принадлежали эти частицы. Такие индивидуальные вибрации, скрытые в таинственной глуби вещества, суть не более как предположение для объяснения хода воскрешения, которое не исключает и других гипотез. [... ] Наука бесконечно малых молекулярных движений, ощутимых только чутким ухом сынов, вооруженных тончайшими органами зрения и слуха, будет разыскивать не драгоценные камешки или частицы благородных металлов... ;

они будут разыскивать молекулы, входившие в состав существ, отдавших им жизнь. Воды, выносящие из недр земли прах умерших, сделаются послушными совокупной воле сынов и дочерей человеческих [... ], химические лучи станут способными к выбору, т. е. под их влиянием сродное будет соединяться, а чуждое отделяться"168.

Я думаю, Платонову (как и Вернадскому, Флоренскому, Циолковскому, Войно-Ясенецкому, К. -С. Льюису,...) такие рассуждения никак бы не показались полным бредом.

Скорее всего Платонову не были, не могли быть известны мысли автора трактата "Дух, душа и тело" – священника, а в миру профессора медицины Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого (архиепископа Луки), ставшего лауреатом Сталинской премии в 1946-м году за книгу "Этюды гнойной хирургии" (а до этого проведшего 20 лет в сталинских лагерях:

“... Дух человека свободен [... ], а его низшая, чувственная душа подчиняется законам причинности. [... ] # Считается невозможным восстановление и Воскресение тел, совершенно уничтоженных тлением, или сгоревших, превратившихся в прах и газы, разложившихся на атомы. # Но если при жизни тела дух был теснейшим образом связан с ним, со всеми органами и тканями, проникая все молекулы и атомы тела, был его организующим началом, то почему должна навсегда исчезнуть эта связь после смерти тела? Почему немыслимо, что эта связь после смерти сохранилась навсегда, и в момент всеобщего Воскресения по гласу трубы архангеловой восстановится связь бессмертного духа со всеми физическими и химическими элементами истлевшего тела... ?”169.

Эти размышления, мне кажется, были бы вполне созвучны собственному проекту Платонова. В несколько ином ключе представляет ту же мысль о.

Павел Флоренский, пересказывая в письме В. И. Вернадскому теорию Синявский А. "Опавшие листья" В. В. Розанова. Париж, 1982. С. 33.

Федоров Н. Ф. Статьи о регуляции природы // Собрание сочинений (в 4-х томах). Т. 2. М., 1995. С. 259-260.

Войно-Ясенецкий В. Ф. О духе, душе и теле. (1923-1925) // Философские науки. 1994. № 1-3. С. 84-98;

1997. № 3-4. С. 138-143;

1998. № 1. С. 147.

сфрагидации (или наложения своих особенных знаков душою на вещество тела) – у Григория Нисского:

"Согласно этой теории индивидуальный тип – eidos – человека, подобно печати и ее оттиску, наложен на душу и на тело, так что элементы тела, хотя бы они и были рассеяны, вновь могут быть узнаны по совпадению их оттиска – sfragis – и печати, принадлежащей душе. Таким образом, духовная сила всегда остается в частицах тела, ею оформленного, где бы и как бы они ни были разделены и смешаны с другим веществом. Следовательно, вещество, участвовавшее в процессе жизни, и притом жизни индивидуальной, остается навеки в этом круговороте, хотя бы концентрация жизненного процесса в данный момент и была чрезвычайно малой"170.

Размышления на ту же самую тему можно встретить у самых разных мыслителей. Вот, например, взгляд, изложенный в трактате о четырех типах любви Клайва Стейплза Льюиса (около 1958-го года). Примечательно, что Льюис исходит из того, что любовь-дружба (в идеальном смысле) такова, что любящий не нуждается в теле любимого, причем даже, так сказать, и в самм "расширенном теле" (состоящем из его родных, связей, службы, положения в обществе итп. – каковые важны для других видов любви). Всем любящим этим видом любви, считает Льюис, необходимо уже что-то иное: друзья могут даже не смотреть друг на друга, пишет он, что не означает, что они друг друга не видят и не любят. Такая – истинная, по Льюису, – любовь-дружба бескорыстна, не ревнива и вместе с тем "аддитивна", то есть свободна к включению в нее новых членов (Льюис называет ее "транзитивной", или доступной для передачи другому). Она не убывает от того, например, что один из двух друзей (А или В) вовлекает в дружбу еще и кого-то третьего (то есть С). Наоборот, дружба от этого как будто выигрывает, и когда один из компании умирает, оба оставшихся теряют не только самого умершего С, но и "его долю" в каждом другом (долю С в А и долю С в В)171. В чем-то и этот автор – безусловно уже не известный Платонову Льюис – очень близок ему по духу, они как бы беседуют теперь друг с другом, не будучи знакомы и не зная о существовании другого в жизни:

"В Царствие войдет лишь то, что ему соответствует. Кровь и плоть, просто природа, Царствия не наследуют. [... ] В моей любви к жене или другу вечно лишь преображающее их начало. Только оно восставит из мертвых все остальное. # Богословы иногда задавались Из письма П. А. Флоренского – В. И. Вернадскому. (1929) // Новый мир. М., 1989. № 2. С.

164. Как бы от лица самого Андрея Платонова, на этот практически единый ход мысли Федорова, Войно-Ясенецкого, Флоренского – и Григория Нисского можно было бы возразить следующее. Разве в таком случае на Страшном суде не должны будут неизбежно возникать, помимо известных морально-этических, еще и определенные "имущественные вопросы": вещество тела, распадаясь, очевидно "усваивается", служит "почвой" для все новых и новых поколений организмов. Кроме того, описанная у Григория Нисского сфрагидация, кажется, противоречит принципиальной неразличимости вещества (с точки зрения квантовой механики, в которой, конечно, не мог быть силен последний), неразличимости на уровне элементарных частиц, до которых все-таки доходит, надо думать, процесс разложения тела органического.

Льюис Клайв Стейплз. Любовь. (1960) // Вопросы философии. М., 1989. №8. С. 124-126.

вопросом, узнаем ли мы друг друга в вечности и сохранятся ли там наши земные связи*. Мне кажется, что это зависит от того, какой стала или хотя бы становилась наша любовь на земле.

Если она была только естественной, нам и делать нечего будет с этим человеком. Когда мы встречаем взрослыми школьных друзей, нам нечего с ними делать, если в детстве нас соединяли только игры, подсказки и списывание. Так и на небе. Все, что не вечно, по сути своей устарело еще до рождения" (там же: 145).

На это, правда, можно возразить (словами В. В. Зеньковского):

“Христианское учение... утверждает с исключительной силой принцип телесности как неотъемлемой, онтологически неустранимой из естества человека функции личности. [... ] В воскресении, конечно, восстает личность с рядом изменений (“сеется тело душевное, восстает тело духовное”), но это та же личность, какая была на земле до смерти – в ее единичности и неповторимости, в ее своеобразии. Все то в жизни на земле, что связывает себя с вечностью, что получает печать вечности, – все восстает в воскресшем человеке;

смерть поистине является неким сном, злым отнятием тела от души – и когда приходит воскресение, тот же человек оживает, чтобы в новой жизни, в преображенном своем естестве завершить и укрепить то, что начато было до смерти”172.

... В богословские вопросы, читая Платонова, можно было бы углубляться и дальше. Загадка воскрешения и преображения либо вообще остается непостижимой для человека, либо же, как считает Платонов, ее решение следует попытаться вынудить, “вырвав” у природы силой (вполне по Мичурину)173.

Любовь и душа Любовь часто представлена в произведениях Платонова как болезнь плоти, просто ищущая своего "разрешения". При этом реальный объект страсти и его образ в душе человека, испытывающего любовные муки, совсем не обязательно совпадают, они часто рассогласованны – и во времени, и в пространстве. Здесь можно вспомнить хотя бы ту заочную любовь, любовь “задним числом”, которую испытывает степной большевик Степан Копенкин – к Розе Люксембург (ведь об этой немецкой коммунистке, по логике вещей, он мог услышать только после ее гибели). Да вот и раненый Александр Дванов, скрываясь от своей идеальной любви (к учительнице, девушке Соне Мандровой), ночью, в бреду уходит из дома, чтобы искать социализм, которого нет нигде вокруг. После долгих скитаний он оказывается на печи у солдатки-вдовы, Феклы Степановны, где расходует свою идеальную страсть (к Соне и, соответственно, к революции) – во вполне материальном плотском тепле вдовьей постели, в результате чего, будто очнувшись, излечивается, и уходит вместе с Копенкиным – в Чевенгур и делать там окончательный коммунизм. В следующем ниже отрывке в едином смысловом пространстве * Ср. здесь горестное восклицание о возможности пребывания на том свете: “заблудишься, как в поезде-дешевке” – из записной книжки Платонова.

Зеньковский В. В. Указ соч. С. 83.

"Мы не можем ждать милостей от природы;

взять их у нее – наша задача" (из Предисловия к III изд. книги "Итоги шестидесятилетних работ по выведению новых сортов плодовых растений", 1934). Благодарю Ирину Спиридонову за эту ссылку.

души-сердца синкретически сводятся Платоновым следующие образные представления: механический двигатель, сторож души человека, сам заключенный в клетку (тела), и – птица, вылетающая из клетки (которую сторож бессилен удержать, затем и сама птица превращается или оставляет после себя только) – раны на теле:

“Его сердце застучало, как твердое, и громко обрадовалось своей свободе внутри.

Сторож жизни Дванова сидел в своем помещении, он не радовался и не горевал, а нес нужную службу. [... ] Сам Дванов не чувствовал ни радости, ни полного забвения: он все время слушал высокую точную работу сердца. Но вот сердце сдало, замедлилось, хлопнуло и закрылось, но уже пустое. Оно слишком широко открывалось и нечаянно выпустило свою единственную птицу. Сторож-наблюдатель посмотрел вслед улетающей птице, уносящей свое до неясности легкое тело на раскинутых опечаленных крыльях. И сторож заплакал – он плачет один раз в жизни человека, один раз он теряет свое спокойствие для сожаления.

Ровная бледность ночи в хате показалась Дванову мутной, глаза его заволакивались.

Вещи стояли маленькими на своих местах, Дванов ничего не хотел и уснул здоровым.

До самого утра не мог Дванов отдохнуть. Он проснулся поздно, когда Фекла Степановна разводила огонь под таганом на загнетке, но снова уснул. Он чувствовал такое утомление, словно вчера ему была нанесена истощающая рана” (Ч).

Зачем, казалось бы, бежать от уже настоящей и обретенной Двановым любви к Соне (в родной деревне, в доме приемного отца, Захара Павловича), чтобы потом "разменивать" ее – на печи у (первой встреченной) солдатской вдовы? Только для того, чтобы истинная сердечная привязанность не помешала участвовать в "главном деле жизни", т. е. в поисках пути к коммунизму? (Вспомним напутствие умершего отца Саше Дванову, услышанное последним как будто во сне, на могиле отца: "Делай что-нибудь в Чевенгуре, – здесь нам будет скучно мертвыми лежать".) Ради этого и может быть оставлено все личное, и даже само – безвыходное небо родины. Своим физическим соединением с Феклой Степановной Дванов как будто избавляется от груза плотского чувства: этим просто высвобождается ненужная, только мешающая ему энергия. Здесь, так сказать, "наименьшее зло" по отношению к идеалу. Тем же актом как бы приносится и жертва самой любви Дванова к Соне (“Вы – сестры!” – восклицает он в пылу страсти). Итак, с одной стороны, любовь это чувство, которое одухотворяет людей, соединяет, привязывает одного человека к другому, но с другой, половая любовь – что-то зверское, что должно быть разрешено как естественная функция организма (идея, конечно, не собственно платоновская, но и разночинца Базарова, и героев Чернышевского, и многих других). Такая любовь может быть вполне безобразна в своих внешних проявлениях. Она должна быть поскорее изжита, преодолена, взята под контроль некой высшей, исключительно духовной (а не "душевной") инстанцией двух любящих (или даже – законами целого государства, как это предлагается в платоновской сатире-гиперболе "Антисексус"). Плотские чувства иной раз описываются у Платонова в пугающих своей откровенностью сценах. Но тут же рядом, как ни странно, с другой стороны, существует прямо-таки умопомрачительный “платонизм” – в котором происходит возгонка тех же грубых чувств к совершенно иррациональной, тоже почти болезненной неосязаемости, в рамках которой один из любящих может быть счастлив только оттого (хотя бы от того / тогда и только тогда), что сохраняет в себе память существования другого человека, как, например, происходит с Прушевским в "Котловане", который долгие годы ощущает на своих губах поцелуй так и оставшейся ему незнакомой девушки, не встретив ее вплоть до самой ее смерти. Он способен жить все это время одним скудным воспоминанием ярко пережитого в тот момент чувства. Многие и другие герои Платонова, собственно, способны жить только одним воображением чего-то "нереального" в своей жизни.

Если человек не одушевлен какой-то страстью, доходящей до самозабвения – трепетом ли перед "живым" устройством паровоза, или нежной привязанностью, заботой о своем ближнем, – то для этого человека, по Платонову, моментально рушится мир. Для него оказывается ненужным и лишенным смысла все остальное существующее. Созданные людьми – для помощи себе – механизмы и сама природа оказываются тут откровенно враждебны. Ведь единственное, в чем действительно нуждается человек, это – что-то нечаянное в душе – что и бывает-то, по-настоящему, только в детстве.

Это то, возвращения чего ожидают и к чему стремятся всю жизнь сокровенные человеки Платонова, как герой одноименного рассказа, Фома Пухов. Ведь, как написано в одной из записных книжек писателя:

“Жизнь есть упускаемая и упущенная возможность”.

Оправдание души Совершенно верно интерпретирует один из “экзистенциальных” для Платонова смыслов американский исследователь Т. Сейфрид: все в мире подвластно универсальному закону энтропии, или "закону тяготения всех физических существ к смерти и распаду". Но значит, как бы рассуждает платоновский герой-правдоискатель, душа вовсе не "покидает" тела человека после его смерти, переселяясь в "мир иной", а погибает вместе с ним, наравне с телом174.

Единственная остающаяся надежда, согласно Платонову – найти "коллективную душу", ту, которая не умирает. Вот такую душу он и пытается представить. Все его творчество, собственно говоря, можно понять как осуществление этого грандиозного, иногда по-детски неуклюжего и наивного, иногда трогательного, а иногда какого-то даже навязчиво-пугающего проекта.

В романе "Счастливая Москва" наиболее отчетливо видна попытка увязать самые заветные мысли писателя – с теми идеями, которые отражали бы "общие места" господствующей идеологии, и которые писатель мог бы рассчитывать опубликовать в официальной печати. В записных книжках писателя (осени 1932 г., во время работы Платонова над романом) можно прочесть:

Сейфрид Т. Писать против материи: о языке "Котлована" А. Платонова // Андрей Платонов. Мир творчества. М., 1994. С. 306-312.

“Есть такая версия. – Новый мир реально существует, поскольку есть поколение искренне думающих и действующих в плане ортодоксии, в плане оживления "плаката" <людей>”...

И вот, вроде бы на таком жалком материале официально "разрешенного" Платонов все-таки пытается развить свою, крайне причудливую – уводящую нас к его собственному рукотворному апокрифу – метафизическую конструкцию. Ведь марксистская наука и философия постоянно провозглашают, что неуклонно продолжают доискиваться материалистических объяснений любых явлений. Значит, даже с высокой трибуны не может быть, вроде бы, отвергнуто, например, такое предложение (пусть нарочито грубоватое и отдающее некоторым скверным "душком") – истолковать душу как пустоту в кишках человека, которая втягивает в себя весь мир. Это вписывается в эстетику некрасивого и отталкивающего, взятую на вооружение сначала декадентами, потом футуристами (с их раздаванием "пощечин общественному вкусу"), а затем и Пролеткультом. В то же время это отвечает и такому глубоко укоренившемуся в мозгах вождей нашей страны принципу:

"Кто был ничем, тот станет всем" (с шапкозакидательской установкой на “боевой и трудовой энтузиазм советского народа”, а иногда и ставкой просто на чудо). Объяснение сложнейшего следует искать и находить в простейшем.

Правда, иногда можно пренебречь сразу несколькими этапами в ходе объяснения, если (“по-ленински”) хочешь сделать свой тезис доступным широким массам – в общем-то, это не всегда явная демагогия, а просто принцип "энтимемы" (сокращенного силлогизма, которым пользовались древнегреческие ораторы и философы).

Итак, поскольку души-то, как таковой и нет ("Уж мы-то, материалисты, это понимаем"), есть же только некая языковая метафора, намеренно неточное употребление слова (то что сидит в сознании отсталого в своей основной массе населения), и именно эта метафора служит для обозначения вполне определенных, поощряемых нами, руководителями государства, действий (как то: одушевлять всех своим присутствием, в зале царит воодушевление, пожелать от всей души, душа праздника, революции итп.), то почему же не разрешить развить эту метафору, придав ей видимость вполне "идеологически выдержанного", соответствующим образом "упрощенного", "нашего, материалистического" объяснения сложных процессов человеческой психики?

Такой ход мысли как бы вписывал самую существенную для всего платоновского творчества проблему в контекст начинавшего исповедоваться в то время в стане соцреализма. И вот оно – наиболее вызывающее, провокационное, откровенно шокирующее объяснение, которое дается в данном случае – хирургом Самбикиным инженеру Сарториусу (склонившимся в операционной над телом умершей молодой женщины):

“ – Видишь! – сказал Самбикин, разверзая получше пустой участок между пищей и калом. – Эта пустота в кишках всасывает в себя все человечество и движет всемирную историю. Это душа – нюхай! [... ] Сарториус склонился ко внутренности трупа, где находилась в кишках пустая душа человека. Он потрогал пальцами остатки кала и пищи, тщательно осмотрел тесное, неимущее устройство всего тела и сказал затем:

– Это и есть самая лучшая, обыкновенная душа. Другой нету нигде.

Инженер повернулся к выходу из отделения трупов. Он согнулся и пошел оттуда, чувствуя позади улыбку Самбикина. Он был опечален грустью и бедностью жизни, настолько беспомощной, что она почти беспрерывно должна отвлекаться иллюзией от сознания своего истинного положения. Даже Самбикин ищет иллюзий в своих мыслях и открытиях, – он тоже увлечен сложностью и великой сущностью мира в своем воображении. Но Сарториус видел, что мир состоит больше всего из обездоленного вещества, любить которое почти нельзя, но понимать нужно” (СМ).

Да, конечно, предлагаемые рамки (в которых разрешено “философствование”) настолько узки, что сознание – в чем безусловно отдает себе отчет практически каждый платоновский герой – должно постоянно отвлекаться иллюзией, чтобы себя не возненавидеть и не истребить. (А писатель намеренно еще сужает эти рамки!) Если душа только "фигура фикции", пустая языковая формула, плод человеческого воображения, то, не выдумывая и постоянно не подпитывая в себе эту "иллюзию", невозможно и вытерпеть действительной жизни:

“Чем живет человек: он что-нибудь думает, то есть имеет тайную идею, иногда не согласную ни с чем официальным. # Чтобы жить в действительности и терпеть ее, нужно все время представлять в голове что-нибудь выдуманное и недействительное. # Тайна Сарториуса есть тайна всего исторического человеческого общества: жить самому по себе внутри нечем, живи другим человеком, а тот тобой живет, и пошло, и пошло, и так вместе целые миллионы” [из Записных книжек].

Техника утраты души Поэтому в согласии с предлагаемой Платоновым в романе "Счастливая Москва" (и по-видимому, совершенно искренне исповедуемой им, глубоко экзистенциалистской) "технологией жизни", свою собственную материальную оболочку человеку закономерно сменить на любую другую. Это все равно, что отдать себя самого, все самое дорогое в себе (свою душу) кому-то другому, переродиться в него. Так, про инженера Сарториуса в романе сказано:

“Душа Сарториуса испытывала страсть любопытства. Он стоял с сознанием неизбежной бедности отдельного человеческого сердца;

давно удивленный зрелищем живых и разнообразных людей, он хотел жить жизнью чужой и себе не присущей”.

О нем же – из не вошедшего в окончательный вариант романа отрывка:

“Он относился к себе как к мертвой материи, которой не жалко и ее можно сменить на другое существо. Он удивлялся характеру некоего Груняхина и, вынося его судьбу, сам по себе жил втайне и вдалеке, плача, улыбаясь, но не действуя” [Записные книжки]175.

Но характер некоего Груняхина делается для Сарториуса по-настоящему своим, он обживает его – из Сарториуса становится Груняхиным, заимствуя не только фамилию, Или о другом герое, упоминавшемся ранее хирурге Самбикине:

“Самбикин задумался, по своему обыкновению, над жизнью вещества – над самим собой;

он относился сам к себе как к подопытному животному, как к части мира, доставшейся ему для исследования всего целого и неясного” (СМ).

И Сарториус, и Самбикин являются наследниками Фомы Пухова (Сокровенный человек), Александра Дванова (Чевенгур), Вощева (Котлован), Чагатаева (Джан) и многих других платоновских героев. Их отношение к себе – исследовательское. Они ищут оправдания ни много ни мало всеобщего существования, доискиваются тайны бытия всего мира и готовы увидеть разгадку этой тайны – в перенесении собственной души во все иные существования, т. е. в добровольном обречении себя (и собственной души) на наказание – идти по кругу всех низших (относительно себя) перерождений:

“Сарториус чувствовал себя так, как будто до него люди не жили и ему предстоит перемучиться всеми мучениями, испытать все сначала, чтобы найти для каждого тела человека еще не существующую, великую жизнь”.

Готовность перемучиться за всех Платоновский герой готов как будто вполне сознательно идти на этот шаг:

“Сердце его [Сарториуса] стало как темное, но он утешил его обыкновенным понятием, пришедшим ему в ум, что нужно исследовать весь объем текущей жизни посредством превращения себя в прочих людей. Сарториус погладил свое тело по сторонам, обрекая его перемучиться на другое существование, которое176 запрещено законом природы и привычкой человека к самому себе. Он был исследователем и не берег себя для тайного счастья, а сопротивление своей личности предполагал уничтожить событиями и обстоятельствами, чтобы по очереди в него могли войти неизвестные чувства других людей. Раз появился жить, нельзя упустить этой возможности, необходимо вникнуть во все посторонние души – иначе ведь некуда деться;

с самим собою жить нечем, и кто так живет, тот погибает задолго до гроба [можно только вытаращить глаза и обомлеть от идиотизма]177”.

Вообще контаминация, двусмысленность, переплетение, "игра" в едином целом (словосочетания или отрывка текста) сразу нескольких смыслов – излюбленный прием Платонова. Именно за этот прием его ругали и Фадеев, и Горький, и Гурвич с Ермиловым. Вот пример одного из таких типичных платоновских совмещений смыслов:

“Бродя по городу далее, он [Сарториус] часто замечал счастливые, печальные или загадочные лица, и выбирал, кем ему стать. Воображение другой души, неизвестного ощущения нового тела на себе не оставляло его. Он думал о мыслях в чужой голове, шагал несвоей походкой и жадно радовался пустым и готовым сердцем. Молодость туловища превратилась в вожделение ума Сарториуса;

улыбающийся, скромный Сталин сторожил на площадях и улицах все открытые дороги свежего, социальный статус, профессию, но как бы включаясь в весь уклад жизни, становясь мужем и отчимом таких жены и пасынка, какие могли быть у соответствующего лица.

Заметим, что которое относится здесь формально к существованию, а по смыслу – к превращению. Герой как будто готов <переучиться на кого-то другого>!

В прямых скобках вариант в рукописи.

неизвестного социального мира, – жизнь простиралась в даль, из которой не возвращаются” (СМ).

"Пустое сердце" уже обыгрывалось Платоновым раньше, в "Чевенгуре": там было сказано, что большевики должны обладать пустым сердцем, чтобы в него всё могло поместиться. То есть осмысление, вроде бы, вполне положительное, однако на него накладывается (если не перевешивает) еще и лермонтовское “Пустое сердце бьется ровно... ” Такого рода двусмысленность вроде бы сразу погашается нейтрализующим ее уточнением. Но здесь еще и Сталин, который опять-таки двойственно сторожил все открытые дороги нового мира <то ли приберегая их для себя, то ли не давая в них никому проходу>, да к тому же и даль, из которой не возвращаются <то ли там так хорошо, что уже не захочется обратно, то ли все-таки не возвращаются оттуда по другой причине>. Это написано в 1934-1935 гг. Очевидно, что улыбающийся на оживляемом плакате Сталин мог бы совсем не так радостно “улыбнуться”, увидь он очередную поэтическую вольность своего (подчиненного ему как главному инициатору переустройства человеческих душ) "пролетарского" писателя. К тому же в своих произведениях, так и оставшихся при жизни неопубликованными (к несчастью для современников, но, может быть, к счастью для самого автора?) Платонов допускает такие "политически сомнительные" высказывания, что будь они опубликованы, это наверняка привело бы автора к травле и шельмованию – ничуть не меньшим по крайней мере тех, каким был подвергнут уже после войны М. Зощенко за повесть "Перед восходом солнца" (1943 года): его обвинили примерно в том же, в чем в свое время был обвинен Сократ (как известно, последний был казнен по обвинению в "развращении юношества").

Отсутствие в утопии конца В проекте своей утопии Платонов словно передразнивает древнегреческого философа Гераклита (с его огнем, мерами возгорающимся внутри вечно живой материи), воскрешает задор средневековых алхимиков, но все-таки “скругляет” и насильно укладывает свою мысль в наезженное русло сталинской (Мичурин Лысенко итд.) диалектики творения "из г... конфетки". Его герой хирург Самбикин находит в организме мертвого, как ему кажется, неисчерпаемый резервуар для поддержания множества жизней:

“Самбикин был убежден, что жизнь есть лишь одна из редких особенностей вечно мертвой материи и эта особенность скрыта в самом простом составе вещества, поэтому умершим нужно так же мало, чтобы ожить, как мало нужно было, чтобы они скончались. Более того, живое напряжение снедаемого смертью человека настолько велико, что больной бывает сильнее здорового, а мертвый жизнеспособней живущих” (СМ).

“... В момент смерти в теле человека открывается какой-то тайный шлюз и оттуда разливается по организму особая влага, ядовитая для смертного гноя, смывающая прах утомления, бережно хранимая всю жизнь, вплоть до высшей опасности. [... ] Свежий труп весь пронизан следами тайного замершего вещества и каждая часть мертвеца хранит в себе творящую силу для уцелевших жить.

Самбикин предполагал превратить мертвых в силу, питающую долголетие и здоровье живых” (СМ). Таким образом можно было бы сотворить новую утопию, вполне приемлемую для “власть предержащих”. Однако Платонов так и оставляет – как мне кажется, намеренно – рукопись "Счастливой Москвы" незавершенной. Конец работы над романом – ноябрь-декабрь 1936-го, согласно “Материалам к биографии”. Уже после этого он еще будет писать (и кое-что, правда, не многое, сможет опубликовать) – рассказы, повести, романы, пьесы, очерки и рецензии. Но почему же он так и не доводит до конца этот роман? (Не даром при его первой публикации, в “Новом Мире”, сохранены не вычеркнутые авторской рукой варианты текста;

позже полный вариант рукописи опубликован в “Стране философов” №3.) Ведь по сути дела “Счастливая Москва” кончается ничем. Как будто, писатель думал его продолжить, включив в качестве первой части в следующее свое произведение, одно из названий которого можно прочесть в его “Записных книжках”: “Путешествие в человечество”. Как известно, рукопись романа (“Путешествие из Москвы в Ленинград”) у него украли вместе с чемоданом, в поезде, когда во время эвакуации он вывозил семью в Башкирию, в 1942-м. Но не потому ли, все-таки, что по его собственным интуитивным оценкам, так сказать, степень “угождения” и выворачивания себя и своей души (или даже “идеологического пособничества” перед властью) уже превысила бы тогда некую предельно допустимую норму, и он, устыдившись самого себя, к роману охладел? Ну, а может быть, просто так и не смог придумать реального, т. е. конечно же, тоже безусловно фантастического, но все-таки отвечающего его представлениям о художественной реальности – воплощения своему технократическому проекту?

Ответить на эти вопросы трудно. Быть может, некоторую попытку ответа можно предложить, истолковав следующую запись из блокнота писателя года:

“Бог есть великий неудачник. # Удачник – тот, кто имеет в себе, приобретает какой то резкий глубокий недостаток, несовершенство этого мира. В этом и жизнь. А если лишь совершенство, то зачем ты, черт, явился? # Жизнь состоит в том, что она исчезает. # Ведь если жить правильно – по духу, по сердцу, подвигом, жертвой, долгом, – то не появится никаких вопросов, не появится желания бессмертия и т. п. – все эти вещи являются от нечистой совести” [Записные книжки].

Платонов – наследник богоборческой традиции (от 18-го века и до 1929- годов). В его поздних произведениях (“Шарманка”, “Ноев ковчег”) бог – это просто некий “ловко устроившийся” в жизни, всезнающий, эксплуатирующий Действительно, все это писалось, когда врач Алексей Замков лечил своих привилегированных пациентов (теряющих мужскую силу или просто стареющих) гравиданом – препаратом, изготовленным из мочи беременных женщин;

профессор Игнатий Казаков пробовал лечение лизатами – продуктами гидролиза органов свежеубитых животных, и, одним словом, “омоложение... входило в концептуальную матрицу эпохи как ее важная составная часть” (Золотоносов М. Мастурбанизация: "эрогенные зоны" советской культуры 20-30-х годов // Литературное Обозрение. М., 1991. № 11. С. 96-97).

ее несовершенства и недостатки субъект, или богатый и почти всемогущий иностранец, профессор, питающийся одной химией и ни во что не верящий (знающий, что все в мире – пустяки), который приезжает в СССР только затем, чтобы взять отсюда на запад человеческую веру (читай: идеологию). – Но ведь это почти в точности булгаковский Воланд! Однако, в отличие от Булгакова, Платонов почти маниакально продолжает думать над построением новой этики. Его Бог – в отличие от ленинско-сталинского – неудачник, сознательно обрекающий себя на страдания вместе с людьми. Бога-дьявола, царствующего в этом мире, он отвергает и хочет отыскать (или создать, построить совместными усилиями, силами человеческой души) иную веру, которая должна рано или поздно прийти на смену коммунистической идее. Но мысль Платонова так и изнемогла в неравном поединке, здание новой веры так и осталось не выстроенным.

Закончить эту главу можно легендой, или побасенкой. Как я уже сказал, скорее всего, Платонову остались неизвестны размышления автора цитированного уже трактата “Дух, душа и тело” отца Луки, или хирурга Войно-Ясенецкого, и тем не менее писатель вполне мог бы слышать хотя бы следующий анекдот, случившийся, как рассказывают, во время вручения врачу премии (в 1946), когда сам Сталин обратился к лауреату с таким вопросом:

“Профессор, вы часто вскрываете человеческое тело. Вы там не видели, где находится его душа?” Отец Лука посмотрел на своего собеседника громадными, львиными глазами и тихо произнес: “Часто я в человеческом теле не видел и совести”179.

Быков И. И. (канд. мед. наук, отец Игорь). Об авторе и его душе и сердце // Философские науки. М., 1998. № 1. С. 152. Более подробные сведения по легендарной части содержатся в книге Марка Поповского “Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга”. М., 2001. С. 40-42.

XI. Причины и следствия (мифология вместо причинности) Перескок и смещение в причинной цепи событий. Необходимость “достраивать” смысл за автора. – Избыточность мотивировки, гипертрофия причинности. – Подводимость всего под некий "общий закон". Отношение сопутствования – Отступление: “сильная и слабая” причинность, одновременность, функциональная зависимость итд. – Причинность на грани парадокса. – Метонимическое замещение причины и следствия. – Пропуск иллокутивно-модальных составляющих в причинной цепи. – Заместительное Возмещение. – “Живем, потому что... ” – о двойственности и рефлексивности причинного отношения. – Преобразование тема-рематической структуры. – Отвержение реальных причин и следствий, их обратимость. – Краткий обзор нарушений причинного отношения.

По замечанию одного исследователя, Платонов – "стилист яркой и резкой, можно сказать, агрессивной индивидуальности, часто употребляющий искривленные, намеренно уродливые, даже вывихнутые словосочетания"180.

Сергей Залыгин назвал Платонова “странноязычным писателем”.

Действительно, язык платоновских произведений состоит почти сплошь из нарушений норм стандартного словоупотребления, призванных создавать и как будто постоянно поддерживать в сознании читателя эффект остранения.

(Многие случаи нарушений привычной для нас “картины мира” в его текстах описываются в книге Т. Радбиль181.) Но, ведь, вообще говоря, это естественно для любой литературы, любого литературного произведения, даже для любого человека, просто “владеющего” (помимо своей как бы естественной речи) еще и литературным языком:

“затрудненное понимание есть необходимый спутник литературно-культурного говорения. Дикари просто говорят, а мы все время что-то хотим сказать. [... ] В естественном состоянии языка говорящий не может задуматься над тем, как он говорит, потому что самой мысли о возможности различного говорения у него нет” (А. М. Пешковский).

Вот и Е. Н. Гаврилова вслед за Е. Толстой-Сегал совершенно справедливо замечает:

“Развертывание платоновского сюжета... достигается за счет переклички различных голосов, и сюжетом, движением повести [“Котлован”] является это прихотливое перетекание друг в друга мыслей, идей.... Подобному же расщеплению и приращению смыслов подвергаются не только цельные высказывания, но и словосочетания и отдельные слова....

Автор перепутывает слова, меняет их местами и берет всякий раз наименее подходящее, хотя и с тем же смыслом. Синонимический ряд держит структуру текста, организуя ее, а смещенность смысловых оттенков создает картину смещенного, противоестественного жизнеустройства182”.

Носов С. О стилистике романа А. Платонова "Чевенгур" // Русская речь. М., 1989. № 1. С.

22-28.

Радбиль Т. Б. Мифология языка Андрея Платонова. Н. Новгород, 1998.

Гаврилова Е. Н. Указ. соч., с. 166-167.

В данной главе я попытаюсь ответить на вопрос: в чем заключается логика платоновского парадоксального языка – вроде бы, с одной стороны, устроенного как-то бесхитростно, но, с другой, очень и очень непросто, замысловато, "заковыристо" – все время как будто расшатывающего и доводящего до абсурда привычные, давно устоявшиеся в сознании понятия и представления об окружающих нас вещах и событиях. Для чего же происходит и чему служит эта постоянная деформация, смысловой "вывих" и ломка причинных связей?

Если мы сравним со среднестатистическими нормами употребления (с частотами встречаемости по частотному словарю под ред. Засориной), мы увидим, что некоторые причинные, следственные и целевые предлоги, союзы и частицы у Платонова (в "Чевенгуре" и "Котловане") – употребляются значительно более часто, чем в среднем: отчего и оттого, соответственно, – в 7 и в 4,6 раза чаще, потому в 2,5 раза, чтобы – в 2 раза, поэтому, благодаря и от – в 1,8 раза, поскольку – в 1,5 раза, для – в 1,2 раза чаще. Но при этом частица ведь – характерная для разговорного стиля речи, уже в 1,1 раз реже у Платонова, чем в среднем в языке (она, надо понимать, – как бы слишком слабое средство для установления “подходящей” Платонову причинности). Предлоги ввиду, из-за и вследствие – соответственно в 1,6, 1,8 и 1,9 раза реже, следовательно – в 16 раз реже! (итак – вообще не употреблено ни разу). Неупотребительность последней группы причинных слов объясняется, очевидно, тем, что это средства уже иного, так сказать, более формализованного и “формульного” жанра – канцелярий, учреждений и учебников. Но тем не менее общее повышение уровня причинности в платоновских текстах совершенно очевидно. Чем же оно обусловлено?

Перескок и смещение в причинной цепи событий. Необходимость “достраивать” смысл за автора “В наш язык вложена целая мифология” (Л. Витгенштейн183).

“Причинность есть, но она настолько сложного происхождения, настолько не дифференцирована от множества варьирующих ее, равновеликих ей обстоятельств, что причинность равна случайности…” (А. Платонов, из Записной книжки № 13, 1935) В следующем отрывке можно видеть просто пропуск компонента в цепочке нормальных или ожидаемых следствия (S) и причины (P), то есть SP:

“На сельских улицах пахло гарью – это лежала зола на дороге, которую не разгребали куры, потому что их поели” (Ч).

Ср. с вариациями этой же мысли: “... Творческое (дологическое) мышление по своей природе оказывается мифологическим” (Налимов В. В. Размышления на философские темы // Вопросы философии. М., 1997. № 10. С. 61);

или: “Аналитические понятия [в Древней Греции] складывались в виде метафор – как переносные, отвлеченные смыслы смыслов конкретных” (Фрейденберг О. М. Происхождение наррации (1945);

Метафора (1951);

Мим (1951) // в ее книге: Миф и литература древности. М., 1978. С. 182).

Более обычно было бы сказать так (ниже в квадратных скобках пропущенные в тексте звенья рассуждения):

Золу на дорогах куры [по-видимому, давно] не разгребали (s), [да и вообще, кажется, никаких кур вокруг не было видно (S) ], потому что их [просто давно всех] съели [жители изголодавшейся деревни] (Р):

т. е. в сокращенной записи184: (s => S) P.

Но ведь странно объяснять то, почему куры уже не разгребают золу на деревенской дороге, тем что эти куры (все до одной) съедены: тогда уж скорее надо было бы объяснить, почему именно – съели кур (а не зажарили, например, бифштекс итп.) – Именно потому, что в деревне наступил голод, из-за засухи, и вообще все съедобное, по-видимому, давно пущено в ход (это – R, или реальное, но опущенное в тексте объяснение, или действительная причина события-следствия S, нуждающегося в таковом объяснении: она становится ясна только из контекста). Платонов использует тут пропуск, как бы требуя от своего читателя произвести указанную подстановку, к тому же нагружая ее и восстановлением обобщения (s => S). Эффект неожиданности от "смещенного" таким образом объяснения заключается в том, что разгребание курами золы на дороге (в поисках хотя бы крошек пищи) представлено вполне обычным событием в рамках деревенского пейзажа, но отсутствие самих кур в данном случае как-то уж очень неестественно ставить в зависимость от такого – безусловно редкого явления, как их полное уничтожение деревенскими жителями. Получается как бы обманный риторический ход – объяснение более простого, в то время как более сложное оставлено непонятным. При таком перескоке в объяснении главное остается в результате скрытым, недоговоренным и предоставляется самому читателю – для додумывания и разгадывания, на свой страх и риск.

Если посмотреть несколько шире, то в приведенном выше примере Платонов пользуется не своим собственным, каким-то уникальным, характерным только для него приемом, а уже вполне апробированным в литературе. Мне кажется, можно сравнить это с тем, что делает Гоголь, например, в описании ворот, которые видит Чичиков перед домом Плюшкина.

Здесь происходит приблизительно такое же смещение в цепи нуждающихся в обосновании фактов, и при этом основной акцент (вместе с читательским вниманием) поневоле перемещен с главного события, действительно нуждающегося в объяснении, на некое второстепенное, как бы подставное, или подложное событие в качестве причины:

“... В другое время и они [ворота] были заперты наглухо, ибо в железной петле висел замок-исполин”.

Двойной стрелкой здесь и ниже я обозначаю опущенную в тексте и восстанавливаемую связь обобщения, или иначе, обоснования. Таким образом, запись “А <= a” или “а => А” означает, что обобщение “A” сделано на основании конкретного факта “а” (или же частное “а” служит обоснованием для более общего утверждения “А”). Подробнее об этом отношении можно прочесть в моей статье “Обоснование высказывания” // Научно техническая информация. Сер. 2, М., 1989. № 8. С. 25-32.

Ведь здесь придаточное, которое следует за союзом ибо, выступает обоснованием не того факта – как можно подумать вначале – что:

<данные ворота вообще всегда были у Плюшкина на запоре>, т. е.

запирались во все остальное время, кроме того, когда на них смотрят герой вместе с рассказчиком (когда ворота вдруг оказались открыты), или даже выяснению того более общего вопроса, почему именно это, то есть запертое состояние ворот являлось для них вполне нормальным в имении Плюшкина.

Эти вопросы только ставятся, т. е. исподволь, невольно пробуждаются в душе читателя, но не получают ответа. (Быть может, это надо считать неким риторическим приемом нагнетания на бессознательное читателя.) Объяснения этих, наиболее, казалось бы, важных в данной ситуации фактов так и не приводится. Вместо этого приводимое у Гоголя в качестве "объяснительного" придаточное предложение поясняет только то, что ворота, можно было запереть наглухо, т. е. сделать так, чтобы открыть их не было никакой возможности. Перед нами хоть и мелкий, но обман ожиданий, возникающий из-за расхождения – между первоначально сложившимся в сознании читателя и окончательно представленным в тексте актуальным членением предложения.

То же самое и в приведенной фразе Платонова, где объяснение дается вовсе не тому, что по нашим ожиданиям в таковом объяснении нуждается. Такого рода своеобразных понуждений читателя к собственным размышлениям над сказанным со стороны автора много вообще в любом произведении Платонова.

Вот более простой пример, на этот раз из рассказа "Государственный житель":

“Среди лета деревня Козьма, как и все сельские местности, болела поносом, потому что поспевали ягоды в кустах и огородная зелень”.

На самом деле, структура причинной зависимости должна иметь приблизительно такой вид:

s [ r ] p.

Пропускаемый здесь “средний член” рассуждения, фрагмент r, легко восстановим: <все жители объедались ягодами>.

Вообще говоря, пропуски подобного рода весьма характерны не только для художественной, но для любой речи. Более сложный пример, из “Котлована”:

убитые в деревне крестьянами рабочие Козлов и Сафронов лежат мертвые на столе президиума, в сельсовете. При этом один из них “был спокоен, как довольный человек (s1), и рыжие усы его, нависшие над ослабевшим полуоткрытым ртом, росли даже из губ (s2), потому что его не целовали при жизни (p)”.

Достроим наводимый здесь вывод-обобщение:

(Р): <по-видимому, его губы заросли волосами (s2) просто от неупотребления в одном из важных для жизни дел, а именно p>, где Р выступает обобщением, т. е (p => P). Но, значит, обратив импликацию с отрицаниями, мы должны были бы получить:

(не-р) (не-s2): <если бы его поцеловал раньше при жизни хоть кто нибудь, хоть одна женщина, то теперь на губах его волосы наверно не росли бы>. Странно, конечно, еще и то, что у Платонова человек выглядит довольным только после смерти. Может быть, справедлив еще и такой вывод:

(не-р) (не-s1): <он действительно был бы доволен при жизни, а не только сейчас, если бы его раньше хоть кто-то целовал>. Этот последний вывод скрывает за собой в качестве само собой разумеющейся посылки и еще такое привычное правило (обозначу его буквой L):

L: <согласно мифологическим и религиозным представлениям, человек грешит (а также терпит страдания и мучается) в этой жизни, чтобы потом, “на том свете” обрести покой, прощение и успокоение>. В этом смысле понятно, почему человек может после смерти выглядеть довольным. Но этому правилу противостоит и как бы “дополняет” его, в соответствии с ходом мысли Платонова, нечто прямо противоположное:

не-L: <согласно убеждениям большевиков, религия есть дурман, а счастливым человек может (и должен) стать именно в этой, земной жизни>.

Это все, так сказать, задний план, фон платоновского высказывания.

Избыточность мотивировки, гипертрофия причинности Но вот и как будто обязательная для Платонова обратная сторона всякой недоговоренности и недосказанности, а именно избыточность. Причинная зависимость может быть обнаружена им и у таких событий, которые для нас вообще никак не связаны друг с другом. Так, например, у деревьев во время жары “с тайным стыдом заворачиваются листья” (К).

Почему? Можно подумать, что деревья должны стыдиться чего-то. Но чего же они могут стыдиться? Вот ходы возможного тут осмысления:

?-<уж не того ли стыдятся деревья, что дают людям все-таки недостаточно воздуха (кислорода) и прохлады под своими кронами>. – Тогда листья представлены как “сознательные” члены коммуны, что вполне в духе платоновских олицетворений;

а может быть, они просто ?-<хотели бы, как платьем, прикрыть свою наготу>.

Или про мужика-крестьянина сказано, что он “от скупости был неженатым” (К) – т. е., по-видимому, ?-<жалел “тратить себя” (и свои средства) на будущую жену>.

Ноги у женщин при социализме должны быть полными (с “запасом полноты – на случай рождения будущих детей” (К) – т. е. : ?-<чтобы легко было потом носить этих детей на себе>, или даже ?-<потому что в ногах можно будет долго хранить запасы питательных веществ – как делает верблюд, сохраняющий в горбах влагу>.

Землекопы в бараке на котловане спят прямо в верхней одежде и дневных штанах - “чтобы не трудиться над расстегиванием пуговиц” !

Эта платоновская фраза служит “подстановкой” (в смысле Алексея Цветкова и Ольги Меерсон) для привычного выражения смысла:

<Они так уставали, что засыпали, не сняв даже одежды. > Но у Платонова этот смысл общепринятого выражения, как будто, еще усугубляется, доводится до некого абсурда: <само расстегивание пуговиц для уставшего – тяжелейшая работа, или по крайней мере: работа, не достойная серьезного внимания со стороны пролетария – как "труд только на себя", а не на общество>! Очевидно преувеличение серьезности такой “работы” и “сознательности” отношения ко всему у рабочих. Примеры можно продолжить.

Во всех приведенных случаях можно видеть простые гиперболы, свойственные ироническому взгляду на мир, конечно, не одного Платонова. Тем не менее у него они педалируют именно причинную обусловленность между двумя событиями (Р и S) – то, что именно из Р как причины следует S как следствие, – хотя на самом деле ни знать, ни контролировать именно так устроенную их зависимость никто (ни автор, ни читатель), безусловно, не в состоянии.

Подводимость всего под некий "общий закон". Отношение сопутствования Идея полной покорности человека некоему произвольно установленному (или же просто первому попавшемуся, даже “взятому с потолка”) общему правилу, которое к тому же выдается чуть ли не за предначертание самой судьбы (причем, как будто, понимается так только лишь потому, что вписывается в установления господствующей идеологии), проявляет себя у Платонова, например, даже в том, что заготовленные для себя заранее гробы крестьяне готовы считать теперь, при социализме, своей единственной собственностью – после отнятия у них пролетариями всего остального имущества. Этот смысл восстанавливается из следующей фразы (деревенский бедняк говорит рабочему на котловане):

“У нас каждый и живет оттого, что гроб свой имеет: он нам теперь цельное хозяйство!” (К).

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.