WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«НА У Ч НА Я Б ИБ Л ИОТ Е К А Михаил Михеев В мир Платонова через его язык Предположения, факты, истолкования, догадки Im Werden Verlag Москва – Аугсбург 2003 Рецензенты: ...»

-- [ Страница 2 ] --

веселиться – 56% и смех;

смеяться;

смешно;

смешной;

смешить – 43%;

если сравнивать с “Мастером и Маргаритой”).

Нахождение Вдали и Удаление как таковое (150%) резко противостоит отрицательно маркированной Близости, Сближению и нахождению Вблизи (65%). Последний вид противопоставления у Платонова хочется считать особым видом трансформации понятия, с отрицательным выделением наиболее ценного и желанного. Ведь ценностью для писателя наделено как раз то, что частотно им замалчивается – по некой особой авторской стыдливости, что, впрочем, вскрыть без анализа глубинного смысла его произведений, на основании одной лишь статистики пока невозможно.

Вторит предыдущему разделению, хотя и организована статистически прямо обратным образом, такая подрубрика, как Целостность объекта и Цельное (197%) – в противопоставлении также положительно выделенному полюсу: Разрозненные Части и Разъединение (140%). Крайне характерен для Платонова также интерес к нахождению Внутри чего-то (333%)! – этот полюс более чем вдвое превышает свою противоположность, то есть нахождение Снаружи (150%), хотя также положительно выделенному: оба Полюса последнего противопоставления значительно выше среднего уровня, что является излюбленным у Платонова способом обращения с привлекающим внимание понятием. (То же, кстати, мы ранее видели в рубрике Чувства – Ум: оба полюса с явным превышением, но один из них с относительным преобладанием.) В целом же рубрика “Место” представляет вообще наибольшую долю из обследованных мной частей лексикона – по Засориной, на него падает 4,8%, а у Платонова ее покрытие в целом чуть ниже среднего уровня (98%), – на мой взгляд, именно за счет невнимания к такому весьма “весомому” в нашем общем словоупотреблении полюсу, как Близость и Приближение (забавно возникающее тут противоречие: Близость как бы табуируется, вытесняясь Отдалением, тогда как нахождение Внутри почему-то вызывает значительно больший интерес, чем нахождение Снаружи).

Пустота и Порожнее (214%), а с другой стороны, также положительно маркированные Теснота и Узость (112%) контрастируют с традиционно признаваемыми национально-специфически “русскими” понятиями Раздолья и Широты, последние из которых оказываются как раз совсем нехарактерными для Платонова (78%).

Причина, Причинная обусловленность и Целесообразность всего происходящего в мире (160%) – в противоположность Случайности и Непредсказуемости событий (47%). Доля соответствующей рубрики в целом составляет около 1% общего словаря или же 1,7% для Платонова. Здесь опять-таки следует констатировать, что реально интерес Платонова прямо обратный: мир, как и человек для него неупорядочен и хаотичен, а постоянные препинания его рассказчика и героев на потому что;

так как, чтобы итп. – это как бы его собственные заклинания неупорядоченности и случайности, его косвенные указания на невозможность обнаружения каких либо закономерностей. (Это опять-таки не следует из статистики, а нуждается в содержательном анализе.) Вторит предыдущему по смыслу, но частотно структурирована обратным образом следующая подрубрика: Законность и Этика (а также знание и следование Нормам поведения) – она составляет всего лишь 86% (см.

Таблицу 2 в конце данной главы);

тогда как прежде всего приковывает внимание Платонова противостоящие им – Беззаконие и Своеволие (141%).

В последнем случае, правда, сам полюс весьма незначителен по объему – частота входящих в него слов по словарю Засориной 21. В целом и вес всей подрубрики невелик – 0,4% словаря.

Запахи (156%) и особенно Осязание (от 500% до 1200%, где последняя цифра из “Котлована”) – т. е. как бы истинные для человека знаки, поступающие к нему от предметов и явлений напрямую, сравнительно со значительно уступающими им – Словом и Речью (72%), Слухом (от 40% до 70%), а также Зрением (от 74% до 89%)58. Слова пяти Органов чувств составляют 1,1% от словаря Засориной, а у Платонова они, естественно, значительно ниже.

Смерть (250%) и особенно Сон (355%), последний же, по-видимому, как метафора смерти, – в соотнесенности с Жизнью (120%). Тут опять двойное выделение. Вместе они составляют 0,5% словаря, а у Платонова, конечно, больше.

Теплота (Нагревание) и Свет (163%) – в сопоставлении с Холодом (Остыванием) и Темнотой (82%);

в целом доля этой рубрики в словаре – 0,5%. Но при этом Мутное и Тусклое у Платонова – 79%, в отличие от Блестящего и Прозрачного (56%), то есть оба полюса последней рубрики оказываются выделенными отрицательно;

а при этом явно ощутимо пристрастие автора к мутному свету, что уже было фиксировано многими исследователями (мутный;

мутно;

мутность;

замутненный – это единственное гнездо слов внутри данной рубрики, положительно маркированных в произведениях Платонова – 131%).

Более мелкие (по объему, но не по важности для автора) концепты – это Потеря, Утрата и Исчезновение (133%) – в противоположность Приобретению и Накоплению (127%). Тут опять оба полюса положительно маркированы и оба количественно одинаково: платоновские “сокровенные” герои, с одной стороны, страстные собиратели распадающегося на части вещества, а с другой стороны, постоянно мучающиеся от потерь и утрат страдальцы.

Забывание и Забвение (252%) – в противопоставлении Памяти и Припоминанию (129%). Но содержательно опять обратное соотношение по сравнению с различиями частот! Платонов и его герои, как хорошо известно, радеют как раз за Память и весьма болезненно относятся и переживают Здесь численный интервал описывает колебания частоты употребления соответствующих слов в различных платоновских произведениях (“Чевенгур”, “Котлован”, “Счастливая Москва”, “Сокровенный человек”).

Забвение чего бы то ни было в мире (это, условно говоря, “федоровский” лейтмотив в его творчестве).

Скупость и Жадность (212%) – в противоположность Щедрости и Великодушию (0%). Тут вообще некая уникальная ситуация: слова последней категории отсутствуют в платоновском словаре! Это трансформация в наиболее ярком, то есть как бы “психоаналитическом” варианте, с полным вытеснением и подменой имени самого понятия59.

Сердце (211%) в сопоставлении с Душой (126%), но при этом в резком противостоянии, с одной стороны, Духу (59%), а с другой, еще большем – Телу и Плоти (812%)! Для сравнения: по рассказам Набокова подобная статистика дает следующие показатели: сердце – 96%, душа 129%;

дух – 40%;

Тело и Плоть 157%, что практически повторяет платоновское расхождение между душой и духом60.

Среди Стихий преимущественный интерес у Платонова к Воздуху (219%) и Земле (146%) – в отличие, как это ни странно, от Воды (75%) и Огня (49%);

(различные цвета, как это делается для поэзии, я не анализировал).

В заключение приведу также и платоновские “отрицательные маркеры”, выражаясь в терминах А. Я. Шайкевича, т. е. понятия с уровнем наполнения, уступающим среднему или, по крайней мере, не выделяющиеся из него:

Замедленность действия (93%) – и Быстрота, Скорость (88%);

Малое (85%) и Большое (70%);

Мусор и Грязь (103%) – Чистота и Порядок(96%).

Конечно, говорить о выделенности того или иного концепта у писателя в целом на основании частоты употребления тех или иных слов, или даже на основании совокупной частоты тематических групп слов, как я это делаю, рискованно. Увеличение частоты слова может быть следствием просто каких то частных языковых пристрастий автора. Но тут, мне кажется, в значительной степени корректирующим моментом является то, что берется не слово отдельно (лексема) и даже не понятие отдельно (со всеми своими синонимами), а в целом вся подрубрика (Полюс рубрики) соответствующего “Щедрость” присутствует в платоновских текстах только как щедрость ума, а великодушным назван только паровоз в “Чевенгуре”: фактически это понятие у Платонова допустимо лишь в “снятой” форме – как расточительство, растрата, расход итп.

Кстати, Набоков напоминает Платонова и в другом – в построении словосочетательных неологизмов с интересующим словом-понятием: в его рассказах встречаются такие выражения, как: поле души;

близорукость души;

раковая опухоль души;

дымок души;

птичье трепыхание (ее, Нининой) души;

(давать пропуск только до) порога (Катиной) души. Если проводить пересчет на текст русского перевода Библии, то дух у Платонова составляет всего лишь 3%;

зато сердце – 71%, душа – 78% и в особенности тело – 352% от новозаветных (хотя плоть – естественно, снова 3%). При этом возможно более показательно было бы сравнить Платонова с Ветхим заветом, чего я не делал. Так как по сравнению с художественной прозой ХХ века (по Засориной) в Библии три первые понятия явно выступают ключевыми, то наиболее близким к библейскому оказывается употребление Платоновым именно слова душа.

тезауруса – как с “положительными” внутри нее, так и с “отрицательными” словами-маркерами.

Следующим существенным средством поэтического выделения важных автору тем, после частотного, можно было бы считать неологизацию.

Правда, для Платонова слова-неологизмы не так характерны, как, скажем, для Хлебникова или для Белого. Но у него есть такой собственный прием, как нагнетание нестандартной сочетаемости вокруг интересующего его слова понятия, – например, вокруг того же понятия души (заголилась душа;

душа опростоволосилась;

душевная прилежность итп. – ср. с приведенными выше сочетаниями Набокова).

Кроме того, у Платонова можно увидеть и такой уровень деформации общего языка, как намеренное превышение в лексиконе слов с абстрактным значением (на -ение, -ание, -ствие, -ство итп.), а также явное предпочтение им конструкций с родительным падежом перед всеми остальными (типа вещество существования;

терпение нежности и тому подобных). Здесь, кстати, в будущем статистике предстоит выработать способы сбора и оценки долей слов с произвольными, а не только начальными или конечными фрагментами слова внутри лексикона, а с другой стороны, способы подсчета частот сочетаний слов, которые выражают целостные смыслы (таких как таким образом;

так сказать;

потому что;

стало быть;

всё равно;

без разницы итп.).

Все вместе обсчитанные мной рубрики занимают всего лишь около 15-20% всех словоупотреблений лексикона, т. е. менее 1/5 части словаря Засориной.

Если в дальнейшем подобным обсчетом, или, говоря метафорически, “сканированием” авторского сознания, займется какой-нибудь более дотошный исследователь (представитель инопланетной цивилизации), ему предстоит, во-первых, выявить действительно все, а не только некоторые, как это проделано здесь, “лексические неровности и шероховатости” на пространстве текстов данного автора, во-вторых, проверить, насколько “выпуклостям” или “впуклостям” соответствует подкрепление по данной рубрике в целом – с достижением возможных полноты и точности. В последнем вопросе важнейшей задачей является, в-третьих, еще выработка универсально подходящего набора рубрик, с их наполнением конкретными словами, т. е. предстоит поделить весь лексикон на зоны, может быть, с допустимостью только частичного пересечения. В идеале же следовало бы создать своего рода универсальный тезаурус для нужд литературы.

Конечно, в таком сложном и неоднозначном продукте человеческого сознания, как художественный текст, могут быть вещи скрытые, намеренно спрятанные от поверхностного взгляда или же пропускаемые автором (стыдливо избегаемые или даже вытесняемые), о которых, тем не менее, и собственно ради которых написан сам текст. (О таких вещах, например, пишет Ольга Меерсон в своей книге о Достоевском61.) Подобного рода “высшим пилотажем” интерпретации текста я здесь не занимался, но уже упоминал о возможном “перевертывании” статистики с ног на голову. Итак, чтобы все-таки разобраться в существе дела, будущим инопланетянам придется более подробно, чем по одним текстам, знакомиться с проявлениями Порядка и Хаоса в нашей (или любой другой, изучаемой ими) культуре.

Табл. 1: Некоторые ключевые концепты и их “вес” у Платонова Слабость – Сила ( 0 +4) Красивое – Некрасивое (-4 -1/6) Чувство (вообще) – Ум (вообще) (+3,7 +2,5) Отрицательные чувства – Положительные (+1,6 +1,2) Глупость – Выдумка и догадка (-1/10 +1,3) Время вообще (+1,5) Время вечное – Время-“вдруг” (+1,9 -1/10) Время суток – Время исчисляемое (+1,4 -1/4) Место-“где” – Место-“куда и откуда” (+1,4 +1,2) Удаление – Приближение и близость (+1,5 -1/3) Цельность – Разрозненность (+2 +1,4) Внутри – Снаружи (+3,3 +1,5) Пустота – Теснота – Раздолье (+2,1 +1,1-1/5) Причина – Случайность (+1,6 -1/2) Беззаконие – Законность (+1,4 -1/ Запахи – Осязание (+1,5 +7) Речь – Слух – Зрение (-1/4 -1/2 -1/5) Смерть – Сон – Жизнь (+2,5 +3,6+1,2) Тепло и Свет – Холод и Темнота (+1,6 -1/5) Мутное и тусклое – Блестящее и прозрачное (-1/5 1/2) Потеря – накопление (+1,3 +1,3) Забвение – Память (+2,5 +1,3) Скупость и жадность – Щедрость и (+2,1 – 0!) великодушие Сердце – Душа – Дух – Тело (+2,1 +1,3-1/2 +8,1!) Табл. 2: Место как таковое, “Где” ЮМ слово: СЧ Ч К СМ РП ОЛ В З-а все оказаться / 8 34 3 7 6 3 3 0 107 оказываться % Meerson Olga. Dostoevsky’s taboos. Dresden University Press. 1998.

Условные обозначение и количество словоформ в произведении (округленно): СЧ – “Сокровенный человек” (19. 350);

Ч – “Чевенгур” (115. 000);

К – “Котлован” (34. 100);

СМ – “Счастливая Москва” (28. 700);

ЮМ – “Ювенильное море” (22. 600);

РП – “Река Потудань” (9. 280);

ОЛ – “Одухотворенные люди” (10. 070);

В – “Возвращение” (7. 710);

З-на – частота в словаре Засориной 1977 (где учтено всего 268. 321 словоупотребление по художественной прозе);

все или все вместе – доля соответствующего слова относительно словаря Засориной или доля всех слов в данной рубрики из соответствующего произведения.

тут / тут-то 35 142 17 24 5 6 12 6 393 69% положение 1 7 5 5 6 0 0 2 31 91% там / там-то 59 222 57 23 40 28 21 22 % здесь 6 128 54 46 32 8 10 6 % место/ -ость 28 189 65 27 25 15 21 5 % /местополо жение где-то/- 8 51 11 4 19 1 3 0 % либо/ нибудь находиться/ 2 51 35 12 19 6 5 2 % нахождение где 27 179 47 31 49 14 12 26 % пространст 10 37 11 21 22 3 1 1 % во/ простирать / -ся все вместе: 149 141 140 138 121 137 137 137 (в процентах) % % % % % % % % % % Табл. 3: Закон, этика, знание норм поведения слово: СЧ Ч К ЮМ СМ РП ОЛ В З-на все:

вина /-овен 1 0 0 0 1 2 0 66 25% /-оват зло 0 4 1 2 0 0 0 0 22 35% закон 3 9 4 0 0 0 0 0 29 60% обязанность 1 4 1 1 0 0 1 0 13 67% 1663 50 должен 14 2 4 9 8 184 76% обязан/-ый 3 5 2 0 0 1 0 28 78% обязательно совесть 3 5 1 0 0 1 0 29 79% справедливо/ 3 1 0 0 0 0 0 24 86% -сть правило/- 3 5 3 0 2 7 0 67 93% ный/-ость порядок 0 2 5 1 2 0 3 32 95% 194% добро 1 4 6 3 6 2 3 84 70 все вместе 91 78 11 75 119 100 86% % % % (в %): % % % % % % Сюда же попадает, к сожалению, и масса употреблений с модальным словом “должн”.

IV. Нормативное и "насильственное" использование словосочетания. Рождение предположений Что такое Предположение. – Наложение смыслов в словосочетании. – Расширение валентной структуры слова. – Сталкивание друг с другом противоречащих толкований и "подвешивание" смысла. – Комбинирование "побочных смыслов" и заглядывание внутрь недоступной для наблюдения ситуации. – Пучок расходящихся смыслов.

Особый поэтический язык Платонова строится, в основном, на двух следующих принципах: во-первых, на примитивизме, с доведением до минимума выразительных средств или, наоборот, с раздуванием избыточности этого языка сверх всякой меры (тут уместны такие термины, как “аграмматичность, солецизм, плеоназм”), и во-вторых, на сгущении смысла (совмещение значений слов, “смысловая компрессия, контаминация”), часто используется каламбур, пародия, обыгрывается первоначально серьезное значение и привходящий смешной, “дурацкий” оттенок значения слова, официальное и, так сказать, “уличное” наименование одного и того же.

В целом Платонов постоянно нарушает общепринятые нормы сочетаемости слов. Если Хлебников творил свои неологизмы преимущественно на уровне слова и морфемы, то Платонов – на уровне словосочетания. В работе Елены Толстой-Сегал, посвященной творчеству Платонова, это было названо "разрыхлением сочетаемости" слов, или "размыканием установившихся синтагм"64.

Соответствующие данному приему названия – "чужеземный язык" (Аристотель), "остранение" (Шкловский), "заумь", или "звездный язык" (футуристы, обэриуты) – относятся, прежде всего, к явлению увеличения многозначности и “многосмысленности” в поэтическом тексте. Так, по словам Р. Якобсона, неоднозначность – вообще "внутренне присущее, неотчуждаемое свойство любого направленного на самого себя сообщения, короче – естественная и существенная особенность поэзии"65. Согласно В. Шкловскому, "целью искусства является дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание";

приемом искусства является "остранение" вещей и использование затрудненной формы, увеличивающей трудность и долготу восприятия;

поскольку, вообще, "искусство есть способ пережить деланье вещи"66.

Толстая-Сегал Е. О связи низших уровней текста с высшими. (1973-1974) // Slavica Hierosolymitana. Slavic studies of the Hebrew university. Vol. II, Hierusalem. 1978. С. 186, 193;

или в ее книге “Мирпослеконца”. М., 2002. С. 227-271.

Якобсон Р. Лингвистика и поэтика // Структурализм: "за" и "против" (сб. статей) М., 1975.

С. 221.

Шкловский В. Б. Теория прозы. М. -Л., 1925. С. 12.

Что такое Предположение “Слова особенно сильны, когда они имеют два смысла, когда они живые глаза для тайны и через слюду обыденного смысла просвечивает второй смысл... ” (В. Хлебников).

“Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку” (О. Мандельштам. "Разговор о Данте").

Основным средством анализа платоновского языка для меня является смысловой компонент с особым статусом – Предположение. Это элемент понимания, т. е. (читательского) осмысления текста. Как правило, Предположений в интересующем нас конкретном месте текста возникает несколько. Вот еще и другие наименования того, что я называю этим словом:

"полагаемое, предполагаемое, подразумеваемое", "то, что имеется в виду";

"наведенное, индуцированное, вынуждаемое" значение;

"косвенный, побочный, неявный смысл";

"прагматическая импликация";

"коннотация, обертон, оттенок значения", "умозаключение (на основании прочитанного)", "угадываемый, предвосхищаемый смысл", "подразумевание".

При таком понимании Предположение, во всяком случае, противостоит "пресуппозиции" (или "презумпции"). Я понимаю под Предположением не то, что полагается Говорящим как очевидное (или что "само собой разумеется"), – а то, что как раз поставлено под вопрос, выдвинуто в виде некоего спорного пункта – именно в форме неочевидного (по крайней мере, для собеседника) утверждения, того, что можно оспорить. В каком-то смысле, это совсем не обязательная, но всегда возможная часть утверждения. В нем-то и состоит основной вклад Говорящего в коммуникацию. Это выносится, пред-лагается им на рассмотрение Слушателю, или пред-по-лагается для обдумывания и совместного обсуждения, чтобы Слушатель мог бы как-то откликнуться – согласиться, дополнить или же опровергнуть (отвергнуть для одного себя) предполагаемое автором. (Это примерно то, что, по выражению бывшего генсека М. С. Горбачева, "Тут нам подкидывают... ") Хочется согласиться с разбором, начинающим книгу А. Л. Блинова67, где рассмотрена ранняя работа Г. П. Грайса (1948)68 и остроумно отстаивается мысль, что укоренившийся в науке, уже после Грайса, термин Meaning (со смыслом 'значение'), более точно следовало бы переводить как подразумевание. То же вероятно можно было бы отнести и к еще более раннему термину – Bedeutung – Г. Фреге, как и ко многим другим "зачаточным", но перетолкованным в дальнейшем научным словоупотреблением понятиям науки.

Итак, Предположение можно сопоставить, с одной стороны, с "импликатурой" Грайса и с импликацией, с "семантическим" или "прагматическим" следствием (Падучева), с другой стороны, также и с Блинов А. Л. Общение. Звуки. Смысл: Об одной проблеме аналитической философии языка. М., 1996. С. 10-20.

Grice P. Meaning // Philosophical Rewiew, July 1957, pp. 377-388.

"коннотацией" (Иорданская, Мельчук) и "неустойчивым" компонентом значения (Анна Зализняк), а также со "слабым" компонентом в толковании слова или "несмелым" высказыванием (Апресян)69. Вместе с тем, тогда как все перечисленные выше термины используются исследователями для толкования значения отдельного слова (лексемы), для меня в термине Предположение существенно его влияние на фрагменты понимания текста иного уровня, а именно – уровня смысла – фразы, целостного высказывания или отдельной предикации. (Хотя, конечно, при соответствующем контексте конкурирующие между собой Предположения возникают (или "наводятся") у любого не до конца определенного Целого в составе смысла, не обязательно фразы. Это имеет прямое отношение к так называемой проблеме "герменевтического круга", когда Целое нельзя понять иначе, как из его частей, а смысл частей может быть понят только лишь из Целого.) Содержательно, предположение – то, что, по моим (читательским) представлениям, могло бы быть или должно было быть сказано, что подразумевалось и, как я предполагаю, имелось в виду автором. Это некое выводимое, неявное знание, всегда забегающее вперед, некая "накидываемая на действительность" сетка (или "сачок"). Если угодно, можно сказать, что это знание, "восходящее назад" – к восстановлению намерений автора. Но мы приходим к тому или иному из конкурирующих предположений, конечно, всегда опираясь на какие-то правила языка, общие или частные законы коммуникации.

Иначе говоря, предположение – это смысл, явно не представленный в тексте, не выраженный впрямую, на лексическом уровне. И тем не менее, это смысл, имеющий в языке свое прямое, законное выражение, т. е. потенциально вполне выразимый в словах (что я и буду всякий раз демонстрировать, предлагая, сопоставляя рядом, одно или несколько тривиальных, так сказать, вполне "законных" его выражений). Это, может быть, только мои (т. е.

читательские) предположения относительно смысла данного места, подчас граничащие с догадкой;

но все они вполне ординарны по форме выражения и не претендуют на передачу той "поэтической функции", которую несет данное место текста в настоящем целом произведения. Они являются лишь "кустарными" и фрагментарными толкованиями того невыразимого Смысла, который, как я догадываюсь, мог (или должен) наличествовать в исходном тексте: в них гармония и интуиция творцов языка (каковыми выступают Хлебников, Платонов или кто-то другой), поверена скучноватой "алгеброй" и Грайс Г. П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI, М.

1985. С. 217-237;

Падучева Е. В. Понятие презумпции в лингвистической семантике // Семиотика и информатика. Вып. 8, М., 1977. С. 91-124;

Иорданская Л. Н., Мельчук И. А.

Коннотация в лингвистической семантике // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 6 (1980). С.

191-210;

Зализняк Анна А. Исследования по семантике предикатов внутреннего состояния // Slavistische Beitrge, Bd. 298, Mnchen: Otto Sagner Verlag, 1992;

Апресян Ю. Д.

Лексикографический портрет глагола "выйти";

Тавтологические и контрадикторные аномалии // Избранные труды Т. II. М., 1995. С. 486;

626.

разменяна на соображения "здравого смысла" – лингвиста или просто рядового носителя языка.

Надо сказать, что в этом восстановлении "исходного" смысла поэтического высказывания уже перестает "работать" критерий языковой правильности Ю.

Д. Апресяна. И дело совсем не в том, что для выражения данной мысли в языке отсутствует "альтернативный способ, который воспринимался бы носителями языка как более правильный" (Апресян Ю. Д. указ. соч. с. 609), но именно в том, что таких, то есть вполне правильных альтернатив, стоящих за данным текстом, имеется одновременно несколько, они между собой начинают конкурировать, однако ни одна из них не исчерпывает мысль целиком: какое бы то ни было более правильное языковое выражение в данном случае невозможно (да и просто глупо) предлагать как единственное. (Как считал еще, кажется, Шеллинг, истинный смысл авторского произведения должен быть только в сознании его читателей.) Итак, все предполагаемые смыслы (конкурирующие между собой варианты осмысления) полноправно присутствуют в языке, имеясь "наготове", но в тексте ни один из них не выражен автором впрямую, а только лишь намечен, "наведен", "индуцирован" в читательским понимании. (Каждый их этих смыслов обрастает чем-то вроде пропозициональных компонент толкования, в смысле Анны Вежбицкой.) Скорее всего, именно такой – недоопределенный смысл – вопреки тому, что когда-то заявлял на этот счет Л. Витгенштейн, с его позитивистским задором – наиболее адекватен намерению автора поэтического текста70.

Совокупность всех рождающихся Предположений можно назвать также "колеблющимися признаками значения", "веером значений", "осцилляцией" смысла, "мерцанием", или "мерцающим" смыслом71. Такой смысл как бы есть, но его и нет. Он может порождаться либо трансформированными по отношению к исходным в тексте частями речи, с видоизмененным набором валентностей, что будет проиллюстрировано ниже, либо – вторичными смыслами слова, обертонами, коннотациями и окказиональными значениями, вовлекаемыми в толкование, как, например, в случае возникновения обратного смысла при иронии, столь частой у Платонова. В результате, общий смысл почти всякого толкуемого места можно представить как некий "расходящийся пучок" прочтений.

Общая схема разбора примеров словоупотреблений Платонова, который последует ниже, такова:

1. Сначала цитата в кавычках с выделенными в ней (и разбираемыми далее) отступлениями от языковой нормы.

Витгенштейн Л. Философские исследования. (1953) // Новое в зарубежной лингвистике.

Вып. XVI. М., 1985 (высказывание № 99).

Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. (1923). Mouton, Hague, 1964. С. 70-93;

Толстая-Сегал Е. Указ. соч. (1978). С. 173, 197, 199;

Перцова Н. Н. О понимании нестандартного текста // Семиотика и информатика. Вып. 15, М., 1980. С. 159-166.

2. За ней по очереди усредненные составляющие смысла, собственно предположения, с помощью которых (всех вместе, но и каждого в отдельности) можно выразить общий смысл, т. е. нерасчлененный смысл, который мы, читатели, вычитываем (или даже в-читываем) в платоновский текст. Каждому из таких предположений смело можно было бы приписать какую-нибудь из модальностей следующего типа:

возможно, вероятно, по-видимому, скорее всего, кажется, как будто, наверно;

не так ли? а вдруг? а что если? так, что ли? или все-таки не так? - но, тем не менее, ниже (отчасти из экономии места) их модальность специально не указывается и уже не доопределяется.

Итак, предположения следуют за разбираемой платоновской цитатой (они будут снабжаться буквенными, цифровыми или буквенно-цифровыми индексами). "Материальную" их основу составляют слова из исходного текста, но все вместе предположение специально выделяется угловыми скобками – вместе с дополнительными, вставными словами, требующимися, на взгляд толкователя, для подходящего осмысления, то есть для читательского "освоения" авторского поэтического смысла. Сами вставки могут быть равными как слову, так и именной группе или же – чаще – целому предложению.

Механизм порождения подобных вставок, вообще говоря, не может быть описан формально. В общих чертах это замена, или трансформация исходного текста на основании той или иной приходящей в голову аналогии, путем восхождения к некому языковому "образцу" или "слову-модели" (термины М.

В. Панова72), иначе говоря – какому-то имеющемуся в языке нормальному словосочетанию, синтаксически упорядоченному и “причесанному” по сравнению с авторским нетрадиционным, “незаконным” словоупотреблением.

Неким объяснением употребления угловых скобок для обозначения предположений может служить традиция выделения при помощи них конъектур в текстологии. Да и сам термин предположение можно соотнести со словом конъектура – то есть 1. предположение, догадка;

2. исправление или восстановление испорченного текста или расшифровка текста, не поддающегося прочтению. Ср. с лат. conjectura – 1. 'соображение, предположение, догадка' (conjecturam facere – соображать, предполагать, догадываться на основании ч-л. ;

от conjecto – 1. 'сбрасывать, сносить в одно место';

2. Перен. 'соображать, заключать, догадываться';

conjectans – 'идущий наугад');

2. 'толкование, предсказание, предвещание'73.

В отличие от текста в <угловых скобках>, отводимого для вставок описанного выше типа, в [квадратных скобках] будет приводиться разного рода метаинформация – метавысказывания по поводу собственного анализа.

3. И, наконец, в заключение может следовать (но, правда, полностью приводится далеко не всегда) – собственно разбор порождаемого данной языковой неправильностью эффекта, смысла или же мотива (в духе работ по Панов М. В. О членимости слова на морфемы // Памяти академика В. В. Виноградова.

МГУ. 1971. С. 174-178.

Словарь иностранных слов. М., 1979 (или: М., 1987);

Латинско-русский словарь. М., 1949.

"порождающей поэтике" А. К. Жолковского и Ю. К. Щеглова74), возникающего из-за смещенного платоновского словоупотребления, т. е. та "идеология" или особенности мировоззрения, которые возможно этому месту приписать.

Наложение смыслов в словосочетании Ниже будут рассмотрены такие "насилия" Платонова над языком, которые затрагивают употребление разного вида словосочетаний, в том числе устойчивых оборотов речи, получивших в лингвистике название "лексических функций" (ЛФ), т. е. выражающих ограниченный набор стандартных операций (или действий человека) с предметом (или происходящих с ситуацией в целом)75, например, таких, как:

доклад – прочитать (Oper1), катастрофа – произойти (Func0), выговор – объявить (Oper1) или еще: получить (Oper2);

факты – обнаруживаться (Func0), развод – произойти (Func0) или: подать на (Oper1 или даже Labor?), забвение – забыть (Vo), предать+Дат. (Oper1 или Labor?), или: приходить в+Вин. (Func2);

капитуляция – принудить к (CausLabor12 ?), завтрак – приготовить (Prepar1 ?) или: съесть (Real2 ?) или же: кормить+Твор. п. Мн. ч. (Labor12 ?);

насморк – подхватить (Oper1? или Incep ?), плевки – наградить (кого)+Твор (Labor12 ?) или: терпеть+Вин. от кого+Род. (Labor21 ?) итд. итп.

В этом перечислении вначале следовали сочетания, названия функций к которым подобрать достаточно просто, а в конце – более "хитрые" с точки зрения подгонки их под теорию. В подыскании обозначений для последних я следую примеру работы Т. Ройтера76, в которой содержательное наименование функции в большинстве случаев предшествует ее чисто "синтаксическому" имени (например, для ситуации "отчаяние" – функции MagnOper соответствует значение обезуметь от (Р), где "содержанием", по-моему, естественно должна выступать Magn, а "синтаксисом" – Oper1).

Лексические сочетания, которые выступают в этих и подобных значениях ЛФ, обычно считаются свободными (с большей или меньшей степенью "свободы"). Они состоят из "заглавного" слова (того, от которого образуются функции) и "вспомогательных", функциональных слов. Вообще говоря, можно было бы исходить из допущения, что от всякого слова-ситуации должен порождаться полный набор всех определенных в теории функций. В этом подход И. А. Мельчука, как представляется, более унифицирующ и, так сказать, "компьютерно-технологичен", чем традиционные (более Предисловие к книге: Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Поэтика выразительности // Wiener Slawistischer Almanach. Sbd. 2 (1980). С. 7-17;

Жолковский А. К."Обстоятельства великолепия": об одной пастернаковской части речи. Инварианты и структура поэтического текста: Пастернак // Возьми на радость. To honour Jeanne van der Eng-Liedmeier. Amsterdam.

1980. С. 157-160;

205-223;

Жолковский А. К. Зощенко ХХI века, или поэтика недоверия // Звезда. 1996. № 5. С. 191-204.

Мельчук И. А. Опыт теории лингвистических моделей "СМЫСЛ-ТЕКСТ". Семантика, синтаксис. М., 1974.

Ройтер Т. Немецкие фразеологические словосочетания типа in vlliger Verzweiflung sein и их русские эквиваленты // Wiener Slawistischer Almanach. Bd. 5 (1980) С. 207-220.

"человеческие") описания фразеологических единиц, следующие, например, В.

В. Виноградову, который различал, с одной стороны, фразеологические сращения (в них сочетания смыслов составляющих слов немотивированны, непроизводны и семантически неделимы: "мертвецки пьян;

как ни в чем не бывало"), а с другой стороны, фразеологические сочетания (когда слова в несвободных сочетаниях допускают синонимические подстановки типа "беспросыпный / беспробудный пьяница"). Но между этими последними – условными полюсами – неизбежно появляются промежуточные типы, которые Виноградов называл – фразеологическими единствами (для них еще есть возможность вывести общий смысл из семантической связи частей: "намылить голову, брать быка за бока и бить баклуши")77.

У Платонова вместо обычного (ожидаемого) вспомогательного слова лексической функции (вспомогательного глагола в ее составе, далее – ЛФ глагола или ЛФ-слова) при главном по смыслу слове в словосочетании часто стоит другое слово, т. е. как бы захваченное из чужого словосочетания (оно является нормальным ЛФ-словом для какой-то другой ситуации). Это вносит в смысл понимаемого целого совершенно посторонние и, казалось бы, несвойственные исходному сочетанию оттенки, – таким образом смысл посторонней ситуации оказывается тоже вовлеченным и как бы со присутствующим, накладываясь на смысл исходной.

Этот прием, анаколуф, или контаминация, отмечен одной исследовательницей как основной у Платонова: "синтаксически происходит соединение частей различных конструкций, семантически же имеет место взаимоналожение этих конструкций"78. Ранее ее предшествовательницей было сформулирована вообще глобальная в этом смысле задача при разборе платоновского текста: "вывести на поверхность полусознательную деятельность читательского восприятия" (Толстая-Сегал Е. Указ. соч. С. 170).

Итак, после длинных предисловий на тему перейду, наконец, к конкретным случаям характерных для Платонова отклонений от норм сочетаемости:

Чепурный нарвал цветов “для Клавдюши, которой мало владел, но тем более питал к ней озабоченную нежность” (Ч).

Здесь совмещаются, по крайней мере, три смысла, каждый из которых в отдельности нормально было бы выразить следующим образом:

а) <Чепурный питал некоторые чувства к Клавдюше> [именно:] аа) <испытывал к ней нежность> б) <проявлял о ней заботу / заботился> в) <чувствовал озабоченность / был озабочен ее судьбой, поведением и проч. >.

Очевидно, что платоновское диковинное сочетание "питал озабоченную нежность" надо понимать как результат совмещения, или склеивания воедино по крайней мере указанных смыслов (а-в). Полнота при их перечислении нам Основные типы фразеологических единиц русского языка // Виноградов В. В. Русский язык. М. -Л., 1947. С. 22-27.

Бобрик М. Заметки о языке Андрея Платонова // Wiener Slawistischer Almanach. 35 (1995).

С. 166.

почти никогда не гарантирована: к ним всегда можно добавить какое-то новое, пришедшее на ум предположение. Общий смысл словосочетания предстает, таким образом, как некое диффузное целое. Этого, на мой взгляд, и добивался Платонов. Остается, конечно, вопрос о том, в каком соотношении между собой находятся предполагаемые смыслы (а-в), какой из них более важен? Но для каждого случая это надо рассматривать отдельно, поскольку общего алгоритма здесь быть не может79. Я ограничусь простым перечислением предположений, хоть и с минимальным упорядочиванием: впереди интуитивно более очевидные, а к концу – наиболее спорные, прихотливые, зависящие от контекста (для первых я буду пользоваться, как правило, словом предположение, а для последних употреблять сочетание "побочный смысл").

Наиболее сомнительные варианты снабжаются еще знаком вопроса впереди.

Это говорит о том, что точность каждого из них относительно общего смысла не может претендовать на абсолютность.

В академическом "Словаре современного русского литературного языка" (БАС) для употребленного здесь Платоновым глагола "питать", кроме вряд ли применимых в данном контексте четырех основных его значений, а именно:

(1) 'давать еду, пищу, кормить', (2) 'служить пищей', (3) 'доставлять средства к существованию, содержать', (4) 'снабжать вещами, необходимыми для функционирования чего-либо', – указаны более подходящие к данному случаю переносные значения: (5) Перен.

'способствовать, содействовать развитию, укреплению чего-либо';

(6) Устар. 'питать намерение, замысел, идею', 'вынашивать';

(7) Перен. 'испытывать по отношению к кому нибудь что-либо, какое-нибудь чувство' – "Я питал особое пристрастие к театральным сочинениям" (Аксаков);

"В детстве и юности я почему-то питал страх к швейцарам и к театральным капельдинерам" (Чехов).

Наиболее подходит к смыслу платоновской фразы, на мой взгляд, последнее значение (7): на его основе и сделаны мои предположения (а-в). Но сами по себе все указанные предположения вызваны только тем, что питать нежность – ненормативное словоупотребление, выходящее за рамки обычной сочетаемости. Можно считать, мне кажется, что также оттенки смысла, наводимые остальными переносными значениями "питать" (т. е. 5 и 6, по крайней мере), здесь тоже присутствуют, содержась где-то на периферии общего для них смысла (а):

ааа) Чепурный ?-<способствовал, укреплял в себе / вынашивал, даже лелеял свою нежность к Клавдюше>.

Достигаемый этим эффект – заставить наше понимание приостановиться, замереть на непривычном словосочетании, а затем – совместить воедино оттенки смысла, напрашивающиеся в качестве возможных предположений.

Другой пример:

Ср. замечание на ту же тему, касающееся восприятия сходного по сложности художественного текста, хлебниковского: "Степень присутствия второго итд. смысла может быть различной..." (Перцова Н. Н. Словарь неологизмов Велемира Хлебникова // Wiener Slawischer Almanach. Sbd. 40. Wien-Moskau, 1995. С. 26).

“Вокруг Чевенгура и внутри него бродили пролетарии и прочие, отыскивая готовое пропитание. в природе и в бывших усадьбах буржуев”... (Ч).

С существительным "пропитание" ('то что едят, пища', согласно БАС) нормально было бы употребить другой глагол – ср. (а) ниже, а при глаголе "отыскивать" уместнее поставить другое имя (б):

а) <добывая пропитание>, б) <отыскивая еду / припасы / пищу>.

Наиболее близкими к употребленному глаголу представляются такие осмысления:

бб) <находя имеющуюся (кем-то припрятанную) пищу, например, завалившиеся крошки / обнаруживая продукты / получая уже готовую пищу>.

Глагол "добывать" навязывал бы пониманию признак 'более активное действие', по сравнению с употребленным "отыскивать". Сравним:

а1) <добывать пищу – как добывать руду / огонь / деньги / победу>, но:

б1) <отыскивать пальто (среди чужих вещей на вешалке) / книгу (в шкафу, среди других книг) / старые вещи>.

Чевенгурцы заняты скорее пассивным собирательством, а не активным добыванием средств к существованию. Вот соответствующие этим глаголам значения (здесь и далее под значениями может иметься в виду некоторая релевантная для данного случая выборка из нескольких словарных подзначений):

отыскивать – 'производя поиски, находить, обнаруживать';

добывать – 'доставать, приобретать трудом, зарабатывать, получать путем производства' (БАС). Ср. с тем, что, кроме этого, указывается у В. И. Даля: добывать – 'наживать, промышлять, выручать, отыскивать и находить, ловить (добычу)'.

Различающий их здесь признак – 'более активное действие' можно считать именно той соссюровской "значимостью" (valeur, согласно терминологии Соссюра80), на которую расходятся в данном случае значения этих двух глаголов. В действительности же, подобных значимостей, разводящих смыслы двух слов, может быть, конечно, намного больше, я указываю здесь только те, которые, кажется, наиболее подходят к данному случаю, и им как бы "высвечиваются".

Как писал А. Ф. Лосев, даже между двумя выделяемыми в словаре значениями (например, значениями родительного падежа) всегда можно отыскать третье – отличное от первого и от второго, а описываемые традиционно как дискретные правила грамматики не дают еще того, что все равно достигается не знанием правил, а только привычкой к языку, что требуется, чтобы "уметь улавливать живую значимость языка"81.

Таким образом, в последней платоновской фразе сказано, что хотя чевенгурские пролетарии, с одной стороны, по сути дела, вынуждены 'добывать себе пропитание', но при этом способ их действий откровенно Курс общей лингвистики. (1915) // Соссюр Ф. Труды по языкознанию. М., 1977. С. 133 О бесконечной смысловой валентности языкового знака. Поток сознания и язык // Лосев А.

Ф. Знак. Символ. Миф. М., 1982. С. 459.

пассивен. Собственно говоря, он вообще никак не укладывается в смысл слова "добывать": они просто отыскивают то, что было когда-то запасено другими людьми ("ликвидированными", то есть "буржуями") и утилизируют это как никому не нужное, отходы. Ведь, согласно анархическому коммунизму героев Платонова, в) <в природе всё и так уже имеется – готовым для нормального питания любого живого существа, в том числе и человека>.

В результате основной смысл выраженного в деепричастном обороте может быть понят как:

аб) <получая питание даром из природы>.

Платонов как бы подставляет вместо определенного слова, требующегося в данном словосочетании, близкий к нему, но не точный его синоним.

Для подкрепления предположений, сделанных при толковании предыдущей фразы, рассмотрим смещенное употребление сходного сочетания "добывать корм" в следующем примере:

“Сами прочие ели лишь изредка: они добывали корм для угощения друг друга, но пища уже редела в полях и прочие ходили до вечера в тоске своего и чужого голода” (Ч).

Тут стоят не на месте слова “корм” и “пища”. Ср. пища – 'то, что едят и пьют, что служит для питания' (БАС), а также пометка у слова корм – 'более о пище животных' (Даль). Вот какие в связи с этим рождаются предположения:

а) <люди добывали пищу только для угощения друг друга, а вовсе не для себя, не для собственного пропитания, то есть как бы не взаправду>, или:

б) <будто задавали корм скотине>, при этом аа) <еда может рассматриваться только как угощение – в качестве подарка своему товарищу, а только для себя трудиться было бы стыдно>, в) <заранее кем-то приготовленная пища (то есть уже стоящая на столе или заполняющая собой все поля) попадалась реже, подходила к концу и начинался голод и тоска>.

В словаре говорится, что слово еда обозначает "то, что едят в данный момент", а слово "пища" употребляется, "когда речь идет о том, что едят вообще, чем питаются". Оно уместно также в случае, когда речь идет об "организации питания многих людей", и более других синонимов (еда-снедь яства) походит на термин – "в частности, в медицинском языке употребляется только этот синоним"82. Отсюда следующие дополнительные идеи: добывание еды в Чевенгуре походит на организацию общественного питания, а те, кого кормят, представляются как неразумные существа, дети или даже как скотина.

То есть происходит снижение автором – и того, что служит питанием, и тех, кого кормят.

[Дванов ожидал Гопнера] “наружи, не скрывая головы от дождя” (Ч).

Нормальнее сказать с другим глаголом:

Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. М., 1995. С. 197-198.

а) <не накрывая / не пряча> голову от дождя, б) <не укрываясь / не прячась от дождя под крышу>, бб) <не обращая никакого внимания на дождь>.

У глагола "накрывать" – явно более подходящее для данной ситуации значение – 'закрывать, покрывать что-л. чем-л., положенным сверху', чем у глагола “скрывать” (ср. : 'прятать, не давать возможности другим заметить ч. л. ;

делать невидимым, недоступным кому-л., заслонять;

утаивать, умалчивать, не рассказывать о ч. -л. ' БАС). Употребленное вместо более стандартных на его месте слов (а-б), слово “скрывать” вовлекает в рассмотрение смыслы иных, сдвинутых относительно исходного, синонимических рядов:

в) <не скрывая / не тая / не замалчивая каких-то фактов перед кем-то>.

Сравним здесь его смысл и с глаголом "утаивать" – 'сохранять в тайне, скрывать (чувства, мысли);

прятать;

тайно присваивать' (БАС), то есть, как будто:

г) <не склоняя головы / не отступая перед кем-то>.

Конечно, и при употребленном, как у Платонова, “скрывать” вместо “прятать” есть возможность понять всю фразу как 'спрятать голову', но тогда голова должна мыслиться, скорее, как уже отделенная от тела! Возникает добавочный смысл, с помощью которого наше понимание выходит из затруднительного положения, куда загоняет его платоновская фраза:

вв) <как бы не склоняя своей головы перед дождем>.

Здесь дождь, видимо, мыслится как какое-то живое существо, враждебное человеку. Или еще:

гг) <не скрывая своих мыслей, взглядов, правды от кого-то>.

Получается так, будто голова не только часть тела человека, но одновременно и что-то вроде "носителя" его ментальных установок (мыслей, соображений, взглядов итп.), которые можно скрывать от других, механически "пряча", или как-то стыдливо "засовывая" их себе в голову? Это своего рода перенос по смежности, несколько странная синекдоха. (Обычным является замена "голова" вместо 'мыслящий при ее помощи человек', а здесь не так: "голова" – это как бы 'сами мысли данного человека'.) [Пиюся стреляет в кадетов, появившихся в Чевенгуре:] “... Его выстрел раздался огнем в померкшей тишине” (Ч).

Ситуацию, обозначаемую глаголом раздаваться, следует обозначить, согласно номенклатуре лексических функций Мельчука, как IncepFunc0 или, если еще более "содержательно", можно дать ей имя ManifIncepFunc0. Наиболее обычным именем ситуации при ЛФ-глаголе "раздаваться" со значением а) 'отдаваться, быть слышиму, звучать гулом, раскатами' (Даль) – является слово, обозначающее какой-то звук или непосредственно вызвавшую этот звук причину. Так, раздаться может – выстрел, стук, скрежет, шорох, колокольный звон, удар итп. Ср. все-таки чуть-чуть странно звучащую строчку Некрасова “В лесу раздавался топор дровосека”... – то есть странную, по-видимому, именно в силу величины допускаемого здесь пропуска, из-за непривычности употребленной метонимии "топор" – для обозначения 'стука топором, слышимого ухом'. Более нейтральным было бы без метонимии: "В лесу раздавались стук топора / удары топором".

Но у слова "раздаваться" есть еще одно, так сказать, “зрительное”, значение (в словарях оно указывается как раз как основное):

б) 'становиться более широким, просторным;

разделяясь на части и образуя между ними свободное пространство, проход, расступаться' (что соответствует подзначениям 1,2,3 у третьего значения этого слова по (БАС), а также трем значениям, выделяемым для него в (МАС). Иллюстрируют это следующие примеры: "... Лед снова треснул и широко раздался подо мною" (Ляшко);

"Брызнули волны, раздавшись под трупом... " (Жуковский) (МАС);

У Даля примеры более жизнеутверждающие: "Просторный сапог на ноге ссядется, а тесный раздастся" (утешение сапожников);

"Туман, облака, тучи раздались, месяц проглянул".

В рассмотренном выше звуковом значении у "раздаваться" почти не важна была среда распространения звука от вызвавшего события (само собой разумелось, что этой средой может быть только воздух). Зато имела важность, на мой взгляд (хотя это и не записано в толкованиях словарей), внезапность обнаружения слушателем доносящегося звука (а1)! Если внезапности нет, следует употребить уже другие глаголы того же синонимического ряда:

"прозвучать / послышаться / донестись" или что-то подобное.

По-моему, данный признак 'внезапность обнаружения' должен быть подведен под категорию значимости для слова "раздаваться" в значении 'слышаться' по сравнению со значением 'распространяться в ширину'. На равных правах в эту значимость входит и признак, дополнительно распределенный относительно первого:

(б1) 'равномерность и/или размеренность действия, идущего в стороны от эпицентра к периферии', ср. : "... Звон часов лишь однозвучный раздается в тишине" (Пушкин). – Здесь уже нет внезапности обнаружения ситуации говорящим, а наоборот, имеется идея 'равномерности и однообразия'.

Сам этот признак 'равномерная распределенность действия' (б1), заменяющий собой признак (а1), наводится, видимо, под давлением смысла слова "раздавать" и навязывается семантикой этого производящего глагола: 'отдавать по частям, <сразу> нескольким, многим, представлять в их распоряжение' (БАС);

или: 'наделять чем многих, давать каждому, делить по частям, оделять' – "Раздал всем, а сам ни с чем" (Даль).

Иначе говоря, оказывается, что смысл 'раздавать' может просвечивать, оставляя след в производном глаголе "раздаваться"! Т. е. удары могут осмысливаться как б2) 'раздаваемые, распределяемые, расходящиеся вокруг, в разных направлениях, идущие от центра к периферии' (как это наблюдается при раздаче денег, листовок итп.) и возникает следующие признак: 'иррадиация, оделение или наделение чем-то окружающих (стоящих вокруг)'.

При этом смысл внезапности обнаружения действия говорящим, как сказано, пропадает – среда может, например, медленно поддаваться, расходясь в стороны. Так, в зрительном значении "раздаваться" (б), проявляющемся, например, во фразе: "Грязь от колес раздавалась в стороны", можно усмотреть следующие дополнительные признаки: среда распространения действия – нечто густое или сыпучее, вязкое, инертное;

существенна также причина, вызывающая само движение (это движущееся под воздействием какой-то силы тело). Сам же канал восприятия из слухового становится зрительным, и это переводит действие в иной "модально-перцептивный регистр"83.

Но еще отличает "раздаваться" от других глаголов того же синонимического ряда фиксация внимания слушателя на начальной точке распространения звука (т. е. на том, откуда тот исходит), а не на конечной точке, как для "слышаться" (к кому приходит, до кого доноситься, до какого места достигает), и не на пространстве, им заполняемом – "звучать" (т. е.

где?)".

Кроме того, во фразе Платонова используется нестандартное сочетание "раздался огнем", т. е. V+Sтв., характерное для зрительного значения "раздаваться". Более привычно, конечно, было бы употребить в творительном падеже такое дополнение, как, например: “раздался плечами вширь”.

Вот и в следующих примерах творительный падеж имеет значение 'общей орудийности, или внешнего проявления, результата происходящего превращения': “просиял радугой / рассыпался прахом / взвейтесь кострами”, “обнаружил себя кашлем”, “голос раздался криком в тишине ночи / прозвучал громом среди ясного неба” (последними замечаниями я обязан Анне Зализняк).

Итак, на мой взгляд, платоновское употребление "выстрел раздался огнем" как бы пытается удержать в себе сразу три значения – звуковое, зрительное и орудийное:

а) 'внезапно прозвучал, послышался', б) 'стал отчетливо виден, распространяясь из эпицентра к периферии' и:

в) 'неожиданно обнаружил / проявил себя в виде огня'.

Другим примером (на употребление того же глагола раздаваться) могут служить следующие слова Якова Титыча (попав в Чевенгур, он страдает "ветрами и потоками", и под этим предлогом отказывается выходить из своего дома):

“Я порочный человек, мой порок далеко раздается” (Ч).

Вообще-то "порок" не подводим ни под категорию звука, ни под то, что можно "раздавать другим", ни под то, что может "распространяться" в зрительном поле). Нормальнее было бы сказать:

а) <мой порок всем и так виден / всем известен / его легко обнаружить / он проявляет себя в том-то и том-то>.

При этом обычными способами обозначения воздействия на средства обоняния (запах, вонь), являются:

б) <распространяется вокруг / разносится по воздуху>: если глагол "раздается" употреблен в этом значении, он имеет переносный смысл.

Если же представить, что герой хочет сказать, что его недуг проявляет себя в специальных звуках, нормально выразить это так:

в) <характерные для моего порока звуки слишком хорошо слышны / разносятся вокруг>.

Золотова Г. А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. М.,1982. С. 39-83, 337 356.

(При последнем осмыслении в исходном примере следует признать наличие эллипсиса со своеобразной метонимией: вместо "звуки раздаются" – "порок раздается".) В платоновском варианте, по-видимому, употребленные глагол и имя должны служить для объединения одновременно вышеприведенных смыслов а), б) и в) вместе:

абв) <соответствующие моему недугу звуки и запахи далеко распространяются / широко расходятся во все стороны>.

(В исходном примере компоненты 'звуки и запахи', а также 'распространяться, расходиться вокруг' не выражены, а лишь восстанавливаются читательским пониманием – через соответствующие предположения.) Еще один пример характерного платоновского употребления "раздаваться", совмещающего звуковое и обонятельное значения:

“Она положила руки на стол и затем перенесла их на свои возмужавшие колени, не сознавая лишних движений. Ее жизнь раздавалась кругом, как шум. Сербинов даже прикрыл глаза, чтобы не потеряться в этой чужой комнате, наполненной посторонним ему шумом и запахом” (Ч).

Расширение валентной структуры слова О расширении валентной структуры слова уже писали84. Создается иногда впечатление, что Платонов может заставить любую грамматическую форму слова служить выражением смысла любой другой формы (это, кстати, было провозглашено как принцип работы сходного с ним, но, правда, в иной области искусства, мастера – Павла Филонова), в чем одна из бьющих в глаза особенностей, отличающих Андрея Платонова от других писателей. Разберем пример:

“Чиклин прошел мимо забора и погладил забвенные всеми тесины отвыкшей от счастья рукой” (Ч).

Безусловно проще было бы сказать:

а) <погладил забытые/ позабытые всеми тесины забора>, аа) <погладил тесины, оставленные всеми без внимания / обычно никем не замечаемые / преданные забвению / находящиеся в пренебрежении>.

Слово "забвенный" может иметь при себе только объектный, но не субъектный актант.

Ведь, "забвенный" – это 'преданный забвению, оставленный или пребывающий в забвении'.

Ср. по БАС: "забвение" – 1) 'забывание чего-л., пренебрежение чем-л. ', 2) 'состояние забывшегося, забытье': "Никто ее колен в забвеньи не целует" (Пушкин).

Кобозева И. М., Лауфер Н. И. Языковые аномалии в прозе А. Платонова через призму процесса вербализации // Логический анализ языка. Противоречивость и аномальность текста. М., 1990. С. 125-138;

Левин Ю. И. От синтаксиса к смыслу и далее ("Котлован" А.

Платонова) // Семиотика и информатика. М., 1990. Вып. 30. С. 115-148 // или то же в его книге: Избранные труды. Поэтика. Семантика. М., 1998. С. 392-419.

По-видимому, смещением употребления исходного слова в интерпретацию этого места Платонов вовлекает такие альтернативные смыслы:

б) <герой погладил забор в самозабвении / забывшись / позабыв о себе> или даже:

в) <прийдя от этого в состояние забытья>.

Рассмотренные в статье Марины Бобрик примеры "прохожие мимо, косарь травы, произнес свое слово в окно", позволили исследовательнице даже сформулировать такой своеобразный "закон сохранения смысла" у Платонова: "семантику нереализованных компонентов конструкции принимают на себя наличные компоненты ее" (указ. соч. с. 171).

Сталкивание друг с другом противоречащих толкований и "подвешивание" смысла У Булгакова в "Мастере и Маргарите" в сцене допроса Иешуа Пилатом используется образ "подвешивания" и "подвешенности" жизни человека за нить, которую вольна поддерживать или оборвать некая всеведущая, полновластная инстанция (бог-создатель, согласно Иешуа, или же рок, судьба, несчастливая случайность, согласно скептическому мировоззрению Пилата).

Данный образ подвешенного положения по отношению к человеческой душе, судьбе или жизни – вполне устойчивая древняя мифологическая конструкция.

Эту же емкую метафору можно использовать для обозначения приема, которым пользуется Платонов, задерживая читательское внимание на тех местах, где "результирующий" смысл однозначно не выводится из прочитанного. В таких случаях автор именно как полновластный Создатель держит в своей руке нити нашего понимания, тянущиеся к конкретному месту текста. Вот примеры:

“Чиклин остановился в недоуменном помышлении” (К).

Слово "помышление <помыслы>" явно требует определенного аргумента (т. е.

заполнения валентности "содержания": о ком / о чем), а слово "недоуменное <недоумение>" никак не может служить этим аргументом и вносит неопределенность в чтение. Можно было бы, например, сказать:

а) <он остановился, в недоумении / недоумевая по поводу чего-то>, аа) <остановился, задавая себе недоуменный вопрос / вопрос, выражающий его крайнее недоумение>.

Согласно словарю, с одной стороны, "недоумение" – это 'сомнение, колебание, состояние нерешительности вследствие непонимания, неясности': "Мой иностранный выговор, казалось, поразил всех: я видел на их лицах недоумение" (Одоевский). “Недоуменный” – это 'выражающий недоумение', 'заключающий в себе недоумение (вопрос, взгляд)' (БАС). То есть, "недоумение" возникает по поводу чего-то, какого-то события.

С другой стороны, помышление – это 'мысль, дума, намерение': "В тоске любовных помышлений / И день и ночь проводит он" (Пушкин), "помышлять" – это 'думать, мечтать размышлять о ч. -л., собираясь это сделать'. То есть "помышление" нацелено на конкретный объект или ситуацию, относимые к будущему и никакие "помыслы / помышления / намерения" сами по себе не могут выражать 'недоумение' (тогда это уже какая-то "недо мысль или недо-намерение"). И, обратно, "недоумение" не может выражать никаких 'помыслов' или 'намерений'.

На этом месте и происходит "остановка нашего внимания": читатель не знает, как это следует понимать. Это и есть характерное для Платонова "подвешивание" смысла. При понимании сталкиваются друг с другом два (или более) несовместимых и противоречащих друг другу варианта осмысления.

Платонов соединяет два слова с незаполненными валентностями, как бы "закорачивая" их друг на друга. В результате получается не то (б) ? <помышления о своем собственном недоумении>, то ли (в) ?-<в недоумении от своих собственных помыслов> или:

вв) <не зная не только то, что ему в данный момент предпринять, но и того, на что надеяться в будущем>, бб) <будучи побуждаем думать о чем-то неяcном для себя самого>, Иначе говоря, имеются в виду <размышления человека, который находится (пребывает) в недоумении>, но слово "помышления" выдает явно не согласующийся с этим "волевой" оттенок значения.

Другой пример:

“Лишь одно чувство трогало Козлова по утрам – его сердце затруднялось биться, но все же он надеялся жить в будущем хотя бы маленьким остатком сердца”... (К).

Возможные осмысления для этих "трогало" и "затруднялось":

а) <одно только чувство по-настоящему задевало / имело для него какое-то значение / способно было его растрогать (он жил только надеждами на будущее, а все остальное мало его интересовало)>;

б) <чувство страгивало его с места и заставляло двигаться вперед (ср.

восклицание "Трогай!"), а сердце не желало даже биться, оно как будто чувствовало себя в затруднительном положении, отказывалось участвовать в его жизни>;

в) <что-то (какие-то события) все-таки затрагивало / приводило в действие его чувства, а они уже страгивали с места сердце при помощи надежды, иначе даже сердцебиение его замедлялось>;

г) <надежда на будущее только слегка трогала Козлова (едва касалось его, не давая ни удовлетворения и не пробуждая достаточной энергии для продолжения жизни), поскольку надежду может дать только со-участие сердца в жизни другого человека, а сердце Козлова все более слабело и истощалось от своей тоски>.

В исходной фразе предположения (а-г) сливаются до неразличимости, и ее результирующий смысл как бы "мерцает" между ними.

“Отец слез с деревянной старой кровати, на которой он спал еще с покойной матерью всех своих сыновей”... (РП).

Нормально было бы:

а) <отец слез с кровати, на которой спал еще с покойной женой (со своей женой, теперь уже покойной)>.

Если вместо словосочетания "жена Х-а" употребляется описательное выражение "мать детей Х-а", это говорит о возможности какой-то импликатуры (такого смысла, который автор почему-то не хочет выразить явно). Например, фраза: "Разрешите вам представить: моя первая жена," – может подразумевать, что в данный момент женщина уже не является женой говорящего или что он женат на другой. Или когда человек говорит: "Это мать его детей" (вместо "Это его жена"), то он, может быть, хочет выразить этим, что Х и У больше не состоят в браке. Такие "наводящиеся" смыслы, однако, не являются стопроцентными и вполне может оказаться так, что в обоих случаях говорящий имел в виду выразить что-то иное (в первом случае он мог просто пошутить, представляя так свою первую (и пока единственную) жену, а во втором обратить внимание слушателя именно на “детородные”, а не “матримониальные” свойства человека). Так, может быть, и во фразе Платонова из “Реки Потудань” имеется в виду, что в настоящий момент герой (отец Никиты) просто не является мужем своей жены? Но этот смысл и так уже избыточен, из-за употребленного здесь же слова "покойной". С другой стороны, и указаний на то, что герой разводился с женой, в тексте также не содержится.

Таким образом, у Платонова вроде бы отсутствует какая-либо импликация или подсказка, подходящая для того, чтобы смысл фразы сложился в законченное целое в нашем читательском понимании. Общее целое фразы опять зияет в каком-то провале или же "повисает" в воздухе. Впрочем, называть свою жену “матерью” герой рассказа может как бы исходя из точки зрения детей – своих упомянутых здесь “сыновей”. Он как бы еще и б) <припоминает их всех, воскрешая в памяти их мать, свою жену>.

Ну, или же после переживания состояния "подвешенности" и недоумения читатель может успокоиться на другом выводе – на том, что глагол "спал" следует понимать в переносном значении, как:

в) <на этой самой кровати со своей покойной женой, как он помнил, он и зачинал всех своих сыновей>.

Но смыслы б) и в) лежат где-то на периферии платоновской фразы.

Следующий пример:

... “Таракан его [Якова Титыча] ушел с окна и жил где-то в покоях предметов, он почел за лучшее избрать забвение в тесноте теплых вещей вместо нагретой солнцем, но слишком просторной, страшной земли за стеклом” (Ч).

Возможные осмысления:

а) <таракан жил в покое / т. е. очевидно чувствовал себя в безопасности, скрытый со всех сторон предметами мебели от опасностей внешней жизни>;

б) <он жил в чьих-то (чужих) покоях>.

Возникает двоение смысла слов "покой-покои" – состояние покоя, отсутствие какого бы то ни было движения или же: место сна и отдыха (БАС). Хотя множественное число, вроде бы однозначно указывает, что здесь должно иметься в виду второе, однако, исходя из здравого смысла, никакой из "предметов" не может быть хозяином помещения, владеть собственным "местом отдыха" (ср. с одной стороны, покои старой графини, а с другой, приемный покой больницы), зато дальнейший контекст (именно то, что таракан предпочел "забвение в тесноте вещей", т. е., иначе говоря, в) <хочет сам забыться> или даже г) <хочет, чтобы все остальные его забыли, оставили бы в покое> ) – предлагает нам, уже вопреки грамматическому числу, иметь в виду более абстрактное осмысление слова ("покой", а не "покои": Oper1(покой) = "охранять / стеречь / оберегать / сохранять";

Caus1(покой) = "давать / предоставлять" – в отличие от Loc(покои) = "жить / спать / находиться в".

Вернее, конечно, Платонов снова объединяет здесь оба (а то и все четыре) осмысления.

Иногда читателю приходится особенно изощрять свое зрение, чтобы осмыслить платоновский текст:

“Соня уже выросла за этот год, хотя и ела мало;

ее волосы потемнели, тело приобрело осторожность, и при ней становилось стыдно” (Ч).

Помимо тривиального толкования этого места:

а) <ее движения сделались как-то не по-детски осторожны, менее непосредственны и откровенны>, какие "побочные смыслы" накладываются на понимание данной фразы? На мой взгляд, еще и следующие:

б) ?-<ее тело определенным образом изменилось, может быть, приобрело женские формы, из-за чего временами даже становилось стыдно смотреть на нее>, в) ?-<она сама стала как-то особенно стыдлива, стесняясь, по-видимому, как своего тела, так и чужих (постыдных) взглядов на него>.

Смысл фразы в целом опять объединяет в себе осмысления (а-в).

Комбинирование "побочных смыслов" и заглядывание внутрь недоступной для наблюдения ситуации Некоторые парадоксы зрения у Платонова рассмотрены в интересной статье Сусуму Нонака85. А вот еще один очень характерный пример:

“Город опускался за Двановым из его оглядывающихся глаз в свою долину, и Александру жаль было тот одинокий Новохоперск, точно без него он стал еще более беззащитным” (Ч).

Тут Дванов идет на вокзал, собираясь уехать из Новохоперска, но вынужденный к отъезду против своей воли, в последний раз оглядывается на город "одними глазами", желая, видимо, остаться в нем или, во всяком случае, хотел бы сохранить его в своей памяти. Нарушены оказываются сразу многие нормы сочетаемости, надо было бы сказать:

а) <город отражался в глазах Дванова / или: уходил из зоны видимости>, Нонака С. // в сборнике ““Страна философов” Андрея Платонова: проблемы творчества”.

Вып. 5 [в печати].

б) <Дванов оглядывался / оборачивался назад и его глаза теряли город из виду / он провожал город взглядом / его глаза следили за городом, опускавшимся в долину / он стал упускать город из виду>. Или даже так:

аа) <город, располагавшийся / лежавший в долине, какое-то время еще отражался в глазах Дванова, но постепенно опускался / исчезал из поля зрения, занимая, как и все вокруг, собственное место в долине, по другую сторону холма, или горы, по которой спускался идущий, вне видимого ему горизонта>.

Здесь платоновские "оглядывающиеся глаза" как бы отделяются от своего обладателя (Дванова), точно оставаясь, застывая на месте, да и город, опускающийся из глаз в (свою) долину, приобретает активность некого самостоятельно субъекта. Кроме того, и в) <сам глаз становится как бы равен долине, уходящей из поля зрения Дванова (для города остается его долина, а для Дванова – то, что способно отразиться в зеркале глаза>. Как будто г) <город опускается вслед за Двановым, но уже по другую сторону холма, они как бы расходятся по разные стороны, что герой фиксирует, время от времени оглядываясь назад>86.

Еще пример. В нем описывается Сербинов, которого под конвоем доставляет в Чевенгур Копенкин:

“Его лицо не имело страха предсмертного терпения, и выражало улыбку любознательности” (Ч).

На самом деле, в языке нет таких словосочетаний, как ?-страх терпения, ? предсмертное терпение, ?-улыбка любознательности, – во всяком случае, они звучат странно и останавливают на себе читательское внимание. (Это было названо выше "подвешиванием" смысла.) Хотя, безусловно, в языке имеются такие вполне "законные" словосочетания, на которые данные косвенно указывают. Ниже я пытаюсь их перечислить вместе с теми побочными смыслами, последовательными шагами для осмысления первоначальных "подвешенных" сочетаний и их комбинаций, которые возникают при осмыслении:

<предсмертные мучения (судороги) / предсмертное желание / предсмертная агония>;

<проявлять, иметь терпение / обладать терпением / терпеливостью к боли / демонстрировать безразличие / быть привычным к виду смерти>, <смертный страх / страх смерти / страх перед смертью (предстоящих мучений) / находиться в ожидании смерти / бояться страданий / терпеливо Это место по содержанию неожиданно перекликается с записной книжкой Марины Цветаевой (1923, Чехия): “Когда я уезжаю из города, мне кажется, что он кончается, перестает быть. (...) # Не было ничего. Из ничего мной выколдовано. Пока держала глазам – жило (росло). Отпустила – стоит (город, человек), каким я его в последнюю секунду видал.

Пребывает, а не продолжается” (Цветаева М. И. Записные книжки. М., 2002. С. 230-231).

Нечто сходное с этим переживанием, впрочем, можно найти и у других (в частности, и в пришвинском дневнике).

ожидать смерти / претерпевать страдания / испытывать смертные муки>;

но также:

<улыбаться от радости / от счастья / проявлять любознательность / выражать любопытство на лице / ?-любопытство, с каким человек может ожидать собственной смерти>.

Платонов специально останавливает внимание, навязывая нам своими царапающими, "корявыми" сочетаниями собственный взгляд на вещи, как бы наталкивает нас на следующие необходимые исходные положения, а именно, а) ?-<что смерть представляет собой некую самостоятельную ценность, которую следует (и даже просто необходимо) вытерпеть, человек совершенно напрасно боится ее>, а также б) ?-<что любознательность человека даже перед лицом смерти может проявлять себя в виде какой-то специфической улыбки, отличимой от улыбки во всех остальных состояниях человека>.

Последние предположения можно было бы назвать и чем-то вроде "идеологем", восстанавливаемых в мышлении платоновских героев. Это специально платоновские воззрения на смерть. В пользу существования подобного рода презумпций или "идеологем" в сознании его героев, да и самого повествователя говорит также и следующий пример (из рассказа Платонова "Размышления офицера"):

“Он скончался мгновенно, не привыкая к своей смерти страданием. ” Обычно можно <привыкнуть к виду (чужой) смерти>, но Платонов как бы делает здесь и следующий шаг: если мы привыкаем к виду чужой, то почему нельзя привыкнуть и – к своей собственной смерти? Он имеет в виду, очевидно, то что <человек умирает в течение все своей жизни, множество раз> и то что <страдание следует воспринимать просто как некое доступное всем средство свыкнуться со своей собственной смертью, принять ее как необходимость и выход>, как бы просто постепенно прививая его себе во все возрастающих дозах – с помощью (многоразовой) прививки от смерти, вроде прививки от кори или оспы.

Еще один, уже цитировавшийся пример:

“Дождь весь выпал, в воздухе настала тишина и земля пахла скопившейся в ней томительной жизнью” (Ч).

Во-первых, обычно с неба "падают / выпадают / валят(ся) / летят", как правило, какие-нибудь твердые частицы (хлопья, крупинки, осадки итп.), а для дождя и его обычной субстанции, капель или струй, характерны такие глаголы, как: а) <льются / капают / низвергаются / летят>. Во-вторых, то, что данный процесс закончен или подходит к концу87, стандартно выражается следующим образом: б) <дождь прошел / кончился>. В-третьих, для того чтобы можно было сказать, что всё вещество (капли или струи дождя) израсходовано и в месте его скопления (на небе в туче) ничего уже не осталось, придется допустить в ситуации такого наблюдателя, который способен видеть ситуацию Можно наверно назвать это функцией FinFunc0 от ситуации 'дождь'.

в целом, т. е. как бы заглянуть внутрь тучи. Платонов в приведенном примере словно навязывает нам естественную для его мира, но, конечно, не вписывающуюся ни в какое нормальное положение вещей точку зрения, будто мы вслед за повествователем имеем возможность заглянуть в тучу и убедиться, что в ней больше нет исходного вещества для дождя. Ср. обиходное: <весь продукт (песок, мука, овес итд.) уже вышел>.

Пучок расходящихся смыслов Если вернуться с образу Мандельштама (см. эпиграф выше), то его можно иллюстрировать следующим примером из “Чевенгура”:

“Сейчас женщины сидели против взгляда чевенгурцев и гладили под одеждой морщины лишней кожи на изношенных костях. Одна лишь Клавдюша была достаточно удобной и пышной среди этих прихожанок Чевенгура, но к ней уже обладал симпатией Прокофий” (Ч).

Вот как можно бы было привести платоновское сочетание в соответствие с нормами языка:

а) <Прокофий обладал симпатией Клавдюши [здесь с перестановкой актантов] / был ей симпатичен / имел у нее успех / владел ее сердцем> или:

б) <сама Клавдюша симпатизировала / отдавала предпочтение Прокофию>, или:

в) <Прокофий питал симпатию / имел пристрастие / проявлял слабость к Клавдюше / испытывал к ней влечение / она в его глазах обладала привлекательностью> или:

г) <Прокофий обладал преимуществом перед всеми остальными в глазах Клавдюши / имел (и заявлял на нее) свои права>, или даже д) <пользовался такой же симпатией (у кого-то третьего), как сама Клавдюша> и, наконец, е) <он обладал ею как женщиной>.

Здесь смысл складывается как бы из некоторого "пересчета". Находясь в подвешенном состоянии, читатель должен рассуждать примерно так: раз в тексте не употреблено ни одно из нормальных нейтральных выражений (а, в), то имеется в виду, может быть, что-то еще: либо конверсив первого (б), либо несколько изысканное (г), либо можно предположить даже (д), или же весь смысл сводится к тривиальному (е). То есть результирующий смысл "осциллирует" и получается как некое умозаключение, происходящее как бы на бессознательном уровне, но так и не доводимое до конца, остановленное где-то на середине, когда отметены еще далеко не все конкурирующие осмысления кроме одного-единственного, как полагалось бы при однозначном понимании, и остается некое их множество. (Мы не всегда уверены в том, что его исчерпали.) Это и есть то, что я называю "расходящимся пучком" смыслов.

Предпоследний пример: (тут речь идет о воспоминаниях детства Чиклина:) “Солнце детства нагревало тогда пыль дорог, и своя жизнь была вечностью. среди синей, смутной земли, которой Чиклин лишь начинал касаться босыми ногами” (К).

Упрощая эту фразу, можно истолковать ее с помощью следующих смыслов:

а) <в то время мальчик только лишь начинал жить / только начинал твердо стоять на ногах / прочно вставал на ноги / делал только первые шаги>, и б) <его будущая жизнь представала перед ним как некая вечность>;

в) <он подступал вплотную / вступал в непосредственный контакт с миром / начинал касаться / трогать руками / пробовать / щупать / ощущать / притрагиваться к настоящей, реальной жизни>;

г) <ребенок наконец начинал касаться земли т. е. может быть, просто начинал доставать до пола, например, сидя за столом со взрослыми во время еды>;

д) ?-<спускался на землю с заоблачных высот воображения, с которых почти ничего из реального не видно / трудно разглядеть в подробностях настоящую землю и всю жизнь на ней>.

Это еще один пример расходящейся последовательности смыслов, которую можно назвать "пучком", или даже "ветвящимся деревом" наведенных, индуцированных в нашем сознании осмыслений. Полагаю, что описанный механизм понимания поэтического текста действует при восприятии текстов любой природы – по крайней мере, понимание всегда включает в себя элемент предположения.

Порождение причудливых платоновских “идеологем” можно проследить также и на генитивных конструкциях. Почему, например, выделенное ниже словосочетание звучит странно и кажется нам неправильным?

“... Горло [Козлова] клокотало, будто воздух дыхания проходил сквозь тяжелую, темную кровь”... (К).

Употребляемое в обычной речи сочетание а) <вдыхаемый ртом / входящий через рот воздух> было бы тут уместнее и проще для понимания. Вдыхать можно и через рот, и через нос, к тому же вдыхать – и аромат, и запах чего-то.

Т. е. каждое из нормативно сочетающихся друг с другом слов имеет (должно иметь), помимо своего соседа по словосочетанию, по крайней мере несколько иных кандидатов на заполнение объектной валентности, и только потому не оказывается избыточным (вдыхать ртом, вдыхать воздух). Но "дышать", т. е.

"<производить> дыхание" вообще можно только посредством "воздуха". Это неотъемлемая характеристика дыхания: сам смысл 'воздух' входит в смысл слов "дышать / дыхание" так же, как то, что субъектом процесса очевидно должно быть "живое существо", и так же как входит компонент 'воздух' в смысл слов "ветер, дым, ураган, сквозняк";

ср. "дышать" – 'вбирать и выпускать воздух';

"ветер" – 'движущийся поток, струя воздуха' (БАС). Это "презумптивные" компоненты в составе значений данных слов. Тем самым в сочетании "воздух дыхания" содержится некий плеоназм. Впрочем, аномальность данной генитивной конструкции не только в этом. Вот если бы в процессе дыхания всегда имелся налицо некий результат (или эпифеномен), то конструкцию с генитивом употребить было бы возможно! Сравним выражения "пар дыхания" и "молекулы дыхания" (по типу "капли дождя / крупинки снега" итп.) – они вполне естественны, например, когда на морозе дыхание становится видимо, или когда частицы воздуха каким-то образом специально помечены и исследователь в состоянии их наблюдать. Вот платоновское словоупотребление и создает такую иллюзию, что повествователь способен видеть, держа в поле зрения весь воздух, который входит и выходит из легких человека, будто он контролирует этот процесс или даже буквально "видит насквозь саму душу" человека. Здесь характерное для Платонова опредмечивание, материализация метафоры.

V. Родительный падеж (пролетарий от грамматики и гегемон в языке Платонова) Пролетарий – бобыль, бездомок или безземельный, безприютный, захребетник (Даль);

1) наемный рабочий в капиталистическом обществе, лишенный средств производства;

2) гражданин древнего Рима, принадлежащий к сословию неимущих (МАС)88.

По обилию “родительности” в текстах писателя легко убедиться, что родительный падеж и сочетание именительного с ним используются Платоновым как своего рода пролетарий от грамматики, то есть что оно способно выполнять любую работу и выражать любое значение. На эту конструкцию Платонов как бы делает ставку и возлагает основную ответственность в своем замысловатом и трудном, часто неудобочитаемом языке. Генитивная конструкция (в том числе и частотно) выступает у него как некий гегемон среди прочих грамматических конструкций. Тут можно провести аналогию с той ролью, которую, как считалось, играет в нашем, советском обществе соответствующий класс. При этом, на мой взгляд, для Платонова наиболее существенной выступает следующая из существовавших коннотаций слова пролетарий: пролетарий это тот, кто готов выполнять любую работу практически бесплатно, на одном лишь энтузиазме и “сознательности”, для того чтобы принести пользу человечеству. Этот смысл – конечно, никогда не существовавшего в действительности денотата – тем не менее, на мой взгляд, реально и имелся в виду, пусть как некий провозглашаемый, указуемый идеал, к которому человечество (всё прогрессивное) должно было стремиться и “идти”.

Но кроме и помимо этого возвышенного смысла, те же сочетания с родительным падежом выполняют иную, в чем-то прямо обратную функцию.

Постоянной и нарочито “конфузной” постановкой любого слова в сочетание с генитивом Платонов заставляет нас домысливать его смысл, приписывая словам, его составляющим, какие-то невиданные, не существующие в нашем языковом сознании обобщенные свойства, наталкивая и наводя нас на какие-то дополнительные выводы. По мнению рассказчика, некоторые исходные положения, предстающие чрезвычайно странными для нашего здравого смысла, как будто вполне естественны и должны сами собой вытекать – при одном только упоминании тех или иных ситуаций. То, что постоянно происходит у Платонова, – это какая-то неоправданная генерализация, обобщение и унификация. Тот же самый прием можно было бы назвать также родительным демагогическим, или “родительным навязываемого обобщения”. Автор как будто провоцирует нас поддаться на его провокацию, Тогда, согласно определениям МАСа, пролетариев при социализме вообще, как будто, и не должно быть?

приняв такое именование, но тут же и заставляет подозревать, что сам он смотрит на нее иначе. Постоянная игра на этих двух полюсах – между пафосом и иронией – характерна практически для всех основных произведений Платонова и чрезвычайно осложняет чтение его книг.

В идеальном виде правило – или даже назовем его так – закон платоновской “генитивизации всего и вся” может быть сформулирован в следующем виде:

L (genit): если в общеупотребительном языке существует какое бы то ни было отличное от генитивного словосочетание, то его, в целях спрямления89, стыдливого упрощения речи (может быть, даже в целях некоего языкового аскетизма или “самооскопления”90) следует упростить, заменив данную синтаксическую конструкцию – на генитивную. При этом слово-хозяин ставится в именительном падеже, а зависимое слово, слово-слуга, переводится в родительный.

Интересно было бы сравнить по частоте генитивное сочетание в русском языке, например, – с выполняющим аналогичные роли (прежде всего партитива и принадлежности) сочетаниями "Y's X", "Y X" в английском языке (sister’s book, human beeng) или во французском – с сочетанием с предлогом de: "X de Y" (livre de mon frere), а в немецком – с композитными сложными словами типа "YX", "Y-esX", да и самой генитивной конструкцией "Y-es X", лежащей как будто исторически в основе сложных слов в немецком.

Как писал немецкий филолог (В. Шмидт): "Образование типа "Haus-Vater" ни при каких обстоятельствах мы не можем превратить в противоположное ему "Vater-Haus", не изменив сразу же радикально его значение" (см. также интересные связанные с этим вопросом возражения Бюлера91).

В отличие от того что должен интуитивно ощущать всякий носитель языка – относительно подобных конструкций в русском языке, а также в отличие от того, что в процитированном отрывке говорилось о генитивной конструкции и о сложных словах в немецком языке, – Платонов как будто пытается, расширив объем применения, изменить сам смысл конструкции с родительным падежом в русском языке! Во всяком случае чрезмерное расширение им употребления этой конструкции (явно за счет других) как бы призвано "расшатать" сами ее Термин из статьи Леонида Борового “"Ради юности". Андрей Платонов” (Боровой Л. Язык писателя. М., 1966. С. 176-218).

Так, в походных (в некотором смысле экстремальных) условиях человек отказывается от использования “буржуазных” вилки, тарелок, рюмок итп. в пользу более пролетарских столовых приборов – ложки, ножа, миски и кружки, без которых уже нельзя обойтись (специальный набор рюмок берется исключительно эстетами этого вида проведения отдыха).

Или на работе женщина одевает комбинезон, делающий ее неотличимой от мужчины пролетария, а в обычной жизни это их вынужденное “равенство” нарушается.

Строение человеческой речи. Элементы и композиции // в кн. : Бюлер К. Теория языка.

Репрезентативная функция языка. (1934). М., 1993. С. 300-315. Выше цитировался: Schmidt W. Die Sprachfamilien und Sprachkreise der Erde. Heidelberg: Winter, 1927, – по той же книге Бюлера (С. 311).

рамки. Генитивная конструкция выступает как самая частотная из конструкций его "выморочного", остраненного языка. Попробуем разобраться, какие выгоды это ему дает. Для этого пройдемся по некоторым типичным платоновским парадоксальным сочетаниям с генитивом. Вот простейший пример подобной платоновской трансформации:

“Никто не гулял [по садам] в праздности настроения” (ЮМ).

Исходным образцом могло служить:

а) <никто не гулял в праздном настроении / в праздности>92.

Получаемое у Платонова в данном случае минимальное приращение смысла можно сформулировать следующим образом:

аа) <потакать своим настроениям – значит пребывать в праздности>.

Или даже:

ааа) <человек может гулять или обращать какое-либо внимание на собственное настроение только предаваясь праздности>!

Приведу интересный вариант осмысления того, как у Платонова обычно оживляется внутренняя форма слова – из работы Марины Бобрик (указ. соч. с.

180.):

"Употребление Род. п. вместо прилагательного в сочетании билет партии (вместо партийный билет) имеет прежде всего функцию "остранения"... Билет вновь попадает в свойственный ему круг лексических ассоциаций (билет в цирк, на стадион итп.), а Род. п.

партии актуализирует значение принадлежности (билет партии = билет, выданный партией и ей принадлежащий). " В стандартном сочетании языка партийный билет – стертая исходно неопределенная (или ушедшая на задний план) ‘принадлежность’ оказывается вытеснена более актуальной – именно принадлежностью самому субъекту: по русски можно сказать, например: Вот это мой партийный билет. Зато в платоновском сочетании подобное расщепление отношений принадлежности оказывается как будто уже невозможным: менее важная, второстепенная и как бы само собой разумеющаяся принадлежность (кем, какой организацией, выданный билет?) выходит на передний план, а более важная в обычной жизни принадлежность субъекту при этом игнорируется (на первом месте – общественное, а личное – на последнем). У Платонова становится уже невозможно сказать: Это мой билет партии – в значении ‘это мой партийный билет’. То есть партия оказывается не просто тем учреждением, не только той инстанцией, которая выдала данному человеку свой членский билет, но как бы – и его постоянным обладателем, “держателем билета”. Это смысл, навязываемый нам необычным платоновским сочетанием.

Или, почему можно сказать: Человек произнес нравоучительное замечание / сделал нравоучительный жест / изобразил жест участия, но при этом нельзя, т. е. неправильно сказать, как это делает Платонов:

Здесь, как и раньше, в угловых скобках дается перебор смыслов-толкований данного места неоднозначности, или “смыслового тупика”, каковой (перебор) в принципе неокончателен.

“Сафронов... изобразил рукой жест нравоучения и на лице его получилась морщинистая мысль жалости к отсталому человеку” (К) ?

Встает вопрос, в чем мог выражаться подобный жест нравоучения? – Может быть, просто в том, что человек а) <погрозил пальцем>?

Или же возникающую в результате платоновского употребления словесную шероховатость следовало бы устранить следующим образом:

б) <Сафронов сделал определенный жест, выражающий нравоучение, и на его лице получилась / запечатлелась мысль, выражающая жалость> ?

Здесь подставлены вспомогательные глаголы лексических функций, нормально выражающие смысл Oper1 от соответствующих ситуаций, т. е. :

высказывать, выражать, читать (нравоучение);

отражать (мысль);

выражать (жалость). То есть по сравнению с простейшим вариантом (а) у Платонова избран более “официальный” способ обозначения действия.

Заметим, что при этом предполагается, как будто, что читателю должно быть хорошо известно, каким именно жестом выражается нравоучение, а какая мысль – выражает жалость, что само по себе совсем не тривиально. Оба прочтения соответствуют интерпретации конструкции с генитивом при помощи квантора общности, но вообще говоря, возможна и иная ее трактовка – с квантором существования. Вот необходимые для этого "исправления" во фразе:

бб) <Сафронов изобразил что-то рукой / сделал какой-то жест, который можно было бы понять как некое нравоучение / в результате которого получилось что-то похожее на нравоучение>;

ббб) <он сделал жест, показав своим видом, что (готов прочесть собеседнику что-то вроде нравоучения;

и на его лице обозначились морщины / его лицо все покрылось морщинами / сморщилось от жалости / он наморщил лоб, выразив этим жалость>.

Итак, возникают таинственные, не известные в действительности сущности – жест нравоучения и – мысль жалости93. Этот прием можно было бы назвать родительным фикции, генитивом некоего “мифологического конструкта”, может быть даже – “родительным идеологическим”.

Слово осторожность для платоновского героя обозначает просто предрассудок, а опасность может служить выражением противоположных чувств – как вызывать скорбь, так и быть приятной:

“Воробьи, увидев Чепурного, перелетели из-за предрассудка осторожности на плетень” (Ч).

То есть, можно было бы сказать просто:

а) <перелетели из осторожности> ?

Но, значит еще, кроме того, как будто:

Относительно смешения у Платонова событий, “проходящих по ведомству” Мысли и Чувства, см. главу IX.

б) <сознание воробьев заражено предрассудками (у них тоже, как у людей, “общественное сознание”?): осторожность и выступает одним из таких типичных предрассудков> или даже в) <воробьи, как будто, и сами знают (должны понимать), что осторожничают, отдаваясь во власть предрассудка, но все же предпочли перелететь на плетень, от греха подальше>.

После изгнания из Чевенгура полубуржуев Чепурный “бродил со скорбью неясной опасности” (Ч).

Получается, что <скорбь, как будто всегда и является неотъемлемым сопровождающим моментом опасности>, или что <уже под влиянием одной только – неясно откуда грозящей – опасности человек способен предаваться настоящей скорби>?

В самом деле, по логике здравого смысла, попадая в опасность, человек начинает волноваться, он тревожится, беспокоится, а не зная, откуда грозит эта опасность, может испытывать тревогу или даже тоску, но уж во всяком случае не скорбь. Скорбеть нормально можно по поводу чего-то безусловно трагического и реально произошедшего горя, например: Он скорбит о потере близкого друга. Ср. в словаре: скорбь – ‘сильная печаль, горесть’;

Скорбеть – ‘испытывать сильное горе’. Получается так, что от одной возможности возникновения опасности герои Платонова способны ощущать то же самое, что и от реально потрясающего их страдания. Что это, преувеличение или предвосхищение его? Значит, герои настолько чувствительны? Но из других примеров, как будто, этого не следует, а следует иногда прямо обратное.

Вот сочетание, описывающее сходную с предыдущим установку сознания.

Чепурный скармливает собаке белые пышки, взятые из домов бывших "буржуев" (чтобы не пропадало добро):

“собака ела их с трепетом опасности”... (Ч) Нормально было бы, например, сказать так:

a) <дрожа / трепеща / будучи / пребывая – в трепете перед возможной опасностью>.

Но без какого-нибудь из подобных "разбавляющих" смысл конструкции с родительным вспомогательных глаголов-связок напрашивается такое обобщение, что всякой опасности (возникающей как перед человеком, так и перед животным) должен сопутствовать трепет, то есть как будто собака ест б) <с привычным трепетом, характеризующим возникновение какой бы то ни было опасности>.

Но это гораздо менее нормально, чем в любом из обычных выражений с этим словом – ср. значение трепет – ‘внутренняя дрожь, волнение от какого то сильного чувства’ – трепет сердца / страсти итп. (МАС). Может быть, трепет здесь просто некое остранение “дрожи”? Т. е.

в) <ела, дрожа от опасности>?

Таким образом, с одной стороны, в мире Платонова осторожность (вспомним пример с воробьем) может рассматриваться как пустой предрассудок, а, с другой стороны, даже неясная опасность (у собаки) способна ощущаться как трепет и даже скорбь. Но оказывается, что опасность может быть еще и приятной – как у Дванова:

“В вагоне Дванов лег спать, но проснулся еще до рассвета, почувствовав прохладу опасности” (Ч).

Этой фразе можно придать следующий набор осмыслений:

а) <проснулся, почувствовав легкий холод и какую-то неизвестно откуда грозящую ему опасность / у него по коже (по спине) пробежали мурашки>.

Слово прохлада в языке означает нечто приятное, почти такое же, как тепло (в отличие от холода и от жары), но только с презумпцией, что раньше, т. е. до ощущения самой прохлады, субъекту было слишком жарко (а не холодно, как в презумпции слова согреться).

Ср. прохлада – 'умеренный холод, свежесть воздуха' – Уж солнце к западу идет, И больше в воздухе прохлады (Лермонтов);

прохлаждать – 'освежать, давая облегчение от жары' (БАС).

Но тогда из платоновской фразы можно сделать вывод, что само состояние безопасности (а также беспечности и покоя) во время сна герой представляет себе как что-то непереносимое – как жару или угар, что конечно странно. Здесь прохлада, по-видимому, действительно должна быть воспринята как атрибут ‘опасности’, а сама опасность переосмысливается как сопутствующее пробуждению ‘избавление от жары (какого-то прямо животного, потому что бессознательного, безмятежного) состояния сна, и как возвращение к разумной жизни а, соответственно, к более человеческому (и более напряженному, сознательному) состоянию’. Она для героя всегда желанна и приятна. Значит, можно было бы сказать:

б) <проснулся, почувствовав неясную опасность как спасение от жары и от наваждений своего сна / ощутил прохладу сознания как что-то влекущее к себе – даже своей опасностью94>.

Теперь другие, также весьма характерные для Платонова и часто переосмысливаемые им словечки – ожесточение, уничтожение и жестокость – тоже в сочетаниях с родительным. В первом примере речь идет об инвалиде Жачеве, который высказывает Вощеву свое неудовольствие (вернее, даже озлобление) по поводу неловко высказанных ему слов сочувствия:

“... сказал с медленностью ожесточения” (К)...

То есть, может быть а) <постепенно все более и более ожесточаясь>, или <с медленно нарастающим ожесточением>;

б) <произнес медленно, с характерным ожесточением>, или с умалчиваемыми кванторами:

Вспомним опять же Жить среди опасностей – в идеале у Ф. Ницше.

бб) <будто состоянию ожесточения всегда присуща какая-то особенная медлительность проявления>. (Здесь автор как будто предполагает, что в сочетании медленность ожесточения перед читателем образец медлительности такого же “законного” типа, как, например, медлительность черепахи.) Рассмотрим и другой, сходный пример:

“Лампа горела желтым загробным светом, Пиюся с удовольствием уничтожения потушил ее”... (Ч) Нормально было бы сказать:

а) <потушил лампу с удовольствием (очевидно, от сознания правильности того, что свет потушен)>.

Но Платонов будто пытается разобраться подробнее еще и в конкретных причинах такого удовольствия:

аа) <испытывая при этом удовольствие от пользы и глубокой осмысленности своего действия, как от уничтожения никому не нужного, только зря горящего света>.

То есть в платоновском выражении как бы само собой предполагается, что тушение лампы – ради экономии электричества – автоматически приносит удовольствие. Попутно все-таки вызывает недоумение, что самому действию 'уничтожение' приписана категория 'удовольствие'. Тем самым уничтожение должно числиться в ряду известных видов удовольствия. Получается своего рода оксюморон. Обнаруживается пугающая привычность (или даже естественность – с точки зрения героя) получения удовольствия от (всяких?) действий, направленных на уничтожение!

Подобного рода примеров (со словами жестокость и ожесточение) у Платонова довольно много. Вот еще один:

“Вощев с жестокостью отчаяния своей жизни сжал лопату”... (К) Можно бы было сказать проще:

<страдая от жестокости жизни / испытывая жестокое отчаяние / отчаявшись / доведенный до жестокого отчаяния всей жизнью>.

Но также, по платоновской “наводимой” логике выходит, что у всякого отчаяния есть (или должна быть?) какая-то особая, характеризующая его проявление жестокость! Имеется в виду просто крайняя степень проявления отчаяния, его пароксизм, или же все-таки что-то еще? Опять-таки, до конца неясно.

Сравним, насколько привычны и естественны для нас в отличие от вышеприведенного, с одной стороны, такие сочетания, как: радость жизни / счастье материнства / удовольствия семейной жизни итп., а с другой стороны, мучения смерти / страх наказания / стыд разоблачения / отвращение (перед) убийством итд. Имеются в виду, очевидно, наиболее стандартные действия (или опять-таки лексические функции) от указанных событий ситуаций: радость – от жизни как таковой, то есть от всякой жизни, или просто от того, что человек жив;

счастье, которое приносит с собой всякое материнство, или материнство как таковое;

мучения, испытываемые при любой смерти, (от того, что происходит во время или непосредственно перед самой смертью);

страх, который возникает у человека при ожидании (какого бы то ни было) возможного наказания итд. итп.

Примечательно, однако, что у описанного и иллюстрируемого здесь правила, т.

е. сведения разнообразия проявления грамматических отношений – к одному единственному, наиболее примитивному, упрощенному (как бы пролетарскому) синтаксическому отношению имеется и обратная сторона. В том случае, если как раз генитив нормативен для данного используемого Платоновым сочетания, тогда уже он может быть заменен – например, обратно на ту же атрибутивную связь (но просто эти замены менее частотны). Вот пример:

“Сафронов приоткрыл от разговорного шума один глаз”...

Выражение разговорный шум очевидно получено из исходного: <услышав шум / из-за шума разговоров / от шумного (громкого) разговора>.

Вот еще один, но довольно сложный пример такой обратной трансформации из привычной генитивной конструкции – в атрибутивную (и даже предикативную). Женщины, которых видит в городе Прушевский, - “ходили медленно, несмотря на свою молодость, – они, наверно, гуляли и ожидали звездного вечера;

их ноги ступали с силой жадности, а телесные корпуса расширились и округлились, как резервуары будущего, – значит, будет еще будущее, значит, настоящее несчастно и далеко до конца” (К).

Сила жадности – это примерно то же, что и просто жадность или жадная сила, т. е. : а) <женщины ступали по земле с какой-то особенной силой / или: с силой, проявляющей себя в какой-то особой жадности (жадности к жизни?)>;

б) ?-<с той силой, которая присуща всякой новой зарождающейся жизни>.

Это типичное для Платонова сворачивание атрибутивного сочетания – в генитивную группу, но вот телесные корпуса – уже обратная операция, т. е.

разворачивание обычной в языке генитивной конструкции (корпус тела) в форму несуществующего в норме и в природе, остраненно-атрибутивного сочетания, снова “карябающего” наше стандартное восприятие и заставляющего звучать в глубине сознания, может быть, такие обертоны, как :

в) ?-<телесный цвет / бестелесный образ / бесплотное тело / телесные наслаждения> итд. итп.

Привходящие же смыслы для сочетаний “будет еще будущее” и “настоящее было несчастно”, в отличие от буквального: ‘они, эти женщины, в настоящий момент все (поголовно) были несчастны’, как мне кажется, следующие:

г) <то, что происходит в настоящий момент (на котловане, да и вообще в стране), не принесет, да и не может принести никому никакого счастья, да и настанет ли когда-нибудь счастливое будущее, неизвестно>.

При этом из конструируемых смыслов <все их несчастное настоящее> или <все несчастье их настоящего> с развертыванием номинативной группы в предикацию – на основе созвучия – возникает (или только угадывается?) еще и следующая глубокомысленная сентенция:

е) <что-то настоящее из задуманного должно осуществиться, оно будет еще не сейчас: так сказать, оно не “сейчасно”, а только когда-нибудь в далеком будущем>.

Но зачем Платонову вообще нужны два рода преобразований – с одной стороны, приведение всех разнородных грамматических конструкций к единообразию, выравнивание их в каком-то едином строю, нивелирование “по ранжиру”, а с другой стороны, расподобление тех, которые как раз нормально сводятся к единству своим обычным употреблением в речи? В этом, как мне кажется, можно видеть его отклик на "веяние эпохи", т. е. как бы исполнение того "социального заказа", который, применительно к писателю, требовал создания нового языка, того языка, который созвучен “революционной эпохе” и внятно воспроизводил бы основные тенденции, в соответствии с которыми и "должно" развиваться общество. Нам сейчас, конечно, вольнo осуждать этих людей, пытавшихся выстроить новый мир на пустом (или “расчищенном до основания”) месте – сред чиста поля или даже в некоем котловане, как видел это Платонов, – но сами-то эти люди, как правило, искренне верили в правоту и непогрешимость своих идеалов. Остается присоединиться к мнению такого стороннего наблюдателя происходящего во все эти безумные годы в России, каким был, например, биолог Н. В. Тимофеев Ресовский, проведший (волею судьбы и отчасти – своею собственной) с по 1945 годы в Германии. Вот как он, например, описывает (в своих воспоминаниях, написанных после его возвращения на родину) работу советского транспорта – по контрасту с работой транспорта “нормального” (то есть, в данном случае, немецкого, “буржуазного”):

“С этим я познакомился, только вернувшись в обширное наше Отечество, что, оказывается, не транспорт для людей, а люди для транспорта. Как и торговля не для людей, а люди для торговли, чтобы существовала советская торговля. И электричество-то наше не для публики, а публика для электричества. Вот. А там [т. е. в Германии] все для публики сделано.

Там в часы пик и трамваи, и автобусы "бисы" ходят. Пройдет номер, и через минуту "бис" идет. Ежели сидячих мест нет, кондуктор высовывает морду и говорит: “Через минуту будет "бис"”. А чтобы такого, как у нас, как сельди в бочке напиханы были, друг другу ноги бы отдавливали, [такого не бывает]”95.

Именно эта основная, и, надо сказать, конечно, глубоко "идеалистическая" мысль – что не весь мир – мир вещей – создан для человека, а именно человек призван служить данному для него как бы извне – миру идей, пронизывала всю жизнь людей в советской России более 70 лет в ХХ веке. Эту идею творчество Платонова доносит до нас со всей ее художественной (а иногда и нехудожественной, во всяком случае, нетрадиционной) наглядностью и характерной для этого писателя “вывернутостью на себя”.

В заключение еще несколько платоновских примеров конструкций с родительным, некоторые из которых дополнительно используют Тимофеев-Ресовский Н. В. Воспоминания. (1974-1978) М., 1995. С. 185-186.

многозначность слова свой (все примеры – из незаконченного произведения “Технический роман”):

“краснея от стыда своего возраста”: то есть то ли <стыдясь своей молодости>, то ли <испытывая присущую молодому возрасту стыдливость>;

“произнес... в тревоге своей радости”;

“устранить... слезы трогательности из глаз”;

“сидели тихо, с умытыми лицами покорности невежеству”;

“тишина природной безнадежности”: то ли <природа не могла дать никакой надежды (и ничем обнадежить героя, то есть молчала на все его призывы, не могла ничем ответить>, то ли <герой и сам не возлагал на природу никаких надежд>;

“сжимал свое сердце в терпении ненависти”: то есть <герой весь сжался как пружина от своей ненависти> или <еле-еле смог утерпеть, с трудом удерживаясь, чтобы не сказать что то, не выплеснуть свою ненависть>;

“почувствовал жар ярости во всем теле”: то ли просто <чувствовал жар>, то ли <был переполнен яростью / почувствовал ярость всем своим сердцем>.

Тут везде на заднем плане на основе двоящихся, троящихся итд. смыслов Платонов строит что-то вроде недискретного, мерцающего смысла в нашем сознании. Он намеренно нарушает привычный синтаксис внутри первоначально двучленного сочетания, и этим добивается неоднозначности подчинения вообще всех слов во фразе. Общий смысл становится при этом как бы неупорядоченным графом на множестве всех слов фразы, “подвешиваясь” в читательском сознании. Мы оказываемся вынуждены порождать этот смысл заново, снова и снова прикидывая на него разнообразные, в том или ином отношении подходящие обличья.

Последний из разбираемых здесь примеров:

“сердце [его]... сбилось с такта своей гордости” (ТР).

Это может значить либо:

а) <у героя – гордое сердце;

он (из-за чего-то) вдруг сбился со своей мысли, осекся, усомнился в своей правоте>, б) <у него ёкнуло сердце, сбившись с привычного ритма – как человек сбивается с привычного шага, когда идет с кем-то в ногу>. Кроме того, возможно на контрасте имеется в виду еще и лермонтовское “пустое сердце бьется ровно”, то есть в) <данный человек вдруг потерял самообладание, утратил спокойствие, ощущение самодостаточности и довольства собой>. Навязываемый при этом смысл презумпция как будто: <всякое сердце работает в такт со своей (присущей ему) гордостью>, или <сама гордость будто и приводит в действие (заставляет работать) сердце, а если она хоть на секунду оставит человека, или он сам не попадет с нею в такт, как некому звучащему внутри камертону, то сердце может просто остановиться>.

Надо сказать, что существующие сегодня частотные словари (за исключением словаря Josselson 1953), к сожалению, не дают нам информации об употребительности того или иного падежа существительных в русском языке. Поэтому приходится вести подсчеты, так сказать, “в рукопашную”. Для нескольких произведений Платонова (“Чевенгур, Котлован, Впрок, Ювенильное море, Счастливая Москва, Фро”) в выборках примерно по 5 страниц мной были подсчитаны все падежные употребления существительных (и субстантивированных прилагательных). Полученные результаты (в процентах по отношению ко всем вообще употреблениям падежей) сравнивались с таким же подсчетом в выборках из произведений Пушкина, Гоголя, Набокова и Булгакова, а также с данными по словарю Йоссельсона (см. Таблицу 3). В итоге, как и следовало ожидать, получилось, что платоновский язык в большинстве случаев превышает нормы употребления родительного падежа в произведениях русских классиков (страницы были взяты из “Капитанской дочки”, “Невского проспекта”, “Камеры обскура” и “Мастера и Маргариты” – в таблице соответствующие колонки обозначены сокращенно, по первым буквам), а в некоторых своих более поздних произведениях (“Фро” 1936), где Платонов под давлением критики, может быть, несколько “умеряет” своеобразие и оригинальность своего языка, пытаясь писать более стандартно и общепонятно, этот показатель приближается к верхней границе нормы у классиков. Тем не менее, следует фиксировать общую тенденцию – к повышению уровня “родительности” в прозе Платонова.

Табл. 4: Употребление падежей у существительных (в %-ах) Ч-р К-н В-к ЮМ СМ Фро КД НП ММ КО Й-н И. п. 27,1 31,2 29,1 23,7 28,8 32,5 26,1 26,8 33,5 23,4 38, Р. п. 28,2 26,9 29,6 30,9 30,9 24,3 16,9 22,8 23,9 23,4 16, Д. п. 5,3 6,7 4,8 6,0 4,2 4,6 10,2 4,1 5,4 7,5 4, В. п. 20,0 19,1 19,3 23,9 16,6 21,9 23,9 21,0 20,9 22,9 26, Т. п. 11,3 8,1 8,5 5,8 8,2 7,0 13,5 12,9 6,7 10,2 6, П. п. 8,2 8,1 8,7 9,8 11,3 9,8 9,4 12,4 9,7 12,5 6, Всех 476 780 378 482 476 502 490 395 373 401 1млн К-т 1,67 1,87 1,63 1,54 1,47 2,24 2,95 2,10 2,28 1,98 3, В таблице приводятся цифры употребления падежных форм существительных в единственном и множественном числе вместе, но выборки из текстов были взяты преимущественно с непрямой речью (везде кроме “Чевенгура” это первые 5 страниц). У Йоссельсона же в словаре данные по падежам для Ед. и Мн. числа разделены, а данные совместно по непрямой речи отсутствуют (есть только порознь – сколько в Ед. и Мн. числе в прямой речи и в непрямой речи). Этим и объяснятся, на мой взгляд, превышение в цифрах Йоссельсона доли Именительного с Винительным падежей вместе над всеми остальными (особенно Предложным), по сравнению с полученными мной. Для прямой речи, согласно данным Йоссельсона, Род. п. составляет среди прочих падежей от 16,0% (в Ед. ч.) до 19,5% (во Мн. ч.), а для непрямой речи – от 14,3% (в Ед. ч.) до 26,4% (во Мн. ч.). У Платонова же показатель “родительности”, как можно видеть из Таблицы, значительно выше – от 24,3% до 30,9%.

В колонке “Всех” в данной Таблице указаны объемы каждой из выборок (в количестве слов).

Если вычислить Коэффициент субъектно-объектного обозначения ситуации/события (с помощью двух падежей: Им. п. + Вин. п.) относительно обозначения ее при помощи косвенного указания (в Род. п.), то у Платонова он колеблется от 1,54 до 2,24 (см. строку К т), а у остальных из взятых классиков он в основном выше (за исключением Набокова и Гоголя). По Йоссельсону для прямой речи он составляет 4,08 (в Ед. ч) и 3,34 (в Мн. ч), а для непрямой речи 3,83 (в Ед. ч) и 1,56 (в Мн. ч). Таким образом, платоновский язык создает впечатление, как если бы его герои и сам автор постоянно говорили, употребляя только существительные во множественном числе, доля родительного падежа в которых значительно выше.

Когда, наконец, у филолога появятся средства для незатруднительного подсчета употребительности падежей, будет небезынтересно сравнить то, как колеблется доля “родительности” у Платонова от ранних его рассказов, еще времен Воронежа, к зрелым вещам, написанным уже в Москве, а также от “Чевенгура” и “Котлована” к повестям и рассказам позднего периода, периода войны. Среди иных средств собственно платоновского, отличного от общепринятого, языка можно было бы исследовать повышенное употребление в его произведениях слов с обобщающим смыслом (например, существительных на -ство, -ость итп. суффиксами), но технически и этот подсчет произвести пока довольно трудно. Зато подсчитать количество употреблений им выражений вообще, в общем, в целом, в сущности, в основном, главным образом итп. – задача вполне реальная (жаль только, что частотные словари не дают нам статистики жестких, но неоднословных сочетаний). Если бы это было возможно, кроме того, хорошо было бы подсчитать соотношение упоминаемых в платоновских произведениях а) конкретных реалий, то есть вещей, имеющих под собой зримые (или ощутимые) денотаты – типа штаны, арбуз, дом, плач итп., с одной стороны, и б) вещей абстрактных, имеющих содержание скорее концептуальное (типа человечество, пустота, смерть, жадность, душа), с другой. Или, если еще упростить процедуру, можно было бы просто установить соотношение конкретных реалий (а) и их обобщенных генерализованных наименований (б), т. е. наличие для перечисленных в а) родовых пар типа одежда, фрукты, здания, звуки итд. По данному параметру язык Платонова должен быть прямым антиподом, например, любящему описание всяческих частностей, подробностей и конкретных деталей языку В. Набокова. (Впрочем, и сами подробности, интересные для этих двух авторов, можно было бы сравнить между собой.) VI. Портрет человека “Среду профессиональных литераторов избегает. Непрочные и не очень дружеские отношения поддерживает с небольшим кругом писателей. Тем не менее среди писателей популярен и очень высоко оценивается как мастер... 96” Собственно описания лица, в обычном, принятом для литературного произведения смысле, Платонов как будто избегает. Вместо этого почти каждый его герой это или “человек со среднерусским лицом” (Ч), или же у него лицо – “никакое, не запоминающееся”, с чертами, “стершимися о революцию”.

Например, Чепурный выглядит как “монголец на лицо”, сам себя, да и все, как он говорит, называют его “чевенгурским японцем”: важна, видимо, не точность национального определения, а скорее просвечивающее евразийство и азиатчина;

кроме того, он невысок ростом и “со слабым носом на лице” (Ч).

Под стать Чепурному и Копенкин: “малого роста, худой и с глазами без внимательности в них” (Ч). Исследовательница А. Тески замечает, что другой платоновский герой, Вощев, появляется в “Котловане” как индивидуальность, но никакого описания его внешности или свойств характера не приводится. Он дается нам, как все персонажи повести, освобожденным от человеческого тела или мозга, и нет ничего в их мыслях, что могло бы отличить одного от другого97. Платонов настаивает на точке зрения, что внешность не важна ему как художнику и что стремится он показать вовсе не ее, а что-то другое, внутреннее и внеположенное по отношению к ней. Хотя, казалось бы, что же еще можно описывать, кроме внешности, при том специфическом, максимально "незаинтересованном" (но это не значит поверхностном) взгляде, которым автор пользуется для ведения повествования с особой позиции повествователя как “евнуха души” человека? Таким образом, на лицах всех без исключения платоновских героев проступает прототипическое сходство, некий человек вообще – средний, массовый, приблизительный. Здесь оказывается почти не важно, кто именно перед нами – Вощев ли (из "Котлована") или Александр Дванов (из "Чевенгура"), Прушевский или Сербинов, дочь владельца кафельного завода Юлия или же девушка-учительница Соня Мандрова (она же потом еще и женщина-аристократка Софья Александровна, в глазах Сербинова).

И еще при чтении Платонова почему-то сразу всплывают перед глазами полотна Павла Филоноваи лица его героев – усредненные, как бы сделанные из Из материала "Справки", составленной сотрудником секретно-политического отдела ОГПУ на А. Платонова.

Teskey A. Platonov and Fyodorov: the influence of Christian philosophy on a soviet writer.

1982. Melksham, pp. 113-114.

единого материала, который будто только и важен сам по себе, безотносительно к конкретной личности, на которую истрачен. Платонова с Филоновым уже сближали и раньше98: ведь, действительно, у них обоих как бы “все оказываются вовлеченными в насилие и делят ответственность за страдания, болезни и смерть людей”99. Лица и тела героев обоих художников, изнуренные, измученные, исковерканные жизнью, с застывшими следами пережитого горя, с морщинами натруженного работой тела, более значимы для авторов, чем внешняя красивость. Этим они, может быть, и дороги своим создателям. Филонов называл свой метод "аналитической сделанностью", предполагая, что идя всегда от частного к общему, художник сможет воссоздать в конечном синтезе на полотне любой предмет или явление, за изучение которого он берется. Центральной составляющей внутри движущей ими обоими мифологии, кажется, можно считать следующий сформулированный одним из них принцип:

“Я могу делать любую форму любой формой и любой цвет любым цветом, а произведение искусства есть любая вещь, сделанная с максимумом напряжения аналитической сделанности”100.

Но кроме того, в лице каждого платоновского персонажа проступает автопортретное сходство. Как будто красок хронически не хватает, и почти всякий раз герой – <наскоро, в спешке? или ради какой-то непонятной экономии вещества?> срисовывается автором с самого себя. Если сравнивать все-таки имеющиеся описания лиц героев с тем, каким видели самого Платонова современники, то "автопортретность" становится очевидной101. Но всё, что говорится о внешности одного героя (например, о бывшем красноармейце Никите Фирсове в "Реке Потудани") применимо практически к любому другому, и почти всегда это походит на самоописание (всмотримся тут снова в платоновские фотографии):

“Это был человек лет двадцати пяти от роду, со скромным, как бы постоянно опечаленным лицом... ” (РП).

А вот Дванов во время партийного собрания присматривается к Гопнеру, – к “пожилому и сухожильному человеку, почти целиком съеденному сорокалетней работой;

его нос, скулья и ушные мочки так туго обтянулись кожей, что человека, смотревшего на Гопнера, забирал нервный зуд. [... ] Долгая работа жадно съедала и Толстая-Сегал Е. Литературный материал в прозе А. Платонова // "Возьми на радость" To Honour Jeanne von de Eng-Liedmeier. 1980. Amsterdam;

или: “Литературная аллюзия..." в ее книге “Мирпослеконца”. 2002. С. 352-365;

Гаврилова Е. Н. Андрей Платонов и Павел Филонов // Литературная учеба. М., 1990, № 1. В статье Карасева “стершиеся” лица героев Платонова сравниваются с лицами героев на полотнах К. Малевича (Карасев Л. Лики смеха // Человек. № 5. М., 1993. С. 152).

Гаврилова, указ. соч., с. 165. Кстати, эта идея несколько позже, в книге О. Меерсон, сделается вообще центральной при анализе творчества Платонова – в его, так называемом, неостранении.

Фрагмент рукописи Филонова. (1923) // цит. по: Ю. [П. ] Маркин. Павел Филонов. М., 1995. С. 9. Сравним: “Подобно [Филонову] Платонов выражает любой смысл любым словом..." (Гаврилова, с. 172).

Андрей Платонов. Воспоминания современников. Материалы к биографии. М., 1994.

съела тело Гопнера – осталось то, что в могиле долго лежит: кость да волос;

жизнь его, утрачивая всякие вожделения, подсушенная утюгом труда, сжалась в одно сосредоточенное сознание, которое засветило глаза Гопнера позднею страстью голого ума” (Ч).

Позже Дванов видит того же Гопнера спящим:

“... Дыхание его было так слабо и жалко во сне, что Дванов подошел к нему и боялся, как бы не кончилась жизнь в человеке. [... ] Видно было, насколько хрупок, беззащитен и доверчив этот человек, а все-таки его тоже, наверное, кто-нибудь бил, мучил, обманывал, и ненавидел;

а он и так еле жив и его дыхание во сне почти замирает. Никто не смотрит на спящих людей, но только у них бывают настоящие любимые лица;

наяву же лицо у человека искажается памятью, чувством и нуждой” (Ч).

На мой взгляд, тут нам, читателям, загадана определенная загадка. Платоновым намеренно оставлена неопределенность – не ясно, что хотел сказать автор: то ли и в самом деле, любимые, то ли во сне лица бывают по-настоящему любящие? Но если любимыми, то кем? Может быть, только спящих и следовало бы, по-настоящему, любить или только их лица, как бы остановленные и застывшие во сне, мы и оказываемся в состоянии любить?

Или только во сне они, спящие, и любят нас по-настоящему? Собственно, формально загвоздка тут в том, как истолковать слово настоящие. В зависимости от этого возможны следующие прочтения:

а) <только у спящих бывают такие лица, которые мы в состоянии по настоящему любить / которые только и достойны нашей главной, единственной любви> или же б) <только у спящих бывают лица, в которых становится видна (просвечивает) их любовь к нам, т. е. бескорыстное, незаинтересованное чувство, а наяву, в отличие от этого, лицо искажается посторонними чувствами, сиюминутной нуждой или какой-то конкретной заинтересованностью, и любовь оказывается уже неуловима>.

В пользу последнего прочтения, трансформированного по сравнению с "буквой" того, что вроде бы сказано в самом тексте, говорит напрашивающийся параллелизм, паронимия:

сп-ящ-их = насто-ящ-ие люб-ящ-ие.

Герои Платонова, да и сам повествователь частенько тайно разглядывают спящих, словно ожидая какого-то откровения (желая увидеть неизвестное), но на них вместо одухотворенных лиц, по большей части, глядят просто незнакомые или даже мертвые лица (известно, что сон метафорически близок к смерти):

“Прушевский еще раз подошел к стене барака, согнувшись, поглядел по ту сторону на ближнего спящего, чтобы заметить на нем что-нибудь неизвестное в жизни;

но там мало было видно, потому что в ночной лампе иссякал керосин, и слышалось одно медленное, западающее дыхание” (К).

А вот Дванов на собрании рассматривает уже Чепурного, не зная еще ни его самого, ни о его главном достоянии – городе Чевенгуре, окончательно вступившем (под его руководством) в коммунизм:

“Партийные люди не походили друг на друга – в каждом лице было что-то самодельное, словно человек добыл себя откуда-то своими одинокими силами. Из тысячи можно отличить такое лицо – откровенное, омраченное постоянным напряжением и немного недоверчивое. Белые в свое время безошибочно угадывали таких особенных самодельных людей и уничтожали их с тем болезненным неистовством, с каким нормальные дети бьют уродов и животных: с испугом и сладострастным наслаждением” (Ч).

Здесь Платонов, с теперешней нашей точки зрения, конечно же, "грузит" нам идеологию: почему уничтожали уродов именно "белые"? – с точки зрения самих "белых", они били, конечно, выродков. Автор использует удобный в идеологическом отношении штамп. Но ведь более интересно Платонову всегда именно отличное от общепринятого, отступающее от нормы, а здесь он как будто вполне остается в ее пределах. Но с другой стороны, отождествление "белые – дети нормальные" наталкивает на мысль: "красные – ненормальные"?

В любом случае характерным для Платонова является мотив "отличительности" лиц тех героев, которым он сочувствует. Это парадоксально уживается с ранее отмеченной принципиальной неважностью, безразличием к деталям внешности, а вторит этому мотив "самодельности" (почти филоновской "сделанности") и лица, и самого человека. Уместным представляется также привести следующую фиксацию Платоновым своего переживания – доходящего почти до болезненности, как мы увидим, (из записной книжки):

“Когда я вижу в трамвае человека, похожего на меня, я выхожу вон. # Я не смотрюсь никогда в зеркало, и у меня нет фотографий. # Если я замечу, что человек говорит те же самые слова, что и я, или у него интонация в голосе похожа на мою, у меня начинается тошнота”102.

Сопоставим это со следующим отрывком из "Чевенгура", где Софья Александровна показывает Симону Сербинову фотографию Дванова. Тут напротив, подчеркивается неотличимость и неотличительность лица героя.

Портреты платоновских героев как бы должны быть именно такими – внешне незапоминающимися. Сам автор намеренно устраивает так, чтобы мы не могли отличить их друг от друга. Все они как бы смазаны, на одно лицо:

“Софья Александровна глядела на фотографию. Там был изображен человек лет двадцати пяти с запавшими, словно мертвыми глазами, похожими на усталых сторожей;

остальное же лицо его, отвернувшись, уже нельзя было запомнить.

Сербинову показалось, что этот человек думает две мысли сразу и в обеих не находит утешения, поэтому такое лицо не имеет остановки в покое и не запоминается.

– Он не интересный, – заметила равнодушие Сербинова Софья Александровна. – Зато с ним так легко водиться! Он чувствует свою веру, и другие от него успокаиваются. Если бы таких было много на свете, женщины редко выходили бы замуж”103 (Ч).

Разве не примечательно, что даже по такому скупо очерченному, крайне нехарактерному изображению на фотографии, и увиденному-то всего лишь один раз, за чаем у новой знакомой, Сербинов позднее, уже оказавшись в Чевенгуре, сразу узнает Сашу Дванова!

Платонов А. Деревянное растение. М., 1990. Напомню, что здесь и далее (как и выше) знаком # я обозначаю опускаемый из цитаты абзацный отступ (М. М.).

Последнее выражение дополнительно толкуется в конце главы XVI.

Казалось бы, как же так? С одной стороны, в словесных портретах – полное "усреднение" и неразличение лиц героев, а применительно к себе или к любому сколько-нибудь дорогому, "сокровенному" персонажу вдруг такая повышенная требовательность, такое нежелание ни на кого и ни на что быть похожим? По моему, выраженные здесь идеи, как это ни странно, дополняют друг друга.

Платонов верен себе: внешний облик ему не важен именно потому, что слишком беден для передачи внутренних отличий, отличий меня от другого.

Описание чего-то типичного для литературы, к примеру, красоты чьих-то женских глаз или ножек является слишком "дешевым" для Платонова приемом, он сознательно не хочет вписываться с его помощью в контекст, не хочет себе позволить чужими инструментами играть на переживаниях читателя. Ему претит или даже, как будто, прямо постыдна всякая литературно гарантированная правильность в описании внешности (исключая описание уродств и вообще некрасивого – как раз для них он делает исключение: можно было бы, основываясь на этом, считать его последователем эстетики авангарда). По Платонову, достойно писательского ремесла описывать лишь внутреннюю суть явления – ту предельную ("аналитическую", как назвал ее Филонов) реальность, которую нельзя увидеть обычным зрением. Для этого и служат его постоянные переосмысления обычных языковых выражений и загадывание читателю загадок.

При этом двойственность описания, ведущегося как бы одновременно с противоположных точек зрения, скрывает за собой область повышенного интереса Платонова – внешность совсем не не важна для него, как можно было подумать вначале, и он отказывается от ее традиционного описания не просто для того, чтобы как-то выделиться, но именно из-за особой стыдливости, своеобразного "воздержания" и неприятия заштампованного и лживого, с его точки зрения, языка описания человека – в качестве стандартного объекта применения литературного ремесла. В этом, как почти во всех заветных мыслях, Платонов доходит до крайностей и парадоксов. Красота человеческого тела как бы "снимается" – через уродство.

Уже простое проявление чувств у героев Платонова носит характер парадокса: когда видится одно, на самом деле это означает, разъясняет нам Платонов, нечто совсем другое:

“Гопнер с серьезной заботой посмотрел на Дванова – он редко улыбался и в моменты сочувствия делался еще более угрюмым: он боялся потерять того, кому сочувствует, и этот его ужас был виден как угрюмость” (Ч).

Мотив "сокращенности" и уродства человеческого тела, столь важный для Платонова, вплетается в противопоставление бодрствования, как жизни сознания, с одной стороны, и сна, как жизни чувства и царства бессознательного, с другой. Тут и оказывается, что только во сне у людей бывают "настоящие любимые лица", а то, что предстает при свете дня (что остается от настоящего в человеке) – всегда неистинное, усредненно статистическое и потому подверженное искажениям. Последнее в физическом плане воплощается в образе платоновского калеки, человеческого обрубка, урода и недо-человека, (инвалид Жачев и тоскующий "почерневший, обгорелый" медведь-молотобоец в "Котловане", горбун Кондаев в "Чевенгуре", Альберт Лихтенберг в "Мусорном ветре", который варит суп из собственной ноги, девочка Безручка в платоновской переработке русской сказки104 и многие, многие другие герои). Если пойти еще дальше, эта же идея воплощается в том изуродованном, как бы самого себя насилующем языке, на котором изъясняются почти все платоновские персонажи (и вынужден говорить, за редкими исключениями, сам платоновский повествователь). Если истерзанное, изуродованное прошлой жизнью тело – это как бы платоновская стыдливая замена, преодоление "слишком роскошного", телесного и чувственного в человеке, то самооскопленный, юродствующий, подчеркнуто некрасивый язык – это как бы уже платоновская сублимация ментального плана, то, во что автор намеренно загоняет свою и нашу мысль. Такие преобразования, согласно Платонову, и сводят, в идеале, человека к "человеку разумному", или к голому интеллекту, содрав с него “наружную кожу” – кожу (животного) чувства и несовершенной пока души, обнажая в нем то, ради чего за него еще стоит бороться – сознание (об этом подробнее ниже, в главе про ум и чувство).

Платоновское описание внешности человека – что-то мямлящее скороговоркой, как и сами тела его героев, уменьшенные, сокращенные и максимально "стушевавшиеся". Вот в рассказе "Река Потудань" возвратившийся с войны сын, Никита, видит через окно избы своего отца:

“Старый, худой человек был сейчас в подштанниках, от долгой носки и стирки они сели и сузились, поэтому приходились ему только до колен. [... ] Потом он побежал, небольшой и тощий, как мальчик, кругом через сени и двор – отворять запертую калитку”.

Изнуренность работой и "истраченность" жизнью делает из чевенгурских “прочих” каких-то просто не-людей: “... Слишком большой труд и мучение жизни сделало их лица нерусскими. ” То есть по рождению они, может быть, русские, но прожив жизнь становятся – неизвестно кто. (Е. Яблоков заметил, что это определение – нерусские – значит то же, что в другом месте “Чевенгура” – международные лица105.) В крайнем случае, внешность героя может описываться, но как нечто странное, отталкивающее, ненормальное, во всяком случае, не привлекающее к себе:

“... В теле Луя действительно не было единства строя и организованности – была какая-то неувязка членов и конечностей, которые выросли изнутри его с распущенностью ветвей и вязкой крепостью древесины” (Ч).

Еще один шаг, и такое описание станет близко кафкианскому ужасу перед собственным телом. Вот запись из дневника Сербинова:

“Человек – это не смысл, а тело, полное страстных сухожилий, ущелий с кровью, холмов, отверстий, наслаждений и забвения... ”.

Мотив отрубленных рук у женщины встречается еще в средневековом европейском фольклоре, есть он и в “1001 ночи”. Но почему же именно его выбирает Платонов, обращаясь к иллюстрации сказки?

Яблоков Е. А. Комментарий... С. 627.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.