WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |

«ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА Статьи о русской литературе XIX-начала ХХ века ЛЕНИНГРАД «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1989 ББК 83.3 PI M 69 Составление, вступительная статья ...»

-- [ Страница 2 ] --

Я обращаю только внимание читателя на точку зрения гр. Толстого Она прежде всего не нова. Она установ­ лена лет приблизительно за тридцать до занимающей нас статьи, но отнюдь не славянофилами, а европей­ скими социалистами. Если где искать у гр. Толстого славянофильских или «почвенных» тенденций, так именно в указанной статье, которая, собственно говоря, представляет целую политическую программу в сжа­ том, скомканном виде. Между тем здесь-то и выступает всего резче непричастность гр. Толстого к славяно­ фильству В статье нет и помину об одной из любимей­ ших тем славянофильства — о великой роли, предна­ значенной провидением славянскому миру, долженству­ ющему стереть с лица земли или по крайней мере со­ вершенно посрамить мир романо-германский. Мало то­ го, что тема эта не затронута в статье — гр. Толстой и вообще не написал на нее ни одной строки,— статья отрицает ее в самом корне, ибо гр. Толстой признает, что исторический ход событий сам по себе неразумен, бессмыслен, что для человека неустранимо сознание возможности с ним бороться, свободно ставя перед со­ бой идеалы. Гр. Толстой с своей обычной смелостью бросает перчатку историческим условиям, вовсе не имея в виду, соответствуют они или не соответствуют нача­ лам русского, а тем паче славянского национального духа. Мистицизм, уверенный, что им уловлены пути, которыми провидение направляет человечество к из­ вестной цели, и пошлая трезвость, не знающая нравст­ венной оценки исторических явлений,— обе эти край­ ности, так часто совпадающие, уничтожены гр. Толстым одним ударом. Не отрицая законов истории, он провоз­ глашает право нравственного суда над историей, право личности судить об исторических явлениях не только как о звеньях цепи причин и следствий, но и как о фак­ тах, соответствующих или не соответствующих ее, лич­ ности, идеалам. Право нравственного суда есть вместе с тем и право вмешательства в ход событий, которому соответствует обязанность отвечать за свою деятель­ ность. Живая личность со всеми своими помыслами и чувствами становится деятелем истории на свой собственный страх. Она, а не какая-нибудь мистическая сила, ставит цели в истории и движет к ним события сквозь строй препятствий, поставляемых ей стихийными силами природы и исторических условий. Гр. Толстой во всех своих доводах опирается единственно на разум и логические доказательства, что было бы для славяно­ фила почти невозможным подвигом при рассуждениях о русском народе и европейской цивилизации. Правда, как и славянофилы, гр. Толстой много говорит о народе и скептически относится к благам европейской цивили­ зации. Но разве сочувствие народу и критика европей­ ской цивилизации составляют монополию славнянофи лов? Во всяком случае, гр. Толстой иначе относится к обоим этим пунктам славянофильской программы.

Хотя славянофилы и много толковали о «народе», но почти всегда разумели под этим словом стихийную со­ вокупность людей, говорящих русским языком и насе­ ляющих Россию. Гр. Толстой не признает этого единст­ ва русских людей или по крайней мере усматривает в нем такие два крупные обособления, что считает воз­ можным приравнивать их отношения к отношениям враждебных национальностей. Для него «общество» и народ стоят друг перед другом в таких же, если мож­ но так выразиться, нравственных позах, как французы и немцы в тот момент, когда они взаимно величают друг друга безмозглыми и пустоголовыми. Интересы «обще­ ства» и народа, говорит он, всегда противоположны.

Правда, славянофилы также указывали на рознь идеа­ лов и интересов высших и низших слоев совокупности русских людей. Они полагали, что рознь эта порождена петровским переворотом, и только им Говорят, что и гр. Толстой относится к петровским реформам отрица­ тельно. Я этого не знаю, потому что печатно гр. Толстой в таком смысле не высказывался. Во всяком случае, это весьма возможно. Но я почти уверен, что печатное из­ ложение мнений гр. Толстого о петровской реформе вполне обнаружило бы его непричастность к славяно­ фильству, хотя бы уж потому, что Русь допетровскую он не может себе представлять в розовом свете. И в до­ петровской Руси существовали раздельно народ, «за­ нятые классы» и, как выражается гр. Толстой, «обще­ ство», правда грубое, грязное, невежественное, но все таки «общество». Что гр. Толстой именно так смотрит на дело, это видно из общего характера вышеприведен­ ных его воззрений и из некоторых прямых указаний.

Очень любопытно, например, следующее замечание.

В статье «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» гр. Толстой рассуждает, между прочим, о пре­ подавании истории и о том, следует ли ребятам только сообщать сведения или же давать пищу их патриоти­ ческому чувству. Рассказав о впечатлении, произведен­ ном на детей повестью о Куликовской битве, он замеча­ ет: «Но если удовлетворять национальному чувству, что же останется из всей истории? 612, 812 года — и всего».

Это — замечание глубоко верное само по себе и вполне совпадающее с общим тоном десницы гр. Толстого.

Действительно, 1612, 1812 года и отчасти времена мон­ гольского ига суть единственные моменты националь­ ной русской истории, в которые не было никакой розни между целями и интересами «общества» и народа.

Много других блестящих войн вела Россия, и для «общества», для «незанятых классов» суворовский пе­ реход через Альпы или венгерская кампания могут представлять даже больший патриотический интерес, чем 1612 и даже 1812 год. «Общество» знает цену тем отвлеченным началам, ради которых Суворов перехо­ дил через С.-Готард или русские войска ходили усми­ рять венгров. Народ — профан в этих отвлеченных на­ чалах: они не будят в нем никаких необыденных чувств, потому что не имеют с ним жизненной связи. И я уве­ рен, что рассказ о почти невероятном подвиге перехода через Чертов мост или о том, что Гёргей пожелал сдаться русским, а не австрийцам,— не могут возбу­ дить в народе ни патриотической гордости, ни вообще какого бы то ни было живого интереса, несмотря на то, что в обоих этих случаях русское оружие покрылось неувядаемою славой. Худо ли это, хорошо ли это — другой вопрос, но это — так. Гр. Толстой, в той же статье о преподавании истории, неподражаемо мастер­ ски передает сцену оживления, возбужденного в ясно­ полянской школе рассказом о войне 1812 года, особенно тот момент, когда, по определению одного из учеников, Кутузов наконец «окарачил» Наполеона. Суворов, Потемкин, Румянцев и другие славные русские полко­ водцы «окарачивали» почище Кутузова, но они всегда останутся для народа бледными и неинтересными фи­ гурами. Вот что, я думаю, хотел сказать гр. Толстой своим замечанием об исключительном, с точки зрения народа, характере 1612 и 1812 годов. Глубоко патрио­ тическая подкладка «Войны и мира» в связи с другими причинами утвердила во многих убеждение, что гр. Толстой есть квасной патриот, славянофил, что он падает ниц перед всем, что отзывается пресловутой и едва ли кому-нибудь понятной «почвой», что он верит в какое-то мистическое величие России и проч. Одни радовались, другие бранились, а между тем это убеж­ дение решительно ни на чем не основано. Оно не оправ­ дывается даже шуйцей гр. Толстого, о которой — в следующий раз. Я не отрицаю случайных совпадений воззрений гр Толстого с тем или другим пунктом сла­ вянофильского учения, но это совпадения именно толь­ ко случайные. Гр. Толстой написал резко патриоти­ ческую хронику Отечественной войны, он написал бы, вероятно, таковую же хронику событий Смутного вре­ мени. Не спорю, он впал бы, может быть, при этом в не­ которую односторонность и преувеличение в оценке грехов и заслуг той или другой исторической личности, того или другого исторического факта. Но одно верно:

роста и развития московской, допетровской Руси он ни­ когда не изобразит розовыми, угодными для славяно­ филов красками. Не напишет он также ничего подобно­ го «Богатырям» г. Чаева или «Пугачевцам» гр. Салья са. Сравнение этих романов с «Войной и миром» очень соблазнительно и, смею думать, было бы небезынтерес­ но с точки зрения профана. Но я должен отказаться от этой соблазнительной темы. Скажу только следующее.

Ни от читателей, ни от критики не укрылась подража­ тельность произведений гг. Чаева и Сальяса;

слишком очевидно было, что эти писатели рабски копируют ма­ неру «Войны и мира». Порешено было, что это плохие копии, и только, все было сведено к степени таланта.

Только наш уважаемый сотрудник, г. Скабичевский, взглянул на дело несколько иначе. Но, будучи все-таки уверен в славянофильстве гр. Толстого, он, мне кажет­ ся, далеко не вполне измерил глубину различия между «Войной и миром», с одной стороны, и «Пугачевцами» и «Богатырями»— с другой. Гг. Чаев и Сальяс дей­ ствительно рабски копировали манеру «Войны и мира» и изо всех сил старались то же слово так же молвить.

Насколько неудачны оказались их старания, это дело второстепенное, ввиду того, что они не сумели схватить главного и существеннейшего в воззрениях гр. Толстого.

Они, гг. Чаев и Сальяс, могут любую страницу русской истории, не моргнув глазом, обработать на манер «Войны и мира», и выйдет ни хуже ни лучше, чем «Бо­ гатыри» и «Пугачевщина», а гр. Толстой призадумает­ ся. А если, паче чаяния, не призадумается и в суворов ских, например, походах времен императора Павла увидит общенародное русское дело, то напишет вещь плохую, сравнительно, разумеется, говоря. Вещь эта будет потому плоха, что гр. Толстой не верит в единство целей и интересов всех людей, говорящих русским язы­ ком, на протяжении всей русской истории. Он знает, что единство это есть явление крайне редкое в русской, как и в европейской истории, что много нужно условий для совпадения славы оружия с интересами и идеалами народа. Он лишен первобытной невинности и наивности людей, считающих возможным и даже обязательным гореть патриотическим пламенем при всякой победе русского оружия и вообще на всякой громкой странице русской истории. И если бы он вздумал заставить своих героев пламенеть по таким же поводам, по каким пла­ менеют почти все «герои», то есть положительные типы гг. Чаева и Сальяса,— это было бы пламя фальшивое, бледное, негодное, недостойное мыслящего и убежден­ ного художника.

Повторяю, случайные совпадения мнений гр. Тол­ стого с славянофильскими воззрениями разных оттен­ ков возможны и существуют, но общий тон его убежде­ ний, по моему мнению, самым резким образом противо­ речит как славянофильским и почвенным принципам, так и принципам «официальной народности». В этом меня нисколько не разубеждают и слухи об отрица­ тельном отношении гр. Толстого к Петровской реформе.

Надо, впрочем, заметить, что только первые, старые славянофилы ненавидели и презирали Петра. Тепереш­ ние же эпигоны славянофильства относятся к нему со­ всем иначе. Года два тому назад я был приглашен на ве­ чер, на котором должен был присутствовать один до­ вольно известный петербургский славянофил. «Живого славянофила увидите»,— заманивали меня. Я пошел смотреть на живого славянофила. Он оказался челове­ ком очень говорливым, красноречивым и, между про­ чим, с большим пафосом доказывал, что Петр был «святорусский богатырь», «чисто русская широкая на­ тура», что в нем целиком отразились начала русского народного духа. Это напомнило мне, что тоже прикос­ новенный к славянофильству г. Страхов одно время очень старался доказать, что нигилизм есть одно из са­ мых ярких выражений начал русского народного ду­ ха... Я думаю, что если гр. Толстой исполнит припи­ сываемое ему намерение написать роман из времен Петра Великого, то оставит эти несчастные начала на­ родного духа, которые каждый притягивает за волосы к чему хочет, совсем в стороне. Быть может, он потщит­ ся свалить Петра с пьедестала как личность, быть мо­ жет, он казнит в нем человека, толкнувшего Россию на путь европейских форм раздвоенности народа и «обще­ ства». Славянофильства тут все-таки не будет. Критика европейской цивилизации, представленная в статье о прогрессе гр. Толстым, и критика славянофильская не только не имеют между собой ничего общего, но мудре­ но даже найти два исследования одного и того же предмета, более противоположные и по исходным точ­ кам, и по приемам, и по результатам. Прошу читателя сравнить воззрения гр. Толстого с следующими, напри­ мер, строками, заимствованными из статьи «Зигзаги и арабески русского домоседа», напечатанной в № 4 «Дня» за 1865 год. Уверяю вас, что я не рылся в книгах для того, чтобы выудить этот перл. Мне хоте­ лось найти что-нибудь подходящее для сравнения.

Я взял первое попавшееся под руку славянофильское издание и, перевернув несколько страниц, нашел сле­ дующее:

«Всяким довольством обильна, величавым покоем полна, протекала когда-то старинная дворянская жизнь домоседская: мед, пиво варили, соленья солили и гостей угощали на славу — избытком некупленных, богом да­ рованных благ. И этой спокойно-беззаботной жизни не смущала залетная мысль, а если бушевала подчас кровь — пиры и охота, шуты и веселье разгулом утоля­ ли взволновавшуюся буйную кровь». Затем идет длин­ ное, все в том же шутовском стиле, описание запусте­ ния дворянской домоседской жизни. Все это просто подход, автору просто хочется сказать, что Южной России нужны железные дороги. Поговорив и о русских красавицах, и об удалых тройках, и еще невесть об чем, автор подступает наконец, с божией помощью, к Илье Муромцу, ну, а уж известное дело, что от Ильи Муром­ ца можно прямым путем до чего угодно дойти. Автор и доходит: «Не старцев, калик перехожих, ждет томя­ щийся избытком богатств несбытных, земель непочатых южнорусский край — ждет он железного пути от сре­ динной Москвы к Черному морю. Ждет его могучего соловьиного свиста древний престольный город Киев;

встрепенется, оживет в нем старый русский дух бога­ тырский;

воссияют ярким золотом потемневшие злато главые церкви, и звонче раздастся колокольный тот звон, что со всех концов земли русской утомленные си­ лы, нажитое, накопленное горе ко святым пещерам зо­ вет, облегченье, обновленье дает. Торный, широкий след проложила крепкая вера, нетронутая да тяжелая, жиз нию вскормленная скорбь народная — к городу Киеву.

Но на перепутье другом создали силы народной жизни новый город Украйны, Харьков торговый,— бьет клю­ чом здесь торговая русская жизнь, север с югом здесь мену ведет, и стремятся сюда свежие, ретивые русские рабочие силы, к непочатым землям Черноморья и Дона, к просторным новороссийским степям, к Крыму без­ людному, что стоном стонет, рабочих рук просит.

И сильный борец против Киева древнего — юный город, народной жизнью вновь указанный, созданный. Томят­ ся, ждут города и земли — к кому направится новый желанный путь, кому дастся сила, кому бесплодие, бес­ силие?» Редакция «Дня», с своей стороны, не желая уступить в паясничестве своему корреспонденту, делает такое примечание от себя: «Моря и Москвы хочет до ступить Киев;

пуще моря Москва нужна Харькову: Ки­ еву — первый почет, да жаль обидеть и Харькова. Или Русь-богатырь так казной-мошной отощала и ума-ра­ зума истеряла, что не под силу ей богатырскую, не по ее уму-разуму за единый раз добыть обоих путей, обоих морей, железом сягнуть до Черного через Киев-град и Азовское на цепь к Москве через Харьков взять, что­ бы никому в обиду не стало?» Я не об том говорю, что гр. Толстой унизится до та­ кого паясничества только в том случае, если у него бог разум отнимет. Это само собой разумеется. Я обращаю внимание читателей на внутреннюю подделку фактов и понятий, выглядывающую из-под этой нелепой, ре­ жущей ухо подделки речи. Нужды «дворян-домоседов» обставляются звоном киевских колоколов, Ильей Му­ ромцем, каликами перехожими, и выходит так, как буд­ то бы уж не о дворянах-домоседах речь идет, а о вели­ чии всей России. Вместо дворян-домоседов подсовыва­ ется «Русь-богатырь». С паясничеством или без паяс­ ничества, но славянофилы всегда очень удобно справ­ лялись с материальными благами проклятой ими евро­ пейской цивилизации. Они только «духа» европейского не любили, они предпочитали начала русского или сла­ вянского духа. Много они об этом духе толковали, и потому выходило так, что они — необыкновенно воз вышенные идеалисты, до которых гр. Толстому, как до звезды небесной, далеко. В самом деле, он критикует европейскую цивилизацию совсем не с точки зрения ка­ кого бы то ни было «духа», а с точки зрения такой про­ заической и материальной вещи, как «общее благо­ состояние». С этой точки зрения он признает телегра­ фы, железные дороги, книгопечатание, заработную плату и другие «явления прогресса», которых он не пе­ речисляет, явлениями выгодными для известной, малой части русской нации и невыгодными для другой, боль­ шей. Уличайте его в преувеличении, в парадоксах, до­ казывайте, что его точка зрения неверна, но не валите же на него того, в чем он ни на волос не грешен. Не на­ зывайте его славянофилом, когда мудрено найти точку зрения более противоположную славянофильской, чем та, на которой он стоит. Я далек от мысли признавать славянофилов людьми, сознательно подтасовывавшими факты и понятия — напротив, наиболее видные славя­ нофилы были люди вполне искренние. Но тем не менее, оставляя в стороне их богословские воззрения и пан­ славизм (об чем гр. Толстой не написал во всю свою жизнь ни одной строчки), не трудно видеть, что они провозили немало контрабанды под флагом начал рус­ ского народного духа. В экономическом отношении сделать из России Европу легче всего при помощи сла­ вянофильской программы, за вычетом из нее одного только пункта — поземельной общины. Как это на пер­ вый взгляд ни странно, но оно так. Славянофилы ни­ когда не протестовали против утверждения в России европейских форм кредита, промышленности, экономи­ ческих предприятий. Они требовали только, чтобы про­ изводительные силы России и ее потребители находи­ лись в русских руках. Так, например, они требовали по­ кровительства русской промышленности, попросту го­ воря, высоких тарифов. Обставляя это требование орнаментами в вышеприведенном стиле, то есть рас­ суждениями о величии России и восклицаниями о ка­ ликах перехожих и киевских колоколах, славянофилы не смущались тем, что покровительственная торговая политика выгодна не России, а русским заводчикам.

Под покровом киевских колоколов и калик перехожих они, сами того не замечая, стремились ускорить появ­ ление в России господствующих в Европе отношений между трудом и капиталом, то есть того, что сами они готовы были отрицать на словах и что составляет самое больное место европейской цивилизации. Гарантируйте русским фабрикантам десяток-другой лет отсутствия европейской конкуренции, и вы не отличите России от Европы в экономическом отношении. Недаром весьма просвещенные русские заводчики проникаются необы­ чайною любовью к России всякий раз, когда заходит речь о тарифе. Недаром один из ораторов заседающего в эту минуту в Петербурге «съезда главных по маши­ ностроительной промышленности деятелей», кажется известный своим красноречием г. Полетика, восклик­ нул: тогда (то есть после десятка-другого лет отсутст­ вия европейской конкуренции) мы встретим врагов России русскою грудью и русским железом! Вот образ­ чик чисто славянофильского пафоса. Русская грудь, русское железо и враги России играют тут такую же роль, как киевские колокола и Илья Муромец в паяс­ ничестве «Дня» и его корреспондента из дворян-домо­ седов: совсем об них речи нет, совсем они ненужны, совсем они даже бессмысленны, потому что врага нуж­ но встречать просто хорошим железом, а будет ли оно русское или английское — это не суть важно. Русская грудь, русское железо и враги России притянуты сюда в качестве флага, прикрывающего контрабанду, скра­ дывающего разницу между Россией и русскими завод­ чиками. Этим-то скрадыванием и занимались всегда славянофилы. Они знали себе одно: или Русь-богатырь так казной-мошной истощала и ума-разума истеряла, что не под силу ей богатырскую, не по ее уму-разуму иметь своих собственных русских заводчиков, свои собственные акционерные общества, своих собственных русских концессионеров железных дорог и проч. Все выработанные и освященные европейской цивилиза­ цией формы экономической жизни принимались сла­ вянофилами с распростертыми объятьями, со звоном киевских и других колоколов, если они обставлялись рус­ скими и обруселыми именами собственными. А тем са­ мым вызывалось изменение начал русской экономи­ ческой жизни в чисто европейском смысле. Но измене­ ние не могло ограничиться экономической стороной общественной жизни. Допустим, что русские фабри­ канты обеспечены от европейской конкуренции, что вследствие этого Русь-богатырь имеет своих собствен­ ных святорусских пролетариев и свою собственную святорусскую буржуазию;

что значительная часть де­ ревенского населения, стянувшись к городам, передала свои земли собственным святорусским лендлордам и фермерам;

что появилась более или менее высокая заработная плата, появление которой гр. Толстой счи­ тает для России признаком упадка народного богатства и проч. Таким образом, русская промышленность и русское сельское хозяйство процветают. Как отзовет­ ся это изменение на других сторонах русской жизни?

Вовсе не надо быть пророком, чтобы ответить на этот вопрос, потому что означенное изменение уже отчасти совершается. Мы видим, например, что народ забывает те свои, чисто народные песни, которые так восхищали славянофилов как выражение начал русского духа, и запевает:

Мы на фабрике живали, Мелки деньги получали,— Мелки деньги пятаки Посносили в кабаки.

Или:

Я куплю свому милому Тот ли бархатный жилет.

Этой перемене должно, конечно, соответствовать и изменение нравственного характера русского рабоче­ го люда. Политические условия страны опять-таки не­ обходимо должны измениться, экономическая сила буржуазии и лендлордов необходимо повлечет ее по пути развития одного из европейских политических ти­ пов. В конце концов знаменитых начал русского духа не останется даже на семена, хотя процесс начался звоном киевских колоколов и вызовом тени Ильи Муромца.

Может показаться, что первые славянофилы гораз­ до глубже и, главное, проницательнее ненавидели ев­ ропейскую цивилизацию. Я об этом спорить не буду.

Замечу только, что Киреевские, Хомяков были погло­ щены преимущественно богословскими и философско историческими, вообще отвлеченными, теоретическими интересами, что зависело от условий времени. Как только жизнь выдвинула на очередь вопросы практи­ ческие, так немедленно обнаружилось внутреннее про­ тиворечие славянофильской доктрины, ее бессознатель­ ное тяготение к провозу европейской контрабанды под флагом начал русского народного духа. Вообще, я во­ все не претендую на хотя бы даже приблизительно пол­ ный очерк славянофильства и связанных с ним учений.

Славянофильство имело много почтенных сторон и окаг зало немало ценных услуг русскому обществу, чего, впрочем, отнюдь нельзя сказать о его преемниках, о тех межеумках, которые получили название «почвенни­ ков»,— умалчиваю о головоногих «Гражданина».

Я имею в виду только один, но весьма существенный признак славянофильства: в трогательной идиллии или с бурным пафосом, серьезно или при помощи буффона­ ды, но славянофилы упорно отождествляли интересы и цели «незанятых классов» (древней или новой Рос­ сии) с интересами классов занятых, вдвигая их в наци­ ональное единство. Это справедливо и относительно первых славянофилов. Не стану этого доказывать, а просто сошлюсь на г. Страхова. Этот часто очень тон­ кий и меткий писатель назвал Ренана французским славянофилом. А Ренан смотрит на вещи так : «Мы уничтожили бы человечество, если бы не допустили, что целые массы должны жить славою и наслаждением других. Демократ называет глупцом крестьянина ста­ рого порядка, работавшего на своих господ, любившего их и наслаждавшегося высоким существованием, кото­ рое другие ведут по милости его пота. Конечно, тут есть бессмыслица при той узкой, запертой жизни, где все делается с закрытыми дверями, как в наше время.

В настоящем состоянии общества преимущества, кото­ рые один человек имеет над другими, стали вещами ис­ ключительными и личными: наслаждаться удовольст­ вием или благородством другого кажется дикостью;

но не всегда так было. Когда Губбио или Ассиз глядел на проходящую мимо свадебную кавалькаду своего моло­ дого господина, никто не завидовал. Тогда все участво­ вали в жизни всех;

бедный наслаждался богатством богатого, монах радостями мирянина, мирянин молит­ вами монаха, для всех существовало искусство, поэзия, религия». Г-н Страхов прав: это — истинно славяно­ фильские воззрения.

Но это не суть воззрений гр. Толстого. Любопытно, что г. Страхов (статья его о Ренане напечатана в сбор­ нике «Гражданина»), которого нельзя себе представить рядом с гр. Толстым иначе, как в коленопреклоненной позе, и который, впрочем, столь же охотно преклоняет колена перед г. Н. Данилевским и — я не знаю — мо­ жет быть, даже перед кн. Мещерским,— любопытно, что г. Страхов вполне согласен с Ренаном. Он тоже ве­ рит, что толки об «общем благосостоянии» порождены постыдною завистью, сменившею восторг крестьянина старого порядка («молодшего брата»?) перед «свадеб­ ной кавалькадой молодого господина». Но, говорит г. Страхов, Россия гарантирована от толков об «общем благосостоянии» и от духа зависти, гарантирована глу­ бокими началами русского народного духа, которому противен «житейский материализм». Увы! на эти га­ рантии наложил руку не кто иной, как — horribile dictu! * — гр. Лев Толстой. Он, так много превознесен­ ный, меряет западную цивилизацию не началами рус­ ского духа и не какими-нибудь возвышенными мерками смиренномудрия и терпения, а «общим благосостояни­ ем»! Он только потому отрицает эту цивилизацию, что она не ведет к общему благосостоянию, и справься она с этим пунктом — гр. Толстой не будет ничего иметь против нее. Он, гр. Толстой, не смущаясь соображения­ ми г. Страхова о зависти, утверждает, что «молодшему брату» действительно нет никакой причины радоваться на «кавалькаду молодого господина». Этого мало. На гнилом Западе мало ли что делается 28. Но и русский молодший брат, по мнению гр. Толстого, нисколько не заинтересован в том, что «русская помещица, прожи­ вающая во Флоренции, слава богу, укрепилась нервами и обнимает своего обожаемого супруга»;

нечего ему радоваться и тому, что русский купец или фабрикант исправно получает телеграммы о дороговизне или де­ шевизне сахара или хлопчатой бумаги. Молодший брат «только слышит гудение проволок и только стеснен за­ коном о повреждении телеграфов». «Мысли, с быстро­ тою молнии облетающие вселенную, не увеличивают производительности его пашни, не ослабляют надзора в помещичьих и казенных лесах, не прибавляют силы в работах ему и его семейству, не дают ему лишнего работника. Все эти великие мысли только могут нару­ шить его благосостояние, а не упрочить или улучшить, и могут только в отрицательном смысле быть занима­ тельными для него». Вместо того чтобы приглашать молодшего брата радоваться процветанию отечествен­ ной литературы, гр. Толстой уверяет, что «сочинения Пушкина, Гоголя, Тургенева, Державина, несмотря на давность существования, неизвестны, не нужны для на­ рода и не приносят ему никакой выгоды»;

и «чтобы че­ ловеку из русского народа полюбить чтение «Бориса * Страшно сказать! (лат.) — Ред.

Годунова» Пушкина или историю Соловьева, надо это­ му человеку перестать быть тем, чем он есть, то есть че­ ловеком независимым, удовлетворяющим всем своим человеческим потребностям».

Довольно. Прегрешение гр. Толстого очевидно.

Я лично, впрочем, вижу во всем этом не прегрешение, а десницу гр. Толстого, свежую и здоровую часть его воззрений. Я отнюдь не думаю утверждать, чтобы все положительные и отрицательные результаты, к которым пришел гр. Толстой, были вполне верны. Главный и об­ щий их недостаток состоит в излишней простоте. В са­ мом деле, они до такой степени просты, что не могут вполне соответствовать действительности, всегда сложной и запутанной. Но дело не в этом. Раз установ­ лена известная точка зрения на вещи, все остальное дело поправимое. Только за точку зрения гр. Толстого я и стою. И я искренно говорю, что не понимаю ни того, почему гр. Толстой прослыл мистиком, оптимистом, фа­ талистом, славянофилом, квасным патриотом и проч., ни того, почему его воззрения прошли бесследно в шестидесятых годах, когда мы были более или менее восприимчивы к свежей, оригинальной, хотя бы и пара­ доксальной мысли, ни, наконец, того, почему его воз­ зрения возбудили такой шум теперь, когда...

II В статье «О народном образовании» (старой, напе­ чатанной в IV т. сочинений) Толстой говорит: «Мы, русские, живем в исключительно счастливых условиях относительно народного образования;

наша школа не должна выходить, как в средневековой Европе, из ус­ ловий гражданственности, не должна служить извест­ ным правительственным или религиозным целям, не должна вырабатываться во мраке отсутствия контроля над ней общественного мнения и отсутствия высшей степени жизненного образования, не должна с новым трудом и болями проходить и выбиваться из того cercle vicieux *, который столько времени проходили европей­ ские школы, cercle vicieux, состоящий в том, что школа должна была двигать бессознательное образование, а бессознательное образование двигать школу. Евро * Порочного круга (фр.).— Ред.

пейские народы победили эту трудность, но в борьбе не могли не утратить многого. Будем же благодарны за труд, которым мы призваны пользоваться, и по тому самому не будем забывать, что мы призваны совер­ шить новый труд на этом поприще».

Таким образом, граф Толстой, провозглашающий право и обязанность личности бороться с исторически­ ми условиями во имя ее идеалов и отрицающий про­ шлый ход европейской цивилизации, подает руку по­ следним и лучшим плодам этой цивилизации. Эта рука есть десница графа Толстого. Ах, если бы у него не бы­ ло шуйцы!.. Если бы не имели повода пристегиваться к его громкому имени всякие проходимцы, всякие пустопорожние люди и межеумки, по заслугам не поль­ зующиеся сочувствием общества... Какой бы вес имело тогда каждое его слово и какое благотворное влияние имела бы эта вескость!..

Какова бы, однако, ни была шуйца графа Толстого, но уже из предыдущего видно, до какой степени недоб­ росовестно относятся к нему многие наши критики, как хвалители, так и хулители. Замечательны, в самом деле, усилия, употребляемые многими для смешения гр. Тол­ стого со всем, что только есть темного и промозглого в нашей литературе. По поводу статьи «Отечественных записок» и «Анны Карениной» в мрачных, поросших плесенью, пропитанных гнилостью и сыростью подвалах «Гражданина» и «Русского мира» раздались радост­ ные вопли! Своды подвалов тряслись от криков: наш!

наш! Он — певец священных радостей и забав «куль­ турных слоев общества» и изобличитель «науки, им ослушной, суеты и пустоты»! Обитателям подвалов простительно это ликование. Понятно, что им лестно пристегнуться к светлому имени. Понятно также, что им не ясен истинный характер воззрений гр. Толстого на радости и забавы «культурных слоев общества». Много мерзостных подробностей быта этих слоев изображено в «Анне Карениной», и обитатели подвалов, пещерные люди, троглодиты с гордостью указывали на эти по­ дробности как на нечто такое, чего не способны проде­ лать «разночинцы». Еще бы! Но бог с ними, с пещерны­ ми людьми. Им многое простится, потому что они почти ничего не понимают. Совсем иначе приходится взгля­ нуть на статью г. Евгения Маркова «Последние моги­ кане русской педагогии», напечатанную в № 5 «Вестни­ ка Европы». Статьи более недобросовестной, более, скажу прямо, наглой мне давно не приходилось читать.

Г-н Марков тщательно облекается в полную парадную форму либерализма, ежеминутно брякает шпорами ли­ берализма и потряхивает блестящими эполетами либе­ рализма. Статья пропитана лирическим и патетическим жаром, и тем не менее каждая ее строчка, так сказать, точеная, деланная, высиженная с весьма непохвальною целью. Звоном и блеском, которого так много, что даже в глазах рябит и тошно становится, прикрывается не непонимание, а простая передержка. Надо заметить, что автор есть тот самый г. Марков, который некогда полемизировал в «Русском вестнике» с гр. Толстым и которому последний отвечал статьей «Прогресс и определение образования». Я узнал об этом из следу­ ющего величественного заявления г-на Маркова: «С гр. Л. Н. Толстым мы встречаемся не в первый раз.

В 1862 году мы напечатали в «Русском вестнике» статью под заглавием «Теория и практика яснополян­ ской школы», в которой сделали, по возможности, пол­ ный анализ как теоретических заблуждений, так и практических достоинств яснополянской школы. Пе­ дагогический журнал гр. Л. Н. Толстого закончился от­ ветного статьей на нашу статью и не возобновлялся больше. Мы не были настолько нескромны, чтобы при­ писать нашему посильному анализу решение гр. Тол­ стого прекратить защиту исповедуемой им теории обу­ чения, но все-таки надеялись, что и наши замечания имели, вместе со школьным опытом гр. Толстого, неко­ торое влияние на изменение его педагогических убеж­ дений. Поэтому теперь, когда оказывается, что гр. Тол­ стой вновь поднимает старое копье и выступает с про­ поведью тех самых педагогических начал, которые вы­ ставлял он в 1862 году, на нас даже лежит некоторая нравственная обязанность не отказываться от состяза­ ния и явиться на защиту тех общеевропейских основ народного обучения, которые мы отстаивали против гр. Толстого двенадцать лет назад».

Право, мне жаль г. Маркова. Двенадцать лет чело­ век был убежден, что он убедил и победил, спокойно занимался изучением итальянской живописи, недобро­ совестностью адвокатов, красотами Крыма и многими другими предметами — вдруг оказывается, что враг и не думал класть оружие! Положение истинно траги­ ческое. Я не думаю, однако, чтобы из него надлежало выходить при помощи тех приемов, которые г. Марков почему-то называет исполнением «нравственной обя­ занности».

Сердца русских педагогов должны трепетать от ра­ дости. Статья гр. Толстого налетела на них, как не­ ожиданная туча, разразившаяся дождем и градом;

цветы педагогии были прибиты к земле и еле-еле под­ нимали свои растрепанные венчики к небу, прося солн­ ца и тишины. Вся литература, точно сговорившись, дружно поддержала гр. Толстого, а полемические опы­ ты гг. Евтушевского, Бунакова, Медникова, редакции «Семьи и школы» и проч. были так слабы, так незамет­ ны... Но мало-помалу сквозь тучу стали пробиваться солнечные лучи. Первым лучом была статья г. Цветко ва в «Русском вестнике», появившаяся тотчас же вслед за статьей гр. Толстого в «Отечественных записках».

Г. Цветков есть пещерный человек, троглодит, и нападе­ ние его на новую педагогию в лице барона Корфа дол­ жно было приятно щекотать самолюбие педагогов, как и всякое нападение, исходящее из среды пещерных лю­ дей. Но все-таки это был только, так сказать, отрица­ тельный солнечный луч. Мало-помалу и в литературе то там то сям стали проскальзывать более или менее при­ ятные для педагогов вещи (я думаю, тут много помогло педагогам появление в «Русском вестнике» «Анны Ка­ рениной»), а наконец... наконец взошло и солнце, яви­ лась статья г. Маркова «Последние могикане русской педагогии» в майской книжке «Вестника Европы». Во­ семь месяцев пребывали педагоги в томительном ожи­ дании, восемь месяцев г. Евгений Марков работал, ра­ ботал, работал... Результат налицо. Статья г. Маркова во многих отношениях далеко превосходит полеми­ ческие опыты гг. Медникова, Евтушевского, Бунакова и проч. Те только старались быть развязными;

но вся­ кому было ясно, что они чего-то конфузятся. Г-н Мар­ ков действительно развязен и к конфузу не имеет ни склонностей, ни способности. Гордиев узел полемики гг. Медников, Евтушевский, Бунаков и проч. старались распутать бойко и с колкостью, но так как они своим саном учителей юношества более приучены к степен­ ности, то колкость и бойкость им не удавалась;

при распутывании узла у них нервически дрожали руки, нервная дрожь слышалась и в голосе. Г-н Марков, па­ мятуя пример Александра Македонского, не распуты­ вает узла, а разрубает его. Гг. Медников, Евтушевский, Бунаков и проч. имели вид скромных «штафирок», бьющих на то, чтобы действия их имели характер со­ лидности и, будучи втянуты в полемику, наносили уда­ ры столь неграциозно и неуклюже, что напоминали со­ бой разыгравшуюся корову, держащую хвост на отлете вверх и несколько вбок. Г-н Марков имеет, напротив, вид блестящего военного офицера из кавалеристов, с лихо закрученными усами, вполне уверенного в своей непобедимости и все дела обделывающего «по-военно­ му». Педагоги вели войну почти исключительно оборо­ нительную и только изредка делали вылазки наступа­ тельного характера. Г-н Марков презирает оборони­ тельную войну;

он наступает, вторгается в неприятель­ скую страну, жжет, рубит, расстреливает, вешает, на­ лагает контрибуции. Понятно, что сердца педагогов должны трепетать от радости при виде такого победо­ носного союзника. Он обладает именно теми качества­ ми, недостаток которых обнаружили педагоги;

он есть именно такой герой, каким бы они хотели быть, но по привычке к гражданской деятельности быть не могут.

По человечеству, я рад за господ педагогов, если мир действительно осенил их взбаламученные души. Но я должен все-таки сказать, что, будь я педагог, я бы не обрадовался такому союзнику, как г. Марков. Мне ка­ залось бы, что такой союзник компрометирует меня и мое дело, компрометирует именно своею развязностью и неконфузливостью.

Главная задача г. Маркова состоит в том, чтобы смешать гр. Толстого если не прямо с грязью, то хоть с г. Цветковым, автором статьи «Новые идеи в нашей народной школе», напечатанной в № 9 «Русского вест­ ника». Г-н Цветков есть один из «птенцов гнезда Кат­ кова», то есть нечто вообще злобное, мрачное, во­ юющее с ветряными мельницами, ежеминутно готовое уличить в государственном преступлении и верстовой столб на большой дороге, и кротко блеющего барашка, и сороку, и ворону, и я не знаю кого и что. Одного штриха будет достаточно для убеждения читателя в том, что г. Цветков есть действительно птенец гнезда Каткова. Найдя в книге барона Корфа «Наш друг» несколько практических сельскохозяйственных советов (едва ли особенно нужных и полезных) и несколько указаний на полезных и вредных животных, г. Цветков разражается такими громами: «Без сомнения, прошту­ дировав о любви ради пользы и выгоды, и о барышах, и о чистом доходе, ученики будут наведены, чтобы и без помощи учителя предложить себе вопросы вроде следу­ ющих: какую пользу приносит дряхлый старик, слабый ребенок, калека, больной? За что следует любить их?

Какой чистый барыш могут принести мне яблоки, что растут за забором соседа?» Казалось бы, переход от вредоносности суслика или мыши к воровству соседних яблок невозможен, немыс­ лим. Но нас давно уже приучили к такого рода перехо­ дам, мало того, притупили в нас способность возму­ щаться этими вольтами и передержками. Было вре­ мя — оно от нас очень недалеко,— когда этих виртуо­ зов можно было даже опасаться, но своим изумитель­ ным усердием и необычайным искусством, добытым продолжительною практикою, они достигли неожидан­ ного результата: репутации шутов, подчас действи­ тельно смешащих, но в большинстве случаев слишком назойливых и надоедливых. Теперь их никто не боится, никто их кликушеством не возмущается, редко кого они смешат. Прочтут люди, пожмут плечами, и конец. Ина­ че и быть не может. Фельетонисты «Русского мира» и критики «Русского вестника» все обличают кого-то в разрушении семьи, а увидав в последнем романе гр. Толстого Анну Каренину, Облонского, Вронского, самым осязательным образом разрушающих семейное начало, вдруг восклицают: «Вот люди, сохраняющие среди новых общественных наслоений лучшие предания культурного общества!» Эти несчастные уверены, что они говорят комплимент «культурному обществу»! Та­ кое самозаушение было смешно, пока оно было внове, но теперь, глядя на него, можно только плечами по­ жать, потому что шутовство это уже надоело. Г-н Цвет­ ков очень хорошо знает, что истребление овражков составляет в некоторых губерниях повинность;

он, ве­ роятно, держит у себя кошку, исправно истребляющую мышей, и вдруг проникается необычайной симпатией к овражкам и мышам и за наименование их бароном Корфом вредными и любви недостойными обвиняет по­ чтенного барона в подговоре к истреблению стариков, калек и к воровству соседних яблок... Г-н Цветков — русский клерикал, то есть нечто нравственно безногое, безрукое и безголовое, ибо клерикализм не имеет у нас на Руси ни даже подобия почвы. Духовенство русское никогда не обнаруживало ни желания захватить в свои руки воспитание юношества, ни того уменья, с которым ухватились за это дело, например, иезуиты или про тестантские пасторы. Да и вообще прошедшее и настоя­ щее русского духовенства таково, что мало-мальски серьезный русский клерикализм просто невозможен.

Я полагаю, этого и доказывать нечего. Так вот с этим то невозможным г. Цветковым г. Марков и желал сме­ шать гр. Толстого. Достигает он этого способами по­ истине изумительными. Он, собственно говоря, очень хорошо понимает, что гр. Толстой — сам по себе, а г. Цветков — сам по себе. Статьи этих писателей появи­ лись почти единовременно. Г. Марков великодушно до­ пускает, что это совпадение случайное. Он даже прямо говорит, что «удары, направляемые на нашу зарожда­ ющуюся народную школу, идут из двух совершенно противоположных лагерей». «И радикал (гр. Толстой) и клерикал (г. Цветков),— продолжает г. Марков,— сошлись в общей ненависти к нашей народной школе за ее общечеловеческий и общеевропейский характер и разными орудиями, с разным искусством, из разных побуждений дружно добиваются одной и той же це­ ли — избиения русской народной школы. Этот искус­ ственный минутный союз напоминает такие же искус­ ственные минутные союзы теперешних французских по­ литических партий, где легитимисты идут то рядом с бонапартистами, то рядом с ультрарадикалами, чтобы обессилить единственную пугающую их партию просве­ щенного и сознательного либерализма».

Г-н Марков делает в этих словах совершенно верное и даже подходящее, но не совсем полное сравнение.

Справедливо, что крайние партии во Франции часто вступают в минутные союзы;

справедливо и то, что по­ добные союзы наичаще заключаются ввиду партии, ко­ торую г. Марков называет «партией просвещенного и сознательного либерализма» и которую правильнее было бы характеризовать русской поговоркой: ни богу свечка, ни черту кочерга. Но г. Марков не сказал, как поступают в подобных случаях люди «просвещенного и сознательного либерализма»: они мешают шашки, валят с больной головы на здоровую, валят грехи, на­ пример, бонапартистов на «ультрарадикалов» и стара­ ются наловить в этой мутной воде как можно больше рыбы. Так поступает и г. Марков относительно г. Цвет кова и гр. Толстого. Считая себя, вероятно, человеком просвещенного и сознательного либерализма, г. Марков не гнушается приемами смешения шашек, выработан­ ными людьми просвещенного и сознательного либера лизма в Европе. Он, открыто заявляющий, что г. Цвет­ ков и гр. Толстой суть представители совершенно про­ тивоположных лагерей, что они действуют различными орудиями и из различных побуждений, он в той же статье, нимало не смущаясь, кладет их обоих в ступу просвещенного и сознательного либерализма и с азар­ том толчет их вместе пестом «жалких слов» Приведя из статьи гр. Толстого несколько фраз, г. Марков замечает: «Итак, ясно, что вина новой школы, по гр. Толстому, в том, что она изменила науке, не­ достаточно научна». Да, гр. Толстой указывает и дока­ зывает это. Г-ну Маркову, по его словам, «дорога та живая идея, которая действует в новой школе и кото­ рая, собственно, и возмущает педагогов иного пошиба».

Прекрасно. Г-ну Маркову надлежало бы только пока­ зать публике эту «живую идею», доказать всем сму­ щенным статьей гр. Толстого, что последний говорит неправду, что наша педагогия вполне научна. Ведь это, кажется, так просто: покажите научные основания, в силу которых г. Миропольский уличает в невежестве барона Корфа и рекомендует благодарить создателя, который нам дал наружные уши, а вот рыбам так не дал;

покажите научные основания, которыми руковод­ ствуется г. Белов, распевая:

Супцу нет уже нисколько,— Все уж скушал мой сынок или г. Бунаков, задавая вопрос: сколько у курицы ног и летает ли лошадь? Покажите эти научные основа­ ния — и спор немедленно прекратится. Если бы гр. Толстой и продолжал из упрямства твердить свое, ему бы никто не верил и оставался бы он гласом вопи­ ющего в пустыне. Но г. Марков более склонен блистать эполетами и шпорами просвещенного либерализма, чем говорить дело. Поэтому он оставляет упрек гр. Толстого без рассмотрения и, только отметив его, иронически продолжает: «Новая школа готова совсем исправиться, стать неизмеримо научнее... но вдруг, повернувшись, встречает нападение г-на Цветкова. Он ей говорит:

1) Новая школа виновата в том, что она стремится дать массу научных фактов и сведений. 2) Новая школа, вместо того чтобы читать «божественное», и т. д., и т. д.

Вы возмущены, читатель. И я вас понимаю. Г-н Мар­ ков, рассыпавший в своей статье об адвокатах силь­ ные выражения, вроде «прелюбодей мысли» и «со фисты XIX века», брезгает даже софизмом — он просто передергивает. Речь идет о гр. Толстом. Опровергните его и принимайтесь потом за г. Цветкова — это ведь люди совершенно противоположных лагерей, действу­ ющие различными орудиями и из различных побужде­ ний. Какое же дело гр. Толстому до того, в чем обвиня­ ет новую школу г. Цветков, и обратно — какой резон г. Цветкову отвечать за гр. Толстого? Но г. Марков идет и дальше на этом скользком пути смешения шашек. Он систематизирует прием, который, я боюсь, приличест­ вует только прелюбодеям мысли, возводит его в крити­ ческий принцип. Он говорит: «Мы не можем предста­ вить лучшего опровержения нашим оппонентам, как устроив между ними такую очную ставку;

всецелое противоречие свидетелей — на основании которого еще премудрый ветхозаветный судия посрамил двух стар­ цев, оклеветавших невинную Сусанну,— считается окончательным доводом несправедливости на самом строгом судебном процессе. Поэтому мы не видим нуж­ ды приводить после этого (поэтому после этого?), в разъяснение истинных целей и сущности новой педа­ гогии, какие-либо авторитетные свидетельства, хотя могли бы сделать это без малейшего труда. Что два со­ юзника, одновременно производящие свое нападение с двух различных флангов, вдруг стукнулись лбами, означает одно: что они двигались в темноте и что они нападали на пустоту». Как вам нравится, читатель, этот новоявленный критический прием? Некто утверж­ дает, что педагоги не могут представить в оправдание своей системы научных оснований и что они не сообща­ ют ученикам новых сведений. Другой говорит, что пе­ дагоги сообщают слишком много научных сведений.

Является г. Марков и, подражая премудрому ветхоза­ ветному судии, объявляет, бряцая шпорами просве­ щенного либерализма: вы противоречите друг другу, следовательно, вы оба врете, а поэтому я не стану после этого доказывать, что современная педагогия хоро­ ша,— это само собой ясно. Напрасно, г. Марков. Это вовсе не ясно. И лучше бы вам «без труда» набрать ав­ торитетных свидетельств, чем трудиться над чисткой эполет просвещенного либерализма. Кроме барышень, которые «к военным людям так и льнут», блеском эполет никого и ни в чем убедить нельзя. Кто вас знает, может быть, вы и в самом деле можете доказать, что современная педагогия вполне научна и сообщает такое именно количество сведений, которое нужно. Отзвонили бы, да и с колокольни долой, а теперь вы можете зво­ нить сколько вашей душе будет угодно и все-таки не вырвете у ереси гр. Толстого ни одной души, ибо слиш­ ком ясно, что вы занимаетесь прелюбодеянием мысли.

Положим, что существует убеждение в неподвижности земли и солнца и что вы, г. Марков, разделяете это убеждение (конечно, вы для этого слишком просвещен­ ны, но, положим, к примеру). Вы присутствуете при астрономическом споре, в котором на ваших едино­ мышленников нападают с одной стороны люди, дока­ зывающие, что земля обращается около солнца, а с другой стороны — люди, верящие, что солнце вертит­ ся около земли. Вы, со свойственною вам развязностью, объясняете: и те и другие врут, ибо противоречат друг другу, а еще премудрый ветхозаветный судия и проч.:

поэтому я не стану доказывать после этого, что солнце и земля неподвижны,— это само собой ясно. Без со­ мнения, такой критический прием и добытый им ре­ зультат весьма удобны, но могут ли они кого-нибудь убедить?

Но и это только цветки. На словах г. Марков пред­ принимает уличить в противоречии двух людей, по его собственным словам, не имеющих между собой ничего общего. Задача по крайней мере легкая, если не пло­ дотворная. Но истинная цель г. Маркова совсем не та­ кова: ему нужно, напротив, доказать, что гр. Толстой и г. Цветков, эти представители совершенно противо­ положных лагерей, действующие разными орудиями и по разным побуждениям, суть люди одного и того же лагеря, действующие одними и теми же орудиями и по одним и тем же побуждениям. Это — уже несравненно труднейшая задача, и понятно, что разрешить ее нельзя без некоторого прелюбодеяния мысли, каковое г. Мар­ ков и совершает с удовлетворительным успехом. Г. Цвет­ ков категорически заявляет, что народное образо­ вание должно быть сдано на руки духовенства.

Гр. Толстой чужд этой исключительности. Правда, он неоднократно рекомендует священно- и церковнослу­ жителей как пригодных народных учителей, но пригод­ ность их он видит единственно в том, что это учителя дешевые и находящиеся под рукой. Выражая сочув­ ственный ему взгляд народа, он говорит, что учителем может быть «дворянин, чиновник, мещанин, солдат, дьячок, священник — все равно, только бы был человек простой и русский». В другом месте гр. Толстой спра­ шивает от лица своих оппонентов: «Каковы же будут эти школы с богомольцами, богомолками, пьяными солдатами, выгнанными писарями и дьячками?» Такие перечисления в статье гр. Толстого встречаются не раз и не два. Их категорический, нимало не двусмысленный характер мог, кажется, гарантировать гр. Толстого от сплетения с его именем имени г. Цветкова. Я не говорю уже об общем тоне статьи, который настолько ясен, что даже г. Марков признает гр. Толстого противником не только господствующих в среде наших педагогов воз­ зрений, а и «церковной педагогии». Тем не менее г. Мар­ ков, продолжая блистать и греметь, берет в руки решето просвещенного и сознательного либерализма и столь искусно просевает вышеозначенные перечисле­ ния народных учителей, что из всех их налицо остается один дьячок. Правда, мимоходом г. Марков глумится и над писарями, и над солдатами, но в конце концов все-таки сводит дело к дьячку. Гр. Толстой полагает, что программа народного училища должна ограничи­ ваться русским языком, славянским и арифметикой.

Г-н Марков местами вычеркивает из этой программы все, кроме «славянской грамоты и счета», которые ста­ вит даже в кавычках, дабы показать, что это подлинное требование гр. Толстого. Вы спросите — зачем эти ме­ лочные, жалкие, дрянные передержки, надставки и просевания? Затем, что г. Маркову нужно смешать гр. Толстого с г. Цветковым, затем, что «славянская грамота и счет» составляют, как выражается г. Марков, дьячковскую программу, которую г. Марков желает навязать гр. Толстому. При помощи подобных, крайне нечистоплотных, манипуляций г. Марков подходит к вожделенному концу и с напряженным, деланным, фальшивым пафосом громит единовременно и гр. Тол­ стого, и Цветкова, безразлично цитируя то одного, то другого. Таковы критические приемы людей просве­ щенного и сознательного либерализма... Они основыва­ ются на уменье пропустить или вставить в критикуемом произведении маленькое, совсем маленькое словечко, поставить кавычки не там, где следует, и т. п. Я начи­ наю думать, что сознательный и просвещенный либера­ лизм достопочтенного г. Маркова состоит в полнейшей свободе перевирать чужие мысли и слова. Избави бог и нас от этаких судий.

Гадко рыться в этом «гробе повапленном», в этой систематизированной лжи, облеченной в полную па­ радную форму либерализма. Но две-три блестки рас­ смотреть надо хотя бы потому, что некоторые якобы воззрения г. Маркова принадлежат не ему лично, а, так сказать, подслушаны им у гг. Евтушевского, Бунакова, Медникова и других возражателей гр. Толстого.

Гр. Толстой выразил мнение, что критерий педаго­ гии состоит в свободе учащегося, что поэтому народ должен сам выработать программу своего образования.

Верна ли эта мысль или нет — здесь для нас безраз­ лично. Но вот как передает эту мысль г. Марков: «Веч­ ный критерий педагогии в том, чтобы наш мужик выби­ рал, каким предметам нужно учить человечество в школе, и чтобы наш русский школьный учитель, наш русский дьячок сочинял каждый день экспромты в классе, как нужно учить этим предметам человечест­ во». Эти геркулесовы столбы недобросовестности не требуют комментариев. Поучительнее следующие сооб­ ражения сознательно либерального автора. Он уверяет, будто гр. Толстой так мотивирует законность предлага­ емой им программы элементарного народного образо­ вания: «Гр. Толстой поучает нас, что русский мужик стоит за славянскую грамоту вовсе не для того, чтобы его сынишка мог выручить полтину за чтение псалтыря по покойнике: нет, народ вполне понимает педагоги­ ческое значение славянского языка, именно как мерт­ вого языка, как организма вполне законченного, и за русскую грамоту вовсе не потому, что норовит своего мальчишку в писаря или в конторщики произвесть.

Удивительный народ гр. Толстого и счет понимает не как механическое орудие для некоторых отправлений своего хозяйства и своей торговли, вроде того как грабли он признает полезными для сгребания сена, а соху для пахоты. О, совершенно нет! Народ гр. Тол­ стого «допускает две области знания, самые точные и не подверженные колебаниям от различных взглядов — языки и математику». Народ этот, видите ли, «постиг, что один мертвый, один живой язык, с их этимологи­ ческими и синтаксическими формами и литературой, и математика»— основы знания, «открывающие ему пути к самостоятельному приобретению всех других знаний». Остальные науки он «отталкивает как ложь» и ( — ) говорит: «Мне одно нужно знать — церковный и свой язык и законы чисел». Именно законы;

это стремление к «законам чисел» так естественно и поучи­ тельно во взглядах нашего русского мужичка!» Я потому обращаю внимание читателя на эту тира­ ду, что она фигурирует и у гг. Евтушевского, Меднико ва, Бунакова и пр. Г-н Марков только обдал ее соком просвещенного и сознательного либерализма, то есть сделал две-три подделки, излагая мысли гр. Толстого.

Подчеркнутого мною слова «постиг» у гр. Толстого нет, а там, где у меня стоит знак ( — ), следовало бы вста­ вить имеющиеся у гр. Толстого слова «как будто».

Признаюсь, мне стыдно делать эти замечания, стыдно возиться с этими бесстыдными вставками и пропуска­ ми. Но что же делать, если г. Маркову не стыдно? Ма­ ленькие это словечки, но мал золотник, да дорог. Слово не еще меньше, но если г. Марков вычеркнет его из предложения «автор «Последних могикан» недобросо­ вестен», то получит о своей персоне совершенно пре­ вратное понятие. Если бы гр. Толстой уверил, что народ постиг педагогическое значение законов чисел или сла­ вянского языка с его этимологическими и синтакси­ ческими формами, то это был бы такой смешной вздор, из-за которого Мальбругу-Маркову не стоило бы в поход ехать. Но дело в том, что гр. Толстой ничего подобного не утверждает. Он заявил факт, как я ду­ маю, несомненный: народ желает знать русскую и сла­ вянскую грамоту и арифметику или счет. Желание это обусловлено его обстановкой, его практическою жиз­ нью. Удовлетворяя этому желанию, вы откроете народу «пути к самостоятельному приобретению всех других знаний». Народ, без сомнения, не разумеет под ариф­ метикой или счетом — изучение законов чисел, но ведь это не мешает арифметике быть именно наукою о зако­ нах чисел. А следовательно, ничего не мешает сказать:

народ как будто понимает великое теоретическое зна­ чение математики. Программа начального образования выработана или, вернее сказать, выработалась из са­ мой практической жизни, и теоретическими соображе­ ниями народ при этом не задавался. Гр. Толстой ее комментирует, вот и все. Ясно или нет?

Я должен, однако, с прискорбием сказать, что среди самых беззастенчивых фальсификаций и плоско-либе­ ральной болтовни г. Маркова есть одно очень важное указание, и если бы он им только и ограничился, а «нравственную обязанность» перевирать чужие слова оставил бы в стороне, то нельзя было бы не поблагода рить его. Г-н Марков делает много любопытнейших вы­ писок из таких статей «Ясной Поляны», которые не во­ шли в собрание сочинений гр. Толстого и потому боль­ шинству теперешней читающей публики совершенно неизвестны. Я приведу только одну из этих выписок, правда большую, с сохранением курсивов г. Маркова, которые в этом случае являются вполне уместными и действительно бьющими в цель.

«...Общество в дер. Подосинках нашло своего учи­ теля и на предложение мое заместить выбранного ими учителя другим объявило, что не нуждается в новом учителе и своим довольно. Учитель этот был отставной дьячок, уже 20 лет занимавшийся обучением детей... Он предложил учить дешевле, чем в других школах... Я по­ сетил эту школу во время ее цветения. Когда мы вошли, все было тихо там;

24 мальчика, сидевшие с вырезными указками чинно вокруг длинного стола, вдруг запели на разные голоса. Во главе всех сидел сын огородника, лет 16-ти, в синем кафтане. Он запевал: «надеющиеся на ны»;

сосед его, водя указкой по засаленной азбучке, пел: «слова под титлами: ангел, ангельский, архангел, архангельский»;

и снова начиная: слова под титлами:

ангел и т. д.;

третий: «буки-арцы-аз-бра»;

четвертый — «премудрость». Когда я вошел в избу, они закричали, потом встали. Учителя не было. Я спросил, зачем они встали? Они объяснили, что меня ждали и что так им было приказано. Я попросил их сесть и продолжать;

все начали опять с тех же слов: «надеющиеся, слова под титлами» и т. д. Здесь я в первый раз видел класси­ ческую старинную школу»... Как устраиваются подоб­ ные школы, граф Толстой описывает на следующей странице: «Учитель устраивает стол, лавки, назначает время ученья, обыкновенно с 8-ми часов до сумерек;

отцы обязаны снабдить неграмотных детей азбуками, грамотных часовником или псалтырем, смотря по сте­ пени успеха. Весьма часто родитель покупает или до­ стает бог знает какую книжонку вместо азбучки, иногда не может достать псалтыря, когда уже мальчик начал учить псалтырь, и ученик учит не то, что следовало ему учить по порядку курса. Так здесь я застал псалтыр­ щика, читающего уже всю выученную наизусть азбуку, потому что единственный псалтырь был занят... Роди­ тели, приводя детей в школу или на дом к учителю, все­ гда при ученике просят наказывать, бить и говорят по­ чти одну и ту же обычную фразу, имеющую целью вну шить мальчику страх и убедить в том, что родитель пе­ редает ему свою власть побоев над сыном... Входя в школу, все молятся богу, садятся за книги, вновь крестятся и цалуют эти книги. Книги для них есть бо­ жество вроде идолов у чувашей, которое они просят быть милостивым к ним. Каждому задается стишок, ко­ торый он должен выучить (стишок — строка или две)...

Начинается то самое пение, которое я застал. Учитель поручает старшему смотреть за порядком, сам же большею частью уходит. Порядок состоит в том, чтобы каждый безостановочно продолжал кричать свои пять или шесть слов. Самый лучший из таких классических учителей в продолжение дня едва ли обойдет всех уче­ ников, спросит заданный урок и задаст новый, то есть час времени в продолжение дня употребит на занятие со всеми. Обыкновенный же прием такого рода учите­ лей состоит в том, чтобы поручать ученье старшему ученику, самому же в продолжение недели заняться с учениками много 3—4 часа. Все такие учителя не­ пременно завербовывают к себе в школу хотя одного грамотного под предлогом доучивать его, а в сущности, этот полуграмотный и есть учитель. Настоящий же учитель занимает только полицейскую должность при­ крикнуть, приударить, собрать деньги и изредка только указать и спросить урок. Такими учителями очень часто бывают люди, почти целый день занятые посторонним делом,— причетники, писаря, и таких-то учителей и вы­ текающую из их занятий методу предлагают вышепри­ веденные указы консистории и циркуляры министерства внутренних дел о волостных училищах».

«Да,— прибавляет г. Марков,— и не только кон­ систории, но и сам гр. Толстой, который в 1862 году удивлялся, как можно предлагать в учителя безграмот­ ных и бесполезных причетников, целый день занятых посторонним делом,— в 1874 году удивляется, напро­ тив, как можно обходить тех же самых причетников, оскорбляется, что этим «дешевым учителям» предпочи­ тается «любимый тип» учителей, окончивших курс учи­ тельской школы, и хлопочет, чтобы вместо теперешних школ с правильно подготовленными наставниками были заводимы сотни школ, подобных подосинковской, у солдат, причетников и дворников, дешевле, чем по 2 рубля в месяц».

В других местах гр. Толстой выражается еще резче.

Он называет «старинных учителей» палачами и живо дерами и говорит, что не видал еще старинного учите­ ля —«кроткого человека и не пьяницу». Что касается до требований народа, то в той же «Ясной Поляне» гр. Толстой неоднократно говорил, что родители требо­ вали, чтобы детей их били и ничему, кроме азбуки, не учили. «Что нам рихметика!— говорил один мужик гр. Толстому,— копейка за хлеб, копейка за лук, вот и вся рихметика. У нас солдат рихметики не учит, пото­ му знает, что не нужно». Из школ, которые заводил гр. Толстой, дело шло успешно только в таких, «где учитель на шаг не сдавался на требования крестьян, а прямо говорил: «не нравится, возьми из школы и от­ дай солдатам»;

где он толковал, что я не пойду тебя учить, как пахать, хоть ты и для меня бы пахал, так и ты не учи меня, как учить, хотя я и учу твоего сына,— так понемногу крестьяне сдавались». Я не имел воз­ можности проверить цитаты г. Маркова, а из предыду­ щего видно, что почтенному писателю этому верить на слово нельзя. Может быть, он и тут нечто просеял и не­ что прибавил. Но цитат этих слишком много, и есть же граница у всякой недобросовестности. Должно поэтому думать, что 12 лет тому назад гр. Толстой не возлагал надежд на солдат, прохожих, богомолок и причетников, которых ныне рекомендует в народные учителя, и отно­ сился к требованиям народа и его свободе выбирать программу образования не столь доверчиво, как теперь.

Это уже не противоречие между гр. Толстым и г. Цвет­ ковым, что нимало не поучительно, это — противоречие гр. Толстого с самим собой, и притом не только проти­ воречие его взглядов 1862 года со взглядами 1874 года, как думает г. Марков. Нет, гр. Толстой совершенно справедливо заявляет, что его основные воззрения со времен «Ясной Поляны» не изменились. Поэтому то, что является противоречием теперь, было и тогда про­ тиворечием.

Мы здесь имеем первый случай столкновения десни­ цы гр. Толстого с шуйцей, которое (столкновение) есть только одно звено из целой цепи и может быть пра­ вильно оценено только в совокупности всех этого рода явлений литературной деятельности этого искренно и глубоко уважаемого мною писателя.

III Как ни просты, как ни ясны соображения гр. Тол­ стого о значении для народа явлений, которые принято называть прогрессивными, но приходят к ним сравни­ тельно очень и очень немногие люди. И это совершенно понятно. «Мы все, вверху стоящие, что город на горе, дабы всем виден был» — естественно, должны прини­ мать близко к сердцу казовую сторону цивилизации.

Цивилизация разбудила в нас известные потребности и затем сама же удовлетворяет этим потребностям в известном порядке и в известной степени. Наслажде­ ния умственною деятельностью, искусством, полити­ ческою деятельностью, материальною обстановкой, со­ зданной цивилизацией, так велики, так осязательны, что нам вполне естественно добиваться их и затем про­ сто наслаждаться, когда они в той или другой мере до­ быты. Мы очень хорошо знаем цену, заплаченную за них нами самими, и именно поэтому даже не задаем себе вопроса: не оплачивает ли наши наслаждения еще кто нибудь, кроме нас? А если он нам и представится, то мы невольно от него отмахиваемся, что даже очень удобно благодаря сложности и запутанности явлений жизни.

Теперь, например, раздаются повсюду жалобы на оску­ дение беллетристических талантов. Критика припоми­ нает Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Грибоедова, при­ поминает вторую серию больших талантов — Льва Толстого, Гончарова, Тургенева — и сетует, что источ­ ник наслаждения поэтическими произведениями как бы иссяк, не дает ничего нового и грозит даже совершенно высохнуть, как только неумолимая смерть унесет пред­ ставителей прежнего, блестящего периода русской по­ эзии. Таланты есть и теперь, и, если бы мы не имели об­ разцов талантов более сильных, мы были бы, может быть, совершенно довольны своим настоящим. Но в общем счете группы поэтов 20—30-х и затем 40-х го­ дов, несомненно, примируют над всем, что народилось лучшего в последние пятнадцать-двадцать лет. Из но­ вейших беллетристов — у кого не хватает выдержки и законченности, у кого — тонкости понимания и изя­ щества кисти, словом, все так или иначе с изъяном, все не дают нам тех наслаждений, которые мы уже имели случаи испытывать. Представим себе теперь, что ни­ жеследующее объяснение этого прискорбного явления вполне верно: поэты двадцатых — сороковых годов бы ли хоть и не очень богатые люди, но все-таки в боль­ шинстве случаев помещики, обеспеченные крепостным правом. Они имели полную возможность развивать свои таланты на досуге, учиться более или менее при­ стально сызмала, посещать заграничные университеты, исполнять рецепт Гоголя, по которому следует написать повесть и дать ей «отлежаться» с год, потом переписать ее и опять отложить и т. д., до восьми раз. При такой обстановке ни одна случайная искра духовного интере­ са не могла пропасть совсем даром и должна была пре­ имущественно разгораться пламенем поэтического та­ ланта, ибо поэзия составляла чуть не единственное бо­ лее или менее свободное поприще умственной деятель­ ности. Ныне талантов нарождается, может быть, и не меньше, но одни совсем затираются беспощадной борь­ бой за существование, так что и не показываются даже, а другие недоразвиваются. Возвратите крепостное пра­ во или подождите, пока вырастут и окрепнут, то есть передадутся несколько раз по наследству большие про­ мышленные капиталы, и русская беллетристика опять расцветет. Я очень хорошо понимаю, что это объясне­ ние далеко не полное, но думаю, что оно в значительной степени верно. Положим, что мне удалось бы доказать это со всею возможною в такого рода вопросах точ­ ностью. Как бы вы приняли эту диссертацию, мой бла­ госклонный читатель? Если бы вы были крепостником, вы бы одобрительно промычали и сказали бы: ну вот, я всегда это говорил! Если бы вы были чем-нибудь вро­ де г. Скальковского, вы сказали бы, что к крепостному праву возврата нет, но поставить поэзию в зависимость от капитала — не вредно. Если бы вы были не крепост­ ником и не г. Скальковским, а только русским Ренаном, г. Страховым, вы бы сказали: конечно, «пот многих есть необходимое условие развития немногих», и хоть кре­ постное право омерзительно, но нужно что-нибудь эта­ кое —«фантастическое и неопределенное, долженству­ ющее произвести на зрителя легкое, но приятное впе­ чатление», как говорится в афишах фокусников. Кре­ постник и г. Скальковский для нас здесь нимало не ин­ тересны, ибо речь идет о поэзии, до которой им дела нет. Г-н Страхов, конечно, интереснее, ибо он способен наслаждаться поэзией и знает цену этому наслажде­ нию. Он действительно может потребовать чего-нибудь «фантастического и неопределенного» единственно ради интересов русской литературы и — мало того — спосо бен сказать это смело, публично. Но гг. Страховы очень редки в природе. Большинство моих благосклонных чи­ тателей, я полагаю, не решатся заявить симпатии к «фантастическому и неопределенному», отчасти похо­ жему, а отчасти совсем не похожему на крепостное право;

не решатся заявить не только публично, другим, а и внутри себя, сами себе. Да, господа, как бы ни были убедительны мои доводы, хоть бы вы под них не сумели иголки подточить, вы не то что не согласились бы со мной, а не хотели бы согласиться. Вам было бы больно, обидно признать, что, может быть, чистейшие ваши на­ слаждения взросли при помощи такого удобрения, как крепостное право;

до такой степени больно, что вы ото­ гнали бы от себя эту мысль, как пискливого комара, не дающего спокойно заснуть. Но если бы, продолжая ги­ потезу неопровержимой точности моих доказательств, вы и согласились со мной, вам было бы в высокой сте­ пени трудно долго удержаться на рекомендуемой точке зрения, и вы бы, может быть, пропустили, не помор­ щившись, например следующие строки статьи «Совре­ менная бездарность», напечатанной в № 5 «Дела» (мне неизвестно, принадлежат ли эти строки автору статьи, или Гальтону, о книге которого статья трактует, но это все равно): «Нынче, как всегда, хозяйство на чело­ веческие силы (?) совершенно в пренебрежении, и все обычаи и строй жизни клонятся не к тому, чтобы увели­ чивать массу людей (?) и массу мыслящего мозга, а к тому, чтобы их уменьшить. Любопытнейший факт этого рода представляет Древняя Греция. Нигде и ни­ когда не было такой массы выдающихся гениальных людей, как в Аттике. Миллионы европейцев в течение двух тысяч лет не произвели ничего подобного Сократу, Периклу, Фидию, и даже величайший европеец — лорд Бэкон едва равняется второстепенному человеку древ­ ности — Платону. Если бы порода древних греков мог­ ла сохраниться, распространиться и размножиться по другим странам, в этом бы заключалось величайшее благо для всей последующей цивилизации, и размер этого блага мы даже не в состоянии себе вообразить.

Но общественная нравственность древнего мира крайне извратилась. Браков избегали, потому что они вышли из моды, многие из самых честолюбивых и образован­ ных женщин открыто вели распутную жизнь и потому не имели детей, а матери будущих поколений принад­ лежали к классам общества менее интеллектуальным».

Эти строки дали вам, без сомнения, много пищи для размышлений, очень интересных. Так, вы размышляли, может быть, об том, есть ли какие-нибудь основания для признания Бэкона величайшим европейцем, Пла­ тона — второстепенным человеком древности, а Перик ла — не превзойденным никем в последующие века;

об том, возможно ли и вообще какое-нибудь основание для подобных сравнений;

об том, хорошо или дурно, что честолюбивейшие из гречанок не имели детей, и т. п. Но весьма вероятно, что вы, как и автор приведенных строк, совершенно упустили из виду одно немаловаж­ ное и уже несомненное — не то что мое объяснение рас­ цвета и оскудения русской поэзии — обстоятельство:

«более интеллектуальные» классы общества афинского, все эти Сократы, Платоны, Фидии и Периклы взросли на рабстве и сами открыто признавали институт этот необходимым условием своего блеска. Вы не задавали себе вопроса: как отразились бы на последующей циви­ лизации сохранение и распространение «породы древ­ них греков» с точки зрения этой коренной ее складки?

Почему вы не задали себе этого вопроса? Во-первых, потому, что вам, как образованному человеку, мудрый Сократ и изящнейший Фидий несравненно ближе, чем темная масса «менее интеллектуальных» греческих ра­ бов. Во-вторых, потому, что Сократ и Фидий и сами по себе заметнее, ярче темной массы. В-третьих, наконец, потому, что связь Сократа и Фидия с рабством произ­ водит столь неприятное, отталкивающее впечатление, что вы инстинктивно его избегаете.

Заметьте, благосклонный читатель, что я об вас не дурного, а, напротив, очень хорошего мнения: я пред­ полагаю, что связь мудрости Сократа и искусства Фи­ дия с рабством или высокого поэтического таланта гр. Л. Н. Толстого с крепостным правом производит на вас обидное, отталкивающее впечатление. Но некото­ рые из читателей имеют, вероятно, право на еще лучшее о них мнение. Потому ли, что они вышли из рядов тем­ ной массы, на себе испытывающей невидную сторону блеска цивилизации;

потому ли, что они люди очень большого ума, не позволяющего им отворачиваться да­ же от неприятной истины;

потому ли, наконец, что они случайно одарены тонкой и восприимчивой нравствен­ ной организацией, но они признают факт означенной связи, и признают не на манер крепостника или г. Стра­ хова. Для таких людей возникает ряд очень мучи тельных вопросов. Сократ мудр, Фидий прекрасен, но взрастившее их рабство омерзительно. Можно ли разо­ рвать ненавистную, связывающую их цепь? Или надо признать эту связь фатальною и отказаться от надежды обладать философией и искусством? Или, напротив,. продолжать плодить мысль и красоту на почве чистого рабства или одного из его видоизменений? Если я, «ин­ теллектуальный» человек, сознал, что интеллект мой и все связанные с ним наслаждения куплены ценою «пота многих», то каково должно быть мое поведение?

Отказаться от интеллектуальных наслаждений я не мо­ гу, признать их происхождение безгрешными — тоже не могу.

Повторяю, очень немногие способны задать себе эти вопросы не потому, чтобы их постановка представляла какие-нибудь непреодолимые логические трудности;

напротив, логически они крайне просты, но потому, что тут становится поперек дороги весь склад нашей жизни, все наше воспитание, все привычные, ежедневные впе­ чатления. Даже die Wenigen, die was davon erkann­ ten *, не могут пройти весь свой жизненный путь твер­ дым, уверенным шагом и почти неизбежно впадают в ряд противоречий. Не избег этих противоречий и гр. Толстой. Я этому не удивляюсь. В статье г. Маркова упоминается, что он богатый помещик;

из романов его явствует, что он коротко знает высший свет и, вероятно, имеет с ним многосторонние и прочные связи;

он очень тонкий художник и так горячо говорит об искусстве, что должен придавать эстетическому наслаждению высо­ кую цену. И этому-то человеку, имеющему возможность наслаждаться всеми лучшими благами цивилизации, совокупность каких-то неизвестных нам обстоятельств вложила в голову мысли, изложенные мною выше. Если бы такие мысли пришли в голову человеку, лично не­ способному или материальною обстановкою лишенному возможности вкушать плоды цивилизации, то тут не было бы ничего удивительного. И обойтись без проти­ воречий такому человеку было бы весьма легко. Напри­ мер, человек, по своей собственной вине или по вине обстоятельств невежественный или лишенный потреб­ ности познания, может весьма последовательно, ни разу в жизни себе не противореча, отрицать знание, по­ скольку оно отрицается точкою зрения гр. Толстого. Но * Те немногие, которые об этом знают (нем.).— Ред.

сам гр. Толстой находится в совершенно ином положе­ нии. Возьмем его литературную деятельность. Он — блестящий писатель, пользующийся громадною извест­ ностью, он — художник, то есть творец, и, несомненно, глубоко наслаждается актом поэтического творчества, он издавал журнал и печатал в других журналах и от­ дельными изданиями свои произведения. Между тем он пришел к следующим воззрениям на книгопечатание:

«Для меня очевидно, что распложение журналов и книг, безостановочный и громадный процесс книгопе­ чатания был выгоден для писателей, редакторов, изда­ телей, корректоров и наборщиков. Огромные суммы на­ рода косвенными путями перешли в руки этих людей.

Книгопечатание так выгодно для этих людей, что для увеличения числа читателей придумываются всевоз­ можные средства: стихи, повести, скандалы, обличения, сплетни, полемика, подарки, премии, общества грамот­ ности, распространения книг и школы для увеличения числа грамотных... Но ежели число журналов и книг увеличивается, ежели литература так хорошо окупает­ ся, то, стало быть, она необходима, скажут мне наивные люди. Стало быть, откупа необходимы, что они хорошо окупались? отвечу я... Литература, так же как и откупа, есть только искусная эксплуатация, выгодная только для ее участников и невыгодная для народа... У нас есть разные журналы (гр. Толстой перечисляет тог­ дашние журналы), есть сочинения Пушкина, Гоголя, Тургенева, Державина. И все эти журналы и сочине­ ния, несмотря на давность существования, неизвестны, не нужны для народа и не приносят ему никакой выго­ ды. Я говорил уж об опытах, деланных мною для при­ вития нашей общественной литературы народу. Я убе­ дился, в чем может убедиться каждый, что для того, чтобы человеку из русского народа полюбить чтение «Бориса Годунова» Пушкина или историю Соловьева, надо этому человеку перестать быть тем, чем он есть, то есть человеком независимым, удовлетворяющим всем своим человеческим потребностям. Наша литература не прививается и не привьется народу — надеюсь, люди, знающие народ и литературу, не усомнятся в этом...

Всякий добросовестный судья, не одержимый верою прогресса, признается, что выгод книгопечатания для народа не было... Но скажут, может быть, признавая мои доводы справедливыми, что прогресс книгопечата­ ния, не принося прямой выгоды народу, содействует его благосостоянию тем, что смягчает нравы общества;

что разрешение крепостного вопроса, например, есть только произведение прогресса книгопечатания. На это я отве­ чу, что смягчение нравов общества еще нужно дока­ зать, что я лично его не вижу и не считаю нужным ве­ рить на слово. Я не нахожу, например, чтобы отноше­ ния фабриканта к работнику были человечнее отноше­ ний помещика к крепостному... Главное же, что я имею сказать против такого аргумента, есть то, что, взяв в пример хотя бы освобождение от крепостного права, я не вижу, чтобы книгопечатание содействовало его прогрессивному разрешению. Ежели бы правительство в этом деле не сказало своего решительного слова, то книгопечатание, без сомнения, разъяснило бы дело со­ вершенно иначе. Мы видели, что большая часть орга­ нов требовала бы освобождения без земли и приводила бы доводы, столь же кажущиеся разумными, остроум­ ными, саркастическими. Прогресс книгопечатания, как и прогресс электрических телеграфов, есть монополия класса общества, выгодная только для людей этого класса, которые под словом «прогресс» разумеют свою личную выгоду, вследствие того всегда противореча­ щую выгоде народа. Мне приятно читать журналы от праздности, я даже интересуюсь Оттоном, королем гре­ ческим. Мне приятно написать или издать статейку и получить по телеграфу известие о здоровье моей сест­ рицы и знать наверное, какой цены я должен ожидать за свою пшеницу. Как в том, так и в другом случае нет ничего предосудительного в удовольствиях, которые я при этом испытываю, и в желаниях, которые я имею, чтобы удобства к такого рода удовольствиям увеличи­ вались, но совершенно несправедливо будет думать, что мои удовольствия совпадают с увеличением благо­ состояния всего человечества» (Сочинения, т. IV, 192 и след.).

Я не скуплюсь на выписки из IV тома сочинений гр. Толстого как потому, что мне нужна самая точная передача его мыслей, так и потому, что излагаемые мною воззрения гр. Толстого, я уверен, совершенно не­ известны огромному большинству моих читателей. Так прочно установилась каким-то чудом его репутация как плохого мыслителя, что IV том его сочинений, в котором собраны педагогические статьи, мало кем читается, не­ смотря на то, что там есть страницы даже в чисто худо­ жественном отношении превосходящие, может быть, все написанное гр. Толстым. Между тем именно в этом томе следует искать ключа ко всей литературной де­ ятельности нашего знаменитого романиста. Всякий пи­ сатель может подвергаться и подвергается крайне раз­ норечивым суждениям, во-первых, потому, что судьи обладают различными степенями критической способ­ ности, во-вторых, потому, что они держатся различного образа мыслей. Но относительно гр. Толстого сущест­ вует еще третья и поистине удивительная причина: не­ смотря на всю свою известность, он неизвестен. Будем же изучать его.

Я прошу читателя серьезно вдуматься в душевное состояние писателя, пришедшего к вышеприведенным воззрениям на книгопечатание и литературу,— писате­ ля не ради куска хлеба и не по каким-нибудь случай­ ным обстоятельствам, а такого, как гр. Толстой, то есть писателя по призванию, неудержимо гонимого на лите­ ратурное поприще избытком творческой силы. Положе­ ние истинно трагическое. Гр. Толстой совершенно спра­ ведливо говорит, что нет ничего предосудительного в желании написать статейку и получить за нее деньги и известность. Конечно, это времяпровождение само по себе нимало не предосудительно. Но гр. Толстой знает, что этим именно непредосудительным путем «огромные суммы народа перешли в руки» лиц, прикосновенных к литературе и книгопечатанию;

что так именно слага­ ется вся литература, эта «искусная эксплуатация, вы­ годная только для ее участников и невыгодная для на­ рода». Человеку, не напечатавшему во всю жизнь ни одной строки или писательствующему не по внутренней потребности делиться с читателями возникающими в нем мыслями и образами,— легко сказать то, что го­ ворит гр. Толстой. С другой стороны, есть много людей, совершающих ужасные преступления и тем не менее спокойных душой, потому что их действия для них не суть преступления, они не сознают их преступности.

Словом, когда сознание и потребности находятся тем или другим способом в равновесии, жить легко.

Гр. Толстой, напротив, ясно сознает, что литература есть один из видов эксплуатации народа, и тем не менее участвует в ней и не может не участвовать, потому что как вечному жиду таинственный голос не уставал гово­ рить: иди, иди, иди, так и гр. Толстому внутренний го­ лос, голос его богато одаренной природы не устает го­ ворить: пиши, пиши, пиши! Это столкновение неудер жимой потребности с неумолимым сознанием составля­ ет драму, перипетии которой должны быть тщательно изучены каждым желающим получить правильное по­ нятие о литературной деятельности гр. Толстого. Я не намерен трактовать об «Анне Карениной», во-первых, потому, что она еще не кончена, во-вторых, потому, что об ней надо или много говорить, или не говорить. Ска­ жу только, что в этом романе несравненно поверхност­ нее, чем в других произведениях гр. Толстого, но, может быть, именно вследствие этой поверхностности, яснее, чем где-нибудь, отразились следы совершающейся в душе автора драмы. Спрашивается, как быть такому человеку, как ему жить, как избежать той отравы со­ знания, которая ежеминутно вторгается в наслаждение удовлетворенной потребности? Без сомнения, он хотя бы инстинктивно должен изыскивать средства покон­ чить внутреннюю душевную драму, спустить занавес, но как это сделать? Я думаю, что если бы в таком положе­ нии мог очутиться человек дюжинный, он покончил бы самоубийством или беспробудным пьянством. Человек недюжинный будет, разумеется, искать других выходов, и таких представляется не один. Гр. Толстой испробо­ вал, кажется, их все. Но вместе с тем мы видим целый ряд очень естественных колебаний в самых этих пробах и ряд отклонений от основной (может быть, не вполне сознаваемой самим автором) задачи. Задача эта со­ стоит в том, чтобы, оставаясь писателем, перестать участвовать в «искусной эксплуатации» или по крайней мере как-нибудь вознаградить народ за эту эксплуата­ цию. Есть для этого прямой путь — стать чисто народ­ ным писателем, внести свою лепту в создание литерату­ ры, которая могла бы «привиться» народу. Но даже при наличности всех других благоприятных условий, это — дело крайне трудное в техническом отношении.

Гр. Толстой испробовал, впрочем, хотя отчасти, и этот путь несколькими рассказами и статейками, вошедши­ ми в «Азбуку». Здесь кстати будет сделать следующее замечание. Я уже говорил, что взгляды гр. Толстого на различные «явления прогресса», при несомненно глубо­ кой и оригинальной точке зрения, часто слишком про­ сты и, так сказать, прямолинейны для того, чтобы вполне соответствовать сложной и запутанной действи­ тельности. Этою излишнею простотою страдает и его взгляд на литературу и книгопечатание. Что тепереш­ няя наша литература, вообще говоря, не прививается и не привьется народу, это верно. Существуют, однако, исключения. Я не буду об них распространяться и ука­ жу только на самого гр. Толстого, который напечатал рассказ «Кавказский пленник» сначала в журнале «За­ ря», то есть для «общества», а потом в «Азбуке», то есть для народа Может быть, «Кавказский пленник» и, помнится, еще один рассказ были напечатаны в «За­ ре» только как образцы рассказов для народа. Но есть и другие этого рода примеры. Наша критика (то есть часть «общества») весьма много хвалила и хулила, во­ обще обсуждала солдатика Платона Каратаева в «Войне и мире»— роман этот написан, конечно, не для народа,— между тем очень характерный рассказ Каратаева о невинно сосланном на каторгу купце во­ шел в «Азбуку» под заглавием «Бог правду видит, да не скоро скажет». Во всяком случае, деятельность гр. Толстого как народного писателя поглотила сравни­ тельно ничтожную долю его сил. Нам, «обществу», он дал «Детство и отрочество», «Войну и мир», а народу не дал как писатель, конечно, ничего даже отдаленно по­ хожего на что-нибудь равноценное. Это зависит прежде всего от того, что ему представился другой и тоже пря­ мой путь служения народу,— деятельность педагоги­ ческая, к которой его толкнул другой дар природы — «педагогический такт». Этот педагогический такт гр. Толстой и сам знает за собой, да об нем свидетель­ ствует и г. Марков, ссылающийся на свое личное зна­ комство с ведением дела в школе гр. Толстого. Но о пе­ дагогической деятельности гр. Толстого речь пойдет ниже. Однако народным писателем гр. Толстой не сде­ лался, я думаю, не только потому, что нашел в педаго­ гии иной способ отплаты за эксплуатацию, в которой он участвует наравне с другими писателями. Тут есть и другая причина. Круг его умственных интересов и слишком широк, и слишком узок для роли народного писателя. С одной стороны, он владеет запасом образов и идей, недоступных народу по своей высоте и широте.

С другой стороны, он, как человек известного слоя общества, слишком близко принимает к сердцу мелкие, узкие радости и тревоги этого слоя, слишком ими занят, чтобы отказаться от поэтического их воспроизведения.

Забавы аристократических салонов и бури дамских бу­ дуаров, несмотря на все их ничтожество, очевидное для самого графа Толстого, очень его интересуют. Эти ин­ тересы — новый элемент совершающейся в его душе драмы — мешают ему не только быть народным писа­ телем, но и идти по другому, косвенному пути к прими­ рению потребности поэтического творчества с сознани­ ем некоторой его греховности. В самом деле, редко кому дано счастие уметь писать для народа — я называю это счастием хотя бы уже потому, что иметь миллионы чи­ тателей приятнее, чем тысячи или сотни,— гр. Толстой может и не обладать нужными для этого силами и спо­ собностями. Но раз он уверен, что нация состоит из двух половин и что даже невинные, «непредосудитель­ ные» наслаждения одной из них клонятся к невыгоде другой — что может мешать ему посвятить все свои громадные силы этой громадной теме? Трудно даже се­ бе представить, чтобы какие-нибудь иные темы могли занимать писателя, носящего в душе такую страшную драму, какую носит в своей гр. Толстой: так она глубо­ ка и серьезна, так она захватывает самый корень лите­ ратурной деятельности, так она, казалось бы, должна глушить всякие другие интересы, как глушит другие растения цепкая повилика. И разве это недостаточно высокая цель жизни: напоминать «обществу», что его радости и забавы отнюдь не составляют радостей и за­ бав общечеловеческих;

разъяснять «обществу» истин­ ный смысл «явлений прогресса»;

будить хоть в некото­ рых, более восприимчивых натурах сознание и чувство справедливости? И разве на этом обширном поле негде разгуляться поэтическому творчеству? Гр. Толстой много и сделал в этом направлении. Противопоставле­ нием двух означенных половин в «Казаках», севасто­ польских очерках, во многих местах «Войны и мира», в «Утре помещика» и др. он доставил много хорошей духовной пищи общественному сознанию. Сюда же от­ носятся его педагогические статьи и самое издание журнала «Ясная Поляна», который, будучи продуктом книгопечатания и, следовательно, «искусной эксплуа­ тации», тем не менее, наверное, вносил мир в совесть гр. Толстого. Нельзя того же сказать о тщательном изучении и изображении радостей и тревог аристокра­ тических салонов и бурь дамских будуаров. Надеюсь, читателю понятно, что эта тема удовлетворяет только потребность творчества гр. Толстого, причем он должен сознавать, что уклоняется от жизненного пути, пред­ ставляющегося ему правильным, или по крайней мере должен сознавать, что идет путем неправильным.

Правда, он тут получает удовлетворение и как человек известного слоя общества, которому, может быть, не чуждо и все человеческое, но в особенности близки ин­ тересы, чувства и мысли именно этого слоя. Это — так, но в этом-то и состоит отклонение от пути, признавае­ мого гр. Толстым правильным, тут-то и начинается его шуйца, что опять-таки должно быть ему самому яснее, чем кому-нибудь. В самом деле, что значит предавать тиснению тончайший и подробнейший анализ различ­ ных перипетий взаимной любви Анны Карениной и флигель-адъютанта графа Вронского или истории Наташи Безуховой, ne * графини Ростовой, и т. п.? Го­ воря словами самого гр. Толстого, обнародование во многих тысячах экземпляров анализа, например, ощу­ щений графа Вронского при виде переломленного хреб­ та любимой его лошади само по себе не составляет «предосудительного» поступка. Ему «приятно получить за это деньги и известность», а нам, «обществу», не всему, конечно, а преимущественно светским людям и кавалеристам, очень любопытно посмотреться в пре­ восходное художественное зеркало. Когда дело идет о героях произведений г. Тургенева, колеблющихся между юною и неопытною девою, с одной стороны, и страстным, стремительным демоном в юбке — с дру­ гой, о душевном состоянии автора не может быть и разговора: оно прозрачно, как кружева страстного демона и цвет лица юной девы, ибо г. Тургенев не сму­ щен воззрениями гр. Толстого на роль книгопечатания и литературы. Но гр. Толстой имеет эти воззрения. По­ этому ему, должно быть, крайне обидно слышать по­ хвалы людей вроде критиков «Русского вестника», «Русского мира» и «Гражданина», которые уверены, что, как выразился один из них, «литература ничем другим не может питаться, как интересами образован­ ного круга, потому что они одни только суть истинные национальные интересы в форме сознательной и при­ уроченной к интересам цивилизации» («Русский вест­ ник», 1874, № 4, статья о «Пугачевцах» гр. Сальяса).

Конечно, это только мое предположение, что гр. Тол­ стому обидно слышать эти похвалы, но предположение, кажется, весьма вероятное. Другой из этих пещерных критиков заявил, что герои «Анны Карениной» суть «люди, сохраняющие среди новых общественных на­ слоений лучшие предания культурного общества». Эти * Урожденной (фр.).— Ред.

несчастные не знают, что, по мнению гр. Толстого, «в поколениях работников («новые общественные на­ слоения») лежит и больше силы, и больше сознания правды и добра, чем в поколениях баронов, банкиров, профессоров и лордов» («культурное общество»). Эти несчастные не подозревают, что для гр. Толстого «тре­ бования народа от искусства законнее требований ис­ порченного меньшинства так называемого образован­ ного класса»;

что для гр. Толстого не то что гр. Сальяс с своими «Пугачевцами», а такие великаны, как Пуш­ кин и Бетховен, не стоят песни о «Ваньке-клюшничке» и напева «Вниз по матушке по Волге» (Сочинения, т. IV, 380). Эти несчастные не понимают, что то, что им нравится в гр. Толстом, есть только его шуйца, печаль­ ное уклонение, невольная дань «культурному обще­ ству», к которому он принадлежит. Они бы рады были из него левшу сделать, тогда как он, я думаю, был бы счастлив, если бы родился без шуйцы. Повторяю, я только предполагаю, что гр. Толстому, должно быть, обидно слышать похвалы пещерных людей, которые (похвалы) относятся только к его шуйце. Но мне лично всегда бывает обидно за гр. Толстого, когда я вижу усилия, и небезуспешные, пещерных людей замарать его своим нравственным соседством. Обидно не потому, что я сам желал бы стоять рядом с гр. Толстым, хотя, разумеется, и это привлекательно, но потому, что, ма­ рая его своим нечистым прикосновением, они отняли у общества чуть не всю его десницу. Почему читающей публике решительно неизвестны истинные воззрения гр. Толстого? Отчего они не коснулись общественного сознания? Много есть тому причин, но одна из них, не­ сомненно, есть нравственное соседство пещерных лю­ дей, холопски, то есть с разными привираниями и умол­ чаниями, лобызающих шуйцу гр. Толстого. Я на себе испытал это. Я поздно познакомился с идеями гр. Тол­ стого, потому что меня отгоняли пещерные люди, и был поражен, увидав, что у него нет с ними ничего общего.

Полагаю, что это не исключение, а общее правило.

Драма, совершающаяся в душе гр. Толстого, есть тоже моя гипотеза, но гипотеза законная, потому что без нее нет никакой возможности свести концы его ли­ тературной деятельности с концами. Гипотеза же эта объясняет мне все.

Члены, употребляя терминологию гр. Толстого, «общества», или, говоря языком пещерных людей, «культурного общества», представляются нашему ав­ тору людьми испорченными, исполненными лжи, мел­ кими даже в лучших проявлениях их духа. Он говорит, например: «страшно сказать: я пришел к убеждению, что все, что мы сделали по этим двум отраслям (по му­ зыке и поэзии), все сделано по ложному, исключитель­ ному пути, не имеющему значения, не имеющему бу­ дущности и ничтожному в сравнении с теми требовани­ ями и даже произведениями тех же искусств, образчики которых мы находим в народе. Я убедился, что лири­ ческое стихотворение, как, например, «Я помню чудное мгновенье», произведения музыки, как последняя сим­ фония Бетховена, не так безусловно и всемирно хоро­ ши, как песня о «Ваньке-клюшничке» и напев «Вниз по матушке по Волге»;

что Пушкин и Бетховен нравятся нам не потому, что в них есть абсолютная красота, но потому, что мы так же испорчены, как Пушкин и Бетхо­ вен, потому что Пушкин и Бетховен одинаково льстят нашей уродливой раздражительности и нашей слабо­ сти». Несколько раньше в той же статье («Яснополян­ ская школа за ноябрь и декабрь месяцы») читаем:

«Картина Иванова возбудит в народе только удивление пред техническим мастерством, но не возбудит никако­ го, ни поэтического, ни религиозного, чувства, тогда как это самое поэтическое чувство возбуждено лубоч­ ного картинкой Иоанна Новгородского и черта в кув­ шине. Венера Милосская возбудит только законное от­ вращение пред наготой, пред наглостью разврата — стыдом женщины. Квартет Бетховена последней эпохи представится неприятным шумом, интересным разве только потому, что один играет на большой дудке, а другой на большой скрипке. Лучшее произведение нашей поэзии, лирическое стихотворение Пушкина, представится набором слов, а смысл его презренными пустяками. Введите дитя народа в этот мир, вы это мо­ жете сделать и постоянно делаете посредством иерар­ хии учебных заведений, академий и художественных классов, он почувствует и прочувствует искренно и кар­ тину Иванова, и Венеру Милосскую, и квартет Бетхо­ вена, и лирическое стихотворение Пушкина. Но, войдя в этот мир, он будет дышать уже не всеми легкими, уже его болезненно и враждебно будет охватывать свежий воздух, когда ему случится вновь выйти из него».

Я мог бы привести десятки подобных цитат и даже жалею, что литературные приличия и недостаток места мешают мне перепечатать целую треть IV т. сочинений гр. Толстого. Может показаться, что приведенные стро­ ки, как и многие другие, опять-таки сближают гр. Тол­ стого с славянофилами: те ведь тоже доказывали, что добро, правда и красота живут только в народе, мы же, цивилизованные люди, со времен Петра питаемся злом, ложью и безобразием. На самом деле разница между гр. Толстым и славянофилами громадна и здесь. Ему страшно сказать то, что он говорит, и ему действитель­ но должно быть страшно, потому что сам он не может отказаться от Иванова и Бетховена и променять карти­ ну Иванова на лубочную картинку Иоанна Новгород­ ского и черта в кувшине. Последняя, как он замечает, «замечательна по силе религиозно-поэтического чувст­ ва», но «уродлива»— удовлетворить его, значит, она не может. Славянофилы были уверены, что они, такие-то, Хомяков или Аксаков, не только поняли величие народ­ ных идеалов, но слились или по крайней мере во всякую данную минуту могут слиться с народом во всех своих воззрениях религиозных, поэтических, политических и проч. Гр. Толстой смотрит на дело гораздо глубже, искреннее и правее. Он помнит, что и сам он захвачен волной цивилизации и что нет у него силы уйти от нее, как нет ее у героя «Казаков» Оленина, нет у героя «Ан­ ны Карениной» Константина Левина, нет у героя «Утра помещика» Нехлюдова и проч. Частое повторение этого драматического мотива в произведениях гр. Толстого очень характерно — он, этот мотив, переживается им самим в жизни, в действительности. Часто гр. Толстого ставят рядом с г. Тургеневым и вдвигают его героев в ряд надломленных, бесхарактерных людей, ведущих свое родословное дерево, кажется, с Евгения Онегина.

Оно отчасти, может быть, и верно, но гр. Толстой рисует этих людей в такой обстановке и в такие моменты их жизни, которые не приходили в голову ни одному из наших крупных романистов. В этом-то и состоит глубо­ кая оригинальность его как беллетриста. Он не предает­ ся фальшивой идеализации удальца, вора и пьяницы Лукашки, которому завидует Оленин, или ямщика Илюшки, по поводу которого Нехлюдов размышляет:

зачем я не Илюшка! или того народа, жизнью которого так хочет и так не может жить Константин Левин. Да­ же в знаменитом Платоне Каратаеве, затасканном на­ шей критикой, я не вижу фальшивой идеализации, как не вижу ее в признании лубочной картинки уродливою, но полною религиозно-поэтического чувства. Но автор ставит дело так, что во всех этих грубых и неве­ жественных детях народа оказывается нечто достойное зависти людей образованных и тонко развитых. Что это за нечто и почему гр. Толстой стоит на нем так упорно?

Я думаю, что устами Нехлюдова, Оленина, Левина и проч. гр. Толстой сам завидует Лукашкам и Илюш­ кам, потому что у Илюшек и Лукашек светлее, тише в душе, чем у него, гр. Толстого;

светлее и тише не только потому, что они — люди грубые и невежествен­ ные, а и потому, что они не виноваты, например, перед автором «Войны и мира» и «Анны Карениной», а он пе­ ред ними виноват: он участвовал и участвует в «искус­ ной эксплуатации», совершающейся при посредстве книгопечатания, телеграфов, железных дорог и других «явлений прогресса». Фальшивое положение, в котором находится автор «Войны и мира», «Анны Карениной» (не он один, конечно), немыслимо для Лукашек и Илю­ шек, а это, конечно, должно гарантировать этим гру­ бым и невежественным людям некоторое превосходство над блестящим и тонкоразвитым писателем. С другой стороны, превосходство над ними гр. Толстого тоже не может подлежать сомнению. В чем же дело? Нам отве­ тит сам гр. Толстой словами, сказанными им по отно­ шению к детям, но, очевидно, справедливыми и относи­ тельно Лукашек и Илюшек.

Воспитывая, образовывая, развивая или как хотите действуя на ребенка, мы должны иметь и имеем бессо­ знательно одну цель: достигнуть наибольшей гармонии в смысле правды, красоты и добра. Если бы время не шло, если бы ребенок не жил всеми своими сторонами, мы бы спокойно могли достигнуть этой гармонии, до­ бавляя там, где нам кажется недостаточным, и убавляя там, где нам кажется лишним. Но ребенок живет, каж­ дая сторона его существа стремится к развитию, пере­ гоняя одна другую, и большею частью самое движение вперед этих сторон его существа мы принимаем за цель и содействуем только развитию, а не гармонии разви­ тия... Большею частью воспитатели выпускают из виду, что детский возраст есть первообраз гармонии, и раз­ витие ребенка, которое независимо идет по неизменным законам, принимают за цель... Воспитатели как будто об одном только стараются, как бы не прекратился процесс развития, и если думают о гармонии, то всегда стараются достигнуть ее, приближаясь к неизвестному для нас первообразу в будущем, удаляясь от первооб­ раза в настоящем и прошедшем. Как бы ни неправиль­ но было развитие ребенка, всегда еще остаются в нем первобытные черты гармонии. Еще умеряя, по крайней мере не содействуя развитию, можно надеяться полу­ чить хоть некоторое приближение к правильности и гармонии. Но мы так уверены в себе, так мечтательно преданы ложному идеалу взрослого совершенства, так нетерпеливы мы к близким нам неправильностям и так твердо уверены в своей силе исправить их, так мало умеем понимать и ценить первобытную красоту ребен­ ка, что мы скорей, как можно скорей раздуваем, залеп­ ляем кидающиеся нам в глаза неправильности, исправ­ ляем, воспитываем ребенка... Идеал наш сзади, а не спереди (курсив гр. Толстого). Учить и воспитывать ребенка нельзя и бессмысленно по той простой причине, что ребенок стоит ближе меня, ближе каждого взрос­ лого к тому идеалу гармонии правды, красоты и добра, до которого я в своей гордости хочу возвести его. Со­ знание этого идеала лежит в нем сильнее, чем во мне.

Ему нужен от меня только материал для того, чтобы пополняться гармонически и всесторонне (т. IV, 250).

В этом рассуждении есть очень важный недосмотр, значительно колеблющий все рассуждение, именно: не досмотр закона наследственности. Гр. Толстой полага­ ет, что слово Руссо — человек родится совершенным — «есть великое слово и, как камень, останется твердым и истинным». К сожалению, это совсем не верно. Ка­ мень давно рассыпался, ибо сын сифилитика родится не совершенным, а сифилитиком, сын идиота имеет много шансов сделаться не совершенством, а слабоумным, сын дряблого барича — не совершенством, а дряблым баричем и проч. Однако известная доля истины все-та­ ки заключается в рассуждении гр. Толстого, потому что сын, например, дряблого барича все-таки имеет воз­ можность развиться правильнее, «гармоничнее» своего отца, и дисгармония его физических и духовных сил не имеет такого резкого, законченного характера, как у взрослого. Я, впрочем, не на это хочу обратить вни­ мание читателя. Пусть он подставит в приведенном рассуждении вместо «взрослого» человека — человека цивилизованного, члена «общества», хоть самого гр. Толстого, а вместо ребенка — народ, и он получит очень точное понятие о воззрениях гр. Толстого на от­ ношение цивилизованных людей к Лукашкам и Илюш кам. Лукашка и Илюшка сравнительно с нами — люди отсталые. Но для гр. Толстого и в этом отношении иде­ ал не впереди нас, а сзади. Г-н Марков или иной какой нибудь яснолобый либерал сочтет себя, конечно, вправе по этому случаю патетически загоготать: так вот куда нас приглашают эти друзья народа! они предлагают нам обратиться в забубённых Лукашек, вместо того чтобы этим самым Лукашкам дать питательную и вкус­ ную духовную пищу! Под маской любви к народу они желают оставить его в состоянии, мало чем отличаю­ щемся от состояния дикарей! Но поздно спохватились, господа! Народ сам понимает, что ему нужен свет, и не поддастся на эту удочку! И проч., и проч., и проч., листов приблизительно на пять печатных с площадными остротами и патетическими завываниями. Но все это яснолобый либерал прогогочет совершенно втуне. Втуне пропотеет он над отшлифовкой своего пафоса и остро­ умия, ибо, несмотря на высокий стиль и благородное, хотя и деланное негодование, все его фразы далеко не стоят истраченной им бумаги, исписанных им чернил и притуплённых перьев. Гр. Толстой очень хорошо по­ нимает, что возврата к состоянию Лукашек и Илюшек для нас, людей цивилизованных, нет. Оттого-то он и го­ нит Оленина из казачьей станицы, и не дает душевного покоя Нехлюдову, и, без сомнения, благополучно женит Константина Левина на Кити Щербацкой. Понимает гр. Толстой и нежелательность возврата к Лукашкам, даже если бы возврат этот был возможен. Но из этого не следует, чтоб было полезно и справедливо начинять Лукашек и Илюшек тою цивилизацией, которою начи­ нены яснолобые либералы, ибо света не только что в окошке, его довольно много разлито во вселенной.

Знает же гр. Толстой, что из ребенка непременно вый­ дет взрослый человек, но из этого не следует, чтоб ре­ бенок должен был обратиться именно в таких взрослых людей, как, например, г. Марков или г. Цветков. Лу­ кашка и Илюшка составляют для гр. Толстого идеал не в смысле предела, его же не прейдеши, не в смысле вы­ сокой степени развития, а в смысле высокого типа раз­ вития, не имевшего до сих пор возможности подняться на высшую ступень. Цель воспитания, говорит гр. Тол­ стой, должна состоять не в развитии, а в гармонии раз­ вития. Это справедливо не только относительно воспи­ тания. В обществе и литературе то и дело раздаются требования развития, например, нашей азиатской тор говли, или железной промышленности, или сельского хозяйства в России;

в любой педагогической книжке слово «развитие» повторяется чуть не чаще, чем буква «ъ»;

один очень тупой актер доказывал как-то при мне, что актрисы — женщины неразвитые;

я очень хорошо помню, как в шестидесятых годах меня развивали и как я сам развивал других — тогда это было в большой моде;

Писарев доказывал, что Шекспир неразвит, по­ тому что верит в привидения, и что Щедрин неразвит, потому что не занимается популяризацией естественных наук, и проч., и проч., и проч. Во всех этих случаях говорится о развитии как о чем-то вполне ясном и себе довлеющем. Между тем трудно найти понятие менее определенное и самостоятельное. Я вполне согласен с г. Полетикой и другими заводчиками, что железная про­ мышленность наша должна развиться, я согласен и с гр. Орловым-Давыдовым, что наше сельское хозяйст­ во подлежит развитию. Но наше согласие немедленно прекращается, как только я узнаю тип развития, пред­ лагаемый этими учеными людьми. Я говорю: пусть луч­ ше наша железная промышленность, наше сельское хо­ зяйство остаются до поры до времени на низкой степени развития, чем им развиваться дальше, сильнее, но по английскому типу. Если бы я, профан, публиковал свои собственные идеалы развития сельского хозяйства и железной промышленности, то гг. Полетика и Орлов Давыдов в свою очередь объявили бы, что такого раз­ вития они не хотят. Точно так же когда говорят: этот человек неразвит или малоразвит, надо ему помочь развиться, то фраза эта получает определенное содер­ жание только по объяснении предлагаемого типа раз­ вития. Конечно, выражение гр. Толстого «гармони­ ческое развитие» тоже требует пояснения. Но он его и дает. Относительно Лукашек и Илюшек он с особен­ ною силою и очень часто упирает на то, что эти люди «сами удовлетворяют своим человеческим потреб­ ностям». Из совокупности его воззрений следует за­ ключить, что в этом-то и состоит идеал, находящийся сзади нас. Дайте этому типу подняться на высшую сту­ пень, но не подменивайте его иным типом развития на том только основании, что этот иной тип развит высоко.

Так рассуждает гр. Толстой, и я думаю, что воззрения его оправдываются и наукою, и справедливостью. Гар­ моническим развитием наука — и физическая, и нрав­ ственная, может назвать только полное, разностороннее и равномерное развитие всех сил и способностей. Если же я не сам удовлетворяю своим потребностям, как Лукашка и Илюшка удовлетворяют своим, а пользуюсь чужими услугами, то, значит, некоторые мои силы остаются без работы и гармония моей жизни нарушена, я — человек исковерканный, хотя бы некоторые другие мои силы получили колоссальное развитие. Поэтому гр. Толстой совершенно прав, утверждая, что идеал наш — позади нас. Пусть трудно осуществить его в на­ стоящем и будущем, потому что работа жизни стано­ вится все многосложнее и, следовательно, все труднее сохранить или восстановить гармонию сил. Но идеал все-таки поставлен, возможно приближение к нему, ко­ торое и есть истинный путь прогресса. У нас, напротив, прогрессом называется вся совокупность отклонений от этого пути.

Итак, гр. Толстой завидует чистоте совести и гармо­ ническому развитию Лукашек и Илюшек. Но он не мо­ жет завидовать скудости их понятий, многим печаль­ ным сторонам их образа жизни, их грубости. Напротив, он желал бы от души поднять их на высшую ступень развития. В силу совершающейся в его душе драмы он должен считать это даже своей обязанностью. Но мо­ жет ли он, могут ли цивилизованные люди вообще это сделать? и если могут, то как следует приняться за дело? Гр. Толстой, очевидно, мучительно, болезненно занят этим вопросом. Есть что-то лихорадочное в его приемах — он то дает одно решение, то берет его назад, то опять к нему возвращается, то боится вмешательст­ ва цивилизованных людей, то призывает его, то удаля­ ется в будуары Карениных и Курагиных и старается отыскать в этом мире хоть что-нибудь «гармоническое», то топчет этот мир. Эта лихорадка умственной работы тем поразительнее, что совершается под покровом на­ ружного спокойствия, которое принято называть объ­ ективизмом. Лихорадка эта вполне понятна. Ведь все мы люди изломанные, искалеченные, все мы — либо жалкие и наивные эгоисты, воображающие, что наши радости и горести суть радости и горести целого наро­ да, даже всего человечества, либо, как гр. Толстой, чувствуем себя виноватыми и мучимся завистью к чему то такому, что нам решительно недоступно, что для нас даже и не вполне, не в своем эмпирическом, наличном виде желательно. Против нас стоит мир грубости и не­ вежества, в котором, однако, есть задатки такой красо ты, такой правды, такого добра, которые при благопри­ ятных условиях должны затмить нас совсем, да и те­ перь уже отчасти затмевают. И в этот-то мир, для его то блага мы должны что-то большое и важное внести, мы-то, виноватые и искалеченные! Должны, потому что нам говорит это совесть, но можем ли? Не напортим ли мы только? Не лучше ли предоставить дело на волю бо жию, как говорили в старину в судебных решениях?

Тут вытягивается шуйца гр. Толстого. Критика на­ ша достаточно говорила о неприязненном отношении гр. Толстого к историческим лицам, пытающимся дей­ ствовать на свой страх, по своему крайнему разуме­ нию — неприязненном отношении, доходящем до нена­ висти и презрения, и о его пристрастии к людям смир­ ным и недеятельным, сознающим себя слабыми оруди­ ями целесообразного хода истории. Мне было очень смешно читать «Критический фельетон» в № 5 «Дела», где автор с комическою серьезностью уверяет, что он впервые разоблачает с этой стороны «Войну и мир».

Я не вижу никакой надобности повторять то, что было говорено так много раз в разных журналах и газетах.

Я прибавлю только то, чего наша критика не договори­ ла. Если бы мне пришлось трактовать о философской подкладке «Войны и мира», я бы опровергал ее не от своего имени, а от имени гр. Толстого, заимствуя воз­ ражения отчасти из его педагогических статей, а от­ части из «Войны и мира» же. Я бы не стал, например, разбирать, насколько основательно приписывать какой нибудь разумной, целесообразной силе такую нелепую и недостойную комедию, как кровавое движение наро­ дов сначала с запада на восток, а потом с востока на запад. Допустим, что все доводы гр. Толстого в пользу разумности и целесообразности всех подробностей это­ го измолотившего сотни тысяч человеческих жизней движения — вполне резонны. Но ведь это движение ту­ да и обратно заняло в истории всего несколько лет.

Движение европейской цивилизации совершается уже много веков, а гр. Толстой, как мы видели в прошлый раз, превосходно доказал, что это движение нецелесо­ образно и неразумно, что с ним следует бороться. Если бы каким-нибудь непонятным чудом один кровавый эпизод этого многовекового движения и оказался вдруг разумным и целесообразным, то перед таким явлением следует только вложить палец удивления в рот изумле­ ния. Стараться же его постигнуть было бы совсем на прасным трудом. Не стал бы я тоже обсуждать увере­ ния гр. Толстого, что Наполеон, Александр, Кутузов были те именно люди, какие только и могли быть вы­ ставлены историческими условиями. Я бы просто при­ помнил кое-что из того, что гр. Толстой говорил г. Мар­ кову в статье «Прогресс и определение образования».

Например: «очень, может быть, забавно рассуждать вкривь и вкось о тех исторических условиях, которые заставили Руссо выразиться именно в той форме, в ка­ кой он выразился». Или: «историческое воззрение мо­ жет породить много занимательных разговоров, когда делать нечего, и объяснить то, что всем известно», и т п. Такая очная ставка гр. Толстого с гр. Толстым же была бы в том отношении полезна, что навела бы на необходимость объяснить эти противоречия. Что умный человек заблуждается, в этом еще нет ничего особенно поразительного: не заблуждаются только не рассужда­ ющие. Но что умный человек так резко противоречит себе, это заслуживает большого внимания, потому, что причины, толкающие его к противоречиям, должны не­ пременно быть очень серьезны и очень поучительны.

Как уже сказано, для меня все эти причины сводятся к столкновению потребностей гр. Толстого с его созна­ нием. Подтвердить, однако, эту мысль анализом «Вой­ ны и мира» я не берусь. Это потребовало бы слишком много времени и слишком большого труда. К счастью, у гр. Толстого есть одна небольшая, но высокохудо­ жественная повесть, содержащая в сжатом виде все нужные для меня элементы. К счастью также, наша критика, сколько мне по крайней мере известно, не за­ нималась ею. Значит, я не рискую надоесть читателю.

Повесть эта называется «Поликушка», напечатана она в III томе сочинений гр. Толстого.

Дворовый Поликей — человек добрый и вообще не­ дурной, но слабый. В числе его слабостей есть страстишка к воровству, которую он приобрел на кон­ ном заводе от конюшего, первого вора по всему околот­ ку. Любит он тоже выпить. Последний его подвиг со­ стоял в том, что он в барской конторе украл дрянные стенные часы. Барыня, женщина нервная, чувствитель­ ная и бестолковая, «стала его урезонивать, говорила, говорила, причитала, причитала, и о боге, и о доброде­ тели, и о будущей жизни, и о жене, и о детях, и довела его до слез. Барыня сказала:

— Я тебя прощаю, только обещай ты мне никогда вперед этого не делать.

— Век не буду! Провалиться мне, разорвись моя утроба!— говорил Поликей и трогательно плакал.

Поликей пришел домой и дома, как теленок, ревел це­ лый день и на печи лежал. С тех пор ни разу ничего не было замечено за Поликеем».

Однако репутация вора ему много вредила, и, когда пришло время рекрутского набора, на него все указы­ вали. Надо было сдавать троих. Относительно двоих из них не было никаких колебаний ни у барыни, ни у мира.

Третьим староста предлагал барыне или Поликея, или из семьи Дутлова, старого и не бедного мужика, у ко­ торого было два сына и племянник. Староста желал выгородить Дутловых и сдать Поликушку. Барыня жа­ лела и Дутловых, но горой стояла за Поликея. «Одно только скажу тебе,— говорила она,— что Поликея я ни за что не отдам. Когда после этого дела с часами он сам признался мне и плакал и клялся, что он исправится, я долго говорила с ним и видела, что он тронут и ис­ кренно раскаивается. («Ну, понесла!» — подумал ста­ роста.) С тех пор вот семь месяцев, а он ни разу пьян не был и вел себя прекрасно. Мне его жена говорила, что он другой человек стал. И как же ты хочешь, чтобы я теперь наказала его, когда он исправился? Да и разве это не бесчеловечно отдать человека, у которого пять че­ ловек детей и он один? Нет, ты мне лучше не говори про это, Егор». Порешили на Дутловых, и жребий выпал племяннику. Между тем еще во время разговора со старостой у бестолковой барыни блеснула блажная мысль послать Поликея в город получить порядочные деньги, «три полтысячи рублев» (на ассигнации), как потом с гордостью говорил Поликушка. Она не думала, разумеется, что рискует, искушая человека;

она была вполне уверена, что деньги будут привезены сполна, ибо знание человеческого сердца подсказало ей, что ее красноречие окончательно обратило вора и пьяницу на путь истины. Она, кажется, в своем приказании только и руководствуется, что желанием обнаружить свою си­ лу и проницательность. Сцены тревоги семьи Поликея, когда его позвали к барыне (как думали в первую ми­ нуту, для сообщения вести о рекрутчине), и сборов Поликея в дорогу я передавать не стану, как потому, что они мне здесь не нужны, так и потому, что их при­ шлось бы выписывать целиком, чтобы оценить их мастерство и правдивость. В особенности поразительна жена Поликея, в которой сначала нет, кажется, ничего, кроме отчаяния, а потом, когда Поликей принес из­ вестие об удивительном приказании барыни, радость и гордость борются с тревожным опасением, что Поли­ кей не выдержит искуса. Нам нужно отметить только одну подробность: шапка у Поликея оказалась столь безобразно рваная, что надо было ее чинить;

жена за­ совала внутрь выбившиеся из-под покрышки хлопки и зашила кое-как дыру. Поликей, наконец, едет, гор­ дый, счастливый и с твердым решением исполнить по­ ручение свято. И действительно, он благополучно ми­ новал все кабаки и полпивные, получил деньги и поехал домой, приятно мечтая о благодарности и уважении, которые его там ждут. Конверт с деньгами он для вер­ ности положил в шапку и, пока не заснул в тележке, неоднократно ощупывал конверт и засовывал его глуб­ же в шапку. Одно из этих движений погубило его.

«Плис на шапке был гнилой,— поясняет рассказчик,— и именно потому, что накануне Акулина старательно зашила его в прорванном месте, он разлезался с друго­ го конца, и именно то движение, которым Поликей, сняв шапку, думал в темноте засовать глубже под хлопки письмо с деньгами, это самое движение распороло шапку и высунуло конверт одним углом из-под плису».

Словом, Поликей вернулся без денег и повесился. Жена его мыла ребят в ту минуту, когда узнала об этом. Она бросилась к повесившемуся, и в это время один из ре­ бят захлебнулся и умер. Этого уже не могла вытерпеть многострадальная женщина и сошла с ума, причем ба­ рыня еще раз блистательно обнаружила свою чувстви­ тельность и бестолковость. Я рассказываю, так сказать, бегом, и несчастия семьи Поликушки, сбитые в кучу, могут показаться несколько аляповатыми. Но кто читал или прочтет «Поликушку» в подлиннике, тот этого не скажет. Дело этим не кончается. Старик Дутлов, сдав в городе своего племянника, на обратном пути нашел потерянный Поликеем конверт с деньгами, представил его чувствительной и бестолковой барыне и получил от нее все «три полтысячи» в подарок. «Пускай возьмет все,— нетерпеливо говорила барыня горничной.— Что ты меня не понимаешь? Эти деньги несчастные, никогда не говори мне про них. Пускай возьмет себе этот му­ жик, что нашел. Иди, ну иди же!» Часть этих денег счастливый Дутлов (тоже мастерская фигура: прижи мистый старик, смесь хитрости с искренностью, просто­ ты с торжественностью, типичный великорусский му­ жик) употребил на наем охотника за своего племянни­ ка. Вот как, значит, иногда неожиданно разыгрываются житейские драмы. Цивилизованный человек, чувстви­ тельная и бестолковая барыня, самоуверенно решила, что имеет достаточно и ума, и власти, и житейского опыта для того, чтобы облагодетельствовать и даже окружить некоторым почетом семью Поликушки. Вме­ шательство ее определило также идти в рекруты Дут­ лову. Но комбинация разных мелких обстоятельств, вроде починенной шапки и нахождения денег именно Дутловым, комбинация, не лишенная, вероятно, неко­ торой разумности и целесообразности, перевернула все вверх дном. То именно, что гордый, но слабый разум как чувствительной барыни, так и Поликея и жены его, старался направить к счастию Поликушки, обрушилось страшною тяжестью на всю его семью и раздавило ее.

А Дутлову, напротив, выпал самый счастливый билет лотереи.

Если смотреть на «Поликушку» как на анекдот, то есть как на рассказ об единичном, необыкновенном, ис­ ключительном, не подлежащем какому-нибудь обобще­ нию случае, то можно, конечно, только сказать: да, очень странное стечение обстоятельств. Но широкий, преимущественно склонный к обобщениям ум гр. Тол­ стого не годится для анекдотов: он их никогда не писал и, я думаю, не будет писать. Совсем у него иначе голова устроена. И в «Поликушке» следует видеть отражение некоторых задушевных общих понятий автора. С точки зрения господствующих о гр. Толстом мнений дело объясняется очень просто: недоверие к человеческому разуму, неспособному понять цели провидения, гордо помышляющему о своих собственных целях и терпяще­ му в конце концов полное поражение. Это — так.

Я знаю, что гр. Толстой имеет такие воззрения, я знаю, что в этом направлении он может унизиться (в фило­ софском отношении) даже до такой фразы: «не случай­ но, а целесообразно окружила природа земледельца земледельческими условиями, а горожанина — город­ скими» (т. IV, 21). Но я не могу только отметить пора­ зительное явление и затем пройти мимо. Я с величай­ шим недоумением останавливаюсь перед ним и спра­ шиваю себя: как мог сказать такую плоскость такой человек, как гр. Толстой, который так отчетливо, так глубоко понимает неразумность и нецелесообразность исторического хода событий и так страстно и настойчи­ во борется с ним, ища при этом опоры в своем разуме и ставя перед собой свои особенные цели? Мне кажется, что я нашел ответ, который и предлагаю читателю.

Скажу, однако, что если бы гипотеза, построенная мною для объяснения литературной деятельности гр. Толстого, оказалась даже несостоятельною, но если мне удастся сообщить при этом читателю хоть часть того интереса, который возбуждает во мне этот писа­ тель, так я и тем буду доволен. Потому что он глубоко поучителен даже в своих многочисленных противоречи­ ях. Мне кажется, что корень несчастий, обрушившихся на семью Поликея, заключается для гр. Толстого в чув­ ствительной и бестолковой барыне, в цивилизованном человеке, слабом и исковерканном, но самоуверенно вмешивающемся в жизнь народа. Наблюдение, чисто теоретические соображения и чувство совести и ответ­ ственности привели его к другому заключению: цивили­ зованный человек обязан действовать, и действовать в известном направлении. Из этого последнего заклю­ чения проистекает вся десница гр. Толстого, смелость его мысли, благородство стремлений, энергия деятель­ ности. Но эта нитка ежеминутно грозит оборваться на соображениях о негодности цивилизованного человека:

вот и самого гр. Толстого все тянет к миру дамских бу­ дуаров. Мысль трусит, стремления замирают, энергия слабеет, и вся надежда возлагается на какое-то туман­ ное целесообразное начало, которое без нас и напере­ кор нам устроит все по-своему. В этот же психический момент совершаются и другие явления. О пристрастии гр. Толстого к семейному началу наша критика тоже говорила так много, что мне нужно только договорить не договоренное ею. Доводы гр. Толстого в пользу пре­ обладающего, всепоглощающего значения семейного начала, доходящие до апофеоза «сильной и плодовитой самки» Наташи Безуховой (в «Войне и мире» есть прямо логические доводы, кроме логики образов), очень удобно опровергаются, как и некоторые его философ ско-исторические взгляды, его же собственными сооб­ ражениями. Я, впрочем, не стану этим заниматься и обращу внимание читателя на следующее любопытное обстоятельство. Замечательно, что, вводя читателей в мир крестьянский, народный, гр. Толстой не предается преувеличенной идеализации семейного начала и даже совсем этой стороны жизни не касается. Этим умолча­ нием, если его поставить рядом с гимнами «сильной и плодовитой самке» в цивилизованном быту (и чем выше общественный слой, тем сильнее автор поет этот гимн), гр. Толстой как будто говорит: обитателям сало­ нов и будуаров надо бросить мысль о какой бы то ни было политической и общественной деятельности, она им не по плечу;

если есть у них семья, так это — луч­ шее, что у них есть;

вне этой сферы они могут только вредить;

народ — другое дело. Кроме того, пропаганда всепоглощающего семейного начала в цивилизованном быту представляет гр. Толстому некоторую точку опо­ ры, некоторое оправдание его экскурсиям в мир сало­ нов и будуаров. Нужно же найти что-нибудь хорошее там, куда его помимо его воли так тянет его шуйца;

нужно же противопоставить что-нибудь этим Кураги ным и Облонским, Карениным и Вронским. Но где ле­ жит центр тяжести их жизни? Что их больше всего за­ нимает? Разрушение семейного начала. Значит, и про­ тивопоставить им можно только семейное начало.

Повторяю, все это гипотеза. Но без нее гр. Толстой для меня — неразрешимая загадка. И если читатель ее примет, то поймет, конечно, что в вопросе о народном образовании, который состоит, собственно, в том, как и что мы, цивилизованные люди, должны и можем пе­ редать народу, что в этом вопросе гр. Толстой не мог обойтись без противоречий.

IV Терпимость резко отличает гр. Толстого от других наших педагогов. Он не делает себе из того или другого способа обучения грамоте любимого конька и не ездит на нем с тем комическим видом Георгия Победоносца, образцом которого мы любовались в статье «Семьи и школы», составленной «по Миропольскому». Гр. Тол­ стой полагает, что все существующие способы обучения грамоте имеют свои достоинства и свои недостатки, что все они могут и должны применяться, смотря по обсто­ ятельствам, то есть смотря по особенностям учеников и учителей. Если гр. Толстой и смеется иногда над тем или другим способом, то только потому, что ему, этому способу, придается кем-либо из педагогов значение всевластного кумира. Тут гр. Толстой сходится, можно сказать, со всеми педагогами — теоретиками и практи­ ками, от Ушинского до какого-нибудь дьячка с «азами», но также и расходится со всеми ими в том смысле, что не творит себе кумира. Терпимость эта не идет, однако, далее обучения грамоте. За этой первой ступенью об­ разования начинается уже полный разлад между гр. Толстым и другими педагогами. Разлад этот нахо­ дится в ближайшей связи с другой чертой, еще резче выделяющей гр. Толстого из среды наших педагогов.

Г-н Евтушевский принимал в прошлом году де­ ятельное участие в устройстве семейных или домашних, не помню названия, школ, предназначенных для детей известного класса общества — среднего или выше среднего достатка. Вопрос об этих школах разрабаты­ вался, помнится, и в «Семье и школе». С год тому назад барон Корф публиковал в газетах об устроенной им где-то в Швейцарии школе, опять-таки, конечно, для людей среднего и выше среднего достатка. Ввиду детей этого класса пропагандируются и фребелевские сады.

Вообще, если вы проследите теоретическую и практи­ ческую деятельность наших известнейших педагогов, то есть посмотрите, где и кому они дают уроки, для кого пишут статьи и книги, об чем беседуют в педагоги­ ческом обществе, то увидите, что они много, очень мно­ го работают для «общества». Гр. Толстой, напротив, как общественный деятель, то есть поскольку его де­ ятельность подлежит нашему суждению, очень мало интересуется образованием и воспитанием высших классов общества. Если ему случалось писать, напри­ мер, об университетском образовании или о значении классического образования (которое он, мимоходом сказать, решительно отрицает), то только к слову, для разъяснения некоторых теоретических вопросов, по­ ставленных им ради удобнейшего разрешения коренно­ го для него вопроса — вопроса об образовании народ­ ном. Этим сопоставлением я отнюдь не думаю бросить какую-нибудь тень на педагогов: наши дети не менее детей народа нуждаются в образовании. Я только кон­ статирую факт. Факт этот чреват чрезвычайно важны­ ми последствиями. Педагог, привыкший к атмосфере семейств среднего и выше среднего достатка и казенных или частных учебных заведений, обеспеченных казен­ ным содержанием или крупной платой учеников, естественно приходит к мысли об образовании идеаль­ ном. Как ни неудовлетворительны в разных отношениях наличные учебные заведения и семейная обстановка достаточных людей, но тут имеются большие, часто громадные материальные средства;

поэтому педагогу может, хотя слабо, мерцать приятная мысль дать своим ученикам такое образование, которое он считает наи­ лучшим, наиболее соответствующим, как у нас выра­ жаются, «последнему слову науки». Это совершенно в порядке вещей. Но совершенно в порядке вещей и ди­ аметрально противоположный взгляд гр. Толстого. По отношению к народному образованию он считает просто бессмысленным вопрос: как дать наилучшее образова­ ние? Чтобы видеть, что это вопрос действительно бес­ смысленный, надо взять какой-нибудь резкий пример наилучшего образования. Я, например, полагаю, что наилучшая программа образования дана Контовой классификацией наук, и, если бы у меня имелись ма­ териальные средства и другие благоприятные условия, я обучал бы своих детей сперва математике (в извест­ ной последовательности ее подразделений), потом аст­ рономии, затем физике, химии, биологии и, наконец, наукам общественным. Большее или меньшее прибли­ жение к этой программе возможно для людей по сред­ ствам, это —«наилучшее образование» (то есть одно из наилучших, потому что другие могут выставить другие программы), но как его дашь народу?

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.