WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |

«ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА Статьи о русской литературе XIX-начала ХХ века ЛЕНИНГРАД «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1989 ББК 83.3 PI M 69 Составление, вступительная статья ...»

-- [ Страница 10 ] --

«Всегда у тебя такие гадкие мысли!— заключает она.— Не стану же я тебе ничего рассказывать. Не стану!» «Месть». Некоторый обыватель Турманов случайно подслушивает разговор своей жены с другим обывате­ лем Дегтяревым. Оказывается, что Турманов обманут (и не в первый раз уже): его жена и Дегтярев находят­ ся в амурной связи, его, Турманова, величают индюком, Собакевичем и пузаном и изобретают новый способ пе­ реписки: завтра к шести часам вечера госпожа Турма нова положит в мраморную вазу возле виноградной бе­ седки в городском саду записку, а Дегтярев, проходя через городской сад, вынет ее. Оскорбленный супруг придумывает план мести и после разных предположе­ ний останавливается на следующем: он пишет богатому купцу Дулинову анонимное письмо, в котором предла­ гает ему положить в мраморную вазу к шести часам двести рублей;

в противном случае он будет убит. На следующий день он в шесть часов садится в городском саду за куст и с злорадным нетерпением ждет послед­ ствий своей выдумки. Конечно, Дулинов дал знать полиции, и Дегтярев, засовывая руку в мраморную ва­ зу, будет накрыт... Оказывается, однако, что Дулинов испугался угрозы и положил в вазу двести рублей, ко­ торые Дегтярев и взял.

«В почтовом отделении». Умерла двадцатилетняя жена шестидесятилетнего почтмейстера Сладкоперце ва. На поминках вдовец рассказывает, каким образом он оградил супружескую верность покойницы. Он рас­ пространил по городу «нехороший слух», будто жена его живет с полицмейстером Залихватским. «Ни один человек не осмеливался ухаживать за Аленой, ибо бо­ ялся полицмейстерского гнева. Как, бывало, увидят ее, так и бегут прочь, чтобы Залихватский чего не поду­ мал». Слушатели изумлены и обижены — они в самом деле верили слуху...

«Муж». В уездном городишке остановился на но­ чевку кавалерийский полк. По этому случаю местные дамы потребовали бала, и бал состоялся. Дамы, увле­ ченные мимолетным знакомством с офицерами, весело танцевали, совершенно забывая о «своих штатских».

В числе последних находился акцизный Шаликов, «су­ щество пьяное, узкое и злое с большой стриженой голо­ вой и с жирными, отвислыми губами. Когда-то он был в университете, читал Писарева и Добролюбова, пел песни, а теперь он говорил про себя, что он коллежский асессор и больше ничего». Шаликов стоял, прислонив­ шись к косяку, и не спускал глаз с жены, Анны Пав­ ловны, немолодой, некрасивой, но затянутой, на­ пудренной и танцевавшей с увлечением. Он смотрел на блаженство, разлитое по лицу и по всей фигуре жены;

смотрел и злился. Наконец «ему захотелось насмеяться над этим блаженством, дать почувствовать Анне Пав­ ловне, что она забылась, что жизнь вовсе не так пре­ красна, как ей теперь кажется в упоении... Мелкие чув ства зависти, досады, оскорбленного самолюбия, ма­ ленького уездного человеконенавистничества, того са­ мого, которое заводится в маленьких чиновниках от вод­ ки и от сидячей жизни, закопошились в нем, как мы­ ши». Анна Павловна весело разговаривала после ма­ зурки с своим кавалером («губы у нее были сложены сердечком, и произносила она так: „у нас в Пютюрбюр ге"»), обмахивалась веером и кокетливо щурила глаза.

Шаликов подошел к ней и вслух, грубо и решительно потребовал, чтобы она шла с ним домой, иначе — при­ бавил он в ответ на протесты и просьбы жены — он «сделает скандал»... «Выйдя из клуба, супруги до са­ мого дома шли молча. Акцизный шел сзади жены и, глядя на ее согнувшуюся, убитую горем и униженную фигурку, припоминал блаженство, которое так раздра­ жало его в клубе, и сознание, что блаженства уже нет, наполняло его душу победным чувством. Он был рад и доволен, и в то же время ему недоставало чего-то и хотелось вернуться в клуб и сделать так, чтобы всем стало скучно и горько и чтобы все почувствовали, как ничтожна, плоска эта жизнь, когда вот идешь в потем­ ках по улице и слышишь, как под ногами всхлипывает грязь, и когда знаешь, что проснешься завтра утром — и опять ничего, кроме водки и кроме карт! О, как это ужасно! А Анна Павловна едва шла... Она была все еще под впечатлением танцев, музыки, разговоров, блеска, шума;

она шла и спрашивала себя: за что ее покарал так господь бог? Было ей горько, обидно и душно от ненависти, с которой она прислушивалась к тяжелым шагам мужа. Она молчала и старалась при­ думать какое-нибудь самое бранное, едкое и ядовитое слово, чтобы пустить его мужу, и в то же время созна­ вала, что ее акцизного не проймешь никакими словами.

Что ему слова? Беспомощнее состояния не мог бы при­ думать и злейший враг»...

Не довольно ли сцен из супружеской жизни? Оста­ новимся на минутку.

Последний из переданных рассказов представляет собою нечто довольно исключительное в сборнике г. Чехова — исключительное не по сюжету, а по тону, ка­ ким говорит автор. Про ялтинскую даму, только издали видевшую проводников-татар, про неудачную месть Турманова, про удачную хитрость почтмейстера г. Че­ хов рассказывает весело, заражая своим весельем и читателя, который смеется или по крайней мере улы бается, не останавливаясь на кое-каких несообраз­ ностях в деталях. И таких рассказов огромное боль­ шинство. Иное дело «Муж». Тут автор и сам не смеется, и не желает возбуждать смех в читателе. Вам даже жутко становится, когда вы с ясностью представляете себе эту шлепающую по грязи из клуба домой супру­ жескую пару, до краев переполненную злобными чувст­ вами. Сколько, в самом деле, дрянной, мелкой злобы!

И эти люди связаны на всю жизнь, ведь это настоящий ад, на мгновение раскрывшийся перед нами по случаю прибытия в город кавалерийского полка... И какая гнусная скотина этот Шаликов... Однако таково мастерство художника, набросившего ровную тень на все видимое пространство, что, дочитав рассказ до кон­ ца (а в нем и всего-то пять страничек), вы ясно пони­ маете, что дело не в этом грубом и злобном животном, а в чем-то гораздо более общем и важном. Не говоря о том, что и «пютюрбюргская» дама не вызывает сама по себе большого сочувствия, читатель узнает, что Ша­ ликов не всегда был гнусной скотиной, что и сейчас он, обросший мохом и плесенью, может быть, выше многих и многих из окружающих. Он зол, груб и вообще скве­ рен, но ведь он прав, когда думает, что «жизнь вовсе не так прекрасна, как Анне Павловне кажется теперь в упоении», что «ничтожна, плоска эта жизнь». Он, этот злодей — потому что его поступок хоть и мелкий, но действительно злодейский,— есть жертва... чего?

Беспробудная пошлость жизни, всех и все покрыва­ ющая плесенью,— такова общая тема старых расска­ зов г. Чехова, вошедших в состав нового сборника.

И эта ялтинская дама с своим «длинным языком», и «мститель» Турманов, и купец Дулинов, и счастливый любовник Дегтярев, и остроумный почтмейстер Слад коперцев, и все слушатели его рассказа — все это про­ дукты той же житейской пошлости, которая выработала грубое животное Шаликова. Но разница в отношениях к ним автора. К Шаликову он относится с очень слож­ ным чувством, берет его со всеми корнями и ветвями, тогда как действующие лица первых трех рассказов ему просто смешны и рассказывает он про них именно на смех. Эта разница и на художественной стороне рас­ сказов отражается.

Рассказ «Муж», несмотря на свой крошечный раз­ мер, есть настоящий перл в художественном отноше­ нии. Вот, например, описание кавалера Анны Павловны в мазурке. Это был «черный офицер с выпученными глазами и с татарскими скулами. Он работал ногами серьезно и с чувством, делая строгое лицо, и так выво­ рачивал колени, что походил на игрушечного паяца, которого дергают за ниточку». Всего четыре, пять строк, а между тем это законченный портрет. Такие же несколько строк понадобились автору, чтобы изобра­ зить, как Анна Павловна умаливала мужа шепотом, «с улыбкой, чтобы публика не подумала, что у нее с му­ жем недоразумение». Эти маленькие подробности — этот робкий шепот, эта напряженная, фальшивая улыбка — мастерски оттеняют душевное состояние Ан­ ны Павловны... Этой тонкости отделки нет и в помине в трех других вышеупомянутых рассказах. Талант, ко­ нечно, сказывается и здесь, но это какой-то уж очень юный талант, брызжущий слишком беспечно и небреж­ но, слишком, я сказал бы, веселый, ничего, кроме смеха, не имеющий в виду и не заботящийся даже о правдопо­ добии, лишь бы смешно вышло. Я думаю, что это видно уже по моему изложению тех трех рассказов. Но, для разнообразия, возьмем несколько других.

«В бане». Соль рассказа в том, что цирюльник Ми хайло принял в бане дьякона за человека вредного об­ раза мыслей — длинные волосы у него и разговаривает о литературе. Михайло вознегодовал и уже послал бы­ ло за каким-то Назаром Захарычем —«протокол соста­ вить», но недоразумение разъяснилось вовремя, и Ми­ хайло стал просить у дьякона прощения, кланяясь ему в ноги. «За что такое?— спрашивает удивленный дья­ кон.—«За то, что я подумал, что у вас в голове есть идеи!» Это так грубо и явно насмех выдумано, что «комментарии излишни», как пишут в газетах.

Но всего в этом роде смешного не переберешь в сборнике г. Чехова, и я приведу еще только один рас­ сказ, но зато целиком. Выбираю один из лучших в этом роде, то есть действительно очень забавных. Называет­ ся он «Неудача».

«Илья Сергеевич Пеплов и жена его Клеопатра Петровна стояли у двери и жадно подслушивали. За дверью, в маленькой зале, проис­ ходило, по-видимому, объяснение в любви, объяснялись их дочь На­ стенька и учитель уездного училища Щупкин.

— Клюет!— шептал Пеплов, дрожа от нетерпения и потирая ру­ ки.— Смотри же, Петровна, как только заговорят о чувствах, тотчас же снимай со стены образ и идем благословлять... Накроем... Благо­ словение образом свято и нерушимо. Не отвертится тогда, пусть хоть в суд подает.

А за дверью происходил такой разговор:

— Оставьте ваш характер!— говорил Щупкин, зажигая спичку о свои клетчатые брюки.— Вовсе я не писал вам писем!

— Ну да! Будто я не знаю вашего почерка! — хохотала девица, манерно взвизгивая и то и дело поглядывая на себя в зеркало.— Я сразу узнала! И какие вы странные! Учитель чистописания, а по­ черк как у курицы! Как же вы учите писать, если сами плохо пишете?

— Гм!.. Это ничего не значит-с. В чистописании главное не по­ черк, главное, чтоб ученики не забывались. Кого линейкой по голове ударишь, кого на колени... Да что почерк! Пустое дело! Некрасов пи­ сатель был, а совестно глядеть, как он писал. В Собрании сочинений показан его почерк.

— То Некрасов, а то вы... (вздох). Я за писателя с удовольстви­ ем бы пошла. Он постоянно бы мне стихи на память писал!

— Стихи и я могу написать вам, ежели желаете.

— О чем же вы писать можете?

— О любви... о чувствах... о ваших глазах... Прочтете — очуме­ ете. Слеза прошибет! А ежели я напишу вам поэтические стихи, то дадите тогда ручку поцеловать?

— Велика важность! Да хоть сейчас целуйте!

Щупкин вскочил и, выпучив глаза, припал к пухлой, пахнувшей яичным мылом ручке.

— Снимай образ!— заторопился Пеплов, толкнув локтем свою жену, бледнея и застегиваясь.— Идем! Ну!

И, не медля ни секунды, Пеплов распахнул дверь.

— Дети...— забормотал он, воздевая руки и слезливо мигая гла­ зами.— Господь вас благословит, дети мои... Живите... плодитесь...

размножайтесь...

— И... и я благословляю...— проговорила мамаша, плача от счастья.— Будьте счастливы, дорогие! О, вы отнимаете у меня един­ ственное сокровище!— обратилась она к Щупкину.— Любите же мою дочь, жалейте ее...

Щупкин разинул рот от изумления и испуга. Приступ родителей был так внезапен и смел, что он не мог выговорить ни одного слова.

«Попался! Окрутили!— подумал он, млея от ужаса.— Крышка тебе теперь, брат! Не выскочишь!» И он покорно подставил свою голову, как бы желая сказать: «бе­ рите, я побежден!» — Бла... благословляю...— продолжал папаша и тоже запла­ кал.— Настенька, дочь моя, становись рядом... Петровна, давай об­ раз...

Но тут родитель вдруг перестал плакать и лицо у него перекосило от гнева.

— Тумба!— сердито сказал он жене.— Голова твоя глупая! Да нешто это образ?

— Ах, батюшки-свет!

Что случилось? Учитель чистописания несмело поднял глаза и увидел, что он спасен: мамаша впопыхах сняла со стены вместо об­ раза портрет писателя Лажечникова. Старик Пеплов и его супруга Клеопатра Петровна, с портретом в руках, стояли сконфуженные, не зная, что им делать и что говорить. Учитель чистописания воспользо­ вался смятением и бежал».

Сотни раз в наших юмористических газетах фигури­ ровали родители, «накрывающие» таким способом же ниха (способ этот эксплуатировался отчасти и гр. Тол­ стым в «Войне и мире»: этим способом князь Василий Курагин преодолевает нерешительность Пьера Безухо ва). Но г. Чехов ввел в эту избитую тему новый, ориги­ нальный, смехотворный эффект: портрет Лажечникова вместо образа. Эффект совершенно неправдоподобный, хотя бы уже потому, что образа у нас вешаются совсем не там, где может висеть портрет Лажечникова;

но эта маленькая несообразность не только не мешает читате­ лю смеяться, а еще подбавляет веселого настроения...

В подзаголовке предполагаемой статьи написано:

«кое-что о г. Чехове». Я не думаю исчерпать всего г. Чехова — для этого подождем Полного собрания его сочинений. Мне хочется лишь напомнить некоторые мо­ менты его развития.

Прежде всего любопытно заметить, что у г. Чехова нет сколько-нибудь ярких литературных ровесников:

все сколько-нибудь ценное в литературе или гораздо старше его, или развернулось значительно позже. По­ рывшись в юмористических листках 80-х годов, мы на­ шли бы, может быть, не одного писателя, начинавшего такими же талантливыми забавностями, как г. Чехов, да и в серьезной литературе того времени найдется, мо­ жет быть, немало равноценных задатков. Но все эти задатки или навсегда заглохли, не успевши расцвесть, или если расцвели, то много позже. Дело в том, что г. Чехов начал свою литературную деятельность в не­ обыкновенно трудное для начинающего писателя вре­ мя. Разумею не внешние, а внутренние затруднения, ту надломленность недавних идеалов и верований, кото­ рая овладела обществом без замены их какими бы то ни было иными идеалами и верованиями, ту странную и страшную серость и плоскость, которая так или иначе должна была отразиться на литературе вообще, на на­ чинающем писателе в особенности. Таланты, вероятно, рождались — почему бы им не рождаться?— но они быстро глохли, затеривались, задыхались в этой серой плоскости, как чахнут и сохнут растения при недостатке света и влаги. Г-н Чехов уцелел, хотя долго расплачи­ вался за грехи общества. Человек высокодаровитый, с огромным запасом свежего молодого юмора, он начал с того, что именно сел у житейского моря и... не ждал погоды, даже не думал о ней, а беззаботно выуживал из моря что попадется, расцвечивая выуженное блестками веселой фантазии. И что ни выудит — то пошлость.

Цельного, большого зеркала, в котором отразилась бы вся жизнь целиком или хоть значительная доля ее, в его распоряжении не было;

но у него были бесчисленные зеркальные осколки, комически отражающие столь же бесчисленное множество отдельных эпизодов житей­ ской пошлости. И то хорошо, конечно, и то свидетель­ ствует, кроме таланта, о здоровом инстинкте, по край­ ней мере не возводящем пошлость в перл создания,— потому что ведь и такое бывало. Но, во-первых, обра­ тите внимание на пределы кругозора молодого Чехова:

цирюльник, мелкий чиновник, сапожник, заскорузлый провинциальный купец, учитель уездного училища и т. д.— вот герои его смешных рассказов. И невольно приходит в голову вопрос: да неужели же мрак по­ шлости клином сошелся на том мелком люде? А во-вто­ рых, прислушайтесь к этому смеху. Какой это безза­ ботно веселый, благодушный, поверхностный и, если угодно, примирительный смех... Временами, очень ред­ ко, на автора находит более глубокое настроение, и он пишет что-нибудь вроде «Мужа», достигая вместе с тем и высокой степени истинно художественного творчест­ ва. Но это настроение быстро проходит, и он опять с беззаботным весельем обзирает окружающую его по­ шлость. Ах, отчего не посмеяться, и в особенности мо­ лодому-то человеку! Но, быть может, нотка не скажу гнева, а какой-нибудь из многочисленных форм недо­ вольства не помешала бы делу художественного изоб­ ражения пошлости, как не только не помешала, а еще помогла она в «Муже». Можно ведь и не исключитель­ но с смешной стороны посмотреть, например, на этого цирюльника, приглашающего компетентное лицо для составления протокола по случаю разговора длинново­ лосого человека о литературе. Фраза цирюльника: «ви­ новат, о дьякон, я думал, что у вас в голове есть идеи»,— режет ухо своею выдуманностью, но она со­ держит в себе намек на целое течение в русской жизни, течение слишком мрачное, чтобы быть только смешным.

Время шло. Г-н Чехов продолжал предъявлять изу­ мительную изобретательность по части смехотворных эффектов (трудно даже вспомнить без улыбки, напри­ мер, «Винт» или «Драму»), но с течением времени ря­ дом с ними становились и отнюдь не комические сюже­ ты. Смех г. Чехова, несмотря на яркость отдельных проявлений, в общем мало-помалу затихал. Читатель знает, что он наконец и совсем затих: прежний, весе­ лый, смешливый и смешащий Чехов исчез, за последнее время из-под его пера выходят картины одна другой мрачнее. И не по существу своему только они мрач­ ны — прежний Чехов сумел бы и их передать смешно и весело, быть может, даже затруднился бы передать их иначе,— а по настроению автора. Перемена состоит не только в этом, и не вдруг она совершилась. Началось с того, что на удочку г. Чехова стала попадаться не одна пошлость, и первое время он не знал, как от­ нестись к этому новому непривычному материалу: сме­ яться не позывало, а сочувствовать, сожалеть, востор­ гаться, скорбеть, грустить, негодовать... для всего этого еще не пришло время г. Чехову, еще не звенели соот­ ветственные струны в его душе, да и в окружающей се­ рой атмосфере не веяло ветра, который заставлял бы эти струны звенеть. И, продолжая вытаскивать из без­ граничного житейского моря что попадется, г. Чехов безучастно, «объективно» описывал свою добычу, не различая ее по степени важности с какой бы то ни было точки зрения. У него не было такой общей, руководя­ щей, расценивающей явления жизни точки зрения;

и в числе странностей того странного времени, к которому относится этот момент развития г. Чехова, была и та­ кая, что это отсутствие руководящей точки зрения ста­ вились ему в заслугу. Праздноболтающие литератур­ ные гамены, вытягивающие из себя слова, слова, слова без всякого смысла и связи, и доселе стоят в этой пози­ ции, хотя сам г. Чехов уже давно совсем не тот. Под каким соусом ныне подается это оправдание или даже возвеличение безразличного отношения к темным и светлым явлениям жизни — это даже не интересно.

А в свое время дело поставлено так: «Для нового поко­ ления осталась только действительность, в которой ему суждено жить и которую оно потому и признало. Оно приняло свою судьбу спокойно и безропотно, оно про­ никлось сознанием, что все в жизни вытекает из одного и того же источника — природы, все являет собою одну и ту же тайну бытия и возвращается к пантеистическо­ му миросозерцанию».

Это, конечно, очень спокойно. Но талант редко ужи­ вается со спокойствием, в большинстве случаев он есть нечто беспокойное, требовательное. А г. Чехов настоя­ щий, большой талант, и неудивительно поэтому, что он не остался при безразличном отношении к свету и мра­ ку, хотя они и «являют собою одну и ту же тайну бы­ тия» и «вытекают из одного и того же источника — природы». «Идеалы отцов и дедов над нами бессиль­ ны»,— говорили теоретики «пантеистического» миро­ созерцания. Пусть так — наживайте свои, новые... На­ жил ли их г. Чехов, я не знаю, но он затосковал;

понял, что «пантеизм», которому он послужил «без борьбы, без думы роковой», есть, собственно говоря, атеизм, и за­ тосковал, или по крайней мере превосходно изобразил эту тоску. Всякий раз, как мне приходится писать или думать о г. Чехове, я вспоминаю слова, вложенные им в уста Николая Степановича в «Скучной истории»:

«Сколько бы я ни думал и куда бы ни разбрасывал мои мысли, для меня ясно, что в моих желаниях нет чего-то главного, очень важного... Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих сужде­ ниях о науке, театре, литературе, учениках, и во всех картинах, которые рисует мое воображение, даже са­ мый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей или богом живого человека. А коли нет этого, то, значит, нет и ничего...» Когда мне пришлось в первый раз цитировать эти проникнутые грустью строки, я выразил пожелание, чтобы г. Чехов, если уж для него бессильны идеалы от­ цов и дедов, а своей собственной «общей идеи или бога живого человека» он выработать не может, стал певцом тоски по этом боге.. Мое пожелание исполнилось, по крайней мере в том смысле, что действительность, ког­ да-то настраивавшая г. Чехова на благодушно-веселый лад, а потом ставшая предметом безразличного вос­ произведения в бесчисленных зеркальных осколках, вызывает в нем ныне несравненно более сложные и не­ сравненно более определенные чувства.

Чрезвычайно любопытны две художественные экс­ курсии г. Чехова в область психиатрии: «Палата № 6» (1882) и «Черный монах» (1894), хотя собственно психиатрия тут, с позволения сказать, с боку припека или, пожалуй, рамка, в которую автор вставил нечто, не имеющее никакого отношения к психиатрии. В «Пала­ те № 6» мы имеем превосходное описание больничных порядков, в «Черном монахе» — картинное изображение галлюцинации героя рассказа, но и эти больничные по­ рядки, и эта галлюцинация представляют собою не бо лее как обстановку, которая могла бы быть и иною, и дело, очевидно, не в них.

В «Палате № 6» решается вопрос о том, как следует (или как не следует) относиться в действительности.

Представителями двух резко различных на этот счет мнений г. Чехов выбирает психически больного, содер­ жащегося в лечебнице Ивана Дмитрича Громова, с одной стороны, а с другой — доктора Андрея Ефимо­ вича Рагина, который, однако, тоже кончает сумас­ шествием. Они, впрочем, могли бы с самого начала по­ меняться местами, эти два главные действующие лица рассказа... Рагин, как это ни странно в устах практику­ ющего врача, исповедует и проповедует полное невме­ шательство в ход событий. Он находит, что «не следует мешать людям сходить с ума». Он спрашивает: «к чему мешать людям умирать, если смерть есть законный и нормальный конец каждого?» и «зачем облегчать страдания?» Он, пожалуй, «пантеист», если позволи­ тельно разуметь под пантеизмом примирение с действи­ тельностью, какова бы она ни была, только потому, что она — действительность. Для него все в жизни, подле­ жащее сравнению, безразлично и равноценно. Он, на­ пример, говорит: «все вздор и суета, и разницы между лучшею венской клиникой и моей больницей, в сущ­ ности, нет никакой», хотя очень хорошо знает, что его больница есть просто скверность. И точно так же «между теплым, уютным кабинетом и этой палатой нет никакой разницы — покой и довольство человека не вне его, а в нем самом». Так рассуждает доктор Рагин. Су­ масшедший Громов не согласен с такой «реабилитацией действительности». Он горячо возражает: «Я знаю только, что бог создал меня из теплой крови и нервов, да-с! А органическая ткань, если она жизнеспособна, должна реагировать на всякое раздражение. И я реа­ гирую! На боль я отвечаю криком и слезами, на под­ лость — негодованием, на мерзость — отвращением.

По-моему, это, собственно, и называется жизнью. Чем ниже организм, тем он менее чувствителен и слабее от­ вечает на раздражение, и чем выше, тем он восприим­ чивее и энергичнее реагирует на действительность».

Трудно сказать, почему рассуждающий так Громов есть сумасшедший и почему доктор Рагин призван его лечить. Последний объясняет дело так: «Кого посадили, тот сидит, а кого не посадили, тот гуляет,— вот и все.

В том, что я доктор, а вы душевный больной, нет ни нравственности, ни логики, а одна только пустая слу­ чайность». Это, конечно, мало объясняет дело, и реше­ ние становится еще более затруднительным, когда са­ мого доктора сажают в палату № 6 и он отказывается от своей теории безразличия и реабилитации действи­ тельности. Попав в больницу уже в качестве больного, а не врача Рагин сначала пробует философствовать на свой старый образец. Но когда сторож Никита, соглас­ но принятым в больнице порядкам, прибил его —«от боли он укусил подушку и стиснул зубы, и вдруг в го­ лове его среди хаоса ясно мелькнула страшная, невы­ носимая мысль, что такую же точно боль должны были испытывать годами, изо дня в день, эти люди, казавши­ еся теперь при лунном свете черными тенями. Как мог­ ло случиться, что в продолжение больше чем двадцати лет он не знал и не хотел знать этого? Он не знал, не имел понятия о боли, значит, он не виноват, но совесть, такая же несговорчивая и грубая, как Никита, заста­ вила его похолодеть от затылка до пят». На другой день доктор Рагин умер от апоплексического удара...

Ясно, кажется, что психиатрия ни при чем во всей этой истории: Громов слишком здравомыслящий чело­ век для сумасшедшего, и если Рагин склоняется к его образу мыслей и отказывается от реабилитации дей­ ствительности, только уже сам сидя в сумасшедшем доме, так ведь это просияние он мог бы получить и вне его, и гораздо раньше — стоило ему только испытать какую-нибудь серьезную «боль». И, однако, г. Чехов счел почему-то нужным вручить защиту мысли о естественной реакции «органической ткани на всякое раздражение» двум сумасшедшим... а может быть, и не сумасшедшим, а только по какой-то «случайности» си­ дящим в доме умалишенных...

Перейдем к «Черному монаху».

Молодой ученый Коврин переутомился на работе и, по совету врача, уехал на весну и лето в деревню. Но и в деревне он продолжал вести «такую же нервную и беспокойную жизнь, как в городе»: много читал, мало спал, много говорил, пил вино, временами до изнемо­ жения слушал музыку. Между прочим, ему вспомни­ лась где-то, когда-то слышанная или читанная им ле­ генда о черном монахе. Монах этот есть мираж или да­ же мираж миража, который через тысячу лет после первого своего появления на земле, постранствовав в междупланетном пространстве, должен вновь попасть в земную атмосферу и показаться людям. Коврин жил у своего бывшего опекуна и воспитателя Высоцкого, у которого была дочь, Таня. Коврин рассказал ей как то занимавшую его легенду о черном монахе и в тот же вечер, гуляя в поле, увидел монаха. «Не стараясь объ­ яснить себе странное явление, довольный одним тем, что ему удалось так близко и так ясно видеть не только черную одежду, но даже лицо и глаза, приятно взвол­ нованный, он вернулся домой. В парке и в саду покойно ходили люди, в доме играли — значит, только он один видел монаха. Ему сильно хотелось рассказать обо всем Тане и Егору Семеновичу (Высоцкому), но он сообра­ зил, что они наверное сочтут его слова за бред и это ис­ пугает их;

лучше промолчать. Он громко смеялся, пел, плясал мазурку, ему было весело и все — часто и Та­ ня — находили, что сегодня у него лицо какое-то осо­ бенное, лучезарное, вдохновенное и что он очень инте­ ресен». Ложась в этот день спать, Коврин было омра­ чился на некоторое время, сообразив, что он, должно быть, болен и дошел до галлюцинаций, но скоро уте­ шился: «ведь мне хорошо, и я никому не делаю зла;

значит, в моих галлюцинациях нет ничего дурного».

И, успокоившись на этой мысли, он почувствовал «непонятную радость, наполнявшую все его существо».

Принялся было за работу, но она не удовлетворяла его:

«ему хотелось чего-то гигантского, необъятного, пора­ жающего». Он заснул только после нескольких рюмок вина. Скоро он опять увидел черного монаха, который с ним даже в разговор вступил. Он сказал Коврину много лестного и приятного: что он «один из тех немно­ гих, которые по справедливости называются избранни­ ками божиими»;

что его мысли, намерения, его «удиви­ тельная наука» и вся его жизнь «носят на себе божест­ венную, небесную печать, так как посвящены они ра­ зумному и прекрасному, то есть тому, что вечно»;

что человечеству предстоит блестящая будущность, при­ ближение которой на тысячи лет ускоряется такими людьми, как Коврин, и т. д. Все это было очень приятно слушать, но Коврина брало сомнение: ведь монах — призрак, галлюцинации, значит, он, Коврин, психически болен, ненормален? На это черный монах возразил:

«Ты болен, потому что работал через силу и утомился, а это значит, что свое здоровье ты принес в жертву идее, и близко время, когда ты отдашь ей самую жизнь.

Чего лучше? Это то, к чему стремятся все вообще оза ренные свыше, благородные натуры... Почему ты зна­ ешь, что гениальные люди, которым верит весь свет, то­ же не видели призраков? Говорят же теперь ученые, что гений сродни умопомешательству. Друг мой, здоровы и нормальны только заурядные, стадные люди... По­ вышенное настроение, возбуждение, экстаз, все то, что отличает пророков, поэтов, мучеников за идею от обык­ новенных людей, противно животной стороне человека, то есть его физическому здоровью... если хочешь быть здоров и нормален, иди в стадо». Эти речи черного мо­ наха привели Коврина в восторженное и умиленное со­ стояние, и он, тотчас после приведенной беседы, объяс­ нился Тане в любви и сделал ей предложение. И Таня, и ее отец, давно ждавшие этого, были в восторге.

Коврин женился. Переехали в город. Однажды ночью Коврину не спалось, и вдруг он увидел на кресле возле постели черного монаха. Они стали беседовать о славе, о счастьи, о радости. Таня проснулась и с ужа­ сом увидела, что муж, жестикулируя и смеясь, разгова­ ривает с пустым креслом. Решено было лечить Коврина, чему он и не противился. «Коврин от волнения не мог говорить. Он хотел сказать тестю шутливым тоном:

«поздравьте, я, кажется, схожу с ума»,— но пошевелил только губами и горько улыбнулся».

Опять наступило лето, и опять доктор отправил Коврина в деревню. Он уже выздоровел, черный монах ему больше не являлся, и дело шло только об укрепле­ нии физических сил. Жена и тесть заботливо держали его на строгом гигиеническом режиме: он мало работал, совсем не пил вина, не курил, пил много молока. Но, поправляясь физически, он затосковал и стал раздра­ жителен. Однажды после прогулки по тем местам, где он в первый раз видел черного монаха, он наговорил Тане и тестю неприятностей за их заботы о нем. «Зачем, зачем вы меня лечили?— говорил он.— Бромистые пре­ параты, праздность, теплые ванны, надзор, малодуш­ ный страх за каждый глоток, за каждый шаг, все это в конце концов доведет меня до идиотизма. Я сходил с ума, у меня была мания величия, но зато я был всегда бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален.

Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я та­ кой, как все, я — посредственность, мне скучно жить...

О, как вы жестоко поступили со мной!» И еще: «Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения! Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как после его собаки. Докто­ ра и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет счи­ таться гением и цивилизация погибнет».

Семейная жизнь стала невозможною, и через два года мы видим Коврина уже с другой женщиной, в Се­ вастополе, по дороге в Ялту. Он болен физически: слаб, кровь горлом идет, но психически, по-видимому, здоров.

Он «теперь ясно сознавал, что он посредственность, и охотно мирился с этим, так как, по его мнению, каж­ дый человек должен быть доволен тем, что он есть». Но вот под влиянием злого, раздраженного письма Тани, с проклятием извещающей о смерти отца, Коврин горь­ ко задумывается, и черный монах является ему опять со словами: «Отчего ты не поверил мне? Если бы ты тогда поверил мне, что ты гений, то эти два года ты провел бы не так печально и скудно». Коврин тотчас же поверил, но кровь хлынула у него горлом, и он умер под нашеп­ тывание черного монаха, «что он гений и что он умирает только потому, что его слабое человеческое тело уже утеряло равновесие и не может больше служить обо­ лочкой для гения».

Я с подробностью передал содержание рассказа, поскольку оно касается «черного монаха» и Коврина, оставив совсем в стороне прекрасно нарисованные фи­ гуры жены и тестя героя. Это вполне обыкновенные лю­ ди со своими слабостями и достоинствами. На Коврина они смотрят как на гения, человека необыкновенного, и в этом, собственно, и состоит их главная роль в рас­ сказе. Но что значит самый рассказ? Каков его смысл?

Есть ли это иллюстрация к поговорке: «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», и не следует мешать людям с ума сходить, как говорит доктор Рагин в «Па­ лате № 6»? Пусть, дескать, по крайней мере те больные, которые страдают манией величия, продолжают вели­ чаться — в этом счастье, ведь они собой довольны и не знают скорбей и уколов жизни... Или это указание на фатальную мелкость, серость, скудость действитель­ ности, которую надо брать так, как она есть, и приспо­ собляться к ней, ибо всякая попытка подняться над нею грозит сумасшествием? Есть ли «черный монах» добрый гений, успокаивающий утомленных людей мечтами и грезами о роли «избранников божиих», благодетелей человечества, или, напротив, злой гений, коварной лестью увлекающий людей в мир болезни, несчастия и горя для окружающих близких и, наконец, смерти?

Я не знаю. Но думаю, что как «Палата № 6», так и «Черный монах» знаменуют собою момент некоторого перелома в г. Чехове как писателе, перелома в его от­ ношениях к действительности...

Тем временем теория «реабилитации действитель­ ности» в своем простейшем, первоначальном виде — выдохлась. Случилось это чрезвычайно быстро (ра­ зумею, конечно, литературу). И это не удивительно.

Потребность идеала, мечты, чего-нибудь отличающего­ ся от действительности и возвышающегося над ней слишком сильна в людях, чтобы по крайней мере те, кто призван поучать других, могли долго оставаться в пре­ делах двух измерений, то есть на плоскости. Нужно, не­ обходимо нужно и третье измерение, нужна линия вверх, к небесам, как бы кто эти небеса ни понимал и ни представлял себе. Нужна эта линия вверх хотя бы уже для того, чтобы можно было видеть что-нибудь дальше своего носа, окинуть глазом с некоторой высоты сколь­ ко-нибудь значительную часть действительности. Нуж­ на она не только для руководства в практической жиз­ ни, а и для теоретического понимания действительности и даже для реабилитации ее. И вот началась работа.

Но строители нового здания о трех измерениях, все эти открыватели «новых мозговых линий», творцы «новых слов», «созидатели новой красоты»— разбрелись розно.

Единодушны они были только в отрицании идеалов от­ цов и дедов. А затем, не говоря о юродствующих вроде г. Розанова, пляшущих в словесную присядку вроде г. Евгения Соловьева и т. п., из которых каждый сам по себе и никакого течения не знаменует, мы видим, во первых, людей, взобравшихся по ступеням новой кра­ соты, может быть, и очень высоко, но в таком случае столь высоко, что оттуда действительности совсем не видно. Да они и не хотят ее знать: «люблю я себя как 10 Бога», пишу глупые стихи, поклоняюсь мэонам, то есть не существующим, «хочу быть развратным», со­ зерцаю «тень несозданных созданий», прислушиваюсь к «громкозвучной тишине», пишу «то мягким гусиным пером, то развязным, размашистым языком» взвин ченную прозу и проч., и проч.,— а на то, что делается на земле, в действительности, мне «вполне и исключи­ тельно наплевать», как говорит одно из действующих лиц Гл. Успенского. Отдельные ручейки, образовавшие это течение, иногда очень противоречили друг другу, так что, например, гг. Мережковский и Волынский при­ нуждены были весьма непочтительно отзываться один о другом ;

но в общем течение может быть названо эстетическим, что ясно отпечаталось не только на худо­ жественных произведениях, а и на философии г. Мин­ ского, и на критике гг. Волынского и Мережковского.

Свое отношение к действительности гг. Минский и Во­ лынский очень определенно выразили в 1893 году во французском журнальчике «Г Ermitage». «Грязь и кровь годятся для публицистов и политиков, а поэту тут не место»,— гордо писал один из них;

и не менее гордо другой: «художник живет внутреннею творческою жизнью, которая выше всех форм жизни внешней, общественной». До какой бессмыслицы по содержанию и безобразия по форме может доходить это ломанье — свидетельством тому могут служить две литературные новинки, только что вышедшие: сборник стихотворений гг. Бальмонта, Брюсова, Дурнова и Коневского под за­ главием «Книга (! 82 странички маленького формата!) раздумий» и «трагедия» в прозе г. Минского «Аль­ ма»...

Г-н Чехов — художник слишком умный и по самой натуре своей несклонный к ломанью, чтобы хотя на одну минуту увлечься всем этим взвинченным вздором.

Это течение миновало его.

Другое течение было соблазнительнее. Оно, если угодно, было своего рода реабилитацией действитель­ ности, но не в той простодушной форме, в какой эта ре­ абилитация явилась впервые. Оно не отрицало налич­ ности тяжелых и мрачных сторон жизни, но оно напи­ рало на то, что эти стороны с такою же необходимостью выступают из недр истории, как и добро и свет, и вери­ ло, что они опять же необходимо превратятся в процес­ се истории в свою противоположность, и даже очень скоро. Между прочим, в состав этого учения входило убеждение в «идиотизме деревенской жизни» и в пре­ восходстве «городской культуры» над деревенскою.

Г-н Чехов нечаянно угодил этому течению рассказом «Мужики». Рассказ этот, далеко не из лучших, был сверх всякой меры расхвален именно за тенденцию, которую в ней увидели. Г-н Чехов очень оригинально ответил на эти похвалы: он издал «Мужиков» отдельной книжкой вместе с другим рассказом, «Моя жизнь», в котором «городская культура» изображалась в своем роде еще более мрачными красками, чем деревенская (или, вер­ нее, отсутствие культуры) в «Мужиках»...

Таким образом, ни одно из современных наших мод­ ных течений не захватило г. Чехова. Он остался сам по себе. Но он далеко еще не сказал своего окончательного слова, далеко не вполне выяснился ни в смысле силы таланта, все еще развертывающегося, ни в смысле от­ ношений к действительности. Иногда она ему представ­ ляется в виде ряда разрозненных анекдотов, над кото­ рыми доктор Рагин поставил бы эпиграфом слова:

«здесь нет ни нравственности, ни логики, а одна слу­ чайность». Такие же анекдоты писал г. Чехов в первую пору своей деятельности, но какая разница и в выборе тем, и в их обработке, и в том тоне, который делает му­ зыку! Теперь уже далеко не одна пошлость занимает г. Чехова, а истинно трудные, драматические положения, истинное горе и страдание. Анекдоты уже не разреша­ ются такими эффектами, как портрет Лажечникова вместо иконы или 200 рублей, вынутые из мраморной вазы вместо любовной записки. И уже не возбуждают они добродушного веселого смеха, напротив, возбуж­ дают грустное раздумье или чувство досады на нескла­ дицу жизни, в которой нет «ни нравственности, ни ло­ гики». Нет прежнего беззаботно-веселого Чехова, но едва ли кто-нибудь пожалеет об этой перемене, потому что и как художник г. Чехов вырос почти до неузнавае­ мости. И перемена произошла, можно сказать, на на­ ших глазах, в каких-нибудь несколько лет...

Очень характерен рассказ «О любви» (1898). Некий Алехин рассказывает в собравшемся у него в деревне маленьком обществе один эпизод из своей жизни. Ха­ рактерен уже самый приступ Алехина к рассказу: «До сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда, а именно, что «тайна сия велика есть», все же остальное, что писали и говорили о любви, было не ре­ шением, а только постановкой вопросов, которые так и оставались неразрешенными. То объяснение, которое, казалось бы, годится для одного случая, уже не годится для десяти других, а самое лучшее, по моему,— это объяснять каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать. Надо, как говорят доктора, индивидуализи­ ровать каждый отдельный случай».

В последних словах слышится как бы теоретическое оправдание или обоснование всей литературной де­ ятельности г. Чехова — этой рассыпанной храмины бесчисленных житейских явлений, в которой, как гово­ рит Николай Степанович в «Скучной истории», «даже самый искусный аналитик не найдет того, что называ­ ется общей идеей или богом живого человека». Но это уже почти пройденная ступень для автора рассказов «В бане» на одном конце лестницы и «В овраге»— на другом. Алехин тут же, еще во вступлении, предъявляет своим слушателям некоторую общую идею, обнимаю­ щую далеко не один только тот случай, который он со­ бирается рассказать. Он говорит: «Мы, русские поря­ дочные люди... когда любим, то не перестаем задавать себе вопросы: честно это или нечестно, умно или глупо, к чему поведет эта любовь и так далее... Хорошо это или нет, я не знаю, но что это мешает, не удовлетворя­ ет, раздражает — это я знаю». Как видите, Алехин вы­ сказывается с колебанием. Оно и неудивительно, пото­ му что общей формулы для всех бесчисленных комби­ наций и вариаций любовных отношений, конечно, быть не может. И тем более понятна осторожность Алехина, что, может быть, ни под каким флагом не совершается столько грязных подлостей, как под флагом любви.

Однако не так же уж торчком стоят отдельные относя­ щиеся сюда случаи, чтобы было невозможно хоть ка­ кое-нибудь частичное обобщение. И Алехин дает его.

Алехин любил некую Анну Алексеевну Луганович, молодую, умную, красивую, обаятельную женщину.

У нее был муж, почти старик, «неинтересный человек, добряк, простак, который рассуждал с таким скучным здравомыслием, на балах и вечеринках держался около солидных людей, вялый, ненужный, с покорным, безу­ частным выражением, точно его привели сюда прода­ вать, который верил, однако, в свое право быть счаст­ ливым, иметь от нее детей». И Алехин «все старался понять, почему она встретилась именно ему, а не мне, и для чего это нужно было, чтобы в нашей жизни про­ изошла такая ужасная ошибка». Доктор Рагин из «Палаты № 6» объяснил бы дело очень просто: тут нет ни нравственности, ни логики, а только одна случай ность. И он был бы прав, но от этого не легче тем, кого случайность бьет по сердцу. Анна Алексеевна, с своей стороны, тоже любила Алехина. И он это знал, вернее, чувствовал, потому что они не обменялись даже ни одним словом на эту страшную для них тему. А страш­ на она для них была вот почему. «Я любил нежно, глу­ боко,— рассказывает Алехин,— но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с нею;

мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома, где меня так любили и где мне так верили. Честно ли это? Она бы пошла за мной, но куда? Куда бы я мог увести ее? Другое дело, если бы у меня была красивая, интересная жизнь, если б я, на­ пример, боролся за освобождение родины или был зна­ менитым ученым, артистом, художником, а то ведь из одной обычной, будничной обстановки пришлось бы увлечь ее в такую же или еще более будничную. И как бы долго продолжалось наше счастье?» Подобные сомне­ ния и колебания одолевали и Анну Алексеевну. Они молча любили друг друга, от самих себя пряча свою тайну. И тяжело им было. «Минутами мне становилась тяжела до слез эта роль благородного существа»,— го­ ворит Алехин. Тяжело было и ей. Она стала чаще уез­ жать то к матери, то к сестре;

на нее часто находило дурное настроение, она лечилась от расстройства нер­ вов. Кончилось тем, что Лугановича перевели на служ­ бу в другой город, а перед тем Анна Алексеевна уехала, по совету врачей, в Крым. Провожая ее, Алехин уже незадолго до третьего звонка вбежал к ней в купе, что­ бы положить на полку одну забытую ею корзинку.

«Когда тут, в купе, взгляды наши встретились,— рас­ сказывает Алехин,— душевные силы оставили нас обо­ их, я обнял ее, она прижалась лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз;

целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез,— о, как мы были с ней несчастны!— я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сер­ дце я понял, как ненужно, мелко и обманчиво было все то, что мешало нам любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить с высшего и более важного, чем счастье и несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нуж­ но рассуждать вовсе...» О, конечно, это рецепт не для всех, но Алехин и ука­ зывает, для кого он годится и для кого не годится:

нужно, чтобы налицо было то «высшее», то «более важное», с высоты которого равно приемлемы счастье и несчастье. Алехин первый осудил бы применение своего рецепта без этого условия. В действительности бывает, обыкновенно, как раз наоборот: Алехины и Ан­ ны Алексеевны ломают свою жизнь, а люди, за душой у которых ничего «высшего» нет, которые с наслажде­ нием купаются в грязи, свободно применяют алехин ский рецепт. Такова действительность, и ясно кажется, как дорога стала г. Чехову вертикальная линия к небе­ сам, то третье измерение, которое поднимает людей над плоской действительностью;

как далеко ушел он от «пантеистического» (читай: атеистического) миросо­ зерцания, все принимающего как должное и разве только как смешное...

А бывают и такие случаи («Дама с собачкой», 1899). Господин Гуров и госпожа фон Дидериц (она и есть «дама с собачкой») случайно встретились в Ялте.

Он женат, но жены не любит, да она и не стоит любви;

она замужем, но, по ее словам, ее муж, «быть может, честный, хороший человек, но ведь он лакей!» Гуров уже давно и постоянно изменял жене и о женщинах от­ зывается презрительно: «низшая раса». Но жить без этой низшей расы не мог. «В его наружности, в харак­ тере, во всей его натуре было что-то привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин, манило их;

он знал об этом, и самого его тоже какая-то сила влекла к ним». К Анне Сергеевне (так звали даму с со­ бачкой) он отнесся так же, как и к другим женщинам:

сошелся с ней без настоящей любви, а так, по привычке брать женщин. Она, молодая, легкомысленная, наив­ ная, не знавшая жизни, отдалась тоже так, но потом полюбила его, не настолько, однако, чтобы захотеть со­ единить с ним свою судьбу, хотя и называла его «не­ обыкновенным, возвышенным» и горько плакала при расставанье. Разъехались в разные стороны — он в Москву, она в С. Так как в действительности в Гурове не было ничего «необыкновенного и возвышенного», то он зажил в Москве своею обычною пустою жизнью и думал, что через какой-нибудь месяц Анна Сергеевна уйдет из его памяти, не оставив по себе никакого следа.

Случилось, однако, иначе: Анна Сергеевна все назой­ ливее и назойливее поднималась в его памяти, и он на­ конец не выдержал, уехал в С, а потом она, тоже не забывшая его, стала приезжать к нему в Москву. Они виделись тайно и сравнительно редко. Это их мучило.

«Только теперь, когда голова у него стала седой, он по­ любил по-настоящему, как следует — первый раз в жизни. Они любили друг друга, как очень близкие люди, как муж и жена, как нежные друзья;

им каза­ лось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем,— это было чудовищно;

и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках! Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали все в насто­ ящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих...» В обширном житейском море судьба столкнула Але­ хина и Анну Алексеевну, Гурова и Анну Сергеевну. Вот две случайности, которые могли бы дать людям счастье и полноту жизни. Но в случайностях нет ни нравствен­ ности, ни логики: обе пары встретились слишком по­ здно. Автор и они сами горько задумываются над этой бессмыслицей действительности, «реабилитировать» которую, конечно, мудрено. Но бесполезно также и за­ думываться над вопросом: зачем это так оскорбительно и мучительно все вышло? Слепая судьба — или как бы мы ее ни называли: необходимая причинная связь всех явлений, естественный ход вещей — не знает этого во­ проса. Она дает ответ только на вопрос «почему?» Судьба не друг и не враг людей, не злодейка и не бла­ годетельница и ни за что не ответственна. И только са­ ми люди, вторгаясь в причинную связь явлений со сво­ ими целями, берут на себя ответственность, связанную с вопросом «зачем?». Страшная это бывает ответствен­ ность, и все здесь зависит от достоинства целей, ради которых делается тот или другой шаг. Одно дело ял­ тинская дама, приятно проводившая время с Маметку­ лом и Сулейманом, и другое дело — Алехин и Анна Алексеевна;

одно дело Гуров в начале знакомства с Анной Сергеевной, и другое дело — он же в конце рассказа. Имеют ли он и Анна Сергеевна право пользо­ ваться алехинским рецептом, есть ли у них такое «высшее», во имя которого можно и должно принять счастье и несчастье, свое и чужое,— это дело их со­ вести. Нас занимает здесь г. Чехов, и, я думаю, нет на­ добности распространяться о том, какая произошла в нем перемена и какие новые стороны жизни ему от­ крылись, как расширилось его понимание действитель­ ности и как усложнилось его отношение к ней.

Старая тема г. Чехова — житейская пошлость про­ должает и теперь интересовать его. Но она уже не смешна для него, по крайней мере не только смешна, а и страшна, и ненавистна. «Человек в футляре» (1898), учитель греческого языка Беликов — ходячая, воплощенная пошлость. И, однако, это ничтожнейшее существо, бессознательно наглое и вместе трусливое, пятнадцать лет держало гимназию и весь город в стра­ хе. «Мыслящие, порядочные читают и Щедрина, и Тур­ генева, разных там Боклей и прочее, а вот подчинились же, терпели... То-то вот оно и есть». Это «то-то вот оно и есть» символически выражает недоумение перед си­ лой пошлости: никакого объяснения люди не находят и только руками разводят. Когда почтмейстер Сладко перцев распустил ложный слух, что его жена состоит в любовной связи с полицмейстером Залихватским, он знал, что делал, знал нравы своего города: полицмей­ стера побоятся, он — власть. Но Беликов даже и не власть, он просто мрачный и тупой пошляк. И доста­ точно было одного смелого человека, который грубо об­ ругал его и буквально спустил с лестницы, чтобы Бели­ ков просто-напросто заболел от огорчения и умер. Но этот смелый человек явился в город только после пят­ надцати лет тиранического господства Беликова. Его «с большим удовольствием» похоронили, радуясь «сво­ боде». «Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестол­ ковая жизнь, не запрещенная циркулярно, но и не раз­ решенная вполне;

не стало лучше. И в самом деле, Бе­ ликова похоронили, а сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет! «То-то вот оно и есть»,— сказал Иван Иваныч и закурил трубку.

«Сколько их еще будет!»— повторил Буркин».

Так кончает писатель, начавший свою деятельность с того, что каждым своим рассказцем говорил: весело жить на свете, господа! Какое уж тут веселье, когда смелый человек, готовый спустить с лестницы ничтож­ ного пошляка, является в пятнадцать лет раз! Да и то еще остаются «человеки в футлярах» и люди только ру­ ками разводят: то-то вот оно и есть!

Я сказал: «так кончает» г. Чехов. Следовало бы ска­ зать: так продолжает. Конца г. Чехову еще далеко не видно. За рассказами «О любви», «Крыжовник», «Человек в футляре», «Случай из практики» он дал широко задуманный и превосходно выполненный рассказ «В овраге». И это новый шаг вперед.

Я не буду передавать содержание «В овраге», потому что эта вещь еще у всех в памяти. Не буду теперь вообще говорить о ней, как ничего не говорил о драма­ тических произведениях г. Чехова. Я пока хотел сказать лишь «кое-что» о нем.

«РАССКАЗЫ» ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА.

СТРАХ ЖИЗНИ И СТРАХ СМЕРТИ Существует мнение — мне не раз приходилось вы­ слушивать его от заинтересованных людей,— будто в редакциях журналов не читают рукописей неизвест­ ных авторов, будто нужна «протекция», чтобы статья была напечатана или даже только прочитана, будто во­ обще печатаются только произведения личных знако­ мых и «знаменитостей». Это одно из самых неоснова­ тельных представлений о редакционных порядках. И не только неосновательно это представление, а и обидно.

Члены редакций тратят добрую половину своего рабо­ чего времени на закулисный, невидный публике труд чтения сотен и сотен рукописей, доставляемых им,— и про них же складывается такая нелепая легенда! Не­ лепа она и в прямом, так сказать, ремесленном смысле, ибо увы! «знаменитостей» у нас слишком мало, чтобы какая-нибудь редакция могла спокойно расположиться на их плечах, а ведь материал-то для выпуска жур­ нальной книжки в срок нужен. Но этого мало. Помимо всяких практических соображений редактор, именно потому, что ему приходится читать вороха подчас не только бездарных, а и безграмотных произведений, с особенною жадностью ищет в этой куче хоть про­ блеска таланта, хоть чего-нибудь, над чем бы могла от­ дохнуть его утомленная мысль и оскорбленное эстети­ ческое чувство. О, конечно, редакторы могут ошибаться и неверно оценивать доставляемые им произведения, и это соображение может служить достаточным утеше­ нием для авторов непринятых произведений;

а легенду о каком-то пренебрежении к новичкам, «неизвестным», «начинающим», следует бросить как совершенно неле­ пую...

В людях, обреченных на невидный и неблагодарный труд чтения не того, что им хочется читать, а того, что они должны читать по обязанности, вырабатывается да­ же несколько злобное нетерпение: дескать, доберусь же я наконец до чего-нибудь настоящего, свежего, есть же они где-нибудь, эти таланты, а если нет сейчас, то объ­ явятся завтра, послезавтра. И велика же бывает ра­ дость, когда наконец и в самом деле судьба пошлет что нибудь оригинальное и сколько-нибудь значительное.

Мне еще недавно пришлось напомнить читателям о том восторге, которым Некрасов, Григорович и Бе­ линский встретили «Бедных людей» Достоевского. Это история типическая, только расцвеченная особенностя­ ми возраста и темперамента действующих лиц.

И то же радостное чувство охватывает нашего бра­ та, занимающего скромное, но ответственное положе­ ние сторожа при храме литературы, когда мы наталки­ ваемся на что-нибудь оригинальное и значительное не в рукописи, не для нашего журнала предназначенное, а уже напечатанное, в особенности когда автор при­ надлежит к числу «неизвестных», «начинающих». Ко­ нечно, всякий читатель встречает новый талант с удо­ вольствием, но для нас яркость этого нового таланта особенно выделяется среди той неизвестной публике массы посредственных, бездарных и, наконец, безгра­ мотных писаний, которую мы преодолеваем по обязан­ ности. Мы способны даже преувеличить размеры и зна­ чение нового явления на литературном горизонте и бы­ ли бы еще более склонны к подобным преувеличениям, если бы не воспитанный горьким опытом скептицизм:

да, это хорошо, но будет ли эта искра разгораться и светить и греть, или завтра же потухнет, или занесет автора в те мрачные дебри, где «леший бродит» и где ненужно, да и невозможно никакое освещение? Все ведь это бывало...

И все это я пишу под свежим впечатлением только что прочитанного небольшого сборника «Рассказов» г. Леонида Андреева — писателя, до тех пор мне совер­ шенно неизвестного и во всяком случае «начинаю­ щего».

Форма небольших рассказов ныне в большой моде.

Не проходит месяца, чтобы на книжном рынке не по­ явилось несколько томиков «Рассказов», «Очерков и рассказов», «Маленьких рассказов», «Печальных рассказов», «Веселых рассказов» и т. п. В огромном большинстве случаев все это не возвышается над уров­ нем посредственности. Но самая форма, признанная, по-видимому, заменить собою старый роман, конечно, вполне законна. Жалко немножко широких рамок ро­ мана, в которых могла так всесторонне отражаться жизнь, преломляясь в индивидуальности автора. Одна­ ко и в этом отношении дело «рассказов» не так уж пло­ хо, как может показаться с первого взгляда. Мопассан и в маленьких своих рассказах, не связанных единством фабулы, умел отражать жизнь с разных сторон, накла­ дывая на каждую картинку печать своей индивидуаль­ ности, своей «самости». А беда наших многочисленных творцов «маленьких рассказов», «сереньких рассказов» и т. п. состоит именно в том, что они не «сами». Они не имеют определенного «своего» угла зрения на те раз­ розненные явления жизни, которые совершенно слу­ чайно подвертываются под их перо. Только очень боль­ шой талант может при таких условиях выручить своею стихийною силою, но очень большой талант составляет и очень большую редкость. Немудрено поэтому, что по­ являющиеся на нашем книжном рынке бесчисленные сборники рассказов и очерков отличаются чрезвычай­ ною тусклостью во всех отношениях — начиная с туск­ лости языка, хотя бы и насыщенного разными словоиз литиями, и кончая тусклостью содержания, хотя бы и переполненного кричащими эффектами.

Сборник рассказов г. Леонида Андреева резко вы­ деляется из этой тусклой, серой массы. Их всего десять, этих рассказов (уже после выхода сборника я прочитал в «Журнале для всех» еще два рассказа —«Кусака» и «Случай»). Но, несмотря на это, вы ясно видите если не все черты и подробности физиономии автора, то по крайней мере несомненную оригинальность этой физио­ номии. Настоящую, подлинную оригинальность, а не подделку под нее, не ломающееся оригинальничанье, которого ныне развелось так много. Может быть — от слова не станется! — оригинальность г. Андреева, на­ ходящегося еще в начале пути, приведет его в конце концов в места не совсем здоровые, но можно, кажется, поручиться, что и в этом печальном случае он будет «сам». В нем находят нечто общее с Эдгаром По. Это до известной степени верно, но огромная разница в том, что, за одним всего исключением (о нем потом), в рас­ сказах г. Андреева нет ничего «необыкновенного», «странного», фантастического, таинственного. Все про­ стые житейские случаи, даже тогда, когда в основе рассказа лежит тайна, как в рассказах «Молчание» и «В темную даль». Здесь автор как бы закрывает по­ ловину своей картины, оставляя в неизвестности при­ чины упорного «молчания» и самоубийства молодой девушки и удаления «в темную даль» молодого челове­ ка. Но ничего по существу таинственного здесь нет;

этим приемом лишь выдвигаются на первый план ду­ шевные муки третьих лиц — родителей погибшей де­ вушки и родственников неизвестно куда удалившегося молодого человека.

Творчество г. Андреева неровное. У него есть рас­ сказы истинно превосходные, в которых ни прибавить, ни убавить, ни передвинуть ничего нельзя («Жили-бы­ ли»), но есть и растянутые («Рассказ о Сергее Петро­ виче»). Не удаются ему дети («Ангелочек», «Валя»).

Но, повторяю, везде и всегда он —«сам»;

не только в смысле отсутствия подражательности в содержании и форме изложения, а и в смысле отсутствия той распу­ щенности, которая побуждает большинство авторов «рассказов» плавать «без кормила и весла» по безгра­ ничному и бесконечно разнообразному морю жизни.

У г. Андреева есть то, что можно назвать центром вни­ мания,— дар высокой цены, если лучи, исходящие из этого центра, захватывают жизнь вширь и вглубь...

Невеселы рассказы г. Андреева. К смеху он совсем не склонен. Легкая улыбка — дальше он не идет в этом направлении, хотя некоторые из его сюжетов допускают и иную обработку, иной подход к ним. Читая его книгу, я уже с внешней стороны был поражен тем, как часто встречаются в ней слова и целые речения, выражающие страх или отсутствие страха. Не то чтобы его тянуло рассказать непременно «страшные» истории — мы сей­ час заглянем в одну историю, в которой нет ничего страшного и которая в другом освещении могла бы быть забавною, но и в ней страх играет важную роль.

Просто страх, ужас и факты преодолевания страха, со­ знательно или бессознательно, привлекают к себе его внимание, и, вероятно, именно этим он напоминает не­ которым читателям Эдгара По. Может показаться, что эта тема до такой степени узка, что на ней мудрено по­ строить целую серию рассказов. Но это зависит от того, как отнестись к теме, и я думаю, что с той точки зрения, на которой — повторяю, сознательно или бессознатель­ но — стоит г. Андреев, это тема неисчерпаемая в своих комбинациях.

Смерть часто «косит жатву жизни» в рассказах г. Андреева («Большой шлем», «Молчание», «Рассказ о Сергее Петровиче», «На реке», «Жили-были»), а смерть — страшная штука. Но и жизнь бывает страшной штукой, как видно уже из того, что люди добровольно иногда меняют жизнь на смерть («Молча­ ние», «Рассказ о Сергее Петровиче»). Страх смерти, страх жизни — уже эти две, грубо, так сказать, топо­ ром намеченные рубрики открывают обширные и раз­ нообразные перспективы для поэтического творчества, а ведь есть и гораздо более тонкие оттенки. Мы увидим ниже, как у г. Андреева умирают люди, что они думают и чувствуют, приближаясь к той неизбежной точке, ко­ торою обрывают свою собственную работу,— по выра­ жению нашего автора, «равнодушная слепая сила, вы­ звавшая нас из темных недр небытия». Сначала посмо­ трим, как люди жизни боятся.

Под заглавием «У окна» рассказывается история молодого мелкого чиновника Андрея Николаевича.

В разговоре с некоей девицей Наташей он называет се­ бя коллежским секретарем, но или это опечатка, или Андрей Николаевич хвастает. Чин на нем должен быть гораздо меньше: образование его ограничивается двумя классами реального училища, служебные обязанности состоят в переписке бумаг, товарищи прозвали его «Сусли-Мысли», а фамилия известна казначею, да и сам он в письме к той же девице Наташе называет се­ бя чиновником «тринадцатого» класса. Как бы то ни было, этот мизинный человек доволен своим положени­ ем, он по-своему хорошо, спокойно устроился у себя в комнате и в своей канцелярии. Вся сутолока жизни, весь ее шум, все ее тревоги идут мимо него, ему нет ни­ какого дела до других людей с их скорбями и радостя­ ми, да им до него тоже дела нет. Но, говорит автор, «в созданной Андреем Николаевичем крепости, где он отсиживается от жизни, есть одно слабое место, и толь­ ко он один знает ту потаенную калиточку, откуда не­ ожиданно появляются неприятели. Он безопасен от вторжения людей, но до сих пор он ничего не мог поде­ лать с мыслями. И они приходят, раздвигают стены, снимают потолок и бросают Андрея Николаевича под хмурое небо, на середину той бесконечной, открытой отовсюду площади, где он является как бы центром ми­ роздания и где ему так нехорошо и жутко». Главное — жутко, страшно. Конечно, такой страх наводят на Анд рея Николаевича не всякие мысли — он ими вообще не богат,— а те, которые в форме воспоминаний или пред­ положений делают его участником жизни, ставят в ее шумный и вообще беспокойный и именно поэтому страшный водоворот.

Как раз против окна комнатки, которую Андрей Ни­ колаевич нанимал у пьяного пекаря, стоял красивый дом-особняк с зеркальными стеклами, загороженными тропическими растениями, вычурным фасадом и пр.

Андрей Николаевич любил смотреть на этот дом и представлять себе, как живут его обитатели и какое там множество всяких не виданных им роскошных ве­ щей. Он знал в лицо и великолепного владельца дома, и его великолепную супругу, и ребенка, и кучера, и гор­ ничную. Наблюдения над домом и его обитателями на­ водили его на различные мысли. Так, при виде семилет­ него сына владельцев дома, который с необыкновенною важностью позволял горничной усаживать себя в про­ летку, Андрей Николаевич «искренно недоумевал, не­ ужели такие дети, как он, с врожденными погонами на плечах, родятся тем же простым способом, как и другие дети? Все подобные мысли не были, однако, отравлены ни единой каплей зависти, прискорбных или негодую­ щих сравнений своего мизинного существования с этим блеском и роскошью. Андрей Николаевич был беспово­ ротно доволен своею тихою и незаметною жизнью или своим' «отсиживанием от жизни». Но вот ему приходит в голову мысль, «что и он мог бы быть человеком, кото­ рый умеет зарабатывать много денег, и у него тогда был бы дом с сияющими стеклами и красивая жена. И от этого предположения ему становилось страшно. Теперь он тихо сидел в своей комнатке, и стены, и потолок, до которого легко достать рукой, обнимали его и защища­ ли от жизни и людей. Никто не придет к нему и не заго­ ворит с ним и не будет требовать от него ответа. Никто не знает и не думает о нем, и он так спокоен, как будто он лежит на илистом дне глубокого моря, и тяжелая темно-зеленая масса воды отделяет его от поверхности с ее бурями. И вдруг бы у него богатство и власть, и он точно стоит на широкой равнине, на виду у всех. Все смотрят на него, говорят о нем и трогают его. Он дол­ жен говорить с людьми, которые непрестанно приходят к нему, и сам он ходит в дома с высокими потолками и множеством окон, несущих яркий, белый свет. И, ни чем не защищенный, стоит он посредине, словно на площади, по которой он так не любит ходить».

Казалось бы, у такого человека могут быть страш­ ные предположения и предвидения, но не может быть страшных воспоминаний, если только какой-нибудь трагический случай не разрезал его жизни пополам и не заставил его, как улитку, войти в свою раковину лишь во вторую половину своего существования. Такого тра­ гического случая в жизни Андрея Николаевича, по-ви­ димому, не было, он всегда быстро прятался в раковину при приближении опасности, а потому и должен бы быть гарантирован от нее. Но, по пословице «Резвый сам набежит, а на тихого бог нанесет», у Андрея Нико­ лаевича страшные воспоминания есть. Так, он с ужасом переживает мыслью одно свое столкновение с началь­ ством, столкновение, в котором он виноват только сво­ им служебным усердием и которое, в его понимании, окончилось благополучно именно потому, что он, только что повышенный по службе, был, благодаря этому столкновению, возвращен в свое тихое, спокойное, бе­ зответственное писарское состояние. Но гораздо инте­ реснее другое страшное событие в жизни Андрея Нико­ лаевича. У него был роман... Роман этот тоже кончился благополучно, в его вкусе благополучно, то есть ничего из него не вышло. Но и теперь, увидав на улице предмет своей бывшей любви —«вот баба-то!— ужаснулся Ан­ дрей Николаевич.— И слава богу, что я на ней не же­ нился...» Любовь окрыляет, поднимает тонус жизни. Даже птицы, гады, рыбы наряжаются в пору любви в яркие одежды и вооружаются разными воинственными при­ способлениями. Как же это с нашим Андреем Николае­ вичем случилось? Это чрезвычайно любопытная исто­ рия, богатая не столько внешними фактами, сколько душевными тревогами героя.

Первая встреча произошла на какой-то вечеринке.

Наташа, по ремеслу папиросница, была красивая де­ вушка, и любви ее многие добивались, в том числе не­ кий Гусаренок, удалой и пьяный мастеровой. Наташа сама подсела к Андрею Николаевичу, заговорила с ним.

Гусаренку это не понравилось, и девушка сочла нуж­ ным предупредить нашего героя, чтобы он остерегался забубенного мастерового: побьет. «Не смеет, я чинов­ ник»,—возразил Андрей Николаевич, и, действительно, нисколько не боялся. Он много и очень развязно раз говаривал. «Но как только Наташа отошла от него, им овладело чувство величайшего страха, что она снова подойдет и снова заговорит. И Гусаренка он стал бо­ яться и долго находился в нерешимости, что ему де­ лать: идти ли домой, чтобы спастись от Наташи, или оставаться здесь, пока Гусаренка не заберут в участок, о чем известно будет по свисткам. Весь следующий день Андрей Николаевич томился страхом, что придет Ната­ ша, и ноги его несколько раз обмякали при воспомина­ нии о том, как он, Андрей Николаевич, был отчаянно смел вчера. Но когда за перегородкой у хозяйки он ус­ лышал низкий голос Наташи, он, подхваченный неве­ домой силой, сорвался с места и развязно вошел в ком­ нату. Так во время сражения впереди батальона бежит молоденький солдатик, размахивает руками и кричит «ура!». Подумаешь, что это самый храбрый из всех, а у него холодный пот льет по бледному лицу и сердце разрывается от ужаса».

Через два месяца они поцеловались и говорили друг другу ласковые слова, но из этого все-таки ничего не вышло. Когда «Сусли-Мысли» был возле Наташи, же­ нитьба улыбалась ему, его захватывал тот инстинкт, который и птицу, и гада, и рыбу осмеляет, но в отсутст­ вие девушки его брал ужас перед бесчисленными труд­ ностями этого дела: надо к попу идти, шаферов искать, а они еще, пожалуй, не явятся вовремя, за ними ехать надо будет, потом в церковь ехать, а она вдруг заперта и сторож ключ потерял, потом квартиру нанимать, по­ том дети пойдут, и вдруг двойни... И пока он так «сус­ лил-мыслил», Наташе надоело ждать и она вышла за Гусаренка. Андрей Николаевич почувствовал некото­ рую обиду, но и облегчение: чаша, полная беспокойств и волнений, миновала его... Так и доживает «Сусли Мысли» свой век «у окна», тихо, спокойно, лишь изред­ ка содрогаясь при воспоминании о тех страшных опас­ ностях, которых он благополучно избежал, или при предвидении не менее страшных комбинаций обстоя­ тельств, которых, впрочем — он наверное знает — ни­ когда для него в действительности не наступит... Из других черточек, дополняющих образ Андрея Николае­ вича, отметим только одну еще: «Другие (чиновники) вон и благодарность принимают, а я не могу»,— с гор­ достью заявляет он Наташе и прибавляет: «еще попа­ дешься, грешным делом»...

«Рассказ о Сергее Петровиче» рисует нам фигуру в некоторых отношениях совершенно противоположную Андрею Николаевичу. Сергей Петрович — студент, бедный, некрасивый, ограниченный, бездарный, робкий, не способный ни к напряженной мысли, ни к сильному чувству, словом, во всех отношениях обделенный судь­ бою. Андрей Николаевич тоже не из богато одаренных, но он счастлив в своей раковине, где его только изредка навещают беспокойные думы о том, как страшно жить шумною жизнью или жениться, и очень доволен собой.

Сергей Петрович, наоборот, вполне сознает свое круг­ лое ничтожество и вместе с тем любит мечтать о каком нибудь перевороте, который внезапно сделает из него красавца, умницу, богача. Любимым его чтением были «80 000 верст под водою» Жюля Верна и «Один в поле не воин» Шпильгагена, в которых он восторгается гор­ дыми героическими личностями капитана Немо и Лео.

В последнее время он увлекся еще «Заратустрой» Ниц­ ше, где его особенно поразила идея сверхчеловека — того, кто «полноправно владеет силою, счастьем и сво­ бодой» (всей книги он, впрочем, не дочитал). «Зара тустра» был для него кнутом, который было заставил его выпрямиться, но в конце концов он, постоянно сравнивая свою серость с ярким блеском сверхчелове­ ка, остановился на следующем изречении Заратустры:

«Если жизнь не удается тебе, если ядовитый червь по­ жирает твое сердце, знай, что удастся смерть». Он ре­ шил умереть. И когда он ощутил в себе спокойную го­ товность умереть — впервые за всю жизнь он испытал глубокую и горделивую радость раба, ломающего свои оковы. «„Я не трус",— сказал Сергей Петрович, и это была первая похвала, которую он от себя и с гордостью принял». Накануне назначенного дня он испугался мысли о смерти, но скоро устыдился. «Страх исчез, но жгучий стыд медлил уходить, и всеми силами измучен­ ной души Сергей Петрович возмутился против исчез­ нувшего страха, этого позорнейшего звена на длинной цепи раба. Равнодушная, слепая сила, вызвавшая Сер­ гея Петровича из темных недр небытия, сделала по­ следнюю попытку заковать его в колодки, как трусли­ вого беглеца-неудачника, и хоть на несколько часов, но это удалось ей». А затем Сергей Петрович отравился...

«Большой шлем». Трое мужчин и одна дама акку­ ратно три раза в неделю собирались для игры в винт, размещаясь за столом постоянно в одном и том же по рядке, так что партнеры не менялись. Замечу, что «Большой шлем» по тонкости отделки один из лучших рассказов в сборнике г. Андреева, но нас будут интере­ совать здесь только два игрока: Николай Дмитриевич, игравший с некоторою страстностью и тщетно мечтав­ ший о «большом шлеме», и его неизменный партнер, методический Яков Иванович, никогда не игравший больше четырех. Вообще Николаю Дмитриевичу не везло. Но вот однажды ему повалила карта и наконец пришла такая, что если в прикупке попадется пиковый туз, то «большой шлем» готов. «Николай Дмитриевич протянул руку за прикупком, но покачнулся и повалил свечку. Евпраксия Васильевна подхватила ее, а Нико­ лай Дмитриевич секунду сидел неподвижно и прямо, положив карты на стол, а потом взмахнул руками и медленно стал валиться на левую сторону. Падая, он свалил столик, на котором стояло блюдечко с налитым чаем, и придавил своим телом его хрустнувшую нож­ ку». Николай Дмитриевич умер от паралича сердца, что, может быть, было результатом волнения, вызван­ ного возможностью осуществления мечты о «большом шлеме». Но это была только возможность, прикупки своей Николай Дмитриевич не успел вскрыть;

за него это сделал его неизменный партнер, Яков Иванович...

«Одно соображение, ужасное по своей простоте, потрясло ху­ денькое тело Якова Ивановича и заставило его вскочить с кресла.

Оглядываясь по сторонам, как будто мысль не сама пришла к нему, а кто-то шепнул ее на ухо, Яков Иванович громко сказал:

— Но ведь он никогда не узнает, что в прикупе был туз и что на руках у него был верный большой шлем. Никогда!

И Якову Ивановичу показалось, что он до сих пор не понимал, что такое смерть. Но теперь он понял, и то, что он ясно увидел, было до такой степени ужасно, бессмысленно и непоправимо. Никогда не узнает. Если Яков Иванович станет кричать об этом над самым его ухом, будет плакать и показывать карты — Николай Дмитриевич не услышит и никогда не узнает, потому что нет на свете никакого Ни­ колая Дмитриевича. Еще одно бы только движение, одна секунда че­ го-то, что есть жизнь,—«шлем», а теперь все кончилось, и он не знает и никогда не узнает.

— Ни-ко-гда,— медленно, по слогам произнес Яков Иванович, чтобы убедиться, что такое слово существует и имеет смысл.

Такое слово существовало и имело смысл, но оно было до того чудовищно и горько, что Яков Иванович снова упал в кресло и беспо­ мощно заплакал от жалости к тому, кто никогда не узнает, и от жа­ лости к себе, ко всем, так как то же страшно и бессмысленно жесто­ кое будет и с ним, и со всеми. Он плакал — и играл за Николая Дмитриевича его картами и брал взятки одну за другой, пока не со­ брал их тринадцать, и думал, как много пришлось бы записать и что никогда Николай Дмитриевич не узнает».

Яков Иванович с ужасом думает и о покойнике, и о том, что и ему, Якову Ивановичу, и «всем» предстоит смерть, но — любопытная черта — это не мешает ему доигрывать игру Николая Дмитриевича, жизнь продол­ жает прясть свою нитку даже в минуту особенно ясной мысли о неизбежности смерти. Жизнь хочет во что бы то ни стало, хотя, казалось бы, если смерть так страш­ на, то и жизнь страшна, уже просто потому, что она должна кончиться. Но мы знаем, что и помимо того жизнь бывает страшна — не только для ничтожного и смешного Сусли-Мысли, но и для ничтожного же, но не смешного, потому что сознавшего при холодном све­ те идеи сверхчеловека свое ничтожество Сергея Петро­ вича, и для унесшей с собой в могилу тайну «молчания» молодой девушки. Далее, Николай Дмитриевич умер, не узнав, что к нему пришел «большой шлем», о кото­ ром он давно мечтал, и, собственно, это-то и внушает Якову Ивановичу скорбь. Ну, а если бы Николай Дмит­ риевич умер, не узнав о чем-нибудь тяжелом, неприят­ ном, оскорбительном,— о своем разорении, о подлом коварстве друга, о смерти сына, об измене любимой женщины и т. п.? Скорбел ли бы тогда об его участи Яков Иванович? И потом: Яков Иванович печалуется за «всех», и это понятно в такой неопределенности. Но кто же может по совести сказать, что он никогда и ни­ кому не желал смерти и не думал о ней отнюдь не с пе­ чалью? Оставим убийц из мести, зависти, корысти;

оставим наследников, с жадным нетерпением прислу­ шивающихся к предсмертному хрипению стариков;

оставим чиновный люд, ожидающий очищения вакан­ сии, и проч. Припомним только одно из стихотворений Добролюбова:

Печальный вестник смерти новой, В газетах черный ободок Не будит горести суровой В душе, исполненной тревог.

......................................

Чьей смерти прежде трепетал я, Тех стариков уж нет давно;

Что в старом мире уважал я, Давно все мной схоронено.

Ликуй же, смерть, в стране унылой, Все в ней отжившее рази И знамя жизни над могилой На грудах трупов водрузи!

Страшно думать о том, что «нет великого Патрок ла, жив презрительный Терсит», но нет ничего страш­ ного в том, что умирает «отжившее», заслоняющее свет.

О, конечно, не все к лучшему в нашем, допустим, даже наилучшем из миров, много в нем «бессмысленного и жестокого», много ужасного, но в том виде, как он есть, обновление жизни, покупаемое ценою смерти «от­ жившего», не страшно. Дело не в возрасте, разумеется.

Мы знаем светоносных стариков, смерть которых об­ лекла бы нелицемерным трауром всю родную страну и даже далекие чужие страны. Но знаем и таких, кото­ рые своею жизнью сокращают сумму жизни на земле, жестоко и бессмысленно вырывая и давя ростки жизни;

знаем и юных мерзавцев. И, конечно, не ужас и печаль должно вызывать их уничтожение.

Скажут: самому-то умирающему от этого не легче, он то все-таки жить хочет и всеми силами отпихивает от себя страшную картину своей смерти и похорон, кото­ рая с такою художественною отчетливостью рисовалась Сергею Петровичу (читатель найдет на странице 93).

Раз возникшая жизнь упорно не сдается и до последней возможности, корчась от страданий, отстаивает свою форму, будь то форма могучего льва или ничтожной бактерии, гордой пальмы или смиренной бледной тра­ винки. Однако как раз человек составляет исключение из этого общего правила. Он может так испугаться жизни, что предпочтет ей смерть. И кто знает, может быть, тот зловредный старик, который застит людям солнце и с бессмысленною жестокостью давит и рвет ростки жизни,— может быть, и он ужаснулся бы своей жизни, если бы его осияло сознание. «Вот она — смерть-избавительница»,— говорит измученный со­ вестью волк в щедринской сказке. А тот, другой, све­ тоносный старик, одна мысль о смерти которого стра­ шит нас,— боится ли он ее в такой же мере, в какой люди боятся за него? Может быть, но, уж конечно, не по тем мотивам, по которым щедринский волк так ра­ достно встретил смерть. Блажен тот, кто почему бы то ни было может сказать: «Ныне отпущаеши раба твоего с миром, яко видеста очи мои спасение», и жалко, страшно умирать тому, кто чего-нибудь не добрал от жизни, не доделал чего-нибудь такого, во что душу свою клал — чего именно, это уж от свойств души за­ висит: Бокль, умирая, скорбел о том, что его «История цивилизации» останется недописанной, Яков Иванович страдал за Николая Дмитриевича, потому что тот «большого шлема» не дождался, иной дома не достро­ ил, детей в люди не успел вывести, не совершил подви­ га, к которому готовился, и проч., и проч. Никто не мо­ жет с полною уверенностью сказать, как он встретит смерть. Еще старик Монтень заметил, что можно путем опыта закалиться против физических страданий, против унижений и т. п., но в деле смерти все мы — неопытные новички. Однако, по чисто теоретическим соображени­ ям, можно, кажется, утверждать, что смерть не страш­ на человеку, так или иначе доплывшему до своего бере­ га, взявшему от жизни все, что он мог с нее взять по своим аппетитам и силам, и, напротив, ужасна в своей бессмысленной жестокости, когда косит то, что сознает свое право расти и цвести...

Г-н Андреев и к жизни, и к смерти подходит больше с этой последней стороны, со стороны их бессмысленной жестокости. «Жили-были»— это не только заглавие ед­ ва ли не лучшего из его рассказов, а и как бы итог всех их. Миллионы людей вызываются «равнодушной слепой силой из темных недр небытия» и опять в эти недра ввергаются. Какой смысл в этом возникновении и унич­ тожении? Вот, например, купец Кошеверов. Он на своем веку много ел, много любил женщин, много рабо­ тал, но «все, что было в нем силы и жизни, все было растрачено и изжито без нужды, без пользы, без ра­ дости... Так прошла вся его жизнь, и была она одною горькой обидой и ненавистью, в которой быстро гасли летучие огоньки любви и только холодную золу да пе­ пел оставляли на душе». И вот он умирает. «Он не хо­ тел жизни и не боялся смерти». Но когда смерть совсем близко подступила, он обозлился: растравил злым на­ меком соседа по больнице — студента, которого давно не навещала любимая девушка;

злобно открыл глаза другому соседу, добродушному, жизнерадостному дья­ кону, который думал, что он поправляется, тогда как ему оставалось жить несколько дней. Но когда дьякон заплакал, пораженный этой вестью, он размяк. На его вопрос, о чем дьякон плачет, смерти что ли боится,— тот ответил, что не смерти боится, а «солнышка жал­ ко... Кабы ты знал... как оно у нас... в Тамбовской гу­ бернии светит... За ми... За милую душу!» Тогда запла­ кал и купец. «Так плакали они оба. Плакали о солнце, которого больше не увидят, о яблоне «белый налив», которая без них даст свои плоды, о тьме, которая охва­ тит их, о милой жизни и жестокой смерти».

Вы понимаете, что дьякону, которого радуют и во­ робей, и солнце, который с умилением вспоминает о че­ тырехлетнем внуке, и о том, какая у него чудная яблоня в саду растет, и какой «сладостный» квас у него, кото­ рый мечтает, выздоровев, к троице сходить, соборы осмотреть и пр.,— вы понимаете, что ему жизнь дей­ ствительно «мила» и расставаться с ней тяжело. И нам вчуже обидно за него, не успевшего, по воле бессмыс­ ленной судьбы, наглядеться на внука, вдоволь нарадо­ ваться солнцу и т. д. Но купец Кошеверов, можно ска­ зать, объелся жизнью, и если он злобствует и плачет, так вспоминая свою жизнь, в которой не было даже тех маленьких, но настоящих радостей, которые знакомы простоватому дьякону. Есть вещи гораздо страшнее смерти купца Кошеверова... Одну из них рассказывает г. Андреев под заглавием «Ангелочек».

Рассказ этот несколько испорчен неудачной фигурой мальчика, стоящей в центре. Но зато у этого рассказа удивительный по красоте и трагической значительности конец. Действующие лица: тринадцатилетний мальчик Саша, выгнанный из гимназии за безобразное поведе­ ние;

его отец, когда-то учитель и земский статистик, давно опустившийся и ныне непьющий, потому что уже не может пить — болен и почти не встает с лежанки;

мать — Феоктиста Петровна, пьяная и грубая баба, не­ навидящая статистиков, книги и вообще все, что напо­ минает лучшее прошлое мужа. В доме ад. Отец «ежится от постоянного озноба и думает о несправедливости и ужасе человеческой жизни». Сашке временами хочет­ ся «перестать делать то, что называется жизнью», а в ожидании он всем грубит, дерзит, дерется и только в его отношениях к отцу из-под грубой оболочки скво­ зит что-то доброе. Надо сказать, что в грубости Сашки автор пересолил, это грубость ненастоящая, деланная.

Как бы то ни было, в этом аду появляется ангел —«ан­ гелочек». Когда-то отец Сашки давал уроки у неких Свечниковых и любил сестру хозяйки, но случился у них грех с дочерью квартирной хозяйки, Феоктистой Петровной, и он женился, а затем и та, любимая де­ вушка, Софья Дмитриевна, вышла замуж. Но Свечни ковы сохранили к нему добрые отношения, помогали ему и пригласили однажды Сашку к себе на елку. Саш­ ка вел себя там, по обыкновению, безобразно, давая волю своей озлобленности, но вдруг увидал на елке то, «чего не хватало в картине его жизни и без чего кругом было так пусто, точно окружающие люди неживые».

Это был ангелочек, искусно сделанный из воска. Сашка не понимал, что влечет его к этой игрушке и почему она так поразила его, но он не мог от нее оторваться и, че­ редуя грубость с унижением, выпросил ангелочка и тотчас же ушел домой. Там ждал его отец, и вот, при свете кухонной лампочки, отживший старик и почти не живший мальчик любуются на ангелочка. Старику чу­ дится в нем ласка любимой и навсегда потерянной для него женщины и весь тот светлый мир, в котором она живет;

думы мальчика туманнее, неопределеннее, для него только «исчезло настоящее и будущее: и вечно пе­ чальный, жалкий отец, и грубая, невыносимая мать, и черный мрак обид, жестокостей, унижений и злоб­ ствующей тоски». Долго любовались в каком-то благо­ говейном экстазе отец и сын ангелочком. Наконец легли спать, а ангелочек «был повешен на ниточке, прикреп­ ленной к отдушине печки, и отчетливо рисовался на бе­ лом фоне кафель;

так его могли видеть оба, и Сашка, и отец», пока не заснули...

«Кроткий покой и безмятежность легли на истомленное лицо че­ ловека, который отжил, и смелое личико человека, который еще толь­ ко начинал жить.

А ангелочек, повешенный у горячей печки, начал таять. Лампа, оставленная гореть по настоянию Сашки, наполняла комнату запа­ хом керосина и сквозь закопченное стекло бросала печальный свет на картину медленного разрушения. Ангелочек как будто шевелился. По розовым ножкам его скатывались густые капли и падали на лежанку.

К запаху керосина присоединился тяжелый запах топленого воска.

Вот ангелочек встрепенулся, словно для полета, и упал с мягким сту­ ком на горячие плиты. Любопытный прусак пробежал, обжигаясь, вокруг бесформенного слитка, взобрался на стрекозиное крылышко ангелочка и, дернув усиками, побежал дальше...» Автор не рассказал нам, что почувствовали отжив­ ший старик и не живший мальчик, когда, проснувшись, увидели, что сталось с ангелочком. Автор, заставивший Сергея Петровича пережить картину его собственных похорон, рассказавший много и других страшных ве­ щей, затруднился изобразить муки этих людей, для ко­ торых на мгновение мелькнул в аду луч света, никогда не виданный мальчиком, давно забытый стариком. Не потому ли опустил здесь автор занавес, что пробужде­ ние старика и мальчика должно оказаться страшнее всякой смерти? В самом деле, к страху смерти припле­ тается много посторонних примесей. Тут и страх физи ческих страданий привходит, и страх воздаяния в за­ гробном мире, и форма похоронного обряда действует (в странах, где трупы сожигаются, а не зарываются в землю, подвергаясь медленному и эстетически непри­ ятному процессу разложения, смерть имеет, конечно, совсем другой облик). И вот если отвлечь все эти осложняющие элементы, то на долю собственно унич­ тожения, прекращения бытия останется не так уж мно­ го, по крайней мере для людей, которые живут в аду и которых среди этого ада посетило «мимолетное ви­ денье» идеала, чтобы в следующую минуту вновь по­ грузить в холод и мрак. Все равно, в чем состоит этот идеал, воплотился ли он в личности, или остался бес­ плотной идеей, или кристаллизовался в общественную форму,— под этого воскового ангелочка можно под­ вести любой вид идеала. Он умилил ожесточенное сер­ дце мальчика и отогрел измученное сердце старика — и исчез, растаял... Страшнее этого ничего быть не мо­ жет. И мне опять припоминается одна из сказок Щед­ рина, «Баран непомнящий». Баран этот, как известно, увидел какой-то загадочный, взволновавший его сон (потом оказалось, что он «вольного барина» видел), сон стал повторяться, а баран тосковать, и когда он на­ конец понял значение сна, «сильное, потрясающее бле­ янье вырвалось из его груди... Он весь ушел в созерца­ ние. Перед тускнеющим взором его развернулась сла­ достная тайна его снов... Еще минута, и он дрогнул в последний раз. Засим ноги сами собой подогнулись под ним, и он мертвый рухнул на землю». У озлоблен­ ного Сашки и его жалкого отца, когда они, проснув­ шись, увидели бесформенную кучку воска вместо анге­ лочка, должно было вырваться нечто в роде потрясаю­ щего блеянья барана непомнящего. Г-н Андреев укло­ нился от изображения этого ужаса. И я думаю, что он поступил правильно: в деле «страшного» есть границы, переступая которые художник безнужно терзает нервы читателя, и все-таки ни на волос не усиливая правды поэтического воспроизведения жизни. А г. Андрееву дорога правда и, может быть, ему самому недешево об­ ходится...

Среди его житейски простых по своей фабуле рас­ сказов есть один, сильно меня смущающий. Смущает он меня потому, что в нем сквозит какая-то опасность для дарования автора. Он называется «Ложь». Я не берусь передать его содержание. Это что-то вроде монолога душевнобольного, в котором беспорядочным вихрем носятся фантастические образы, переплетаясь с реаль­ ною действительностью. «Спасите меня, спасите»!— так оканчивается рассказ, слишком напомнив этим концом гоголевского Поприщина: «Матушка, спаси своего бед­ ного сына»! Но подлинного сумасшествия во «Лжи» так же мало, как и в «Записках сумасшедшего». Задача рассказа состоит, по-видимому, исключительно в кра­ сивой передаче известного тяжелого настроения, от­ решенного от каких бы то ни было определенных форм действительности, вызвавшей это настроение. В хаосе образов и картин, проносящихся перед читателем, яв­ ственно звучит только одно слово: «ложь, ложь, ложь».

Любимая женщина лжет рассказчику, он требует прав­ ды, но она сама ее не знает;

«освещенные окна высоко­ го дома» советуют ему «своим красным и синим язы­ ком» убить ее, потому что таким образом он убьет ложь;

но когда он хватается за нож, окна говорят ему:

ты никогда не убьешь ее, потому что оружие в твоих руках такая же ложь, как ее поцелуи;

однако он убива­ ет ее, но ложь остается бессмертной;

он хочет уйти ту­ да, «куда она унесла правду и ложь и где «темно и страшно», и там потребовать от нее правды;

но сейчас же соображает, что и это ложь: «там тьма, там пустота веков и бесконечности, и там нет ее, и нет нигде».

«О, какое безумие быть человеком и искать правды!

Какая боль!» Я не знаю, что может значить эта «Ложь», кроме настроения отчаяния, вызванного невозможностью до­ биться правды. Может быть, лгущая женщина даже ни при чем в самом центре драмы (она и сама не знает правды о себе, и ей это страшно). Может быть, это — настроение художника, тщетно старающегося уловить и выразить словом истинный смысл жизни в бесконеч­ ной пестроте ее явлений. Недаром г. Андреев говорит в одном месте о «непередаваемых красках жизни и смерти». Да, слово оказывается часто слишком бед­ ным для выражения мыслей и чувств, в которых и в са­ мих так много противоречий, что и сам мыслящий и чувствующий не всегда может различить свою прав­ ду. Но ведь художнику слова все равно приходится орудовать словом. Настроение, отрешенное от опреде­ ленных форм действительности, его вызвавшей, и пото­ му разрешающее себе облекаться в формы совсем неподходящие, заражает в последние годы довольно обширную область поэзии. Поэты ищут таких звуков, которые, хотя бы и лишенные всякого логического смысла, давали в своих сочетаниях известное настрое­ ние. Это отрешенное, так сказать, чистое, беспримесное настроение надо предоставить музыке, а когда господа декаденты называют себя символистами, то они забы­ вают, что символы в поэзии так же стары, как сама по­ эзия, да вот и восковой ангелочек символ, но смысл его совершенно ясен. Я не могу этого сказать о «Лжи».

Этот странный рассказ представляется мне маленьким темным облаком на светлом будущем г. Андреева как художника. Вопрос в том, разрастется ли это облачко в мрачную тучу, которая весь горизонт закроет, или, набежав на мгновение, рассеется в пространстве.

Говоря о светлом будущем, предстоящем г. Андре­ еву как художнику или по крайней мере возможном для него ввиду его оригинального таланта, я не смущаюсь мрачным характером его книги о жизни и смерти, как можно бы было назвать сборник его рассказов. В сле­ пой и равнодушной силе, рождающей и убивающей нас, нечего искать разума и справедливости — таков итог наблюдений и впечатлений нашего автора. Но человек может внести в то кольцо, которым смыкаются жизнь и смерть,— и разум, и справедливость. Сумел же — по своему, конечно — разрешить задачу жизни и смерти Сергей Петрович. А ведь он ничтожество. Для него бы­ ло «закрыто все, что делает жизнь счастливою или горькою, но глубокой, человеческой... Он не был ни на­ столько смел, чтобы отрицать Бога, ни настолько силен, чтобы верить в него;

не было у него и нравственного чувства, и связанных с ним эмоций. Он не любил людей и не мог испытывать того великого блаженства, равного которому не создавала еще земля,— работать для лю­ дей и умирать за них. Но он не мог и ненавидеть их, и никогда не суждено ему было испытывать жгучее на­ слаждение борьбы с себе подобными и демонической радости победы над тем, что чтится всем миром как святыня...» Как видите, в этих нескольких строках намечен це­ лый ряд мотивов — и не все мрачных — для новой кни­ ги о жизни и смерти, которую хочется поскорее прочи­ тать. Лишь бы благополучно рассеялось облачко, имя которому «Ложь»...

ПРИМЕЧАНИЯ ДЕСНИЦА И ШУЙЦА ЛЬВА ТОЛСТОГО Печатается по изданию: Мих а йловс кий Н. К. Литератур­ но-критические статьи. М., 1957.

Первая редакция этой работы составляла VII, IX, X и XI разделы цикла Михайловского «Записки профана» (1875—1877), которые были опубликованы в майском, июньском и июльском номерах «Оте­ чественных записок» за 1875 г. В собраниях сочинений Михайловский печатал цикл полностью, но в 1887 г в первом выпуске «Критических опытов» он выделил эти разделы цикла под названием «Десница и шуйца Льва Толстого» как самостоятельное сочинение, сократив и переработав текст указанных разделов.

Причины этой переработки Михайловский объяснял тем, что от­ дельные очерки «Записок профана» были насыщены многочисленны­ ми отступлениями и «полемическими экскурсиями». «Для предпола­ гаемой книжки,— писал Н. К. Михайловский,— я постарался все это устранить, тщательно выделив лишь то, что относится к характе­ ристике графа Л. Н. Толстого. Однако следы первоначального облика всей работы там и сям сохранились, и я прошу читателя снисходи­ тельно отнестись к возникшим отсюда неровностям и шерохова­ тостям, обнаруживающимся уже при самом приступе к делу: подроб­ ности специально педагогической распри, из-за которой сыр-бор за­ горелся, я старался устранить по возможности совсем» (М и х а й­ л о в с к и й Н. К. Критические опыты. СПб., 1887. Т. 1. С. 3).

В «Литературных воспоминаниях...» Михайловский так писал об истории создания своей первой крупной работы о Толстом: «В 1874 г.

гр. Толстой обратился к Некрасову с письмом (оно у меня сохрани­ лось), в котором просил, чтобы «Отечественные записки» обратили внимание на его, гр. Толстого, пререкания с профессиональными пе­ дагогами в московском комитете грамотности. Граф выражал лест­ ную для нашего журнала уверенность, что мы внесем надлежащий свет в эту педагогическую распрю. Письмо это, совершенно не­ ожиданное, возбудило в редакции большой интерес. Собственно Не­ красов не особенно высоко ценил спор о преподавании грамоты в на­ родных школах, но гр. Толстой обещал отплатить за услугу услугой, разумея свое сотрудничество по беллетристическому отделу, и Не­ красов, как опытный журналист, хорошо понимал значение сотруд­ ничества автора «Войны и мира». (...) В конце концов порешили на том, чтобы предложить самому гр. Толстому честь и место в «Оте­ чественных записках»: он, дескать, достаточно крупная и притом вне литературных партий стоящая фигура, чтоб отвечать самому за себя, а редакция оставляет за собой свободу действия. Но гр. Толстому этого было мало. В новом письме Некрасову он повторял уверен­ ность, что у него с «Отечественными записками» никакого разногла­ сия быть не может, и, выражая готовность прислать статью по предме­ ту спора, настаивал на том, чтобы наш журнал предварительно сам высказался. Я взял на себя труд познакомиться с делом, и мы обме­ нялись по этому случаю с гр. Толстым несколькими письмами.

Я взялся сначала именно только познакомиться с делом, отнюдь не обязываясь писать о нем, и взялся не потому, чтобы очень интересо­ вался вопросом о методах преподавания грамоты, а просто в качестве горячего почитателя гр. Толстого как художника (...) Действительно, я добросовестно принялся за разные методики, учебники, статьи, по­ священные вопросам о методе звуковом, буквослагательном и проч., в том числе и за старые педагогические статьи гр. Толстого, состав­ ляющие четвертый том его сочинений. На все это, при обилии других занятий, потребовалось столько времени, что гр. Толстой меня не дождался: статья его «О народном образовании» была напечатана в сентябрьской книжке «Отечественных записок» за 1874 г. и вызвала целую бурю как в общей, так и специально-педагогической литерату­ ре. Я же мог утилизировать плоды своего педагогического изучения только в январе 1875 года. (...) Изучив четвертый том сочинений гр. Толстого, на который я прежде, вместе с большинством читателей, обращал очень мало внимания, я был поражен смелостью, широтою, искренностью взглядов автора, весьма далеких от элементарной пе­ дагогической техники. Для меня это было целое открытие, и легко убедиться, что не для одного меня. (...) Да и весь четвертый том про­ никнут таким бурным и глубоким демократизмом, таким «культом народа», как сказал бы, не совсем, впрочем, правильно, г. Боборыкин, что упомянутые восторги критики можно было объяснить только не­ знакомством с подлинными взглядами г. Толстого» (М и х а й л о в с к и й Н. К. Литературные воспоминания и современная смута.

СПб., 1905. Т. 1. С. 199—201).

Подробнее об отношении Михайловского и редакции «Отечест­ венных записок» к Толстому и о полемике, разгоревшейся вокруг их статей, см. в книге Б. М. Эйхенбаума «Лев Толстой. Семидесятые го­ ды» (Л., 1974. С. 40—65).

Цитируя Толстого, Михайловский ссылается на издание: Тол­ стой Л. Н. Соч. М., Т. 4. 1873.

Он (Магницкий — Б. А. ) отрицал университеты — M. Л.

Магницкий (1778—1855), попечитель Казанского учебного округа и университета, член Главного управления училищ, в частности, в докладе о ревизии Казанского университета обвинил его состав в безнравственном и безбожном направлении преподавания и потре бовал немедленной ликвидации университета В. И. Аскоченский (1813—1879), писатель, публицист, журна лист, издатель журнала «Домашняя беседа для народного чтения», автор антинигилистического романа «Асмодей нашего времени» (1858) Был постоянным объектом насмешек демократической жур налистики В. С. Курочкин посвятил ему стихотворение «Печальный рыцарь тьмы кромешной» (1861).

Даже г. Страхов, которого трудно представить рядом с гр. Толстым иначе как в коленопреклоненной позе, даже и тот хотя и погладил его по головке, но в значительной степени против шер­ сти — Говоря о «коленопреклоненной позе», Михайловский скорее всего имеет в виду предисловие к книге литературного критика, фи­ лософа и публициста H. H. Страхова (1828—1896) «Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. H. Толстом», в котором Страхов писал «Задолго до нынешней славы Толстого, до восторгов, вызванных его произведениями за границей и повторенных у нас я почувствовал великое значение этого писателя Во всяком случае, я могу сослать ся на этот факт как на доказательство живости и независимости чув ства, внушавшее мне поклонение, которое я с тех пор исповедываю» (СПб, 1885 С. IV) В том смысле, о котором пишет Михайловский, можно истолковать следующие слова в отзыве Страхова о статье Толстого «Не мудрено, что эта статья возбудила всеобщее внимание таково уж свойство всего, что пишет гр Л. H. Толстой Сила его за­ ключается не в необычайности содержания, не в эффекте изложения, а в той простоте и искренности » (Там же С. 392 ) Е. Л. Марков (1835—1903), писатель, критик, публицист, пе­ дагог, в 1859—1870 гг учительствовавший в Туле, выступил в «Рус­ ском вестнике» (1862 № 5) с критикой взглядов Толстого, выражен­ ных им в статье «О народном образовании» (Ясная Поляна, № 1) В Московском обществе любителей российской словесности кто то читал отрывок из ненапечатанной еще тогда второй части «Анны Карениной» — 16 февраля 1875 г. на заседании Общества по­ эт и критик Б H Алмазов (1827—1876) прочел по корректурам жур­ нала «Русский вестник» XXX главу первой части «Анны Карениной».

Отчет о заседании Общества и посланная Толстому телеграмма были опубликованы в «Московских ведомостях» и «С -Петербургских ве­ домостях» Об этом см. Гу с е в H. H.: Л. H. Толстой. Материалы к биографии с 1870 по 1881 год М, 1963, С. 369.

Вот и г. Бунаков... пишет, что... статья гр. Толстого есть сплош­ ная нелепость...— Статья видного представителя звукового метода обучения Н. Ф. Бунакова (1837—1904) «Письмо редактору „Семья и школы"» действительно была написана в резком тоне. Впоследствии Бунаков признал справедливость ряда положений статьи Толстого.

...против версальского склада жизни...— то есть богатой и пышной жизни французской придворной аристократии до револю­ ции 1789 г.

Декларации прав...— Имеются в виду Декларация независи­ мости Соединенных Штатов, принятая в Филадельфии в 1776 г. в пе­ риод национально-освободительной Войны за независимость Север­ ной Америки, и Декларация прав человека и гражданина, провозгла­ шенная Учредительным собранием в начале Великой французской революции в 1789 г.

Карл Моор — герой драмы Шиллера «Разбойники» (1781).

Кифа Мокиевич — персонаж поэмы Гоголя «Мертвые души», любитель пустых и многословных рассуждений.

Рипост (фр.) —ответный выпад..

Спенсер сочиняет социологию... а радикалу и торию говорит:

благодарю вас за все ваши глупости, потому что они свое определен­ ное место в истории займут...— Михайловский имеет в виду следую­ щую цитату из труда Г. Спенсера «Изучение социологии», которую он приводил и комментировал в «Записках профана»: «Для радикала очевидно, что предрассудки тория не позволяют ему видеть много зла в настоящем и добра в будущем. Для тория не подлежит сомнению, что радикал не сознает добра, скрытого в учреждении, которое хочет он уничтожить, и не умеет понять зла, которое должно произойти от перемены, предлагаемой им. Ни тому, ни другому не приходит в голо­ ву, что его противник играет не менее полезную роль, чем он сам» ( Михайловский Н. К. Полн. собр. соч.: В 10 т. СПб., 1909— 1913. Т. III. С. 371. В дальнейшем: Миха йловский Н. К..).

Автором статьи был видный теоретик народничества, философ и социолог П. Л. Лавров, в 1870 г. бежавший из ссылки за границу и поэтому публиковавший свои работы в «Отечественных записках» без подписи.

..все идет к лучшему в сем наилучшем из миров...— ставшие афоризмом слова Панглоса из философской повести Вольтера «Кан­ дид, или Оптимизм».

В третьей главе первой части пятитомной «Истории Англии от восшествия на престол Якова II» ее автор, английский историк, пуб­ лицист и общественный деятель Т. Б. Маколей (1800—1854), писал о торжестве прогресса в английской жизни.

Английский экономист и священник Т. Р. Мальтус (1766— 1834) в своем труде «Опыт о законе населения» (1798) дока­ зывал, что бедность является следствием постоянно возрастающего несоответствия между средствами существования и численностью населения, и призывал принять меры для урегулирования размноже­ ния человечества.

Сволока — деталь ручного ткацкого станка.

А. Гергей (1818—1916), главнокомандующий венгерской ар­ мией во время революции 1848—1849 гг., в августе 1849 г. капитули­ ровал перед русскими войсками, посланными Николаем I для подав­ ления революции, заявив при этом, что он предпочитает сдаться ско­ рее России, чем Австрии.

Романы Н. А. Чаева (1824—1914) «Богатыри» из времен Пав­ ла I и «Пугачевцы» графа Салиаса де Турнемир (1840—1908, печа­ тался под фамилией Салиас) были опубликованы в 1873 г.

...Скабичевский... далеко не вполне измерил глубину различия между «Войной и миром»... и «Пугачевцами» и «Богатырями»...— В статье «Литературные противоречия» (Отеч. зап. 1874. № 3) А. М.

Скабичевский писал: «Гг. Салиас и Чаев сумели вполне отрешиться от собственных физиономий: их самих вы тщетно будете искать в ро­ манах, вы найдете в них вездесущее присутствие одной только лич­ ности — гр. Толстого, у которого романисты взяли все, что только можно взять,— характеры, сцены, мотивы, философию...» (С. 22).

Имеется в виду программная формула министра народного просвещения с 1833 по 1849 гг. С. С. Уварова (1786—1855). В «Цир­ кулярном предложении управляющего министерством народного просвещения Уварова по поводу вступления его в управление ми­ нистерством» говорилось: «Общая наша обязанность состоит в том, что народное образование, согласно с высочайшим намерением ав­ густейшего монарха, совершалось в соединенном духе православия, самодержавия и народности».

...Страхов... старался доказать, что нигилизм есть одно из са­ мых ярких выражений начал русского народного духа...— H. H. Стра­ хов, в частности, писал, что «нигилизм Герцена есть одно из про­ явлений напряженной идеальности русского ума и сердца» ( Страхов H. H. Борьба с Западом в нашей литературе. СПб., 1882. С. 122).

...если гр. Толстой исполнит приписываемое ему намерение на­ писать роман из времен Петра Великого... он потщится свалить Петра с пьедестала как личность...— 20 февраля 1873 г в петербургской га­ зете «Биржа» появилось сообщение, перепечатанное на следующий день в «С -Петербургских ведомостях», о том, что Толстой «занят в настоящее время собиранием исторических материалов для нового романа с широко задуманным планом из времен императора Петра Великого». «Героем романа будет державный преобразователь Рос­ сии. До настоящего времени более двух третей материала уже собра­ ны, а равно и написаны первые главы романа». Несмотря на большую подготовительную работу, Толстой романа о Петре I не написал.

В первоначальных набросках отношение к Петру I благоприятное, позднее Толстой чаще оценивал его личность отрицательно. Об этом см: Г у с е в H. H. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1870 по 1881 год. М., 1963. С. 114—117, 127—132.

В. А. Полетит (1820—1888) —инженер, владелец сталели­ тейного завода, издатель газет «Биржевые ведомости», «Молва».

А. В. Никитенко писал, что он говорил «очень легко, живо и умно» ( Никитенко А. В. Дневник. М., 1955. Т. 2. С. 476).

...о тех межеумках, которые получили название «почвенни­ ков»,—умалчиваю о головоногих «Гражданина».— Идеологи по­ чвенничества Ф. М. Достоевский, А. А. Григорьев, H. H. Страхов об­ виняли Н. А. Добролюбова и Н. Г. Чернышевского в «кабинетном» теоретизировании, незнании народа, в стремлении обнаружить в рус­ ском крестьянстве готовность к революции. Совпадая во многом со славянофилами, «почвенники» не отрицали целиком и западничества.

С начала 1873 г. по апрель 1874 г. Достоевский редактировал поли­ тическую и литературную газету-журнал «Гражданин», основанную в 1872 г. князем В. П. Мещерским, в критико-библиографическом от­ деле которого сотрудничал H. H. Страхов. Руководители «Отечест­ венных записок» Салтыков-Щедрин и Михайловский резко крити­ чески относились к идеологической позиции «Гражданина».

...назвал Ренана французским славянофилом. А Ренан смотрит на вещи так...— такую характеристику Н. Н. Страхов дал Э. Ренану в статье 1872 г. «Ренан». Приведенные ниже высказывания Ренана Михайловский цитирует по этой же статье. См.: Ст рахов H. H.

Борьба с Западом в нашей литературе. СПб., 1882. С. 290, 277.

...Страхов... преклоняет колена перед г. Н. Данилевским...— H. H. Страхов высоко ценил исследование участника кружка Петра шевского, ученого, публициста и философа, близкого к славянофиль­ ству и почвенничеству, Н. Я. Данилевского (1822—1885) «Россия и Ев­ ропа», вышедшее отдельной книгой в Петербурге в 1871 г. К этому из­ данию Страхов написал предисловие. Об отношении Страхова к Да­ нилевскому Михайловский писал: «Г-н Страхов... ухватился обеими руками за грошовые положения г. Данилевского. Это для него какая то манна, которой он ждал, сорок лет странствуя в пустыне. Идет ли речь о Дарвине, г. Страхов пишет: эта сторона учения Дарвина блистательно объяснена в книге Н. Я. Данилевского. Идет ли речь о Ренане — г. Страхов замечает: можно подумать, что Ренан только прочел книгу Н. Я. Данилевского» ( Михайловский Н. К, Т. 1.

С. 724).

На гнилом западе мало ли что делается.— Михайловский иро­ низирует над ставшим широко распространенным благодаря славя­ нофилам мнением о «загнивающем западе», которое поддерживал и Н. Я. Данилевский, писавший: «Сама мысль, высказанная славяно филами о гниении Запада, кажется мне совершенно верною...» (Да­ нилевский Н. Я. Россия и Европа. СПб., 1871. С. 75).

Михайловский имеет в виду статьи писателя и публициста, ав­ тора «антинигилистических романов» В. Г. Авсеенко (1842—1913) об «Анне Карениной» в ежедневной общественно-политической и лите­ ратурной газете «Русский мир», издававшейся в Петербурге с 1871 по 1880 гг., где, в частности, говорилось: «Отличительная черта таланта гр. Л. Толстого... заключается именно в том, что он умеет находить этих людей, сохраняющих среди новых общественных наслоений луч­ шие предания старого культурного общества» (1875. № 34). «Эта обособившаяся жизнь, чуждая интересов и волнений толпы, кажется большинству современных читателей совершенно бессодержательною и пошлою. На самом деле она, конечно, не такова....Вся прелесть жизни сводится к сохранению ее прежних очарований, к поддержа­ нию живучести преданий» (1875. № 69).

...«науки, им ослушной, суеты и пустоты!»— из стих. Е. А. Ба­ ратынского «Последний поэт» (1835). У Баратынского: «Воспевает, простодушный, /Он любовь и красоту, /И науки, им ослушной, /Пустоту и суету».

Подробно о выступлениях названных педагогов с точным ука­ занием их статей Михайловский писал во 2-м разделе «Записок про­ фана» «Буря в стакане педагогической воды» ( Михайлов­ ский Н. К. Т. III. С. 294—330).

...«птенцов гнезда Каткова»...— иронически переосмысленная строка из поэмы Пушкина «Полтава» «птенцы гнезда Петрова».

Книга общественного деятеля, публициста и педагога Н. А. Корфа (1834—1883) «Наш друг. Книга для чтения учащихся в школе и дома и руководство для обучения родному языку» впервые вы­ шла в 1872 г., а затем многократно переиздавалась. Из четвертого из­ дания (СПб., 1876) Корф изъял главы, которые критиковал А. А. Цветков.

Михайловский цитирует один из предлагаемых для детского чтения текстов из книги И. Д. Белова «Сборник статей и материалов для бесед и занятий дома и в детском саду, для чтения в гимназиях, учебных семинариях и городских училищах» (СПб., 1873. С. 36).

Михайловский иронизирует над методом наглядного обучения, одним из сторонников которого был известный педагог Н. Ф. Бунаков (1837—1904), и предлагаемыми им в качестве примера вопросами ученикам, частично процитированными в статье Толстого «О народ­ ном образовании».

Имеется в виду статья Е. Л. Маркова «Софисты XIX века» о «нравственном достоинстве адвокатуры» (Голос. 1875. 5 и 6 апр.).

Слова Фамусова из комедии Грибоедова «Горе от ума» (д. 2, явл. 4).

В Евангелии лицемеры сравниваются с «гробами повапленны­ ми», то есть раскрашенными, которые «снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Матф., 23: 27).

...Мальбругу-Маркову не стоило бы в поход ехать...— намек на популярную французскую шуточную песню «Мальбруг в поход со­ брался...», названную по имени ее героя английского герцога Маль­ боро, которую, по воспоминаниям современников, любил напевать Наполеон.

«Мы все, вверху стоящие...» —неточная цитата из стих.

А. Н. Майкова «Вопрос» (1874), входящего в цикл «Вечные вопросы».

У Майкова: «Мы все, хранители огня на алтаре, /Вверху стоящие, что город на горе, /Дабы всем виден был!» Если бы вы были чем-нибудь вроде г. Скальсковского...— Ми­ хайловский неоднократно полемизировал с инженером, секретарем Общества для содержания русской промышленности и торговли, пу­ тешественником и публицистом К. А. Скальсковским (1843—1905), в частности по поводу его писем с Московской политехнической вы­ ставки (Отеч. зап. 1872. № 8), упрекая его в непоследовательности и противоречивости.

Автор статьи, этнограф, археолог и писатель H. M. Ядринцев (1842—1894), пересказывал мысль автора книги «Наследственность таланта, ее законы и последствия» (1869) английского психолога и антрополога Ф. Гальтона (1822—1911).

...те немногие, которые об этом знают...— цитата из первой части «Фауста» Гете.

Имеется в виду картина А. А. Иванова «Явление Христа на­ роду».

...Писарев доказывал, что Шекспир неразвит, потому что верит в привидения, и что Щедрин неразвит, потому что не занимается по­ пуляризацией естественных наук...— В статье «Мотивы русской дра­ мы» (1864) Писарев писал, что «средневековым людям, и даже Шек­ спиру, было еще извинительно принимать большие человеческие глу­ пости за великие явления природы». В статье «Цветы невинного юмо­ ра» (1864) он указывал Щедрину: «Если бы Добролюбов был жив...

он посвятил бы лучшую часть своего таланта на популяризирование европейских идей естествознания и антропологии... но г. Щедрин, ра­ зумеется, этого не понимает... И потому еще раз скажу г. Щедрину:

пусть читает, размышляет, переводит, компилирует, и тогда он будет действительно полезным писателем».

...я согласен и с гр. Орловым-Давыдовым, что наше сельское хозяйство подлежит развитию.— Михайловский имеет в виду точку зрения юриста, публициста, предводителя дворянства Петербургской губернии В. П. Орлова-Давыдова (1809—1882), высказанную им, в частности, в статье «Земледелие и землевладение» (Вестн. Европы.

1873 № 6), с которой он резко полемизировал в «Письме к графу В. Орлову-Давыдову» (Отеч. зап. 1873 № 9)...автор с комическою серьезностью уверяет, что он впервые разоблачает с этой стороны «Войну и мир» — Автор статьи (возмож­ но, им был П. Ткачев) писал «Если бы наша критика была несколько попроницательнее и посмелее, она увидела бы очень ясно, что в шести томах великой и «вековечной» эпопеи гр Толстой с настойчивой раз­ вязностью старается доказать, что так называемая гражданская де­ ятельность, так называемые политические стремления, предпринима­ емые во имя принципа цивилизации, в сущности представляют при зрачный вздор...» (Дело, 1875. № 5 С. 24).

...«сильной и плодовитой самки» Наташи Безуховой — В X главе первой части Эпилога романа «Война и мир» о Наташе гово­ рится, что в ней была видна «сильная, красивая и плодовитая самка» Фребелевские сады — Немецкий педагог Ф. Фребель (1782—1852) выдвинул идею организации детских садов и разрабо­ тал методику преподавания в них.

Контовой классификацией наук — Французский философ, основоположник позитивизма О. Конт (1798—1857) в соответствии с принципом возрастания сложности предложил следующую группи­ ровку всех наук 1) математика, 2) астрономия, 3) физика, 4) хи­ мия, 5) биология, 6) социология.

Книга историка и юриста M Ф Владимирского-Буданова (1838—1916) вышла в Ярославле в 1874 г.

Ф. И. Янкович де Мириево (1741 —1814), педагог, серб по происхождению, в 1782 г был приглашен в Россию как крупный спе­ циалист по народному образованию. Под его руководством был раз­ работан план школьной реформы, принятый по уставу 1786 г., автор «Руководства учителям первых и вторых классов народных училищ» (1783) и других пособий.

...по схеме Крыжанича — Имеется в виду система историка, хорвата по происхождению, Ю. Крыжанича (1617—1683), изложен­ ная им в сочинении «Политика», изданном в Петербурге в 1860 г.

Михайловский пересказывает ее по книге Владимирского-Буданова.

Рецензия историка и юриста И. Е. Андреевского (1831 — 1891) опубликована в первом «Сборнике государственных знаний» за 1874 г, выходившем ежегодно до 1880 г.

Труд немецкого естествоиспытателя Э. Геккеля (1834— 1919) «Общая морфология организмов» (1866) Михайловский читал в подлиннике.

«Солдаткино житье» — О том, как был написан этот рассказ, впервые опубликованный в «Ясной Поляне» (1862 № 9), см. «Воспо­ минания о Л. H. Толстом ученика Яснополянской школы» В. С. Мо­ розова (1848—1912), названного в статье Толстого «Федькой» (Л. H.

Толстой в воспоминаниях современников М.1978 Т. 1 С. 147—148)...один из пещерных критиков гр. Толстого...— Цитируемая статья «По поводу нового романа графа Толстого» была подписана инициалом «А » и принадлежала писателю и критику В. Г. Авсеенко (1842—1913).

«У меня четырнадцать прадедов крестьян..»— Это высказы­ вание французского социолога П. Ж. Прудона (1809—1865) приво­ дится в книге Ю. Жуковского «Прудон и Луи Блан» (СПб., 1866.

С. 1). Михайловский также высоко отзывался о биографии Прудона, написанной Сент-Бёвом.

Франциль Венециан — «История о храбром рыцаре Франциле Венциане и о прекрасной королеве Ренцивене», произведение лубоч­ ной литературы на сюжет западно-европейского рыцарского романа, написанное А. Филипповым (М, 1787) и затем многократно переиз­ дававшееся.

В. И. Водовозов (1825—1886) был автором многих методи­ ческих пособий и практических руководств по педагогике: «Словес­ ность в образах и разборах» (СПб., 1868);

«Книга для первоначаль­ ного чтения в народных школах» (СПб, 1871);

«Книга для учителей» (1871) и др. Подробнее о нем см. вступительную статью В. С. Аран ского «Педагогическая деятельность и педагогические взгляды В. И. Водовозова в кн.: В о д о в о з о в В. И. Избранные педагогичес­ кие сочинения. М., 1986.

ЖЕСТОКИЙ ТАЛАНТ Впервые — Отеч. зап. 1882. № 9, 10. Печатается по изданию:

Михайловский Н. К. Литературно-критические статьи. М., 1957.

См. ниже гл. И «Записок современника».— Вторая глава «За­ писок современника» представляла первый отклик Михайловского на смерть Достоевского. В 5-м томе собрания сочинений Михайловского (СПб., 1897) она следовала за статьей «Жестокий талант».

Историк русской литературы, фольклорист, профессор Петер­ бургского университета, первый биограф Достоевского О. Ф. Миллер (1833—1889) многократно, начиная с 1874 г., выступал с речами и лекциями о Достоевском, а также публиковал статьи о его твор­ честве. Все они собраны в его книге «Русские писатели после Гоголя» (СПб., 1886).

...литографированная речь или лекция г. Соловьева... Соловь­ ев... победоносно кричит: вот пророк божий!— Речи религиозного философа, публициста и поэта В. С. Соловьева (1853—1900) были объединены им в брошюру «Три речи в память Достоевского» (М, 1884). Приводимых Михайловским слов в речах нет, но есть близкие по смыслу высказывания: «...церковь как положительный идеал... вот последнее слово, до которого дошел Достоевский и которое озарило всю его деятельность пророческим светом» (С. 20). Или: «Творят жизнь люди веры. Это те, которые называются мечтателями, уто­ пистами, юродивыми,— они же пророки, истинно лучшие люди и вожди человечества» (С. 25).

...впереди всех.. г Гайдебуров... г. Аксаков, расчищая место генералу Черняеву и графу Игнатьеву...— В газете «Неделя», изда­ телем которой был П А. Гайдебуров (184l —1894), и «Русь», редак­ тируемой публицистом и поэтом И. С. Аксаковым (1823—1886), были помещены статьи участника Крымской войны, издателя газеты «Рус­ ский мир» генерала М. Г. Черняева (1828—1898) и министра внут­ ренних дел графа Н. П. Игнатьева (1832—1908), в которых высоко оценивалась деятельность М. Д. Скобелева (1843—1882).

В 1882 г Скобелев выступил в Париже в защиту балканских народов против политики Германии и Австро-Венгрии. Это выступле­ ние привело к осложнениям международных отношений, после чего Скобелев был отозван из Парижа Александром III.

...какие это были полтора года — волосы на голове дыбом встанут!— Имеется в виду прежде всего убийство народовольцами Александра II и последовавшая за ним правительственная реакция.

...после смерти Достоевского мы представили читателю беглую характеристику...— См. примеч. 1 к с. 153.

Имеется в виду следующее изд.: Дос т ое вс кий Ф. М. Полн.

собр. соч. СПб., 1882—1883.

...образ Ставрогина («Бесы»), который «уверял, что не знает различия в красоте между какою-нибудь сладострастною зверскою шуткой и каким угодно подвигом...»— это не слова Ставрогина, а во­ прос, который ему задавал другой персонаж романа «Бесы» Шатов.

См.: Дос т ое вс кий Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1974. Т. 10.

С. 201. (В дальнейшем: Д о с т о е в с к и й Ф. М.) Из стих. Е. А. Баратынского «На смерть Гете» (1832).

Платон понимал величие такого художника.. — Сократ разли­ чал три рода художественного творчества: 1) поэт ведет рассказ от своего лица, выражая свои мнения, характер, знания;

2) перевопло­ щается в героя, подражая его поведению, выражая его образ жизни и мыслей;

3) род творчества, представляющий собой смешение пер­ вого и второго. Истинным искусством Платон считал только первый род творчества, а о художнике-подражателе говорил так: «А кто, по видимому, стяжав мудрость быть многоразличным, и подражает все­ му, придет со своими творениями и будет стараться показать их, тому мы поклонимся как мужу дивному и приятному и, сказав, что подоб­ ного человека в нашем городе нет и быть не должно, помажем ему голову благовониями, увенчаем овечьей шерстью и вышлем его в другой город». См.: Платон. Политика или государство. СПб.

1863. С. 164.

Добролюбов был в свое время прав, говоря об относительной слабости таланта Достоевского и о «гуманистическом» направлении его художественного чутья.— В статье «Забитые люди» (1861) Доб­ ролюбов так писал о романе «Униженные и оскорбленные»: «Эта бед­ ность и неопределенность образов, эта необходимость повторять са­ мого себя, это неуменье обработать каждый характер даже настоль­ ко, чтоб хоть сообщить ему соответственный способ внешнего выра­ жения,— все это... прямо говорит против художественной полноты и цельности его созданий». Достоинство же произведений писателя он видел в следующем: «Г-н Достоевский в первом же своем произведе­ нии явился замечательным деятелем того направления, которое на­ звал я по преимуществу гуманистическим. В «Бедных людях»...

г. Достоевский... принялся за анализ поразивших его аномалий нашей бедной действительности и в этом анализе умел выразить свой высо­ когуманный идеал. Идеал этот не принадлежал ему исключительно и не им внесен в русскую литературу» ( Добролюбов Н. А. Собр.

соч.: В 9 т. Л., 1963. Т. 7. С. 239, 244—245).

И. К. Кайданов (1782—1843), профессор Царскосельского ли­ цея, автор учебников и книг по всемирной и русской истории, на­ писанных возвышенно-витиеватым слогом.

...о тех людях, о которых сказано, что никто в своей земле про­ роком не бывал...— Имеются в виду слова Христа из Евангелия от Луки: «...истинно говорю вам: никакой пророк не принимается в своем отечестве» (4:24).

Слова Менения Агриппы из пьесы В. Шекспира «Кориолан».

Восходят к Плутарху, который рассказывает о том, что римский кон­ сул Менений Агриппа уподоблял различные слои общества частям тела. См.: Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1961. Т. 1.

С. 250.

Lucida intervalla (лат.) — медицинский термин, означающий промежутки времени, в которые у душевнобольных восстаналивается нормальное мышление.

...«печной горшок всего дороже» на свете, ибо «в нем пищу мы себе варим»— неточная цитата из стих. Пушкина «Поэт и толпа» (1828), первоначально названное в печати «Чернь».

...классическое детоубийство... проповедуемое на Страстном бульваре в Москве...— По гимназическому уставу 1864 г. утвержда­ лось три типа средней школы: классическая гимназия с двумя древ­ ними языками, классическая с одним древним языком и реальная — без древних языков. H. M. Катков, типография которого находилась на Страстном бульваре, был активным сторонником классической системы образования. Новый устав гимназий, принятый в 1871 г., расширял систему классического образования и закрывал доступ в университет выпускникам реальных гимназий.

...нужно, например, как Марату, сто тысяч голов...— Ж. П. Ма­ рат (1743—1793), видный деятель Великой французской револю­ ции, в 1791 г. писал: «Отрубите затем без всяких колебаний головы контрреволюционным генералам, министрам и бывшим министрам;

мэру и членам муниципалитета, являющимся противниками револю­ ции;

перебейте без всякой пощады весь парижский генеральный штаб, всех депутатов национального собрания — попов и привер­ женцев министерства, всех известных приспешников деспотизма. Те­ перь... возможно, потребуется отрубить пять-шесть тысяч голов;

но если бы даже пришлось отрубить двадцать тысяч, нельзя колебаться ни одной минуты». См.: M а р а т Ж. П. Избр. произв.: В 3 т. М., 1956.

Т. 2. С. 235.

...некоторые наши молодые беллетристы, к сожалению, со­ блазнились примером Достоевского...— Михайловский имеет в виду прежде всего M. H. Альбова (1851 —1911), о котором он писал:

«...всякий признает в г. Альбове ученика Достоевского по манере и приемам, а отчасти и по сюжетам его писаний» (М и х а й л о в ский Н. К. Т. 5. С. 910).

То вдруг брякнет, что крепостное право само по себе нисколько не мешает идеально-нравственным отношениям между господами и крепостными.— См.: Дневник писателя за 1880 год // Д о с т о е в ский Ф. М. Т. 26. С. 162—163.

То изречет пророчества, что мы возьмем в самом скором вре­ мени Константинополь, а турки пойдут торговать халатами...— О возможности завоевания Россией Константинополя Достоевский действительно неоднократно писал в «Дневнике писателя». См.: До­ ст ое вский Ф. М. Т. 25. С. 65—74. Далее же Михайловский иро­ низирует над этими мыслями Достоевского.

Катков негодует на слабость приговоров суда присяжных и требует «строгих наказаний, острога и каторги».— Это одно из по­ стоянных утверждений H. M. Каткова. См. например: Моск. вед. 1879.

14 июля. № 180;

1881. 1 февр. № 30.

Имеется в виду знаменитая речь Достоевского при открытии памятника Пушкину, произнесенная 8 июня 1880 г. и затем опубли­ кованная в «Дневнике писателя». В своей речи Достоевский говорил о типе «русского скитальца», соотносимом с образами «лишних лю­ дей» в русской литературе, которые «ударяются в социализм», веруя, что «достигнут в своем фантастическом делании целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного» ( Достоев­ ский Ф. М. Т. 26. С. 137—138). Об этом см.: Бу да нов а Н. Ф.

Достоевский и Тургенев. Л. 1987. С. 172—176.

...статью г. Страхова, в которой доказывалось... что г. Стахеев есть настоящий и большой художник, а Некрасов и Щедрин — так себе, пустопорожнее место.— В рецензии на повесть малоизвестного писателя и журналиста Д. И. Стахеева (1840—1919) «Наследники» H. Страхов противопоставлял «мягкий юмор» и точность описания русской жизни в произведении Стахеева «гиперболической иронии», переходящей «в чистое глумленье», в произведениях Щедрина и Не­ красова (Рус. вестн. 1875 № 6).. музыкальные новаторы гнали собственно пение и возводи­ ли на пьедестал речитатив — Полемизируя в «Записках профана» со статьей «Наша национальная особенность», подписанной инициалами «П. Ч. », в которой ставился вопрос о национальной русской опере, Михайловский видел в этой статье «пример национального хвастов ства и бессознательного подбора элементов народного быта» и под черкивал «Один поймет дело так, что надо брать сюжеты из русской жизни и вводить в оперу народные русские мотивы, другой укажет, например, на «Русалку» как на типичное либретто русской оперы, третий потребует совсем других, но тоже национальных русских дра­ матических мотивов, г. Кюи (глава ведь) скажет, что все это — пустяки можно взять либретто из Гейне или из Гюго, но только вы гнать мелодию и насадить речитатив — это и будет национальная русская опера» (М ихайловский H К Т III С 764)...кто у нас нападает «на существующие порядки вещей». — Михайловский не совсем точно передает высказывание одного из персонажей романа «Идиот» Евгения Павловича Р ( Дост оев­ ский Ф. M., T. 8 С. 277).

«дикою, беспредельною властью хоть над мухой» — Слова Алексея Ивановича из романа Достоевского «Игрок»: «Но ведь удо­ вольствие всегда полезно, а дикая, беспредельная власть — хоть над мухой — ведь это тоже своего рода наслаждение» ( Достоев ский Ф.M., T. 5 С. 231).

Имеются в виду H. В. Гоголь, который, живя в Италии, полу­ чал ежегодное денежное пособие от Николая I, Г. Р. Державин, по­ лучивший как вознаграждение за оду «Фелица» от Екатерины II зо­ лотую табакерку.

« самый забитый, последний человек есть тоже человек и на­ зывается брат мой» — Это высказывание Ихменева из «Бедных лю­ дей ( Дост оевский Ф. M., T. 3 С. 189) имеет своим источником мысль Белинского, высказанную им в рецензии на «Петербургский сборник»: «Честь и слава молодому поэту, муза которого любит людей на чердаках и в подвалах и говорит о них обитателям раззолоченных палат „Верь — это тоже люди, ваши братья"» (Б е л и н с к и й В. Г.

Pages:     | 1 |   ...   | 8 | 9 || 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.