WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
-- [ Страница 1 ] --

ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА Статьи о русской литературе XIX-начала ХХ века ЛЕНИНГРАД «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ 1989 ББК 83.3 PI M 69 Составление, вступительная статья

и комментарии Б АВЕРИНА Оформление художника А. А. ВЛАСОВА © Состав. вступительная статья, комментарии. Издательство «Ху­ ISBN 5—280—00391—3 дожественная литература», 1989 г.

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ КРИТИКА H. К. МИХАЙЛОВСКОГО Широкую известность Н. К. Михайловский приобрел в конце 60-х годов прошлого века, когда он вошел в редакцию «Отечествен­ ных записок» и опубликовал в этом журнале свои первые крупные работы. Один из руководителей журнала, видный публицист Г. 3. Ели­ сеев, в письме 1869 года к Некрасову проницательно заметил:

«Михайловский, как видно по последним статьям его, оказывается даровитейшей личностью, и может быть даже надеждою литературы 1 в будущем».

В том же году Некрасов, почти никогда не ошибавшийся в оценке начинающих писателей, так характеризовал Михайловского: «..те­ перь ясно, что это самый даровитый человек из новых, и ему, без со­ мнения, предстоит хорошая будущность. Кроме несомненной талант­ ливости, он человек со сведениями, очень энергичен и работящ».

Позднее, в 1873 году, Достоевский, познакомившись с далеко не хвалебными отзывами Михайловского о его произведениях, писал, что они «поразили его внимание» и он «всею душою убежден, что это один из самых искренних публицистов, какие только могут быть в Петербурге».

Отнюдь не склонный к сентиментальным излияниям M. E. Салты­ ков-Щедрин в 1885 году признавался в письме к Михайловскому, что он был для него «одним из симпатичнейших и любимейших лю­ дей...» Салтыков-Щедрин, Некрасов, Елисеев — это люди, близко знав­ шие Михайловского и в значительной степени — его единомышлен­ ники. Но вот наступает XX век. Русское общество готовится отметить сорокалетний юбилей литературной деятельности Михайловского.

Лит. наследство. М., 1947. Т. 51—52. С. 250.

Не кра с ов Н. А. Полн. собр. соч.: В 12 т. М., 1952.

Т. 11. С. 147.

Дос т ое в с кий Ф. М. Полн. собр. соч : В 30 т. Л., 1980.

Т. 21. С. 156—157.

Са лт ыков - Ще д рин M. E. Полн. собр. соч.: В 20 т. Л., 1977. Т. 20. С. 156—157.

К этому времени многое в идеологии и практике «шестидесятников» и пришедших им на смену народников 70—80-х годов кажется наив­ ным и устаревшим. И если в течение более трех десятилетий интелли­ генция читала и перечитывала, изучала и комментировала его произ­ ведения или просто «шла за Михайловским», то теперь ему все чаще приходится читать и слышать критические замечания в свой адрес.

«Дети», как это им и положено, начинают пересматривать взгляды своих «отцов» и весьма часто находят в них действительно слабые места, пробелы и крайности. Не избежал этой переоценки и Михай­ ловский. Особенно задевали его сторонники почти всех направлений русского марксизма, хотя популярности Маркса в России, вольно или невольно, он способствовал сам.

Еще в 1872 году Михайловский в рецензии «По поводу русско­ го издания книги Карла Маркса» приветствовал выход первого тома «Капитала». В 1877 году в статье «Карл Маркс перед судом Г. Ю. Жуковского», на которую Маркс откликнулся письмом в редак­ цию «Отечественных записок», Михайловский писал, что немецкий ученый обладает «редкой логической силой и громадной эрудицией, признаваемой даже решительными его противниками», добавляя, впрочем, что эти качества «могут побудить к принятию без критики и таких его положений, перед которыми отнюдь не полагается отворять настежь ворота».

Сам Михайловский остро чувствовал, что времена изменились и появилось новое поколение русской интеллигенции. Вечная пробле­ ма «отцов и детей» становится для него одной из главных и иногда даже выносится в заглавие работ. К чести Михайловского, естест­ венное неприятие во многом чуждой ему новой идеологии и литера­ туры не помешало ему увидеть несомненную талантливость таких писателей, как Чехов, Горький, Леонид Андреев, Мережков­ ский.

Явное стремление Михайловского понять литературу рубежа веков вызывало у ее представителей искреннее уважение, и, в отличие от ряда народнических критиков, он продолжает играть видную роль в новых исторических условиях. Об этом свидетельствуют высокие оценки Михайловского писателями конца XIX — нача­ ла XX века, чьи первые произведения он иногда оценивал излишне су­ рово.

Так, Чехов, в ответ на предложение революционера и поэта П. Ф. Якубовича принять участие в сборнике в честь сорокалетия ли­ тературной деятельности Михайловского, писал: «Я глубоко уважаю Н. К. Михайловского с тех пор, как знаю его, и очень многим обязан Мих а йловс кий Н. К. Полн. собр. соч.: В 10 т. СПб., 1909. Т. IV. С. 167. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы.

ему... Мне кажется, что Н[иколай] К[онстантинович] слишком боль­ шой и слишком заметный человек, чтобы празднование его 40-летнего юбилея можно было ограничить изданием сборника... Если бы от ме­ ня зависело, то я объявил бы конкурс на книгу о деятельности Н[и­ колая] К[онстантиновича], очень хорошую и нужную книгу, которую издал бы не спеша, с толком, издал бы указатель статей его и о нем, выпустил бы прекрасный портрет его...».

После того как в 1901 году вышла статья Михайловского о пер­ вом сборнике рассказов Л. Андреева, начинающий автор в письме к критику называет его своим учителем и пишет: «Как и все поколе­ ние, к которому я принадлежу, я учился мыслить «по Михайловско­ му», и с этим именем у меня связывается так много хорошего, светло­ го и честного. Я не могу подумать о начале своей сознательной жизни без того, чтобы тотчас же не вспомнить Вас. Вы были одним из самых дорогих моих учителей, указавших мне настоящую дорогу, и Ваше одобрение бесконечно дорого мне».

Эти отзывы подтверждают необычность литературной судьбы Михайловского. Его идеи, суждения и оценки были живыми и дей­ ственными на протяжении долгого исторического периода, несмотря на резкие изменения, происходившие в культуре, философии и лите­ ратуре. Секрет редкого «литературного долголетия» Михайловского кроется не только в тонкости эстетического вкуса (иногда все-таки изменявшего ему) и особом изяществе стиля (к чему не особенно и стремился критик) и даже не в его гражданской стойкости и чест­ ности, никогда и ни у кого не вызывавших сомнений. Он объясняется глубиной и оригинальностью его мышления, о чем и свидетельствуют его литературно-критические статьи.

Николай Константинович Михайловский (1842—1904) родился в городе Мещовске Калужской губернии в дворянской семье. Матери он лишился в раннем детстве. Отец умер, когда ему было четырна­ дцать лет. После окончания гимназии в Костроме, родственники опре­ делили Михайловского в Петербургский институт корпуса горных ин­ женеров. В своих воспоминаниях, которые до сих пор остаются почти единственным источником биографических сведений о молодом Ми­ хайловском, он отмечал, что почувствовал склонность к сочинитель­ ству с раннего детства. В гимназии и в институте он отличался сочи­ нениями на заданные или им самим избранные темы. Тепло вспоми­ нал Михайловский и о своих учителях русского языка, которые всегда Ч е х о в А. П. Полн. собр. соч.: В 30 т. Письма. М., 1980. Т. 9.

С. 88—89.

Лит. архив. М.;

Л., 1960. Кн. 5. С. 51.

с вниманием относились к самым зачаточным проблескам его литера­ турного дарования.

Весной 1860 года, как с мягким юмором рассказывает сам Ми­ хайловский, он «с трепетным сердцем и маленькой рукописью в кар­ мане пробирался на Петербургскую сторону в редакцию «Рассвета», «журнала для взрослых девиц», издававшегося артиллерийским офицером Кремлиным».

В это время в журнале «Современник» появился отрывок из ро­ мана Гончарова «Обрыв», озаглавленный «Софья Николаевна Бело водова». «Маленькая рукопись» Михайловского и была статьей-ре­ цензией на этот отрывок, где автор высказывал свой взгляд на остро стоявший тогда женский вопрос. Одновременно Михайловский заду­ мал еще целый ряд статей о «женских фигурах, исторических, поэти­ ческих».

В том же юмористическом тоне Михайловский продолжает, что в это время он «женщин не только не знал, а почти что и не встречал.

Оторванный волею судеб с 14 лет от всякой семейной обстановки, за­ ключенный в четырех стенах закрытого заведения и долго не имея в Петербурге никаких знакомых, я только перед самым своим выхо­ дом из корпуса, можно сказать, увидел женщин. Отсюда следует за­ ключить, что в статейку о «Софье Николаевне Беловодовой» едва ли вложено особенно глубокое понимание, хотя тогда я, разумеется, был совершенно иного мнения об этом своем первенце».

В этом эпизоде Михайловский видит две явные несообразности.

Почему никому не известный артиллерийский офицер издает журнал «для взрослых девиц», а начинающий автор первую свою работу по­ свящает женскому вопросу? В общей форме ответ вполне очевиден — таково было «веяние времени». Но не менее важны для Михайлов­ ского и частности.

Автор был молод и, не будучи поэтом, вместо «голубоглазых иде­ алистических стихов» «к ней», писал статьи по «женскому вопросу».

То есть здесь была естественность и особая искренность теоретизиро­ вания, характерная для многих «шестидесятников». Кроме того, воз­ раст автора совпадал с «молодостью» эпохи, освобождающейся от многих мировоззренческих и социальных пут. И последнее, но очень существенное обстоятельство. По мнению Михайловского, есть слож­ ные общественные проблемы, которые, тем не менее, легко формули­ руются в своих исходных пунктах. «К числу их,— подчеркивает кри­ тик,— принадлежит и так называемый женский вопрос. Основные его положения так просты и ясны, что им, собственно говоря, могут быть Михайловский Н. К. Литературные воспоминания и современная смута. СПб., 1905. Т. 1. С. 6.

Там же. С. 7.

противопоставлены только лицемерие, предрассудки и насилие... Он не был, конечно, ни самым значительным, ни самым острым из мно­ жества возникших тогда общественных вопросов, но он был самым общедоступным. В сущности, он вовсе не так прост, как кажется или как казалось тогда, но его первые элементы поражают извест­ ным образом молодые умы и молодые или помолодевшие общест­ ва своею простотой и ясностью... Чтобы понять это и про­ никнуться этим, не требуется ни специальных знаний, ни житейской опытности, ни вообще какой-нибудь подготовленности. Доста­ точно логической способности и добрых чувств, которые могут быть и у артиллерийского офицера, и у полувзрослого горного ка­ дета».

Восемнадцатилетний автор этой статьи демонстрирует незауряд­ ные способности публициста, и никто, прочтя это произведение, не мог бы назвать Михайловского юным и неопытным. Статья начинает­ ся с общего положения о неспособности «русского человека к продол­ жительному напряжению» физических и нравственных сил. По мне­ нию Михайловского, который в этом случае следует за статьей Доб­ ролюбова «Что такое обломовщина?», «русский народ любит дать от­ дохнуть своим богатырским силам, продолжительное, а тем более по­ стоянное напряжение чувств, ума, воли, силы физической для него не­ понятно», «да и вся-то святая Русь долго, долго была сонным царст­ вом» (X, 371). Но эта категоричная и однозначная оценка в дальней­ шем подвергается сомнению: «Тем не менее человека, спящего всю жизнь, всю жизнь не напрягавшего своих сил, нам трудно себе пред­ ставить» (X, 371). Уже в статье «Софья Николаевна Беловодова» проявилась та черта Михайловского-мыслителя, которая впоследст­ вии станет определяющей его особенностью — стремление увидеть с нескольких, иногда пря мо противоположных точек зрения предмет или явление, придав им тем самым действительную глубину и стерео­ скопичность. И отсюда главное достоинство его статей — отсутствие какого-либо догматизма.

Сам Михайловский считает, что истинно художественное произ­ ведение также должно соответствовать этому требованию. В конце статьи «Софья Николаевна Беловодова» есть наблюдение о том, что если раньше писатель изображал честного человека, то он «обыкно­ венно был честен во всю свою жизнь, это был абсолютно честный че­ ловек, воплощенная честность, а потому он и носил неизменно свою кличку». Его потому и привлекал Гончаров, что у него было «слиш­ ком много таланта и литературного такта, чтобы сделать такую гру­ бую ошибку» (X, 379).

Мих а йловс кий Н. К. Литературные воспоминания и современная смута. Т. 1. С. 8.

Вместе с тем Михайловский достаточно быстро понял всю наив­ ность своей статьи, в которой он брался объяснить характер женщи­ ны, не будучи даже хорошо знакомым ни с одной из них. Этот первый юношеский опыт, осознанный много позже, научил Михайловского за внешним глубокомыслием и аргументированностью видеть отсутствие у автора того, что в дальнейшем будет названо «живой жизнью», часто не укладывающейся в рамки стройных логических схем и кон­ цепций. Все основные работы зрелого Михайловского — это резуль­ тат долгого, внимательного и подробного изучения предмета. Они по­ ражают действительной эрудицией, хотя Михайловский так и не по­ лучил диплома о высшем образовании.

Он вспоминает, что, еще учась в Петербургском институте корпу­ са горных инженеров и знакомясь с судебной реформой, он вообра­ жал себя выдающимся адвокатом, произносящим блестящие речи в качестве «защитника вдов и сирот». «А тут произошли еще школь­ ные беспорядки,— продолжает Михайловский в своих воспоминани­ ях,— в результате которых мне было так настоятельно любезно пред­ ложено подать прошение об увольнении из корпуса, что я не мог отказаться». Иногда его упрекали в том, что он нигде не кончил кур­ са и не имеет диплома. На это Михайловский отвечал достаточно убедительно: «Надо заметить, что в мое время горный корпус состоял из пяти приготовительных и трех специальных классов. Я вышел из корпуса, сдав экзамен в 3-й специальный, то есть последний класс.

Поэтому в выданном мне аттестате значатся успехи в таких науках, каких господа, дразнящие меня неокончанием курса, может быть да­ же и не слыхивали! Разумеется, я все эти специальные знания давно растерял... а то, что и в этих случаях может дать систематическое школьное обучение — известную умственную дисциплину,— я по­ лучил».

После исключения из института, Михайловский уезжает в про­ винцию к родным, мечтая в дальнейшем поступить на юридический факультет Петербургского университета. Вернувшись в Петербург, он посещает лекции на юридическом факультете, но затем мечта об ад­ вокатуре постепенно перестает увлекать его, и Михайловский осозна­ ет себя литератором.

Еще мечтая о карьере адвоката, он прочел много юридической литературы, благодаря которой впервые познакомился с философией Гегеля, а затем своеобразной ее интерпретацией у Прудона. Если до­ бавить к этому имена Белинского, Добролюбова и Писарева, то таков Миха йловский Н. К. Литературные воспоминания и современная смута. Т. 1. С. 12.

Там же. С. 13.

был первоначальный научный и мировоззренческий багаж Михай­ ловского.

В 1865 году он встречается с братом известного поэта, перевод­ чика и редактора «Искры» В. С. Курочкина Николаем Степановичем Курочкиным, которого Михайловский называл своим литературным «крестным отцом». Курочкин предлагает Михайловскому стать со­ трудником библиографического журнала «Книжный вестник». В этом малозаметном журнале работал также и Николай Дмитриевич Но жин. Он успел опубликовать в «Бюллетене» Петербургской Академии наук часть своего исследования по биологии мелких морских живот­ ных, а в «Книжном вестнике» статью о теории Дарвина. Умер он, когда ему было двадцать пять лет '. О Ножине Михайловский писал, что это был человек «брызжущего ума, сверкающей фантазии, огромных способностей к труду и обширных знаний (по биоло­ гии) ». Под влиянием Ножина, который был сторонником дарвинизма в биологии и противником его в социологии, Михайловский много за­ нимался той и другой наукой. В его сознании начал складываться план большого социологического исследования, получившего впо­ следствии название «Что такое прогресс?». Будучи опубликова­ но в 1869 году, оно сделало его автора всероссийски знаменитым.

Пока же Михайловский пишет для «Книжного вестника» целый ряд статей библиографического характера. Но журнал просущество­ вал недолго. После его закрытия в 1867 году Михайловский в те­ чение нескольких лет бедствует, изредка печатается в журнале «Не­ деля», газете «Гласный суд», альманахе «Невский сбор­ ник».

Затем в 1868 году в петербургской журналистике начинается пе­ риод некоторого оживления. Некрасов берет в аренду журнал «Оте­ чественные записки», и Н. С. Курочкин, заведовавший в этом журна­ ле библиографическим отделом, приглашает Михайловского принять в нем участие. Казалось бы, Михайловский должен был с радостью согласиться, но он долго не решался сделать это. После покушения Каракозова Некрасов, с целью спасти от закрытия издававшийся им журнал «Современник», написал приветственное стихотворение председателю верховной следственной комиссии по делу Каракозова и усмирителю польского восстания Муравьеву. О своих сомнениях Михайловский писал так: «Для нас, молодых читателей и почитате­ лей, уже смерть Добролюбова и удаление Чернышевского произвели непоправимый изъян в физиономии «Современника»... Охлаждение к «Современнику» вообще осложнилось еще слухами о неблаговид Подробнее о Н. Д. Ножине см. : Рудницкая Е. Л. Шестиде­ сятник Николай Ножин. М., 1975.

Мих а йловс кий Н. К. Литературные воспоминания и со­ временная смута. Т. 1. С. 17.

ном поведении Некрасова в трудное время 1866 года... Мне, горячему почитателю поэта, самому случалось слышать злорадные возгласы:

«Ну, что ваш Некрасов? Хорош!?»... Оскорбление, нанесенное моей юной душе Некрасовым, было слишком велико, и немудрено, что я упираюсь идти в «Отечественные записки». Тем не менее Михай­ ловский в конце концов соглашается с предложением Н. С. Курочки на и получает лестное приглашение прочесть начало своего романа «Борьба» в присутствии всей редакции журнала «Отечественные за­ писки». Так Михайловский впервые знакомится с Некрасовым, Сал­ тыковым-Щедриным, Слепцовым и Елисеевым. Роман «Борьба» был встречен редакцией благосклонно, что делало честь начинающему автору, но сам автор при первом чтении убедился, что беллетристи­ ка — не его область. Роман остался неопубликованным. Это был мо­ мент окончательного самоопределения.

И еще один очень важный вывод сделал для себя Михайловский после встречи с редакцией «Отечественных записок». Он почувство­ вал, что Некрасов, Салтыков и Елисеев были опытными и горячо пре­ данными своему делу журналистами, почувствовал самое главное:

что «от этих людей и от руководимого ими дела веяло спокойною, со­ знающею себя силою». Признавая крупный талант Салтыкова и Не­ красова, Михайловский понимал, что их личные способности «удваи­ вались тем историческим путем, на котором они стояли». И, начиная с 1869 года вплоть до закрытия журнала, Михайловский становится одним из самых ярких сотрудников «Отечественных записок». Быстро пришедшая к нему известность — а в 80-е годы Михайловского на­ зывали властителем дум молодежи и популярнейшим мыслителем своего времени — во многом и объяснялась, и укреплялась верно вы­ бранной исторической позицией. Популярность Михайловского имела много оснований.

Он быстро заявил о себе как о мыслителе, работающем в той об­ ласти знаний, в которой у него, по существу, не было предшественни­ ков. Эта область — социология, опирающаяся на естественные науки и на дарвинизм. Огромная эрудиция Михайловского позволила ему одному из первых в русской литературе и публицистике критически осмыслить труды таких общеевропейских авторитетов, как Конт, Спенсер, Дарвин, Милль. Кроме того, Михайловский умел сочетать самые высокие теоретические проблемы с конкретными фактами рус­ ской и зарубежной культуры, литературы и политики. Бесспорно, привлекала современников и его традиционная для русского интел­ лигента антиправительственная позиция.

Михайловский Н. К. Литературные воспоминания и современная смута. Т. 1. С. 46—48.

Там же. С. 55.

Особенно популярны статьи Михайловского были среди молоде­ жи. Так, например, В. Г. Короленко, в юности захваченный еще не ясными ему народническими настроениями, вспоминал впоследствии:

«Я уже года четыре интересовался статьями Михайловского и лю­ бил их. Еще студентом петровской академии я прочел одну из них и сразу был захвачен: то настроение, романтическое, смутное, которое бродило среди молодежи и звало наше поколение к народу,— нахо­ дило здесь глубокое реально-научное обоснование, и то обстоятель­ ство, что Михайловский перемешивал изложение своей теории с по­ стоянными экскурсами публициста в самую злободневную современ­ ность, придавало его статьям интерес особенно захватывающий».

Короленко точно характеризует одну из самых привлекательных способностей стиля Михайловского, а именно: сочетание элементов высокой научности с самой злободневной публицистикой. Эта черта его стиля была для современников в новинку, так как традиционно демократическая мысль пользовалась особым, эзоповым языком.

Михайловский же старался композиционно соединить теоретическое обобщение и публицистическую характеристику действительности так, что читатель без труда мог самостоятельно связать теорию с ре­ альностью и сделать необходимые автору выводы.

И для того, чтобы понять Михайловского-критика, необходимо осмыслить общетеоретические взгляды Михайловского-философа и социолога, потому что и литературные факты, и явления социальной действительности Михайловский использовал как иллюстрацию своих философско-социологических концепций.

* * * Основные идеи Михайловского первоначально были сформули­ рованы им в двух работах: «Что такое прогресс?» и «Борьба за инди­ видуальность», которые и определили всю последующую тематику его статей. В них Михайловский ставит два главных, тесно связанных для него вопроса — о сущности прогресса и о том, способствует или препятствует прогресс общества и государства развитию личности человека. Своими статьями Н. К. Михайловский вступает в борьбу со стереотипами мышления и начинает ее с потрясения основ. В основе мышления лежит слово. Слово имеет огромную силу, и чаще именно оно владеет человеком, а не человек им. «Много есть таких слов, свя­ щенных для одних и ненавистных для других, нелегко поддающихся власти человека»,— справедливо считает Михайловский. Среди них Короленко В. Г. Полн. собр. соч.: В 9 т. СПб., 1914. Т. 2.

С. 283.

на первом месте стоят такие, как «прогресс», «культура», «цивилиза­ ция», «личность», «патриотизм», «отечество», «свобода».

По Михайловскому, существует определенный закон в истории слова. Он состоит в том, что есть постоянное несоответствие между понятием и тем словом, которым оно выражается: «К известному по­ нятию приросло известное слово. Понятие расширяется, расслаива­ ется, сдвигается сообразно историческому ходу отношений человека к соответствующему ряду фактов, а слово стоит себе, как скала не­ зыблемая. Таким путем слово весьма часто не только утрачивает пер­ воначальное значение, но получает два или несколько различных значений или даже лишается всякого значения. Язык человека поне чоле становится врагом его, обманывая его на каждом шагу, не под­ даваясь его усилиям восстановить равновесие между состоянием его сознания и известным сочетанием звуков» (I, 756). Однако чаще все­ го даже сама попытка анализировать такие «святые» слова, как «личность», «прогресс», «свобода», соотносить их с соответствующим рядом новых фактов кажется человеку кощунственной попыткой раз­ рушения идеалов. «Надо перестать мыслить словами»,— парадок­ сально утверждает Михайловский, потому что изменившемуся поня­ тию по-прежнему соответствует крепко сросшееся с его предыдущим значением слово. Слово — это божественный дар и одновременно исконный враг человека — такова одна из «двойных формул» Ми­ хайловского.

В самом себе это противоречие между словом и понятием Ми­ хайловский осознал очень рано. Так, он вспоминает, что в юности прочитал труд Дарвина о происхождении видов и был потрясен глу­ биной логики и силой мышления английского ученого. Такие высокие слова, как «наука», «прогресс», «естественный ход развития», нахо­ дили в этом труде свое окончательное утверждение и требовали распространения законов Дарвина на систему человеческих отно­ шений, что и делали многие современники Михайловского, прини­ мавшие выводы естественных наук за окончательные истины и частично по этой причине получившие впоследствии название «ниги­ листов».

Одновременно с трудами Дарвина Михайловский прочел книгу французского ученого, историка и публициста Ж. Мишле (1798—1874) «Любовь». Бессильная риторика, высокие, но пустые слова, отсутствие логики — таково главное его впечатление об иссле­ довании Мишле. И вместе с тем, вспоминает Михайловский, все его существо было на стороне Мишле и восставало против, казалось бы вполне естественного, перенесения научных истин Дарвина на чело­ веческое общество: «И от этого сопоставления становилось на душе еще тяжелее: на одной стороне, на той, на которой лежит душа,— бессилие мысли и паточная риторика, а на противополож ной — всепокоряющая сила знания и логики» (IV, 64). Поиски способов преодоления этого противоречия во многом определили все дальнейшее развитие Михайловского — мыслителя, критика и пуб­ лициста.

Своему методу Михайловский, следуя за выдающимся русским общественным деятелем и мыслителем П. Л. Лавровым, дает стран­ ное, парадоксальное определение —«субъективный метод в социоло­ гии». Разве может быть научный метод — субъективным? Так уже в самом определении метода Михайловский начинает борьбу со сло­ вами, пытаясь наполнить их новым содержанием, преодолевая инерт­ ность и трафаретность мышления.

Метод в общественных науках, подчеркивает Н. К. Михайлов­ ский, всегда субъективен, только чтобы понять это, нужно отбросить привычные значения слов: субъективный — значит ошибочный, не­ верный, «плохой», а объективный — значит научный, правильный, «хороший». Ученый-социолог должен осознать в себе неизбежную субъективность, то есть тот самый глубокий слой личности, который определяет мечты и идеалы, часто оформляясь в далеко не адекват­ ных, а иногда и прямо противоречащих им по смыслу словах и выра­ жениях. Это осознание аналогично тому противопоставлению, кото­ рое почувствовал в себе Михайловский, прочтя одновременно Дарви­ на и Мишле.

Одна из основ гносеологии Михайловского определяется неод­ нозначно им трактуемым понятием «предвзятого мнения». Челове­ ческое сознание, по мнению Михайловского, зависит от унаследован­ ного, личного и сочувственного опыта. Унаследованный опыт — это культура, обычаи, сложившаяся традиционная идеология. И поэтому справедливо утверждение, что даже сознание новорожденного — это не tabula rasa, то есть не просто чистая доска, на которой затем будет записываться его личный опыт. Личный опыт — это сформировавше­ еся своеобразие индивидуальных переживаний и оценок, которые до­ полняют опыт унаследованный.

Сочувственный опыт (термин, который Михайловский заимствует у Спенсера) — есть способность человека выйти за пределы собст­ венной личности, пережить жизнь другого, посмотреть на мир чужими глазами, отрешиться хотя бы на время от собственных взглядов, мне­ ний, привычек. Унаследованный и личный опыт и составляют основу «предвзятого мнения», но это вовсе не означает, что такое мнение за­ ведомо неверное. Михайловский считает «предвзятым» практически любое человеческое мнение, потому что оно так или иначе включает в себя личный и унаследованный опыт.

Каждое же непосредственное восприятие складывается из взаи­ модействия впечатления, получаемого от предмета в данную минуту, или перцепции, и сложившихся ранее впечатлений, или апперцепции.

Процесс их взаимодействия может приводить к двоякого рода ре­ зультатам. С одной стороны, наследуемый опыт, культура, выражен­ ная в слове, часто не позволяют человеку увидеть изменившийся мир.

С другой стороны, сильные непосредственные впечатления от новых элементов действительности заставляют отрицать традиционные взгляды и сложившиеся мнения, закрывая при этом истины, которые они в себе несли. В первом случае апперцепция искажает и подавляет перцепцию, во втором — наоборот. И человек «вследствие этого ви­ дит то, чего на самом деле нет, не видит того, что встречается на каждом шагу, придает важное значение самым бедным доводам и не убеждается таблицей умножения». «Против этого рода опасностей,— подчеркивает Михайловский,— есть только одно средство: по воз­ можности тщательно проверять свое эмпирическое содержание и отыскивать его источники. Если комбинация восприятий, ложащих­ ся в основу предвзятого мнения, сознана и может быть формулирова­ на, она обращается в теорию, допускающую критическое отношение к себе» (I, 133).

Проверка опытов, взглядов, понятий историей их возникновения вела Михайловского к мышлению «двойными формулами», не до­ пускающими абсолютизации той или иной теории. Они позволяли ему увидеть, например, что прогресс общества влечет за собой регресс личности, высокая «степень» развития может сочетаться с низким его «типом», «правда-истина» должна быть уравновешена «правдой справедливостью», «честь» и «совесть» имеют разную направлен­ ность, «десница» уживается с «шуйцей», а объективность — с субъ­ ективностью.

Если для Спенсера опыт служит критерием истины, для Михай­ ловского опыт всегда результат сложного взаимодействия перцепции и апперцепции, и потому его данные далеко не всегда являются пока­ зателем истины. Поэтому Михайловский противопоставляет внешне объективному методу Спенсера собственный «субъективный метод», в основе которого лежит попытка осознать и сформули­ ровать те идеалы, которые неминуемо определяют «предвзятое мнение».

В исторических и социологических сочинениях, по Михайловско­ му, самое главное — это критерий, с которым подходит исследователь к действительности, так как именно он и определяет выбор тех или иных фактов из огромного моря исторической и социальной жизни человечества. Таким критерием для исследователя является его иде­ ал. С точки зрения своего идеала, ученый восхищается или негодует, проклинает или благословляет факты социальной и исторической действительности.

Социолог, по Михайловскому, не может не внести своих мнений и оценок в исследование, доказывая возможность осуществления собственного идеала. Но вот это последнее и важнейшее обстоятель­ ство чаще всего им не осознается, «остается в скрытом состоянии».

Истинный же социолог, считает Михайловский, должен начинать ис­ следование «с некоторой утопии», а именно: сформулировать свой идеал, «то есть такое расположение реальных элементов, которое лучше, выше, желательнее, чем действительность», после чего «дол­ жен прямо сказать: желаю познавать отношения, существующие между обществом и его членами, но кроме познания я желаю еще осуществления таких-то и таких-то моих идеалов, посильное оправ­ дание которых при сем прилагаю» (IV, 406).

Вместе с тем субъективность такого метода становится относи­ тельной, так как в само понятие опыта Михайловский включает и опыт сочувственный как возможность встать на точку зрения дру­ гого человека или социального слоя, тем самым как бы выйдя за пре­ делы своего сознания, что усложняет и дополняет общепринятое по­ нятие субъективности. Поэтому определение субъективного метода у Михайловского уточняется следующим образом: «субъективным методом называется такой способ удовлетворения познавательной потребности, когда наблюдатель ставит себя мысленно в положение наблюдаемого», и в этом случае «исследователь приближается к ис­ тине настолько, насколько он способен переживать чужую жизнь» (III, 400).

Именно с этого разграничения методов и начинаются размышле­ ния Михайловского о Л. Толстом в цикле «Записки профана». Одним из поводов обращения Михайловского к творчеству Толстого была его работа «Прогресс и определение образования». Подход Толстого к понятию прогресса был близок Михайловскому. Само слово «про­ гресс» традиционно воспринималось как нечто положительное, долж­ ное, необходимое. В одной из своих первых больших теоретических статей «Что такое прогресс?» Михайловский разрушает эту традици­ онно положительную оценку данного понятия, раскрывая, как по разному оно входит в различные предвзятые представления, и отка­ зываясь от оценочного его понимания. В социальной сфере Михай­ ловский выделяет как минимум два вида прогресса: прогресс обще­ ства и развитие индивидуальности, утверждая, что «эти два вида прогресса не всегда безусловно совпадают и в сумму цивилизации входят иногда неравномерно» (I, 47) Иллюстрацией этой попытки показать неоднозначность и сложность процесса развития служит для Михайловского теория Дарвина.

В природе прогрессом, по Дарвину, считается приспособление живого организма к условиям существования, дающее возможность длительного сохранения вида. Одновременно прогрессом в природе считается постоянное усложнение организма, дифференциация со­ ставляющих его частей. Но приспособление очень часто идет по пути упрощения, а не дифференциации и усложнения организма. В таком случае, что же считать прогрессом?

Однозначный ответ невозможен, считает Михайловский. Если подойти с этой точки зрения к обществу, то окажется, что результа­ том борьбы за существование для человека является приспособление к исторически данной социальной среде. Но в этом случае человек неминуемо утрачивает индивидуальность. Таких приспособившихся людей Михайловский называл «практическими типами». Эта одна из частей обычных «двойных» формул Михайловского. Вторая часть этой формулы —«идеальный тип», не приспосабливающийся к среде, а, наоборот, борющийся за такое ее состояние, которое могло бы удовлетворить гармонически развитую индивидуальность.

Михайловскому близко понимание Толстым прогресса, которое выразилось в осуждении писателем современной цивилизации, пре­ вращающей человека в функцию, или, по любимому выражению Ми­ хайловского, в «палец от ноги». Переводя на свой язык учение Тол­ стого и развивая основные его идеи, Михайловский в статье «Десница и шуйца Льва Толстого» пользуется разработанной им теорией «ти­ па» и «степени» развития.

Для Толстого современная цивилизация — регресс, и поэтому Михайловский видит в нем олицетворение «идеального типа», то есть человека, способного противостоять тому, что считается исторически закономерным развитием. Это, по Михайловскому,—«десница» вели­ кого писателя. Но, как «идеальный тип», Толстой односторонен в сво­ их оценках. И здесь кроется его «шуйца». Михайловский считает со­ временное состояние общества высокой «степенью» развития и не от­ рицает, а скорее приветствует то, что традиционно называют «блага­ ми цивилизации». Но, с другой стороны, это очень низкий «тип» общества, так как он препятствует гармоническому развитию инди­ видуальности, и потому критика его Толстым совершенно оправ­ данна.

Толстого современники постоянно упрекали, что он великий художник, но слабый мыслитель. Автор «Войны и мира» со­ здал странную и, как многие считали, примитивную философию исто­ рии и почти абсурдную теорию свободы и необходимости, наивно восставая против «исторического хода вещей» и законов исто­ рии.

В своей статье Михайловский остроумно и тонко доказывал, что Толстой не отрицает законов истории, но считает необходимым и обя­ зательным нравственный суд над историческими событиями.

Сам Михайловский все факты делил на три разряда. Первый разряд — это факты естественные, совершающиеся помимо воли и сознания человека. Таковы, например, законы природы, прилагать к которым мерку нравственного суда — бессмысленно.

Другой разряд — факты исторические. С одной стороны, они столь же законченны и не подлежат изменению, как и факты естест­ венные, но тем не менее человек не может относиться к ним равно­ душно, так как они в свое время прошли «через руки и сознание» людей.

И самый важный разряд — это факты, с которыми человек стал­ кивается в настоящем. «По существу, они, разумеется, ничем не от­ личаются от фактов естественных и управляются общими для всего сущего законами, но ошибочно или нет, а человек — по самой приро­ де своей — чувствует ввиду их свою ответственность, потребность нравственного суда, возможность влиять на факты в ту или иную сторону» (V, 378). В этой области фактов человек свободен, ут­ верждает Михайловский, и никакие доказательства их естествен­ ности, закономерности и необходимости не снимают с человека лич­ ной нравственной ответственности за все происходящее. Здесь взгляды Толстого и Михайловского совпадают, взаимно дополняя друг друга.

Предметом исследования Михайловского была прежде всего статья Толстого о народном образовании, что давало возможность критику очень четко выделить одну из центральных проблем, задан­ ных народнической идеологией.

Михайловский согласен с Толстым, что в народе заключены гро­ мадные духовные силы и возможности, которыми далеко не всегда обладают люди, стоящие вне его. Вместе с тем о народе чаще всего говорится как о темной, неразвитой массе, испытывающей потреб­ ность в образовании. И то и другое мнение опирается на реальные факты, чем и объясняется двойственность позиции образованных классов по отношению к крестьянству. И возникает вопрос: нужно учиться у народа или, наоборот, учить народ?

Толстой считает, что образование крестьянства должно сводить­ ся к передаче некоторой суммы сведений, а воспитывать его нельзя, так как можно дать народу «камень вместо хлеба» и разрушить за­ ложенные в нем задатки добра, красоты и справедливости. Тем более что такие задатки существуют в народе в гармонической целостности, в отличие от образованного общества, сознание которого отягощено рефлексией, изломанностью, эгоизмом.

По мнению Михайловского, Толстой предлагает только види­ мость решения. Отношение же Михайловского к народу станет по­ нятным, если обратиться к излагаемой им самим истории возникнове­ ния и развития народнической идеологии. Тем более что социологи­ ческие, философские и историко-литературные исследования Михай­ ловского, опубликованные в «Отечественных записках», во многом определяли то явление в русской культуре, которое получило назва­ ние народничества. Он по праву считается одним из выдающихся его идеологов в целом и самым ярким представителем народнической критики в частности.

Михайловский исследует генезис народничества, начиная с дви­ жения декабристов, подчеркивая, что «их ядро составляла военная молодежь аристократического происхождения» (II, 633).

Лучшие люди 40-х годов по своему общественному положению представляли гораздо менее определенную социальную группу. Это были литераторы, профессора, средней руки помещики, закончившие курс в русском или немецком университете, часто стоявшие вне госу­ дарственной службы. Михайловский считает, что центральной их идеей была идея цивилизации, причем сводилась она к двум основ­ ным элементам — философии и искусству. К существующей действи­ тельности они>относились отрицательно и находили себе прибежище «в гегелевской диалектике и прекрасных образах» (II, 634).

Но вот появляется Белинский, и вместо общих вопросов цивили­ зации под «красивой корой искусства и философии» заклокотали чисто земные, жизненные задачи —«освобождение крестьян и осве­ жение политической атмосферы» (II, 634).

Следующая эпоха выдвинула на арену две новые силы — разно­ чинцев и «кающихся дворян». Если, по Михайловскому, лучшие люди 40-х годов пытались ответить на вопросы, что такое исти­ на, красота, прогресс, свобода, возводя их решение на высоты философии, то разночинцы «принесли с собою новую точку зрения, которая состояла в подчинении общих категорий цивилизации идее народа» (II, 647).

В этой центральной для Михайловского 70-х годов формуле прежде всего бросается в глаза необычное словосочетание «идея народа», вместо традиционного —«благо народа». Частич­ но такая замена объясняется тем, что о благе народа «пеклась» официальная идеология, с которой Михайловский, конечно, не хотел иметь ничего общего. Но суть дела все-таки заключалась в другом.

Выразителем идеологии эпохи становится все более широкий круг образованного общества и проблемы, им решаемые, с высот фи­ лософии опускаются к «земле». Соответственно, атрибутами «идеи» становятся не философские и эстетические категории, а такое по от­ ношению к ним конкретное и достаточно определенное социальное понятие, как народ.

Есть и еще одно объяснение необычного словосочетания «идея народа», используемого Михайловским. Существует непосредствен­ ное соответствие между глубиной мысли и сложностью исследуемого объекта. Какую глубокую мысль можно извлечь, изучая темного, не­ просвещенного крестьянина? Полемическая направленность приве­ денного словосочетания становится очевидной, если иметь в виду распространенное во времена Михайловского мнение о том, что мо­ жет служить предметом изображения для писателя.

В 1874 году в цикле «Из дневника и переписки Ивана Непомня­ щего» Михайловский цитировал следующее утверждение анонимного критика: «Мы не дали себе труда понять, что литература ничем дру­ гим не может питаться, как интересами образованного круга, потому что они одни только суть истинные национальные интересы в форме сознательной и приуроченной к интересам цивилизации... Образован­ ному человеку естественно относиться с гораздо большим интересом к драме, возникшей из столкновения сложных и зрелых характеров, руководимых страстями и побуждениями цивилизованного быта, не­ жели к прозябанию жизни, остановившейся на низшей форме разви­ тия... Культурная жизнь имеет историю, владеет идеалами, в ней на­ рождаются и сталкиваются интересы, открывающие человеческой мысли далекие горизонты. Жизнь культурного общества, его положе­ ние в виду народных масс, находящихся в состоянии культурной неподвижности или стихийных движений, уже есть идея» (II, 683— 684).

Следовательно, даже простое изображение сложных характеров представителей образованного общества уже сообщает произведению идейную наполненность. Что же может дать изображение людей, «находящихся на низшей форме развития»? По Михайловскому, и разночинец, и «кающийся дворянин», и такие писатели, как Тол­ стой, Глеб Успенский, Гаршин, открыли в народе многое такое, что представляет не меньший интерес, чем культурная жизнь, идеалы и сильные личности образованного сословия.

«Кающийся дворянин» осознал, что все блага, включая и куль­ турные, он приобрел за счет народа и он в неоплатном долгу перед ним. Как, в какой форме можно отдать этот долг? «Разночинцу не в чем было каяться, он от других требовал покаяния» (II, 648),— подчеркивал Михайловский, то есть предъявлял счет обществу за ту жизнь, которой жил он и народ, известный ему лучше и больше, чем знали его другие. Но в какой форме предъявить этот счет, что нужно делать для того, чтобы изменилась жизнь народа?

Когда русские писатели и интеллигенты, пытаясь ответить на эти вопросы, обратились к изучению народа, они действительно увидели в его жизни проблемы и сложности, не уступающие по глубине жизни образованного общества. Глеб Успенский открыл теорию «власти земли», очень близкую по своему содержанию «двойным» формулам Михайловского. Для многих «народолюбцев» такая социальная фор­ ма крестьянской жизни, как община, скрывала в себе возможность гармонического развития человека.

Однако порожденное эпохой 60-х годов общее настроение, кото­ рое влекло к крестьянину разночинца и «кающегося дворянина», по степенно приобретало характер излишне закругленных, с немалым оттенком догматизма схем. И Михайловский становится одновре­ менно и ведущим идеологом народничества, и его постоянным кри­ тиком.

Те «кающиеся дворяне», которые требовали решительных дей­ ствий, создают два направления в народничестве. Последователи М. Бакунина считают народ готовым к революции и призывают к не­ медленным действиям. Последователи П. Лаврова, наоборот, считают длительную и неспешную пропаганду в народе единственным спосо­ бом приблизить возможное где-то в очень далеком будущем кресть­ янское восстание. Михайловский достаточно далек и от тех, и от других.

Многие из тех, кто «пошел в народ», действительно увидели в крестьянстве недосягаемую для образованного человека нравствен­ ную высоту.

Единомышленник и друг Михайловского, много лет сотрудничав­ ший с ним в журнале «Русское богатство» В. Г. Короленко так писал об идеологических устремлениях молодежи этого времени: «Моло­ дежь 70-х годов сделала свои выводы из посылок литературы: наш земледельческий народ — основа всего. Он невежественен и темен, но мудр по простоте, он создал у себя общину, зародыш лучшего буду­ щего строя, и в своей мудрости хранит до времени готовые основы общественного устройства, способного обновить нашу жизнь. Нужен только толчок народному сознанию, чтобы пробудить в нем эти спя­ щие возможности».

Михайловский выступает против наивной идеализации народа.

Вот почему статья о Толстом имела своей целью не только анализ творчества великого писателя, но и должна была объяснить интелли­ генту-народолюбцу его заблуждения. Противореча многим своим современникам, Михайловский создает теорию о мнениях и интересах народа. «Голос деревни,— справедливо утверждает он,— слишком часто противоречит ее собственным интересам, и задача состоит в том, чтобы, искренне и честно признав интересы народа своей целью, сохранить в деревне, как она есть, только то, что действитель­ но этим интересам соответствует» (III, 707).

Вот почему позиция Толстого, считающего, что народ нельзя воспитывать, была неприемлема для Михайловского, и критика его позиции имела самый злободневный характер. Отсюда становится понятным, почему формулы «благо народа», «интересы народа» Ми­ хайловский заменяет гораздо более широкой формулой «идея на­ рода».

Короленко В. Г. «Земли! Земли!» // Совр. зап. Париж, 1922. Кн. 11. С. 174.

Конкретный вопрос о воспитании и образовании народа и Тол­ стой, и Михайловский возводят к более общей проблеме — проблеме философии истории. Историзм был крупным завоеванием челове­ ческой мысли, и для Михайловского важно, что автор «Войны и ми­ ра» «не отрицает значения исторических условий как факторов, опре­ деляющих деятельность личности». Однако мысль о закономерности исторических явлений и о подвластности человека законам истории имеет и свою оборотную сторону, которую Михайловский называет фатализмом и излишним оптимизмом. Если прогресс развития обще­ ства очевиден, а ход истории закономерен, то будущность челове­ чества уже предрешена этими законами. И попытки нравственного суда над историческими событиями есть пред-рассудок и не-до-разу мение, в точном смысле этих слов.

Михайловский считает Толстого своим единомышленником в борьбе против фатализма и оптимизма, так как, по его мнению, ве­ ликий писатель «признает, что исторический ход событий сам по себе неразумен, бессмыслен, что для человека неустранимо сознание с ним бороться, свободно ставя перед собой идеалы». Но как в таком случае быть с исторической необходимостью, не признавать которую было бы наивно?

В «Эпилоге» к «Войне и миру» Толстой решал это противоречие так. Человек в своей деятельности следует разуму и сознанию. Разум, или наука, подсказывает человеку, что все его поступки необходимы, и это справедливо. Однако в каждый конкретный момент, совершая то или иное действие, человек ощущает себя свободным. И это ощу­ щение свободы тоже справедливо, ибо человек здесь руководствуется не разумом, а сознанием.

Михайловский был одним из немногих читателей Толстого, по­ чувствовавших строгую логичность решения вопроса о свободе и необходимости в «Эпилоге» к «Войне и миру». Именно цита­ той из «Эпилога» и подтверждает Михайловский свою мысль, что признание необходимости исторических законов может привести к фатализму, нравственному безразличию и беспочвенному оп­ тимизму.

Ответ же на вопрос, как возникли идеалы, которые «субъектив­ ный социолог» противопоставляет неразумному ходу истории, и что такое для Толстого сознание, позволяет понять, почему Михайлов­ ский полемизировал с Толстым до самого конца своей литературной деятельности. Сознание, по Толстому,— это божественное начало в человеке, именно оно дает ощущение свободы — вопреки челове­ ческому разуму, всегда подсказывающему человеку, что все его дей­ ствия подчинены необходимости. Такое решение для Михайловского неприемлемо, ибо с его точки зрения оно ведет к фатализму и ме­ тафизике.

Михайловский — позитивист, и идеал для него — это такое представление о должном, которое вырабатывает критически мысля­ щая личность в процессе познания себя и мира, способная пережить жизнь другого человека или другого социального слоя. В каждом конкретном случае можно исторически объяснить существование тех или иных идеалов, отвечать же на вопрос, какова вообще причина возникновения идеала — не дело науки.

В статье о Толстом критик почти не касался художественных произведений писателя и не пытался характеризовать его личность.

В статьях о Достоевском и Тургеневе Михайловский продолжает традицию критиков-шестидесятников, выделявших в литературе в первую очередь нравственно-идеологический и общественно-поли­ тический аспекты. Поэтому Михайловский прежде всего пытается оценить писателя как мыслителя и как личность, упрощая при этом художественную сторону его произведений. Такой подход опре­ делил отношение Михайловского к творчеству Ф. М. Достоев­ ского.

Его оценка как писателя сложилась у Михайловского под силь­ ным влиянием принципиально неприемлемых для него публицисти­ ческих выступлений Достоевского в «Дневнике писателя». В статье «Жестокий талант» Михайловский несколько наивно отождествляет автора с его героями, причем не только с так называемыми героями идеологами, но даже с Фомой Опискиным из «Села Степанчикова».

Основанием для такого сопоставления часто служат совпадения не­ которых публицистических идей Достоевского с отдельными реп­ ликами его героев. Михайловский совершенно не принимает До­ стоевского-мыслителя, и потому влияние его произведений стремит­ ся объяснить чисто эмоциональным воздействием, по его мне­ нию, выходящим за пределы художественности. Этот эмоциональный эффект он сравнивает с ощущением зрителей «испанского боя быков».

В самом деле, ощущения страдания и жестокости вызывают ре­ акцию в любом читателе, независимо от развитости или неразвитости в нем эстетического чувства. Само название статьи «Жестокий та­ лант» парадоксально по сути своей, так как одна часть в нем как бы отрицает другую. Представления Михайловского традиционно-гума­ нистические: талант для него всегда должен заключать в себе доброе начало, а сочетание «жестокий талант» выражает как раз двойствен­ ную оценку Михайловским творчества Достоевского: «...тут наруше­ ны все общепризнанные, и основательно общепризнанные, условия литературного творчества. Но ведь мы имеем дело с талантом, а та­ лант имеет привилегию влагать душу живую во все, за что он прини­ мается. Он так предъявит вам свое ненужное, невозможное, неверо­ подобное, уродливое, фантастическое, что вы не оторветесь, и не до насмешки вам будет, потому что вы действительно перестрадаете предъявленное вам страдание» (IV, 111).

Статья Михайловского о Достоевском, при всех упрощениях и несправедливых оценках, сыграла в истории литературы важную роль. Во-первых, она отразила реакцию на Достоевского целого по­ коления его современников, а с другой стороны, формула Михайлов­ ского «жестокий талант» и его противопоставление творчества До­ стоевского «живой жизни» прочно вошли в культуру. И пусть чаще всего они вызывают полемику и несогласие, ни одно крупное исследо­ вание о Достоевском не обходится без этих определений.

Так, например, M. M. Бахтин пишет: «Эпитет «жестокий талант», данный Достоевскому Н. К. Михайловским, имеет под собой почву, хотя и не столь простую, как она представлялась Михайловскому».

По мнению исследователя, моральные пытки, которым подвергает своих героев Достоевский, объясняются художественной доминантой в построении образа героя, необходимой для того, чтобы «добиться от них слова самосознания, доходящего до своих последних преде­ лов».

В дальнейшем Михайловский отошел от почти исключительно отрицательной оценки произведений Достоевского, вызванной поле­ микой, которая разгорелась вокруг творчества писателя после его смерти. Когда крайности спора были сглажены временем, Михайлов­ ский назвал в статье «Еще о Горьком и его героях» изобразительную силу Достоевского «мощью одного из истинно великих художников».

Это уже иная, качественно новая оценка.

После статьи о Достоевском Михайловский пишет статью «О Тургеневе», и в ней для оценки творчества прибегает к подска­ занной самим Тургеневым схеме и создает типологию его героев на основе статьи Тургенева о Гамлете и Дон Кихоте. Одна из основ­ ных мыслей Михайловского заключается в том, что Тургенев по особому складу своего дарования изображал общечеловеческие ти­ пы, как раз и воплотившиеся в этих двух символических персона­ жах — Гамлете и Дон Кихоте: «...только два типа особенно зани­ мали Тургенева и постоянно им разрабатывались. В его отношениях к этим типам, в разнице этих отношений сказываются все особен­ ности художественной натуры Тургенева и весь его душевный облик» (V, 811).

В статье «Гамлет и Дон Кихот» Тургенев, по мнению Михайлов­ ского, высказывает гораздо больше симпатии к герою Сервантеса.

Дон Кихот для него олицетворение деятельного типа, Гамлет — ко­ леблющегося. Но Михайловский не принимает такой оценки. Он счи­ тает, что художественные и человеческие симпатии Тургенева все-та Б а х т и н М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972. С. 90.

ки должны быть на стороне созерцательного, а не деятельного харак­ тера. И в конце статьи Михайловский противопоставляет Тургенева Достоевскому именно как традиционно-гуманистический талант, впрочем, прямо не называя Достоевского: «Все, лично знавшие Тур­ генева, хоронят теперь не только одно из лучших украшений рус­ ской литературы, а и чрезвычайно доброго человека. Это личное качество отражалось и в его литературной деятельности. Он не му­ чил своих мучеников-гамлетиков и других слабых, надломленных людей сверх той меры, которая определялась требованиями правды изображения и желанием привлечь к ним участие читате­ лей» (V, 840).

В статьях о Достоевском и Тургеневе Михайловский стремился раскрыть прежде всего индивидуальный облик писателя, то есть то качество, которое он в соответствии со своей социологической теорией ценил более всего. Но их творчество, по Михайловскому, никак не со­ относилось с «идеей народа», что и обусловило отчужденно-уважи­ тельный тон статей.

Статья о Тургеневе была одной из последних работ, опублико­ ванных в «Отечественных записках». В 1884 году журнал был закрыт.

Двумя годами ранее Михайловский был выслан из Петербурга. По­ водом для высылки были выступления Михайловского перед студен­ тами в Технологическом институте и на Бестужевских женских кур­ сах. В действительности правительству стали известны некоторые связи критика с «Народной волей». После закрытия журнала Михай­ ловский некоторое время печатается в различных газетах и журна­ лах, до тех пор пока вместе с группой бывших сотрудников «Отечест­ венных записок» не начинает сотрудничать в журнале «Северный вестник».

Здесь в 1885 и 1886 годах и были опубликованы две рецензии на сборник рассказов В. Гаршина. Михайловский считает основным свойством всех рассказов этого писателя пессимистическое мировос­ приятие человека, который осознает, что теряет индивидуальность и становится чистой социальной функцией. Михайловский пишет, что «мысль об «одиноком в толпе», о безвольном орудии некоторо­ го огромного сложного целого постоянно преследует г. Гарши­ на и, несомненно, составляет источник всего его пессимизма. Не­ счастье и скорби его героев зависят от того, что все они ищут ближнего, жаждут любви, ищут такой формы общения с людьми, к которой они могли бы прилепиться всей душой без остатка... и, значит, не в качестве специального орудия или инструмента, а в качестве человека с сохранением всего человеческого достоин­ ства».

Такая позиция Гаршина, с одной стороны, симпатична Михай­ ловскому, так как писатель, по его мнению, выражает естественную человеческую тоску об оскорбленном достоинстве человека, но, с дру­ гой стороны, пессимизм Гаршина кажется ему упрощенным, одно­ значным отношением к жизни. В статье «О Всеволоде Гаршине» Ми­ хайловский почти не упоминает собственные социологические теории и вводит их только через излюбленную и часто повторяемую им мета­ фору из Шекспира: человек —«палец от ноги». Но в произведениях Гаршина он видит констатацию факта полной подавленности челове­ ка цивилизацией. Для Михайловского этот факт не должен служить основанием для окончательного пессимистического вывода о целях истории. Его субъективный метод утверждает относительную свободу от исторической необходимости и предъявляет человеку требование «переделать» историю.

Различные формы столкновения индивидуальности писателя и истории исследует Михайловский в статьях о своем друге и во мно­ гом единомышленнике Г. И. Успенском и в статье о Лермонтове.

И Успенский, и Лермонтов являются для него примером столкновения сильного формирующего влияния среды с индивидуальным началом, эту среду не принимающим.

Основным мотивом творчества Г. И. Успенского Михайловский считает мотив «больной совести». И для характеристики такого типа творчества Михайловский создает формулу о «драме совести» и «драме чести». Честь для Михайловского — это пробуждение в ду­ ше человека начал личности. Совесть — болезнь индивидуальности, ощущающей дисгармоничность мира и свою с ним разобщенность.

Михайловский считал, что Успенский, сосредоточив свое внимание на драме совести, почти совсем не затрагивает драму чести.

Из преувеличения «драмы совести», как считает Михайловский, родился и совершенно особый стиль писателя —«схима», по опреде­ лению Михайловского, подчинясь требованиям которой Г. Успен­ ский ограничивал свой огромный художественный талант требовани­ ями публицистики. Вообще, совесть требует «сокращения бюджета личной жизни» и, следовательно, ведет к аскетизму и творческому, и житейскому. И эта драма должна быть уравновешена драмой чести, которая «требует расширения личной жизни и потому не мирится с оскорблениями и бичеваниями» (VI, 418). Лермонтов, наоборот, скорее «герой чести».

Прежде всего Михайловский подчеркивает в лирике Лермонтова ее в высшей степени субъективный характер. И эта индивидуализа­ ция творчества во многом, близка тому, что Михайловский в науке называет «субъективным методом». В статье «Герой безвременья» он задает вопрос, не хотел или не мог поэт отделиться от своей личности, и не отвечает на него. Основную черту творчества Лермонтова —«по­ всюду оставлять следы своего существования», критик объясняет особенностью личности поэта. Причем к его личности и поэзии Ми хайловский относится не как литературный критик, который в данном случае должен был бы говорить о романтизме и особенностях роман­ тического сознания. Михайловский выступает в этой статье как соци­ альный психолог, пытающийся определить социальный тип, к которо­ му можно отнести Лермонтова. По Михайловскому, это тип человека, стремящегося к власти.

Критик считает, что Лермонтов психологически являл собой тип деятеля, противопоставившего двум основным началам человеческой души — разуму и чувству — волю и потребность в борьбе. Социаль­ ная среда вынуждала такой человеческий тип оставаться в бездейст­ вии, и тем самым статья о Лермонтове могла служить подтверждени­ ем теории о низком «типе» современной цивилизации, когда развитие индивидуальности и развитие общества находятся в противоречии между собой.

В начале 90 х годов начинается новый этап в критической де­ ятельности Михайловского. В это время он стал сотрудничать в журнале «Русское богатство», который вскоре возглавил. Снова, как и во времена «Отечественных записок», Михайловский получил свою трибуну и работает среди друзей единомышленников. «Русское богатство» традиционно считается народническим журналом, однако сам Михайловский на его страницах писал, что он не считает себя народником, так как это направление утратило единство, расплыв­ шись в очень неопределенную идеологию, с некоторыми ответвления­ ми которой он не может иметь ничего общего. «Идея народа», конеч­ но, осталась центральной и для Михайловского, и для ближайших его соратников. Однако отстаивать ее Михайловскому уже приходи­ лось гораздо труднее, так как неопределенность народнического ми­ ровоззрения сочеталась в этот период, с одной стороны, с явной его догматизацией, а с другой — появлением новых взглядов и теорий.

Наибольший интерес в деятельности Михайловского этого пери­ ода представляют его статьи и рецензии о новом поколении русских писателей.

Выражением нового мироотношения стала для Михайловского статья обозревателя газеты «Неделя» Р. Д. Дистерло, опубликован­ ная в 1888 году, «Новое литературное поколение», автор которой ут­ верждал «Новое поколение (80-х годов) родилось скептиком, и иде­ алы отцов и дедов оказались над нами бессильными. Оно не чувствует ненависти и презрения к обыденной человеческой жизни, не признает обязанности быть героем, не верит в возможность идеальных людей.

Все эти идеалы — сухие, логические произведения индивидуальной О периодизации общественно-политической деятельности H. К. Михайловского см. Слинько А. А. Н. К. Михайловский и русское общественно-литературное движение. Воронеж, 1982.

С. 32— мысли, и для нового поколения осталась только действительность, в которой ему суждено жить и которую оно потому и признало. Оно приняло свою судьбу спокойно и безропотно, оно прониклось созна­ нием, что все в жизни вытекает из одного источника — природы, все являет собою одну и ту же тайну бытия и возвращается к пантеисти­ ческому миросозерцанию».

С этой цитаты Михайловский начинает статью «Об отцах и детях и о г. Чехове», а резкий спор со скептицизмом, отрицанием идеалов дедов и отцов, спокойным и безропотным принятием жизни и «панте­ истическим миросозерцанием» будет присутствовать в большинстве его статей конца XIX — начала XX века. К поколению «пантеистов» относил Михайловский марксистов, хотя спорил он не столько с Марксом, сколько с русскими марксистами и конкретно с П. Стру­ ве и H. Туган-Барановским. «Приятие действительности», жест­ кое подчинение человека экономическим законам, сухой и бескры­ лый материализм, исторический фатализм — вот что не мог принять Михайловский у некоторых русских истолкователей Маркса.

Единственным талантливым писателем нового литературного по­ коления Михайловский считает Чехова, но называет его «даром про­ падающим». Творчество Чехова, по Михайловскому, не может вы­ полнить одной из главных задач литературы — создать положитель­ ный идеал, не способно «светить и греть». Михайловский считает, что действительность в рассказах Чехова совершенно однородна в вос­ приятии автора. Ему как бы все равно, что описывать. Он одинаково говорит о значительном и незначительном. Все эти черты действи­ тельно присущи творческой манере Чехова, но Михайловский, точно подмечая, оценивает их неверно.

Из всех произведений Чехова Михайловский выделяет как на­ иболее удачное «Скучную историю», поскольку видит там идеологи­ ческие споры, хотя и в ней замечает черты случайного, загроможден­ ность художественными впечатлениями, не подчиненными общей идее. И тем не менее критик считает, что в «Скучной истории» есть благодетельная авторская боль и тоска по «общей идее», и «мучительное сознание» ее необходимости, которые дают надеж­ ду, что Чехов «проживет не даром и оставит свой след в литера­ туре».

В 1900 году в статье «Кое-что о Чехове» Михайловский уже уве­ ренно утверждает, что его надежды сбылись. Чехов, подчеркивает критик, понял, что «пантеизм» «есть, собственно говоря, атеизм, и за­ тосковал, или по крайней мере превосходно изобразил эту тоску». Не примкнул Чехов, по мнению Михайловского, и к другому направле­ нию, которое «не отрицало наличности тяжелых и мрачных сторон жизни, но оно напирало на то, что эти стороны с такою же необходи мостью выступают из недр истории, как и добро и свет, и верило, что они опять же необходимо превратятся в процессе истории в свою противоположность, и даже очень скоро». Здесь Михайловский снова имеет в виду такое истолкование Маркса, которое исключило актив­ ную роль личности и вело к историческому фатализму. Не затронуло Чехова и зарождающееся декадентство, и «таким образом, ни одно из современных наших модных течений не захватило г. Чехова». Сила его личности в том и заключается, справедливо считает Михайлов­ ский, что «он остался сам по себе».

В конце XIX века в русской культуре зарождается новое течение, по идеалам, задачам и даже по форме выражения чуждое, а часто даже полемически противопоставлявшее себя культуре поколения 60—80-х годов, для которого Михайловский был самым ярким идео­ логом и выразителем коллективного вкуса. Статья Михайловского, посвященная книге одного из зачинателей символизма Д. С. Мереж­ ковского «О причинах упадка и о новых течениях современной рус­ ской литературы», в этом смысле является документом, зафиксиро­ вавшим историю взаимоотношений двух направлений русской лите­ ратуры на рубеже веков. Статья Михайловского — пример того, как тонкий и умный критик пытается преодолеть свое естественное непри­ ятие позиции нового поколения людей, исповедующих идеалы, лежа­ щие в совсем другой плоскости. Михайловский-социолог высоко ста­ вит способность человека и ученого отрешиться от собственного со­ знания, встать на чужую точку зрения.

Поэтому Михайловский прежде всего отмечает достоинства ана­ лизируемой книги. Глубоко уважительное отношение к автору у него прежде всего вызывает то, что Мережковский «высоко ценит роль и значение литературы и любит ее настоящею, искреннею любовью.

Для него, как он обнаруживает в своей книжке, литература не ремес­ ло и не арена для праздной забавы или игры самолюбий, а великое общественное дело, поприще служения высшим человеческим иде­ алам».

Выделил Михайловский в своей статье и очень важный в истории литературы момент, точно сформулировав «отрицательные достоин­ ства» нового направления, то есть указав, с чем полемизируют, что отрицают его зачинатели: «С художественной стороны символизм, поскольку в нем есть зерно правды, представляет собою реакцию против «натурализма» и «протоколизма» Эмиля Золя с братией. Со стороны философской... он реагирует против последней философской системы, выставленной Францией, против позитивизма». Такая точка зрения на историю возникновения символизма вошла в историю ли­ тературы и не оспоривается до сих пор.

Отметил Михайловский и частные достоинства книги — напри­ мер, действительно интересные характеристики творчества Глеба Ус­ пенского и позднего Толстого.

В то же время даже само заглавие статьи Михайловского свиде­ тельствует о настороженной, негативной оценке, которую историк да­ ет новым веяниям. «Русское отражение французского символизма», то есть отраженное, пассивное восприятие чужих идей, не сочетаю­ щееся органически с развитием русской литературы.

Мысль о «неестественности» возникновения символизма в России Михайловский специально подчеркивает в своем отзыве: «Прежде всего, одно дело — Франция, а другое дело — Россия. Во Франции, как справедливо замечает г. Мережковский, символизм имеет значе­ ние «возмущения». Против чего же возмущается г. Мережковский и указываемая им единственно живая в России литературная сила?..» Вопрос Михайловского вполне закономерен. Он пишет статью в тот период, когда новая литературная школа не только не сформирова­ лась окончательно, но еще не было создано сколько-нибудь крупных и значительных произведений, по которым можно было бы судить о характере русского символизма. Поэтому неудивительно, что кри­ тик видит в нем только подражание внешним формам новой фран­ цузской литературы, а ее «протестующее» начало на русской почве оказывается затушеванным, недейственным.

В момент зарождения русского символизма представители его старшего «декадентского поколения» сами часто ссылались на фран­ цузские авторитеты. Делал это и Мережковский в своей книге, цити­ руя Бодлера и Верлена. Михайловский же только усиливает, «педа­ лирует» эту связь. Для того чтобы установить соотношение нового литературного направления с русской классической литературой, Михайловскому просто не хватало «материала», а аргументы Ме­ режковского, утверждавшего эту преемственность, выглядели доста­ точно голословными. Гораздо позднее, когда символизм прочно «встал на ноги», Блок подчеркивал, что это направление только «по случайному совпадению носило то же греческое имя «символизм», что и французское направление», на деле имея с ним мало об­ щего.

Таким образом, основной недостаток книги Мережковского, на который указывает Михайловский в своей статье — слабая логи­ ческая аргументация и противоречивость ряда положений,— спра­ ведлив как по существу, так и потому, что реальная литературная практика еще не давала достаточно оснований говорить о сформиро­ вавшемся новом литературном течении. Тезис же Мережковского о невыразимой сущности искусства Михайловский легко опровергает тем, что автору книги еще самому далеко не ясна основная идея но­ вого направления.

Действительно новым явлением в литературе Михайловский счи Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М.;

Л., 1962. Т. 6. С. 177.

тает творчество Горького и Л. Андреева, хотя далеко не все принима­ ет в их произведениях.

Он видит, что у Горького, в отличие от Чехова, есть ясно вы­ раженный идеал, формулируя который Михайловский в статье «Еще о г. Максиме Горьком» приводит несколько неожиданную типологи­ ческую параллель между творчеством Горького и идеями Ницше.

Михайловский одним из первых отметил влияние Ницше на русскую литературу и определил специфику восприятия его философии в Рос­ сии. Самой главной идеей мыслителя, вернее даже настроением, яв­ ляется неудовлетворенность состоянием современной цивилизации, построенной на ложных моральных принципах. Михайловский под­ черкивает у Ницше не отрицание любой нравственности, а именно от­ каз от современных ее форм. Он писал: «Нравственно распущенные люди... пожелали опереться на «имморализм» Ницше;

и совершен­ но напрасно, потому что хотя он и сам называл себя «имморалис­ том», но, в сущности, он настоящий моралист, притом очень строгий, только его мораль резко отличается от ныне общепризнанной» (VIII, 938).

Другим, русским предшественником М. Горького, Михайловский считает Ф. М. Достоевского, к героям которого «неприменимы обыч­ ные понятия о добром и злом». Причем сопоставление Горького с Ницше и Достоевским критик объясняет не влиянием: «Предупреж­ даю, что я отнюдь не собираюсь доказывать, что свое освещение жизни г. Горький заимствовал у Ницше... Но тем интереснее совпаде­ ние, свидетельствующее о том, что известные идеи носятся в воздухе, не только кристаллизуясь в виде все растущего множества поклонни­ ков Ницше в Европе, но вот и у нас, прорезывающихся самостоятель­ но...» (VIII, 934).

Михайловский выделяет общие черты творчества Ницше и Горь­ кого. Это — идея одиночества, неизбежного для сильного человека, требующегося для гарантии его внутренней свободы. Михайловский видит такие черты во многих персонажах Горького, например в двух антиподах — Ларре и Данко. Ницше и Горького роднит описание то­ го, что Михайловский вслед за немецким философом называет «пси­ хологией чандалов», то есть психологией людей, которые не связаны никакой традиционной системой ценностей — от босяков Горького, пренебрегающих привычным укладом жизни, семейной моралью и христианской этикой, до самого полного пересмотра этой морали в идее сверхчеловека Ницше. Они — странники, бродяги, вечно сго­ няемые с привычных мест какой-то смутной, неосознанной тоской, за­ ставляющей их уходить от устойчивого и привычного к новому и не­ изведанному.

Михайловский находит текстовые параллели в книгах немецкого философа и рассказах русского писателя, и они достаточно убеди­ тельны. Во всяком случае, много позднее в статье «Беседы о ремесле» Горький писал, что он «снабдил их (босяков.— Б. А.) кое-чем от фи­ лософии Ницше...».

Когда Михайловский пишет, что Ницше было присуще «чувство чандала, обуревающее всякого сильного человека», не нашедшего себя в современном «покорном, посредственном» обществе, «чувство ненависти, мести и восстания против всего существующего», то это соответствовало как некоторым положениям его теории борьбы за индивидуальность, так и пафосу ранних рассказов Горького.

Статья Михайловского о Горьком — достаточно редкий случай непосредственного влияния критика на писателя. Из последующих изданий своих рассказов Горький исключил места, которые Михай­ ловский характеризовал в статье как художественно неоправданные или как пример крайностей ницшеанского миросозерцания.

Среди литературных откликов начала века статья о книге рас­ сказов Л. Андреева, в которой критик отмечал литературное дарова­ ние начинающего писателя, выделяется отсутствием резких катего­ рических оценок и явной доброжелательностью.

Как это было и в работах о Толстом, Достоевском, Мережков­ ском, основной мотив творчества писателя Михайловский определяет в самом заглавии статьи —«Страх жизни и страх смерти». Михай­ ловского не смущает мрачный колорит рассказов Андреева, который у отдельных современных писателю критиков вызывал сомнение и неприятие. Правда, рассказ Л. Андреева «Ложь» Михайловский не одобрил, так как не видел в нем четко выраженной авторской пози­ ции. Но он чувствовал, что у Андреева есть критерий для различения тьмы и света, добра и зла. Этот критерий он видел в следующей при­ водимой им цитате из «Рассказа о Сергее Петровиче», где голос героя почти неотделим от голоса автора: «Религия и мораль, наука и искус­ ство существовали не для него. Вместо горячей и деятельной веры, той, что двигает горами, он ощущал в себе безобразный комок, в ко­ тором привычка к обрядности переплеталась с дешевыми суевериями.

Он не был ни настолько смел, чтобы отрицать Бога, ни настолько си­ лен, чтобы верить в него, не было у него и нравственного чувства, и связанных с ним эмоций. Он не любил людей и не мог испытывать того блаженства, равного которому не создавала еще земля — рабо­ тать для людей и умирать за них».

О той роли, которую продолжал играть Михайловский в критике начала века, свидетельствуют воспоминания писателя Н. Телешова, отмечавшего, что когда статья Михайловского об Андрееве появилась в «Русском богатстве», то «этого было достаточно, чтобы литератур­ ный мир стал считаться с появлением нового литературного даро­ вания».

Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 25. С. 322.

Телешов Н. Записки писателя. М., 1966. С. 116.

От поэзии Лермонтова до рассказов Л. Андреева — таков диа­ пазон критико-публицистических исследований Михайловского. По существу, он написал историю русской литературы XIX — начала XX века. Не всегда Михайловский был прав: «Анну Каренину» Тол­ стого отнес к «салонной литературе», совсем не принял талант Леско­ ва, излишне прямолинейно писал о раннем Чехове.

Но оригинальность философско-социологического метода Ми­ хайловского, который определял его подход к литературным явлени­ ям, неприязнь к жестоким идеологическим схемам и унылому мора­ лизаторству, хороший литературный вкус заставляли русскую интел­ лигенцию внимательно и заинтересованно следить за его творчеством на протяжении более сорока лет. Читатель же конца XX века, позна­ комившись даже с небольшой частью его литературно-критического наследия, представленного в этой книге, сможет почувствовать, что Михайловский был не только интересным интерпретатором идей сво­ их великих современников, но и мыслителем, принимавшим непосред­ ственное участие в формировании русской культуры.

Б. Аверин Статьи 1875- ДЕСНИЦА И ШУЙЦА ЛЬВА ТОЛСТОГО I Есть два типа социологических исследований. Одни исследователи принимают за точку отправления судьбы общества или цивилизации, сводят задачу науки к по­ знанию существующего и не могут или не желают дать руководящую нить для практики. Другие отправляются от судеб личности, полагая, что общество и цивилиза­ ция сами по себе цены не имеют, если не служат удов­ летворению потребности личности;

далее эти исследо­ ватели думают, что наука обязана дать практике нуж­ ные указания и изучать не только существующее, а и желательное. Который же из этих двух типов социо­ логических исследований одобряется и который отвер­ гается гр. Толстым?

Изучив сочинения этого замечательного писателя со всем тщанием, на какое я способен, я отвечаю: не знаю.

И это не потому, что он, должно быть из боязни модно­ го слова, несколько презирает «социологию». Можно всю жизнь говорить прозой, даже не зная слова «про­ за». Не важно, нравится кому-нибудь или нет слово «социология». Важно то, что всякий изучающий какое нибудь общественное явление необходимо держится одного из двух поименованных типов социологического исследования. Надо держаться которого-нибудь одного, потому что они логически исключают друг друга. Логи­ чески — да, но фактически они могут уживаться рядом, и в таком случае шуйца не будет знать, что делает де­ сница, и наоборот. Шуйца и десница гр. Толстого нахо­ дятся именно в таких взаимных отношениях. Поэтому то я и отвечаю на свой вопрос: не знаю. Не знаю пото­ му, что из сочинений гр. Толстого можно извлечь очень резкие суждения в пользу обоих, логически исключаю­ щих друг друга типов исследования.

Много лет тому назад гр. Толстой занялся педаго гиею, и занялся так, как у нас очень редко кто занима­ ется своим делом. Он не только не принял на веру какой бы то ни было готовой теории образования и воспита­ ния, но, так сказать, изрыл всю область педагогии во­ просами. Это зачем? какие основания такого-то явле­ ния? какая цель такого-то?— вот с чем подходил гр. Толстой и к самой сути педагогии, и к разным ее по­ дробностям. Делал он это с истинно замечательною смелостью. Смелость бывает разного рода. Есть сме­ лость дикарей, подбегающих к самым жерлам на­ правленных на них пушек, чтобы заткнуть их своими шляпами: это — смелость невежд, не имеющих понятия о трудностях предпринимаемого ими дела. Есть сме­ лость Угрюм-Бурчеевых, смелость мраколюбцев, по­ черпаемая в беззаветной ненависти к свету. Есть сме­ лость нравственно пустопорожних людей, готовых идти в любой поход без всякого умственного и нравственного багажа, без знаний и убеждений и не рассчитывающих на победу, но и в поражении не видящих чего-нибудь печального или позорного. Есть смелость отчаяния, когда человек сознает, что дело его проиграно, и броса­ ется в самый пыл битвы, чтобы погибнуть. Есть сме­ лость бретеров, жаждущих борьбы для процесса борь­ бы. Есть, наконец, смелость людей, глубоко преданных своему делу и верящих, что оно не сегодня-завтра вос­ торжествует, что оно должно восторжествовать. Ввиду идеала, который им так ясен и близок, им не приходится гнуться перед господствующими мнениями, не прихо­ дится в оставленном ими храме видеть все-таки храм и в низверженном ими внутри себя кумире все-таки бо­ га. Педагогические воззрения гр. Толстого — налицо (они собраны в IV томе его сочинений), и всякий не­ предубежденный человек должен признать, что сме­ лость его была последнего рода. Он, например, открыто восставал против университетского образования в та­ кое время, когда общество ценило его очень высоко;

но восставал, надо заметить, совсем не с точки зрения Магницкого, ныне у московских ученых опять получаю­ щей вес и значение. Он отрицал университеты ' не по­ тому, что боялся света и свободы, и не потому, что же­ лал какой-нибудь монополии высшего образования, предоставления его исключительно какому-нибудь од­ ному классу общества. Совсем напротив, он находил, что университетское образование не свободно. Далее, он, например, говоря собственно о народных училищах, самым серьезным образом повторял вопрос знаменитой г-жи Простаковой: зачем нужна география? Тут двой­ ная смелость. Смело задать этот вопрос, но еще смелее указать, что он был уже задан одним из наиболее осмеянных литературных типов и стал даже некоторой притчей во языцех. Я убежден, что ни один самый за­ взятый мраколюбец, даже полумифический Аскочен ский, это сделать не посмеет, а посмеет только человек свободного и пытливого ума, вложивший свой особен­ ный смысл в вопрос матери Митрофанушки. Только че­ ловек, поднятый знанием дела и любовью к нему на из­ вестную высоту, осмелится придать некоторое значение вопросу глупой Простаковой и тут же рядом скепти­ чески взглянуть на какое-нибудь изречение весьма уче­ ного и даже умного мужа. Но понятное дело, что такая смелость и свобода отношений к изучаемому предмету не могут прийтись всем по плечу. Всегда найдутся лю­ ди, которые, гоняясь за дешевыми лаврами, высыпят целых три короба либеральных, но не идущих к делу возражений в таком роде: а! так, значит, вы солидарны с г-жой Простаковой? Поздравввляю! Затем начина­ ется победоносное нашествие на г-жу Простакову, которое оканчивается, разумеется, победой, а победа над глупой, грубой и необразованной г-жой Проста­ ковой убеждает возражателей и кое-кого из читателей, что они необыкновенно умные и высокообразованные люди. Нет поэтому ничего удивительного в том, что воззрения, высказанные гр. Толстым самым резким, определенным образом, но с подробным мотивиро­ ванием в журнале «Ясная Поляна», были встречены неодобрительно. Даже г. Страхов, которого трудно представить рядом с гр. Толстым иначе, как в колено­ преклоненной позе, даже и тот хотя и погладил его по головке, но в значительной степени против шерсти.

Большинство видело в «яснополянских» теориях, со­ мнениях и вопросах только мистический ультрапатрио­ тизм и славянофильство, то есть то именно, что и ныне валят господа педагоги на гр. Толстого, как шишки на бедного Макара.

Из критических статей, вызванных педагогическою ересью «Ясной Поляны», для нас особенно любопытна статья г. Маркова, появившаяся в «Русском вестни­ ке». Любопытна она, впрочем, только потому, что гр. Толстой ответил на нее замечательной статьей «Прогресс и определение образования» (Сочинения, т. IV, 171—215). Статья г. Маркова мне только и из­ вестна по ответу гр. Толстого, я не счел нужным ее ра­ зыскивать.

Репутация гр. Толстого двойственна: как из ряду вон выходящего беллетриста и как плохого мыслителя.

Эта репутация обратилась уже в какую-то аксиому, не требующую никаких доказательств. Только силой не прокритикованного предания и можно объяснить, на­ пример, такой факт. В Московском обществе любителей российской словесности кто-то читал отрывок из не на­ печатанной еще тогда второй части «Анны Карени­ ной». «С.-Петербургским ведомостям» немедленно пишут (телеграфировать бы надо!), что отрывок изу­ мителен, превосходен, велик и проч. И в подтверждение приводится такая черта: когда Анна Каренина, уже по­ раженная стрелой Амура, возвращается в Петербург и встречается с мужем, то ей кажется, будто у него вы­ росли уши! Корреспондент так и ставит восклицатель­ ный знак, выражая тем свое изумление перед психоло­ гической глубиной и эстетической силой этой подроб­ ности. Бывают люди, репутация которых как остроум­ цев до такой степени установилась, что им стоит только поздравить именинника, разинуть рот, мигнуть, попро­ сить стакан чаю и т. п., чтобы все присутствующие при­ шли в необычайно веселое настроение. Так-то вот и с гр. Толстым. А между тем, может быть, тот же самый корреспондент «С.-Петербургских ведомостей» считает себя вправе смотреть на педагогические теории гр. Толстого сверху вниз. Это очень возможно, во-пер­ вых, потому, что этому соответствует утвердившаяся репутация гр. Толстого, а во-вторых, потому, что хо­ лопское унижение стоит всегда рядом с холопской за­ носчивостью. Я не знаю, придется ли мне говорить о гр. Толстом как беллетристе. Вероятно, придется. Здесь замечу только следующее. Говоря об нем как о перво­ классном художнике, обыкновенно подразумевают не только его творческую силу, но и язык, сильный, точ­ ный, сжатый, выразительный и проч. Вот и г. Бунаков, в письме в редакцию «Семьи и школы» (1874, № 10), пишет, что напечатанная в «Отечественных за­ писках» статья гр. Толстого есть сплошная нелепость и «ложь, написанная увлекательно, остроумно и таким прекрасным языком, каким умеет писать один только автор „Войны и мира"». Тут сказывается все та же двойственная репутация гр. Толстого, которая, однако, как и большинство ходячих репутаций, далеко не впол­ не основательна. Читатель, надеюсь, сейчас убедится, что первая же статья гр. Толстого, на которую я обра­ щаю его внимание —«Прогресс и определение образо­ вания», отличается, напротив, редкою трезвостью, яс­ ностью и силою мысли и вместе с тем языком крайне неточным, неправильным, а подчас и совершенно неук­ люжим.

Гр. Толстой дал следующее определение: «Образо­ вание есть деятельность человека, имеющая своим основанием потребность к равенству и неизменный за­ кон движения вперед образования». Это сказано до та­ кой степени неточно, неправильно, неуклюже, до такой степени не по-русски, что определение выходит крайне плохое. Однако тут виновата не мысль гр. Толстого, за­ служивающая, напротив, большого внимания, а только его неумение выразить свою мысль. Занявшись практи­ чески педагогией, гр. Толстой пожелал найти такое определение образования, которое указывало бы его цель и, следовательно, момент прекращения деятель­ ности образовывающего и образовывающегося;

опре­ деление это должно было дать критерий педагогики, то есть некоторую истину, с высоты которой можно бы бы­ ло решить вопрос о том, чему и как следует учить.

Гр. Толстой рассуждает так. В обществе действует не­ сколько причин, побуждающих одних образовывать, а других образовываться. Возьмем сначала деятель­ ность образовывающегося, ученика. Он может учиться для того, чтобы избежать наказания,— это, по опреде­ лению гр. Толстого, «учение на основании послуша­ ния»;

для получения награды или для того, чтобы быть лучше других,—«учение на основании самолюбия»;

для получения выгодного положения в свете —«учение на основании материальных выгод и честолюбия».

Гр. Толстой все тем же неточным и неуклюжим языком утверждает, что «на основании этих трех разрядов строились и строятся различные педагогические школы:

протестантские — на послушании, католические, иезу­ итские — на основании соревнования и самолюбия, на­ ши российские — на основании материальных выгод, гражданских преимуществ и честолюбия». Могут ли быть эти основания введены в науку? Нет, отвечает гр. Толстой, главным образом по двум причинам:

1 ) «при таких основаниях нет общего критериума педа гогики — и богослов, и естественник одновременно считают свои школы непогрешительными, а не свои школы положительно вредными»;

2) потому, что при системе образования, построенной на одном из пере­ численных начал, «приобретаются привычки послуша­ ния, раздраженное самолюбие и материальные выгоды;

но это, конечно, не суть прямые цели образования».

Деятельность образовывающего также управляется различными мотивами, из которых главные: «желание сделать людей такими, которые были бы для нас полез­ ны (помещики, отдававшие дворовых в ученье и в му­ зыканты, правительство, приготовляющее для себя офицеров, чиновников и инженеров)»;

послушание и материальные выгоды;

самолюбие;

«желание сделать других людей участниками в своих интересах, передать им свои убеждения и с этою целью передать им свои знания». Только этот последний мотив, только побуж­ дение учителя уравнять с собой знания ученика и соот­ ветственное побуждение ученика сравняться в знании с учителем — гр. Толстой признает достойным лечь во главу угла науки педагогии. Как только образовываю­ щий передал свои знания образовывающемуся — цель образования на данном пункте достигнута: ученик мо­ жет идти дальше, искать новых учителей, но учитель свое дело сделал, то есть прямое, непосредственное дело образования. Но равенство знаний может быть достигнуто не на низшей, а только на высшей ступени знания «по той простой причине», что ребенок может узнать то, что я знаю, а я не могу забыть того, что я знаю;

и еще потому, что мне может быть известен образ мыс­ ли прошедших поколений, а прошедшим поколениям не может быть известен мой образ мысли». Это-то и есть «неизменный закон движения вперед образования». Вот что хотел сказать гр. Толстой своим неуклюжим опре­ делением образования.

Я желал бы выяснить шуйцу и десницу гр. Толстого по возможности независимо от педагогики и затем уже приложить найденное к спору гр. Толстого с педагога­ ми. Прием этот кажется мне потому удобным, что мы сразу получим, таким образом, руководящую нить, и нам не нужно будет долго засиживаться на мелочах и частностях текущей педагогической распри, которые выяснены уже достаточно. Тем не менее обойти на этот раз педагогику совсем — не представляется никакой возможности. Я должен привести теперь же по крайней мере один вывод, который делает гр. Толстой из своего определения образования, собственно для того, чтобы показать, что определение это есть не бесплодная экс­ курсия в область отвлеченной мысли. На основании своего определения образования гр. Толстой считает возможным указать следующую цель науки педагогики:

она должна изучать условия, благоприятствующие и препятствующие совпадению стремлений образовы­ вающих и образовывающихся в одной общей цели.

Этого-то совпадения, по мнению гр. Толстого, и нет в деле народного образования. Народ хочет учиться, правительства и частные лица хотят его учить, но стремления эти не имеют до сих пор общей точки, не совпадают. Отсюда все трагикомические подробности народного образования. Для устранения их нужно одно — полная свобода для образовывающихся выбора программы учения. К этому последнему результату приводят гр. Толстого и некоторые другие соображения.

Но для нас пока достаточно сказанного.

Замечательно, что упомянутая статья «Русского вестника» (г. Маркова) направлена, как можно судить по цитатам гр. Толстого, не столько против приведен­ ного определения образования и выводов из него, сколько против самой задачи гр. Толстого. Г-н Марков считает нелепыми самые вопросы о цели и критерии пе­ дагогики. Он пишет: «„Ясную Поляну" смущает то об­ стоятельство, что в различные времена люди учат раз­ личному и различно. Схоластики одному, Лютер друго­ му, Руссо по-своему, Песталоцци опять по-своему. Она видит в этом невозможность установить критериум пе­ дагогики и на этом основании отвергает педагогику.

А мне кажется, она сама указала на этот необходимый критериум, приводя упомянутые примеры. Критери­ ум — в том, чтобы учить, соображаясь с потребностями времени. Он прост и в совершенном согласии с историей и логикой. Лютер оттого только и мог быть учителем целого столетия, что сам был созданием своего века, думал его мыслию и действовал по его вкусу. Иначе его огромное влияние было бы или невозможно, или сверхъестественно;

не походи он на своих современни­ ков, он бы исчез бесплодно, как непонятное, никому не нужное явление — пришелец среди народа, которого даже языка он не понимает. То же и с Руссо и всяким другим. Руссо формулировал в своих теориях накипев­ шую ненависть своего века к формализму и искус ственности, его жажду простых, сердечных отношений.

Это была неизбежная реакция против версальского склада жизни, и если бы только один Руссо чувствовал ее — не явился бы век романтизма, не явились бы уни­ версальные замыслы переродить человечество, декла­ 8 рации прав, Карлы Мооры и все подобное... Мне непонятно, чего бы хотел гр. Толстой от педагогии. Он все о крайней цели, о незыблемом критериуме хлопочет.

Нет этих — так, по его мнению, не нужно никаких. От­ чего же не вспомнит он о жизни отдельного человека, о своей собственной? Ведь он, конечно, не знает край­ ней цели своего существования, не знает общего фило­ софского критериума для деятельности всех периодов своей жизни. А ведь живет же он и действует;

и оттого только живет и действует, что в детстве имел одну цель и один критериум, в молодости другие, теперь опять но­ вые, и так далее».

Вот образец социологического исследования первого типа. Здесь налицо все признаки этого рода исследова­ ний. Г-н Марков принимает за точку отправления судь­ бы общества или цивилизации и предлагает учить и учиться не тому, что тот или другой учитель или ученик считает нужным, полезным, избранным, а тому, что «со­ ответствует потребностям времени», то есть потреб­ ностям известного исторического момента. Вместе с тем г. Марков сводит задачу науки к познанию существую­ щего, так как отвергает надобность и возможность для педагога подняться выше существующего порядка ве­ щей или вообще как-нибудь от него отклониться. Тем самым, наконец, г. Марков отказывается дать руково­ дящую нить практике. Сказать: учите, соображаясь с потребностями времени,— значит ничего не сказать, потому что потребности времени остаются невыяснен­ ными. Я, впрочем, не намерен утомлять читателя собст­ венным своим разбором мнений г. Маркова, во-первых, потому, что не в них совсем дело, а во-вторых, потому, что я не сумел бы сделать этот разбор лучше гр. Тол­ стого. В своем ответе г. Маркову он стоит на истинно философской высоте, и если бы не портили дела неко­ торые частности, почти исключительно зависящие от неправильности и неточности выражений, статья «Про­ гресс и определение образования» была бы безукориз­ ненна во всех отношениях.

«Со времен Гегеля и знаменитого афоризма: «что исторично, то разумно»,— говорит гр. Толстой,— в ли тературных и изустных спорах, в особенности у нас, царствует один весьма странный умственный фокус, называющийся историческое воззрение. Вы говорите, например, что человек имеет право быть свободным, судиться на основании только тех законов, которые он сам признает справедливыми, а историческое воззрение отвечает, что история вырабатывает известный истори­ ческий момент, обусловливающий известное истори­ ческое законодательство и историческое отношение к нему народа.

Вы говорите, что вы верите в бога,— историческое воззрение отвечает, что история вырабатывает извест­ ные религиозные воззрения и отношения к ним челове­ чества. Вы говорите, что «Илиада» есть величайшее эпическое произведение,— историческое воззрение от­ вечает, что «Илиада» есть только выражение истори­ ческого сознания народа в известный исторический мо­ мент. На этом основании историческое воззрение не только не спорит с вами о том, необходима ли свобода для человека, о том, есть или нет бога, о том, хороша или не хороша Илиада, не только ничего не делает для достижения той свободы, которой вы желаете, для убеждения или разубеждения вас в существовании бога или в красоте Илиады, а только указывает вам то место, которое наша внутренняя потребность, любовь к правде или красоте занимает в истории: оно только сознает, но сознает не путем непосредственного созна­ ния, а путем исторических умозаключений. Скажите, что вы любите или верите во что-нибудь,— истори­ ческое воззрение говорит: любите и верьте, и ваша лю­ бовь и вера найдут себе место в нашем историческом воззрении. Пройдут века, и мы найдем то место, кото­ рое вы будете занимать в истории;

но вперед знайте, что то, что вы любите, не безусловно прекрасно, и то, во что вы верите, не безусловно справедливо;

но забавляйтесь, дети,— ваша любовь и вера найдут себе место и прило­ жение. К какому хотите понятию стоит только прило­ жить слово «историческое»,— и понятие это теряет свое жизненное, действительное значение и получает только искусственное и неплодотворное значение в каком-то искусственно составленном историческом миросозер­ цании».

Вовсе не надо быть педантом, чтобы с некоторым недоумением остановиться перед этими невозможными «не только, а только», «только сознает, но сознает не путем сознания» и т. п., испещряющими речь знамени­ того русского писателя. Но бог с ним, с языком гр. Тол­ стого. Я упоминаю об нем только для того, чтобы лиш­ ний раз обратить внимание читателя на неоснователь­ ность ходячих репутаций. Больше я этой скучной мате­ рии касаться не буду. Читатель предупрежден и не ста­ нет строить какие-либо выводы на отдельных выраже­ ниях гр. Толстого, которые своею грамматическою не­ уклюжестью и логическою неправильностью слишком часто только затемняют, даже извращают мысль ав­ тора. Будем следить только за мыслью гр. Толстого.

Она этого стоит, по крайней мере с моей точки зрения, с точки зрения профана, потому что из приведенных не­ уклюжих строк так и бьет тот дух жизни, который нам, профанам, дороже всего. Очевидно, что суть протеста гр. Толстого против того, что он называет историческим воззрением, сосредоточивается в подчеркнутых мною словах. Значения исторических условий как факторов, определяющих деятельность личности, гр. Толстой во­ все не отрицает. Он очень хорошо знает, что «Илиада», известные понятия о божестве, известный обществен­ ный строй — суть продукты исторических условий. Но он хочет не только знать, какое место в истории зани­ мают его идеалы: он хочет жить ими и, следовательно, знать их настоящую, теперешнюю цену, независимо от истории. В другом месте гр. Толстой говорит весьма определительно: «Статья „Русского вестника" думает, что школы не могут и не должны быть изъяты из-под исторических условий. Мы думаем, что эти слова не имеют смысла, во-первых, потому, что изъять из-под исторических условий нельзя ничего ни на деле, ни да­ же в мыслях. Во-вторых, потому, что ежели открытие законов, на которых строилась и должна строиться школа, есть, по мнению г. Маркова, изъятие из-под ис­ торических условий, то мы полагаем, что наша мысль, открывшая известные законы, действует тоже в исто­ рических условиях, но что нужно опровергнуть или при­ знать самую мысль путем мысли для того, чтобы разъ­ яснить ее, а не отвечать на нее тою истиною, что мы живем в исторических условиях». Из этого видно, что г.

Марков совершенно понапрасну рассыпал цветы своего красноречия. Гр. Толстому очень хорошо известна сила исторических условий. Она ему известна даже лучше, чем г. Маркову, или по крайней мере соображения о ней проводятся гр. Толстым дальше и последовательнее.

Предполагая даже, что потребности времени суть нечто для всех ясное и определенное, я, с точки зрения все той же силы исторических условий, имею полное право вос­ ставать против этих потребностей времени, признавать их ложными, дрянными, желать их изменения, делать соответственные усилия и проч. Потому что если во мне зародились известные сомнения и желания, так ведь они не с неба свалились, они тоже определены истори­ ческими условиями. И если мои сомнения и желания признаются кем-нибудь неосновательными, то оппонент мой должен оставить исторические условия в покое и представить какие-нибудь иные аргументы «от ра­ зума» или «от опыта». Историческими условиями мож­ но оправдать всякую нелепость и всякую мерзость, для чего нет никакой надобности в длинных рассуждениях, к которым любят прибегать в подобных случаях: до­ вольно указать на существование нелепости или мер­ зости — тем самым они уже оправданы. Но это будет, собственно говоря, не оправдание, а празднословие, очень удобно опрокидываемое несколькими словами, теми самыми словами, которые сказал гр. Толстой: че­ ловек, стремящийся стереть с лица земли существую­ щие нелепости и мерзости, есть тоже продукт истории.

Против этого аргумента возражений нет. В своем отве­ те г. Маркову гр. Толстой поставил и разрешил (я не говорю, что это не было делаемо другими, задолго до гр. Толстого) теоретический вопрос высочайшей важ­ ности. Больших усилий стоило людям убедиться, что нет действий без причины, что и их людские действия, мысли, желания, чувства возникают в конце известного ряда явлений, сменяющих друг друга с физическою не­ обходимостью. Убеждение это завоевывалось шаг за шагом, пробивая себе дорогу сквозь целый лес пред­ рассудков. И только в сравнительно недавнее время оно восторжествовало благодаря соединенным усилиям статистиков, историков, психологов, физиологов, фило­ софов. Но, к сожалению, мысль о «законосообразности» человеческих действий, не успев даже наметить весь круг своих результатов, уже успела заразиться двумя исконными наследственными недугами человечества — фатализмом и оптимизмом. Удивляться надо в самом деле, какие это цепкие и прилипчивые болезни. Трудно даже найти в истории мысли теорию, которая не была бы хоть на короткое время покрыта злокачественною и отвратительною сыпью оптимизма и фатализма.

А идея необходимости или законосообразности челове­ ческих действий находится в условиях, особенно благо­ приятных для заражения. Фатализм есть учение или взгляд, не допускающий возможности влияния лич­ ных усилий на ход событий. Понятное дело, что это­ му взгляду очень удобно заразить собой теорию необ­ ходимости человеческих действий. Каждый из нас, жалких детищ вращающегося во вселенной ничтожного комка грязи, называемого землей, есть нечто вроде шашки, которую сила событий передвигает с одной клетки шахматной доски на другую. Шашка может иметь в ходе игры важное и не важное значение, но она жестоко ошибается, когда думает, что сама становится на такую-то клетку и могла бы, если бы захотела, стать на другую. В таком роде рассуждают многие статисти­ ки, историки и другие ученые люди не только в теорети­ ческой области познания существующего, а и в практи­ ческой сфере жизни. Нам, профанам, эти рассуждения глубоко противны, мы их не можем переварить. И когда ученые люди говорят нам с презрительно-снисходи­ тельным видом: «Что ж делать! наука не может сказать ничего иного»,— мы отвечаем: «Что ж делать! эта на­ ука нас не удовлетворяет». Но мы замечаем, что она не удовлетворяет не только нас, а и самих ученых людей.

Например, ученые люди говорят и пишут друг другу панегирики. За что? Ведь не пишут же они панегириков камню, падающему на землю сообразно законам тя­ жести, и траве, начинающей весной зеленеть на лугах.

Ученое открытие есть такое же звено известной цепи причинно связанных явлений, как и рост травы и паде­ ние камня;

оно не может появиться раньше осуществ­ ления известных исторических условий, и ученый, сде­ лавший открытие, есть опять-таки не больше как шаш­ ка, поставленная ходом игры на определенную клетку.

Ученые люди бранят наше невежество и стараются просветить нас. За что бранят и зачем стараются? Одну шашку так же мало резонно бранить, как другой шаш­ ке мало резонно стараться. Очевидно, что есть сферы мысли, в которых теория необходимости наших дей­ ствий, их полнейшей зависимости от данных истори­ ческих условий удовлетворяет человеческую природу, но есть и такие, где она равно не удовлетворяет и уче­ ных, и неученых людей, где теория исторических усло­ вий на каждом шагу путается в противоречиях и сама себя закалывает. Это — сфера практической мысли.

Задним числом, конечно, можно доказать, что Лютер, например, только потому и мог быть учителем целого столетия, что «сам был созданием своего века, думал его мыслью и действовал по его вкусу». Совершенно справедливо, что, не будь у него многочисленных и многосторонних связей с своим временем и своим на­ родом, он пролетел бы как падучая звезда. Но дело в том, что если бы сам Лютер не верил, что думает своею собственною мыслью и действует по своему собственному вкусу, то реформацию поднял бы не он, а кто-нибудь другой. Пусть, связанный историческими условиями по рукам и по ногам, Лютер обманывался, думая, что он свободно выбрал себе цель,— этот обман неизбежен в практической деятельности: он есть один из необходимых факторов тех самых исторических усло­ вий, незыблемость которых провозглашают фаталисты.

Гордые ученые и вдвое более гордые полуученые люди очень любят восклицать: без обмана! Восклица­ ние это, конечно, очень хорошее и способное собрать вокруг восклицающего толпу людей с разинутым от умиления ртом. Но отчего же гордые ученые и вдвое более гордые полуученые люди не подумают о том, что наиболее разработанные отрасли физической науки до­ пускают иногда заведомый обман и не конфузятся это­ го? Метафизики говорят: реальный мир есть обман.

Наиболее разработанные отрасли физической науки говорят: обман так обман, нам до этого дела нет, мы признаем данный мир существующим, потому что того требуют условия человеческой природы, а может, это и в самом деле обман. Наиболее разработанные отрас­ ли физической науки вводят в свои построения таких гипотетических деятелей, которых себе вполне ясно да­ же представить нельзя: это — обманы, но наука дер­ жится их, потому что в настоящую по крайней мере ми­ нуту, ничто, кроме них, не дает возможности ориенти­ роваться в известных рядах фактов. Почему же это на­ уки разработанные не боятся обмана в такой мере, как науки (если только это науки) социальные, в которых кто во что горазд, в которых сколько голов, столько умов, в которых нет почти ничего прочного, установив­ шегося, общепринятого? Да именно оттого, я думаю, что то — науки разработанные, а это — так, что-то вроде наук. Вполне светский человек может себе позво­ лить некоторые уклонения от установившихся в его кругу нравов и обычаев и сделает так, что уклонения эти не только не будут колоть глаза, но даже усилят основной тон принятого порядка. Неофит, напротив, человек неопытный, не слившийся всем своим сущест­ вом с известной общественной атмосферой, будет дер­ жаться каждой буквы светского кодекса, но именно эти его старания и изобличат в нем человека неопытного и неофита. Так же и с наукой. Давно ли у нас, напри­ мер, так много толковали о необходимости индуктивно­ го метода и крайней вредности дедуктивного. Между тем как раз в это время истинные ученые, хоть и не очень гордые, с величайшим успехом применяли дедук­ цию и двигали ею науку исполинскими шагами вперед.

Они уже прошли ту ступень развития, на которой ин­ дукция признавалась единственным научным методом, и прилагали к делу, смотря по условиям своих задач, то наведение, то вывод. Эти же истинные, хоть и не очень гордые ученые рассуждают так: обман — вещь нехоро­ шая, но если уж в том или другом случае без него по условиям человеческой природы обойтись нельзя, так делать нечего;

надо только помнить, что это — обман, введенный в исследование с определенною целью, и что мы имеем право пользоваться им только в определен­ ных случаях и под определенными условиями. Очевид­ но, что допущенный в науку в таком виде обман даже перестает быть обманом и становится просто орудием науки. А гордые социологи продолжают восклицать:

без обмана! Не желая уподобляться Кифе Мокиевичу, я не стану рассуждать о том, что было бы, если бы люди действительно перестали обманываться насчет свободы своей деятельности. Но вот что я могу сказать, не боясь быть опрокинутым ученейшими из ученых: в момент де­ ятельности я сознаю, что ставлю себе цель свободно, совершенно независимо от влияния исторических усло­ вий;

пусть это — обман, но им движется история;

я признаю, что и соседи мои выбирают себе цели жизни свободно;

на этом только и держится возможность лич­ ной ответственности и нравственного суда, которых не­ льзя же вычеркнуть из человеческой души. Действи­ тельно, их вычеркнуть нельзя, надо признать их су­ ществование, а между тем они находятся в противоре­ чии с познанием причинной связи явлений. Приходится осуждать то, что в данную минуту не может не сущест­ вовать. Как тут быть? Это противоречие известно с очень давних пор, и много умных и глупых, ученых и неученых голов билось над его разрешением. Эти го ловы придумали три выхода. Одни, закалая на алтаре познания причинной связи явлений личную ответствен­ ность, совесть и нравственный суд, стоят на своем: без обмана! Но это не выход, потому что чувство ответ­ ственности, совесть и потребность нравственного суда суть вполне реальные явления психической жизни, до­ пускающие наблюдения и вообще научные приемы ис­ следования;

они до такой степени реальны, что сами жрецы познания не чужды им в момент жертвоприно­ шения;

они произносят нравственный суд и сознают свое жертвоприношение действием свободным. Другие приносят, напротив, в жертву причинную связь явле­ ний, утверждая, что человек свободен. Если это и выход из затруднения, то, во всяком случае, он не может быть принят наукой, потому что совершенно свободных яв­ лений познавать нельзя, а наука только познает. Тре­ тьи, наконец, признавая противоречие между свободою и необходимостью неразрешимым по существу, говорят, что иногда мы должны признавать человеческие дей­ ствия свободными, а иногда необходимыми.

К числу этих третьих принадлежит и гр. Толстой. На первый взгляд, это решение самое неудовлетворитель­ ное, наименее научное, потому что ему недостает един­ ства и последовательности. Но это только на первый взгляд. Вы идете в место, лежащее на запад от вас;

по дороге вы натыкаетесь на пропасть, которую обходите, уклоняясь к северу, потом круто сворачиваете к югу, потому что прямо перед вами непроходимое болото: не­ смотря на эти отклонения от пути на запад, вы идете единственной верной дорогой, потому что, направляясь по-вороньему, все прямо, вы провалитесь, утонете и во­ обще не дойдете до цели своей прогулки. Так и единство и последовательность в науке состоят вовсе не в том, чтобы всегда и везде употреблять одни и те же приемы исследования, а в том, чтобы всегда и везде смотреть на вещи так, как того требуют условия научной задачи.

Этим достигается не только единство науки, но, что всего важнее, и примирение науки с жизнью. Поставьте только себя в положение гр. Толстого. Он поставил себе жизненную, живую цель, работает для нее, наконец, как ему кажется, достиг ее;

узнал, чему и как следует учить. Вдруг является ученый человек, г. Марков, и го­ ворит: каким вы, однако, вздором занимаетесь! разве вы можете придумать какое-нибудь свое собственное решение этого вопроса, независимое от исторических условий, в которых вы живете? Понятно ли читателю все безобразие этого рипоста г. Маркова, хотя в основа­ нии его лежит несомненная истина: гр. Толстой, как и всякий другой, не может вылезти из исторических усло­ вий. Дело в том, что в словах г. Маркова есть истина, но она пристраивается им совсем не к месту. Это часто бывает, что ученые люди суют несомненные истины не туда, где им нужно быть. Очки — превосходная вещь, но когда мартышка надевала их себе на хвост, она де­ лала большую ошибку. Мы, профаны, считаем своим священным правом, которого у нас отнять никто не мо­ жет, право нравственного суда над собой и другими, право познания добра и зла, право называть мерзавца мерзавцем. Законосообразность человеческих действий есть великая истина, но она не должна посягать на это право, хотя бы уже потому, что она с ним ничего не по­ делает. В этой импотенции не к месту пристроенной ис­ тины заключается, собственно, комическая сторона ученых набегов на наше право называть мерзавца мер­ завцем. Не будь ее, этой комической стороны, можно было бы ужаснуться тому неслыханному насилию над человеческой личностью, которое позволяют себе неко­ торые ученые люди, стараясь убедить нас, что мерзавец есть только продукт истории и что мы не смеем даже помыслить о деятельности по собственному вкусу, неза­ висимо от «исторических условий» и «потребностей времени». Дыба, испанский осел, нюренбергская же­ лезная девица, все ужасы инквизиции и русских за­ стенков были бы милыми игрушками в сравнении с этим насилием, если бы только оно могло когда-ни­ будь переселиться из области словоизвержения в об­ ласть живой действительности. Теперь дух насилия вы­ ражается только тем, что, как очень неправильно по форме, но очень метко и верно говорит гр. Толстой, «историческое воззрение не только не спорит с вами о том, необходима ли свобода для человека, о том, есть или нет бога, о том, хороша или не хороша Илиада, не только ничего не делает для достижения той свободы, которой вы желаете, для убеждения или разубеждения вас в существовании бога или в красоте Илиады, а только указывает вам то место, которое наша внут­ ренняя потребность, любовь к правде или красоте зани­ мают в истории». Это — несомненное выражение духа насилия. Исторический воззритель, если такое сущест­ вительное возможно, только потому стремится отравить вам известное наслаждение, что сам он не способен его оценить. Собственные свои цели он преследует так, как будто бы они имели вечную, непреходящую цену. Вон, например, Спенсер сочиняет социологию, которая долж­ на остаться истинною даже в отдаленнейшем мраке будущего, а радикалу и торию говорит: благословляю вас на все ваши глупости, потому что они свое опреде­ | ленное место в истории займут ;

вы оба врете, но ниче­ го, продолжайте, законами истории предписано вам обоим несколько времени поврать и затем умолкнуть (см. «Изучение социологии»). Ясно, что Спенсер пото­ му только может так относиться к радикалу и торию, что ему совершенно чужды волнующие их интересы, что ему решительно все равно, восторжествует ли который нибудь из них, и вообще все равно, как пойдут дела, о которых спорят торий и радикал. Когда речь идет о скверных каминных щипцах и неудобных аптекарских склянках, Спенсер совершенно изменяет тон: он не го­ ворит, что скверные щипцы займут свое место в исто­ рии, он просто говорит, что щипцы скверны, потому что относится к щипцам и склянкам как живой человек.

Величественные запрещения искать чего-нибудь, не по­ мышляя об исторических условиях, и столь же вели­ чественные дозволения врать сообразно историческим условиям — суть продукты умственной мертвечины, мертвенного отношения к явлениям.

Итак, значение исторических условий как факторов, определяющих деятельность личности, несомненно, но столь же несомненны право и возможность для лич­ ности судить о явлениях жизни без отношения к месту их в истории, а сообразно той внутренней ценности, ко­ торую им придает та или другая личность в каждую данную минуту. Это неизбежно вытекает из условий че­ ловеческой природы. Противоречие между необходи­ мостью и свободой по существу неразрешимо, и мы должны попеременно опираться то на ту, то на другую.

Когда на одну, когда на другую? Гр. Толстой отвечает на этот вопрос в статье «Прогресс и определение обра­ зования». Но резче и рельефнее выходит ответ, данный в много осмеянном одними и много расхваленном дру­ гими философском приложении к «Войне и миру». Там есть ряд определений, из которых я приведу следующие два: «Действия людей подлежат общим, неизменным законам, выражаемым статистикой. В чем же состоит ответственность человека перед обществом, понятие о которой вытекает из сознания свободы?— вот вопрос права. Поступки человека вытекают из его прирожден­ ного характера и мотивов, действующих на него. Что такое есть совесть и сознание добра и зла поступков, вытекающих из сознания свободы?— вот вопрос этики» (Сочинения, VIII, 166). В русской литературе мне из­ вестна только одна постановка вопроса о необходи­ мости и свободе человеческих действий, совпадающая с постановкою гр. Толстого и не уступающая ей в яс­ ности и категоричности. Она сделана одним из сотруд­ ников «Отечественных записок» в статье «Г. Кавелин как психолог» («Отечественные записки», 1872, № 11).

«Вопрос о произвольности не существует для науки.

Психология неизбежно рассуждает, как бы он был ре­ шен отрицательно. Логика и этика столь же неизбежно рассуждают, как бы он был решен положительно».

Человек, будучи обязан признать всякое истори­ ческое явление законосообразным, имеет, однако, логи­ ческое и нравственное право бороться с ним, признавая его пагубным, вредным, безнравственным. Отсюда пря­ мой вывод, что исторический ход событий сам по себе совершенно бессмыслен и, взятый в своей грубой, эм­ пирической целости, может оказаться таким смешением добра и зла, что последнее перевесит первое. Гр. Тол­ стой делает этот вывод. Он не только подвергает осме­ янию афоризм «что исторично, то разумно», но, кроме того, довольно подробно анализируя ходячее понятие прогресса, приходит к заключению, что исторический путь, которым идет Западная Европа и на который сравнительно недавно вступила Россия, отнюдь не усы­ пан розами. Гр. Толстой полагает далее, что этот путь развития не есть единственный и что он может и должен быть избегнут Россией. Известно, что совершенно так же смотрят на дело славянофилы и их выродки —«по­ чвенники». При ближайшем, однако, рассмотрении анализа прогресса гр. Толстого оказывается, что он са­ мым существенным образом отличается от славяно­ фильских воззрений. Читатель в этом сейчас убедится.

Покончив с фатализмом, гр. Толстой обращается к оптимизму. Г-н Марков полагал, что искать критерия образования нет никакой надобности, потому что дело и без него очень просто: «каждый век кидает в общую кучу свою горсть, и чем дольше мы живем, тем выше поднимается эта куча, тем выше и мы с ней поднимаем­ ся». Таким образом, все идет к лучшему в сем наилуч шем из миров, шипов становится все меньше, а розы цветут и благоухают все роскошнее. Гр. Толстой нахо­ дит, что этот образ кучи, возрастающей и вместе с тем поднимающей нас, далеко не передает истинного смыс­ ла истории. Движения истории он не отрицает, но он не согласен признавать верхние, позднейшие слои истори­ ческой кучи лучшими только потому, что они — верх­ ние, позднейшие. Он требует для оценки исторических явлений иных, более сложных приемов, к выработке ко­ торых приступает весьма оригинальным образом.

Именно он задает себе вопрос: кто признает рост исто­ рической кучи, обыкновенно называемый прогрессом, кто признает его благом? «Так называемое общество, незанятые классы, по выражению Бокля». Рассматри­ вая некоторые, наиболее выдающиеся «явления прогресса» (мы условились не придираться к неточ­ ности и неправильности выражений), гр. Толстой при­ ходит к заключению, что они действительно суть благо для «незанятых классов». Например, по телеграфным проволокам «пролетает мысль о том, что возвысилось требование на такой-то предмет торговли и как потому нужно возвысить цену на этот предмет, или мысль о том, что я, русская помещица, проживающая во Фло­ ренции, слава богу, укрепилась нервами, обнимаю мое­ го обожаемого супруга и прошу прислать мне в наиско­ рейшем времени сорок тысяч франков»;

сообщаются сведения о «дешевизне или дороговизне сахара или хлопчатой бумаги, о низвержении короля Оттона, о ре­ чи, произнесенной Пальмерстоном и Наполеоном III».

Из всего этого незанятые классы извлекают огромные выгоды и много удовольствия. Извлекают они их и из книгопечатания, из улучшенных путей сообщения. Но почему же народ, девять десятых всего населения ци­ вилизованных стран, «занятые классы» относятся к благам цивилизации по малой мере равнодушно, а то и прямо враждебно? Потому, отвечает гр. Толстой, что блага цивилизации для народа вовсе не блага, они или проходят совершенно мимо его, или приносят ему боль­ ше зла, чем пользы. Г-н Марков ссылается на Маколея.

Гр. Толстой утверждает, что из знаменитой 3-й главы первой части истории Маколея можно выудить только следующие, наиболее выдающиеся факты: «1) Народо­ население увеличилось — так что необходима теория Мальтуса. 2) Войска не было, теперь оно стало огромно;

с флотом — то же самое. 3) Число мелких землевладельцев уменьшилось. 4) Города стянули к се­ бе большую часть народонаселения. 5) Земля обнажи­ лась от лесов. 6) Заработная плата стала на половину больше, цены же на все увеличились, и удобств в жизни стало меньше. 7) Подать на бедных удесятерилась. Га­ зет стало больше, освещение улиц лучше, детей и жен меньше бьют, и английские дамы стали писать без ор­ фографических ошибок». Гр. Толстой убежден, что со­ вокупность этих явлений, их общий характер, не­ сомненно, выгоден для незанятых классов, которые по­ этому с своей точки зрения имеют все резоны призна­ вать его благом, но они не имеют права навязывать свое воззрение народу;

народ, опять-таки с своей точки зрения, имеет тоже все резоны относиться к перечис­ ленным фактам вполне равнодушно, а отчасти и враж­ дебно. «Интересы общества (под обществом гр. Тол­ стой разумеет так называемые образованные классы) и народа всегда бывают противоположны. Чем выгод­ нее одному, тем невыгоднее другому». Сообразно этому распределяются и понятия «общества» и народа о том или другом историческом явлении в отдельности и об общем направлении истории. Но, спрашивается, не­ ужели мы можем положиться на мнения людей грубых и невежественных, «проводящих жизнь на полатях, в курной избе или за сохою, ковыряющих сами себе лапти и ткущих себе рубахи, никогда не читавших ни одной книги, раз в две недели снимающих с насекомы­ ми рубаху, по солнышку и по петухам узнающих время и не имеющих других потребностей, как лошадиная ра­ бота, спанье, еда и пьянство?» Гр. Толстой самым ре­ шительным образом становится на сторону грубого, грязного и невежественного народа. «Я полагаю,— го­ ворит он,— что эти люди, называемые дикими, и целые поколения этих диких суть точно такие же люди и точно такое же человечество, как Пальмерстоны, Оттоны, Бо­ напарты. Я полагаю, что поколения работников носят в себе точно те же человеческие свойства и в особен­ ности свойство искать где лучше, как рыба где глубже, как и поколения лордов, баронов, профессоров, банки­ ров и т. д. В этой мысли подтверждает и мое личное, без сомнения, малозначащее убеждение, состоящее в том, что в поколениях работников лежит и больше силы и больше сознания правды и добра, чем в поколениях баронов, банкиров и профессоров, и, главное, подтвер­ ждает меня в этой мысли то простое наблюдение, что работник точно так же саркастически и умно обслужи­ вает барина и смеется над ним за то, что он не знает — что соха, что сволока, что гречиха, что крупа;

когда сеять овес, когда гречу;

как узнать, какой след;

как узнать, тельна ли корова или нет? и за то, что барин жи­ вет всю жизнь ничего не делая, и т. п. Точно так же, как обсуживает барин работника и подтрунивает над ним за то, что тот говорит „табе", „сабе", „фитанец", „плант" и т. п., и за то, что он в праздник напивается как животное и не знает, как рассказать дорогу. То же наблюдение поражает меня, когда два человека, разой­ дясь между собою, совершенно искренно называют друг друга дураками и подлецами. Еще более поражает меня это наблюдение в столкновениях восточных народов с европейцами. Индейцы считают англичан варварами и злодеями, англичане — индейцев;

японцы — евро­ пейцев;

европейцы — японцев;

даже самые прогрессив­ ные народы — французы считают немцев тупоголовы­ ми, немцы считают французов безмозглыми. Из всех этих наблюдений я вывожу то умозаключение, что еже­ ли прогрессисты считают народ не имеющим права об­ суждать своего благосостояния и народ считает прогрессистов людьми, озабоченными корыстными, личными видами, то из этих противоположных воззре­ ний нельзя вывести справедливости ни той, ни другой стороны. И потому я должен склониться на сторону на­ рода на том основании, что: 1) народа больше, чем общества, и что потому должно предположить, что боль­ шая доля правды на стороне народа;

2) и главное потому, что народ без общества прогрессистов мог бы жить и удовлетворять всем своим человеческим потреб­ ностям, как-то: трудиться, веселиться, любить, мыслить и творить художественные произведения («Илиада», русские песни). Прогрессисты же не могли бы сущест­ вовать без народа». В конце концов гр. Толстой объяс­ няет, что «весь интерес истории» заключается для него «не в прогрессе цивилизации, а в прогрессе общего благосостояния. Прогресс же благосостояния,— про­ должает он,— по нашим убеждениям, не только не вы­ текает из прогресса цивилизации, но большею частию противоположен ей. Ежели есть люди, которые думают противное, то это должно быть доказано. Доказа­ тельств же этих мы не находим ни в непосредственном наблюдении явлений жизни, ни на страницах истори­ ков, философов и публицистов... Эти люди признают без всякого основания вопрос о тождестве общего благо­ состояния и цивилизации решенным».

Но, может быть, прогресс, как он выразился в исто­ рии Западной Европы, есть нечто фатальное, нечто не­ избежно обязательное как для самой Европы в буду­ щем, так и для других стран, стоящих на низших ступе­ нях цивилизации? Из предыдущего уже видно, что гр. Толстой должен был отвечать на этот вопрос отри­ цательно. Он так и отвечает. Он говорит, что «не счита­ ет этого движения неизбежным». Обращаясь к России, он делает несколько беглых замечаний о разнице в усло­ виях ее жизни и жизни Западной Европы. Я приведу только одно из этих замечаний. Упомянув о мнении Маколея, что благосостояние рабочего класса измеря­ ется высотой заработной платы, гр. Толстой спрашива­ ет: «Неужели мы, русские, до такой степени не хотим знать и не знаем положения своего народа, что повто­ рим такое бессмысленное и ложное для нас положение?

Неужели не очевидно для каждого русского, что зара­ ботная плата для русского простолюдина есть случай­ ность, роскошь, на которой ничего нельзя основывать?

Весь народ, каждый русский человек без исключения назовет несомненно богатым степного мужика с стары­ ми одоньями хлеба на гумне, никогда не видавшего в глаза заработной платы, и назовет несомненно бед­ ным подмосковного мужика в ситцевой рубашке, полу­ чающего постоянно высокую заработную плату. Не только невозможно в России определять богатство сте­ пенью заработной платы, но смело можно сказать, что в России появление заработной платы есть признак уменьшения богатства и благосостояния. Это правило мы, русские, изучающие свой народ, можем проверить во всей России и потому, не рассуждая о богатстве всей Европы, можем и должны сказать, что для России, то есть для большей массы русского народа, высота зара­ ботной платы не только не служит мерилом благососто­ яния, но одно появление заработной платы показывает упадок народного богатства».

Этим исчерпываются, кажется, все существенные пункты статьи «Прогресс и определение образования».

Теперь я прошу объяснить мне: что общего между при­ веденными воззрениями и мистицизмом, фатализмом, оптимизмом, квасным патриотизмом, славянофильст­ вом и проч., в которых только ленивый не упрекает гр. Толстого. Без сомнения, его анализ понятий прогресса и цивилизации далеко не полон (автор, впрочем, и не ставил себе целью полноту анализа), страдает и другими недостатками. Но дело не в этом.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.