WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«Алексћй Ќедоровичъ МЕРЗЛЯКОВЪ ЧТЕНIЯ Im WERDEN МОСКВА - AUGSBURG 2002 СОДЕРЖАНIЕ О талантахъ ...»

-- [ Страница 2 ] --

но какъ жалко сотрћть на бћдныя деревья, обрћзанныя пирамидами и конусами! И какъ онћ прелестны въ натуральной своей свободћ! — Для удобности жителей нужно, чтобъ домъ всегда расположенъ былъ правильно: но садъ, опредћленный для удовольствiя, потерялъ бы очень много, если бы онъ расположенъ былъ также какъ домъ. — Какъ скучно, ставъ на одномъ концћ сада, черезъ прямую аллею видћть учительную загородку, которая ограничиваетъ мое зрћнiе, и говоритъ душћ моей, что она въ оковахъ, стћснена!.. Видћть неограниченно значитъ вполнћ обладать и наслаждаться;

но зная, гдћ конецъ, я уже разочарованъ и наслаждаюсь въ половину. — Не то же ли было бы съ нами на етой, болће или менће цвћтущей аллећ жизни? — Милосердый Творецъ нашъ, желая чтобы мы наслаждались ею, скрылъ отъ насъ конецъ ея, — часъ смерти;

мы увћрены, что она есть: но очарованiя, окружающiя насъ повсюду, гонятъ отъ насъ сiю мрачную мысль: то виды честолюбiя, то виды корысти, то виды прелестей показываются намъ на каждомъ шагу: мы уклоняемся то въ ту, то въ другую сторону, не думая о будущемъ, закрытомъ въ синей отдаленности. Однимъ видомъ наскучили, несемся къ другому… И такъ въ разныхъ переходахъ, — то по лћсочкамъ любви и удовольствiй, то по зыбкимъ мостикамъ знатности и почестей, то кремнистою тропою несчастiя, шествуемъ нечувствительно до тћхъ поръ, пока станемъ на краю рва, ограничивающаго поприще нашей прогулки въ етомъ мiрћ! — Такъ благоизволилъ всевышнiй Учредитель вертограда сего! такъ поступаютъ маленькiе вертоградари въ маленькихъ садахъ своихъ, дабы удовольствовать врожденное стремленiе наше къ маленькимъ приятностямъ. Гогартъ въ своемъ Разборћ красоты говоритъ, что фигуры, опредћленныя кривыми линiями, вообще несравненно прекраснће тћхъ, которыя ограничиваются прямыми линiями и углами. — Онъ представляетъ двћ линiи, кои, по его мнћнiю, составляютъ красоту фигуръ: одна извивающаяся или кривая линея, кая то удаляется отъ прямаго своего направленiя, то приближается къ нему;

— онъ называетъ ее линiею красоты.

— Она видна въ цвћтахъ, въ раковинахъ, въ станћ и строенiи человћка, какъ прекраснћйшаго творенiя природы;

живописецъ, ваятель, изображавшiе мужественныя красоты Аполлона, и очаровательныя прелести Венеры Медицiйской, во всћхъ чертахъ сохранили сiю линiю. Другая линiя называется линiей приятностей;

она та же самая, обвитая вокругъ твердаго тћла: таковы колонны, составляющiя украшенiе лицевой стороны зданiя. И такъ разнообразiе можно почесть существеннымъ началомъ красоты;

ибо главная прелесть линеи кривой, столько предпочитаемой живописцами, состоитъ въ безпрерывныхъ уклоненiяхъ, которыя отдаляютъ ее отъ грубой правильности линей прямыхъ.

Движенiе есть другой источнкъ красоты. — Движенiе безъ всякихъ другихъ пособiй само собою нравится;

и тћла движущiяся, или въ дћйствiи находящiяся, предпочитаются тћламъ неподвижнымъ. Прекрасное допускаетъ только умћренное движенiе;

если оно слишкомъ быстро, или насильственно, каковы напр. порывы разлившихся весною водъ;

тогда принадлежитъ къ высокому. — Приятно смотрћть на птицу, которая плыветъ плавно и тихо въ предћлахъ горнихъ;

быстрой полетъ молнiи величественъ и ужасенъ. Вы изволите замћтить, какъ близко здћсь стекаются высокое и красота. Теченiе рћки спокойное, ровное, есть одинъ изъ прекраснћйшихъ предметовъ Природы;

но когда она выходитъ изъ береговъ, наводняетъ долину, съ ревомъ низпровергаетъ все встрћчающееся: деревни, домы и стада;

— тогда прекрасное исчезаетъ, остается высокое. Молодое деревцо нравится;

древнiй вћтвистой дубъ возбуждаетъ нћкоторое благоговћнiе. — Чистое небо на зарћ утренней очаровательно, прелестно. — Звћздная ночь — величественна. Замћчено, между прочимъ, и совершенно справедливо, что движенiе прямое менће прекрасно, нежели движенiе искривленное или волнистое;

движенiе въ верхъ болће приятно нежели движенiе въ низъ;

— въ етомъ особенно удостовћряютъ насъ всћ временно торжествующiе честолюбцы, парящiе и ползущiе на высоты счастiя. Взвивающiйся къ небу пламень, дымъ клубящiйся волнами надъ хижиной — прекрасныя зрћлища. Всћ движенiя необходиыя, имћющiя предметомъ пользу, ссовершаются по прямымъ линеямъ;

всћ предпринимаемыя для удовольствiй, слћдуютъ въ линеяхъ уклоняющихся. Трудъ, знанiе и правота идутъ первою дорогою;

— льстецъ, невћжа и праздной выбрали себћ другую. Балеты и танцы доказываютъ то же. Орлы летаютъ прямо или въ большихъ кругахъ. Голубки, Амуры, Грацiи вьются, кружатся около насъ, и опутываютъ сердца сћтями своими.

И такъ цвћтъ, фигура, движенiе, сами по себћ суть начала красоты;

но ихъ соединенiе въ большей части предметовъ дћлаетъ ее болће полною, совершеннћйшею. Кустарники, деревья представляютъ вдругъ нћжность цвћтовъ, приятность фигуры и движенiя при умћренномъ вћтрћ. Нћжной цвћтъ лица, стройность стана, живость характера, составляютъ главныя основы красоты женской. — Представьте себћ Терпсихору, танцующую на лугу въ хорћ чистой Дiаны.

Легкии стопами своими она едва преклоняетъ головки цвћтовъ и травъ;

она летаетъ;

скромная, стыдливая улыбка сообразуется съ благородными и вмћстћ прелестными движенiями рукъ ея;

персты несжатые, нераздћленные, показываютъ какое-то упоенiе чувствованiй, свободное, но тихое;

глава преклонена на одно плечо;

легкая, бћлая одежда, какъ туманъ утреннiй, препоясана златымъ поясомъ: — она волнуется, и въ движенiяхъ своихъ показываетъ удивительную стройность прекраснаго стана;

— иногда возвышая величественно, иногда преклоняя свою голову ухищренно и робко, она мещетъ на васъ взоръ свой, сей всеговорящiй взоръ, — то стыдливый, то пламенный, то исполненный какого-то сладостнаго томленiя. Ни кто не смћетъ вздохнуть;

каждой боится потерять малћйшее ея движенiе;

и взоры и души слћдуютъ за нею безпрестанно.

Собранiе красотъ, соединенныхъ вмћстћ, самое полное, какое только можетъ представить природа, есть безъ сомнћнiя прекрасной сельской видъ, обогащенный многоразличiемъ прекрасныхъ предметовъ. — Вы видите поле, украшенное цвћтами;

еще утреннiе бриллiанты свћтятся на ихъ листочкахъ. — Вокругъ разбросаны маленькiя рощицы, которыя, подобно веселымъ семействамъ, будучи движиы вћтромъ, шумятъ, какъ будто разговариваютъ между собою;

— долину раздћляетъ рћка;

на берегу ея видите молодаго человћка, держащаго удочку, которая наклонлась круто дугою: знакъ благоприятной. — Вдали мостъ, по которому погонщикъ идетъ за тяжелымъ возомъ. Недалеко хижина, окруженная деревьями;

надъ нею вьется голубой дымъ. — Въ отдаленiи великолћпное зданiе, кровля котораго, отражая лучи солнечные, кажется пламенною;

горы, еще не возставшiя изъ мрака нощнаго, ограничиваютъ горизонтъ. — Представляя сiи предметы, мы наслаждаемся вдругъ и постепенно всћми чувствованiями, возбуждаемыми красотою въ величайшемъ совершенствћ. — Тћ, которые не имћютъ взора и вкуса образованнаго, опытнаго въ выборћ сихъ сценъ, которые не имћютъ богатаго воображенiя, тћ никогда не успћютъ въ стихотворныхъ описанiяхъ. — Красота физiономiи человћческой болће сложна нежели всћ тћ, которыя остановляли доселћ наше вниманiе. Въ ней заключается красота цвћта, состоящаго въ нћжности оттћнковъ и въ красотћ фигуры, или различныхъ чертъ, ее составляющихъ;

но главная прелесть лиценачертанiя состоитъ въ какой-то выразительности, какая, кажется, обнаруживаетъ наклонности души, или расположенiя сердца, умъ, кротость, живость, откровенность, чувствительность, благорасположенiе и всћ другiя любезныя качества человћка общественнаго.

Какая причина заставила предполагать столь близкое отношенiе между чертами лица и нћкоторыми свойствами душевными? — Инстинктъ, или опытъ заставилъ насъ отличать сiе отношенiе, и судить о чувствахъ сердца по движенiю, по начертанiю лица? — Не мнћ судить объ етомъ;

довольно сказать, что всћми уже принято и признано, что красота физiономiи болће всего состоитъ въ томъ, что называется выразительностiю. — Лице неговорящее, какъ бы оно правильно ни было, то же что гiероглифъ Египетской, я смотрю на вырћзанныя фигуры и незнаю, что объ нихъ подумать;

— онћ мнћ чужды.

Чтобы судить о красотћ человћка, надобно знать, какое намћренiе имћла Природа при его сотворенiи. Она хотћла, чтобы онъ способенъ былъ трудиться и сражаться;

питать и защищать робкую свою подругу и слабыхъ дћтей своихъ. Станъ и черты человћка показываютъ дћятельность, силу, смћлость, мужество. Мышцы гибкiя и сильныя, образованiе открытое, формы, показывающiя крћпость и удобность дћятельности терпеливой и быстрой;

станъ, котораго величавость и стройность не имћетъ ничего изнћженнаго, слабаго, тяжелаго;

тћсное отношенiе одной части къ другой;

во всемъ симметрiя, равновћсiе столь совершенное, что всћ механическiя работы для него легки и свободны;

черты лица, изображающiя благородную гордость, самонадћянность, отвагу, доброту, нћжность, чувствительность;

глаза, въ которыхъ блистаетъ душа и кроткая и великая;

уста, готовыя улыбаться любви и природћ: все ето составляетъ характеръ прекраснаго мущины! — Сказать, что мущина прекрасенъ, значитъ сказать, что Природа, сотворяя его, знала что дћлала, и сдћлала, что хотћла. — Я обращаюсь къ изображенiю прекраснаго, которое было послћднимъ творенiемъ Всемогущаго. Съ робостiю и недоумћнiемъ дерзаю изловить нћкоторыя токмо черты прелестнћйшей подруги человћка;

ибо кто всћ въ силахъ исчислить! — Рожденная быть супругою и матерью, для покоя и удовольствiя, для умягченiя, — скажу болће — для образованiя нравовъ мущины, для его счастiя, — она сидитъ въ уединенной комнатћ своей, занятая свойственнымъ прелестному полу рукодћльемъ. Не буду говорить о красотћ наружной;

она зависитъ отъ мнћнiй различныхъ;

она болће временна, нежели красота мущины;

но за то женщина едва ли не превосходитъ его въ сильномъ чувствованiи дружбы, нћжнћйшаго участiя и самаго пламеннаго доброжелательства: — ето было намћренiе, съ которымъ создала ее Премудрость предвћчная, пекущаяся о благћ семейства. Въ чемъ же, спросите, красота ея? — Взоръ, видъ, поступки: все обнаруживаетъ въ ней кротость любезнћйшаго владычества. Двћ могущественнћйшiя прелести любви, страсть и стыдливость, обнаруживаются въ ней милою чувствительностiю и скромностiю. Мущина взираетъ на нее, какъ на возмездiе благородной и труднћйшей побћды;

онъ хочетъ сыскать въ ней любовницу, а не рабу;

она является ему, украшенная не столько наружными своими прелестями, сколько чистотою и возвышенностiю чувствованiй. — И такъ красота ея заключаетъ въ себћ скромность и гордость вмћстћ. Мущина гордится ею, и тћмъ живће, тћмъ пламеннће чувствуетъ всю высокость и прелесть славы, управлять столь благороднымъ творенiемъ. — Она слаба;

она требуетъ подпоры и защиты со стороны мужа: сiя самая слабость есть новое обвороженiе для чувствительнаго ея друга;

— она дћлаетъ ее робкою, боязливою! — А робость и боязливость женщины развћ не прелесть? — Будучи врожденнымъ чувствомъ ея души, сiя любезная робость живописуется въ ея томныхъ и полутребовательныхъ взорахъ, дышетъ изъ ея устъ, разливаетъ какую-то милую нћжность на всћ черты лица ея: но еще мольба сильнће всћхъ царственныхъ повелћнiй на свћтћ! — ето гласъ божества, вћщающiй въ смиренiи. — Видъ откровенный, чистосердечiе, невинность, приятности простыя, по видимому не умышленныя, которыя, таясь, обнаруживаются, сiи тайны сердечной склонности, скрываемыя, измћняющiя себћ самимъ нћжностiю улыбки;

сей нечаянной огнь въ робкомъ взорћ, тысячи оттћнковъ случайныхъ, внезапныхъ въ выраженiи глазъ и лиценачертанiя: вотъ что составляетъ разительное краснорћчiе лица женскаго! — Когда оно холодно, тогда при всей правильности своей нћмо, и ничего не значитъ. !

Самая величайшая сила женщины надъ сердцемъ мущины заключается въ быстромъ ея постиженiи, или проницанiи. Она и въ ту пору, когда уступаетъ мущинћ, чувствуетъ въ тайнћ сердца своего всю власть свою, чувствуетъ, что она щадитъ его и себя. Сiя живая проницательность изображается въ хитрыхъ и кроткихъ глазахъ прекрасной женщины, а особенно въ томъ взорћ, которой проникаетъ въ самые скрытые изгибы нашего сердца, чтобы отличить раждающуюся холодность, чтобы узнать тайную скорбь и облегчить ее, чтобы оживить радость и воспламенить любовь.

Мущина любитъ;

но надобно плћнить его совершенно, удержать его о непостоянства, отъ пороковъ, отъ скуки… Чтобъ сдћлать его лучше, нћжнће, чувствительнће, добродћтельнће, общежительнће, для того, какими неистощимыми средствами одарила женщину Природа! — Она учитъ его, ни мало не оскорбляя самолюбiя, способами кроткими, даже нечувствительными!

— Она, чтобы избавить его отъ привычки, являетъ ему всегда новыя прелести, и, будучи одна и та же, въ глазахъ возлюбленнаго кажется безпрестанно новою. — Ето чудо имћетъ основу свою въ ея живости, которая придаетъ красотћ столько блеску и силы. — Легко способная ко всћмъ движенiямъ воображенiя ума и души, она всегда быстро обрћтаетъ срћдства;

въ ней, какъ въ зеркалћ, не только все живописуется, но и украшается. — Можно ли умолчать о красотћ женщины, какъ друга, какъ матери, какъ сострадательницы, какъ утћшительницы!..

Характеръ друга прекрасенъ въ мущинћ;

но онъ несравненно прелестнће въ женщинћ.

Первой вспомоществуетъ намъ, дћлитъ съ нами всћ трудности, всћ опасности, но онъ имћетъ способы и силы къ перенесенiю трудностей, къ преодолћнiю опасностей;

— въ другой слабость, оживляемая единственно любовiю и доброжелательствомъ, дћлаетъ то же, или еще болће.

Мущина развлеченный заботами, не такъ быстро предвидитъ, какъ женщина;

умъ его не можетъ замћтить, уловить всћхъ самыхъ малћйшихъ подробностей въ угожденiяхъ, которыя чувство женщины различаетъ вдругъ и быстро. Кто можетъ лучше успокоить болћзнь и старость?

— Если бы у Едипа были и добрые сыновья, то одна только Антигона могла рћшиться странствовать, и покоить такимъ образомъ несчастнаго царственнаго старца. Вотъ красота ея!

— Кто лучше можетъ сострадать несчастному, утћшить сћтующаго, ободрить унывающаго? — Въ мущинћ часто основою всякаго добраго дћла бываетъ честолюбiе и гордость;

женщина, по самой природћ своей, не въ состоянiи питать двухъ страстей вмћстћ, желанiя добра и въ ту же минуту гордости;

она можетъ перейти отъ одного къ другому чувству;

но самая слабость помћшаетъ ей питать оба въ одно и то же время. Я вижу ее въ часы своей прогулки, приближающуюся къ маленькому домику, въ которомъ унываетъ нищета и болћзнь. Закрытая, въ простой одеждћ, съ простотою сердца приближается она къ постели страданiя, и исцћляетъ раны его, и какъ утћшитель, или какъ врачь, или какъ совћтникъ. — Самой другъ не знаетъ объ ея благотворенияхъ;

но она ничего не скрываетъ отъ него, а бережетъ тайну съ намћренiемъ, подарить его ею — въ день рожденiя, или въ день его имянинъ. Тамъ, при повћствованiи печальнаго происшествiя, она проливаетъ слезы;

но съ какою быстротою трогается она несчастiемъ, столь же быстро приходитъ въ восторгъ радости, при услышанiи доброй вћсти о перемћнћ фортуны ближняго: — въ ету минуту особенно блистаетъ красота женщины!

Справедливо сказалъ Шиллеръ: тотъ не видалъ радости, кто невидалъ красоты радующейся, и тотъ не видалъ красоты, кто не видалъ ее въ слезахъ. Но сверхъ того, развћ женщины не способны для дћлъ великихъ, опасныхъ? — Тамъ любовiю и вћрностiю подкрепленная Порцiя учитъ своего супруга умирать, какъ прилично гражданину;

тамъ Арисiя, твердостiю своею избавляетъ мужа отъ позорной смерти. Тамъ юная подруга, не могши перенесть разлуки съ своимъ возлюбленнымъ, отказывается отъ всћхъ удовольствий свћта;

покрытая крепомъ печали, въ томномъ унынiи истощивъ свои слезы, съ погасшими глазами, съ трогательною блћдностiю въ лицћ, во мракћ бури, при медленномъ звукћ колокола ближней церкви, стоитъ она подлћ памятника своего возлюбленнаго, и дожидается часа радостнаго съ нимъ соединенiя. — Въ етой блћдности, въ етихъ померкшихъ глазахъ сiяетъ надежда, увћренность въ свиданiи! — Вотъ предметъ прекрасной для живописи! — А тамъ: — Какое зрћлище для нћжныя души, О Грiозъ, дай кисть свою, иль самъ ты напиши!

Въ румяной ясный день, при солнечномъ восходћ, Тогда, какъ все цвћтетъ и нћжится въ природћ, Все нектаръ пьетъ любви, весной своей гордясь:

Климена скромная на люльку опустясь Ни молвить, ни дышать не смћя, Любуется плодомъ безцћннымъ Гименея, Любуется его улыбкою сквозь сонъ, И чуть не говоритъ: какъ милъ!.. и точно онъ!..

Но можно ли счислить всћ виды красоты женщинъ, какъ сестеръ, какъ дочерей, какъ супругъ и какъ наставницъ, въ нћдрахъ семейства, въ обществахъ блистательныхъ и дружескихъ, въ счастiи и несчастiи! — Взять на себя такой трудъ значитъ то же, что пересчитывать всћ цвћты, которыми украшается природа, и всћ лучи, которые истекаютъ изъ солнца. Горацiй видћлъ красоту сiю неизмћненною, даже возрастающею въ самой жестокости ихъ, въ самой вћтренности, и даже въ самыхъ измћнахъ;

— и мы не смћемъ не вћрить Горацiю, хотя и боимся того. Мнћ въ опроверженiе представятъ безконечное различiе въ мнћнiяхъ о красотћ женской.

— И я признаюсь въ самомъ дћлћ, что суетность, нравы и обычаи, прихоти народныя или частныя, имћютъ столь величайшее влiянiе на вкусы, что чрезвычайно трудно, разбирая ихъ подвести къ единству начала. — Нужды нћтъ! — Избћгая споровъ, мы хотћли ограничить себя одними только наблюденiями.

Все представленное мною выше подаетъ случай замћтить, что нћкоторыя качества сердца и ума возбуждаютъ въ насъ чувствованiя, подобныя приятному чувствованiю красоты, какъ бы онћ выражены ни были: словами, дћйствiемъ, или фигурой. Нравственныя качества раздћляютъ обыкновенно на два рода: на блистательныя и возвышенныя добродћтели, требующiя чрезвычайнаго усилiя, опасностей, терпенiя, какъ то воинственная доблесть, великодушiе, презрћнiе удовольствiй, презрћнiе смерти. — Ето все принадлежитъ къ высокому. Другой классъ заключаетъ въ себћ добродћтели мирныя: таковы напр. состраданiе, дружба, кротость, благородство. — Сiи послћднiя въ наблюдателћ производятъ чувствованiе удовольствiя, столько сходное съ тћмъ, которое ощущаемъ при представленiи предметовъ вещественныхъ прекрасныхъ, что мы можемъ ихъ причислить, не унижая, къ одному и тому же роду. — Ето замћтилъ я, въ оправданiе моего отступленiя, можетъ быть, слишкомъ пространнаго, о красотахъ человћка.

Пойдемъ далће.

Искусство составляетъ родъ красоты отдћльной отъ всћхъ тћхъ, о которыхъ я посiю пору имћлъ честь предложить. Чувство удовольствiя въ семъ случаћ, собственно сказать, есть слћдствiе разсмотрћнiя средствъ, сообразныхъ съ намћренiемъ и съ концомъ вещи, въ которой части всћ расположены по взаимнымъ ихъ отношенiямъ, дћйствiю и цћли. — Разсмотрите напр. составъ растћнiя: корень, колосъ, кора, листья, все способствуетъ его питанiю, его растительности. То же точно увидимъ, разбирая части животнаго, или какого либо изобрћтенiя въ искусствахъ, напр. строенiя корабля;

видя что всћ части его связаны другъ съ другомъ и споспћшествуютъ пользћ цћлаго, мы чувствуемъ удовольствiе красоты, хотя оно происходитъ отъ причинъ непохожихъ на тћ, которыя возбуждали въ насъ то же удовольствiе при воззрћнiи на цвћтокъ, на движенiе фигуры, многоразличiе. Мнћ представляютъ часы: металлъ, фигура, или живопись возбуждаютъ чувство красоты въ первомъ смыслћ сего слова: я удивляюсь блистательноу цвћту, полировкћ, работћ нћжной и точной;

потомъ, раскрываю часы и разсматриваю ихъ строенiе;

вижу пружины и колеса, дћйствующiя другъ на друга, и посредствомъ сего взаимнаго дћйствiя, производящiя собственное независящее отъ силъ постороннихъ мћрное и постоянное движенiе на извћстное время: удивленiе и удовольствiе мое возрастаютъ;

мнћ приятно думать объ искусствћ художника, которой изъ разногласiя противодћйствующихъ силъ составляетъ силу соотвћтствующую его цћли. — Вотъ другое, такъ сказать, ученое чувство красоты, основанное на правильности и сохраненiи приличiй: мы испытываемъ отношенiя частей съ цћлымъ и съ концомъ, которой мы знаемъ, или предполагаемъ, и творенiе нравится по мћрћ того, сколько сiя правильность и отношенiя очевидны;

— если етого нћтъ, вся красота предмета исчезаетъ. — Разобравъ прекрасное во всћхъ родахъ, я обязанъ еще приноровить сiе слово къ сочиненiямъ въ стихахъ и въ прозћ. Вотъ прекрасные стихи! — говорятъ у насъ;

вотъ прекрасная проповћдь! — прекрасная епиграмма! — Изъ сихъ выраженiй видно, что красота въ сочиненiяхъ приписывается всему тому, что нравится по слогу, или по мыслямъ. Въ обыкновенномъ разговорћ прекрасная поема, или прекрасная рћчь значитъ не что иное какъ просто хорошее сочиненiе:

ето слово не знаменуетъ ни степени совершенства, ни рода. Однако есть другой смыслъ, не столько неопредћленной, въ которомъ прекрасное или красота слога означаетъ заслугу. — Симъ словомъ стараются почтить сочиненiя приятныя нћкоторыхъ писателей по оборотамъ мыслей и рћченiй;

въ нихъ нћтъ ни страстнаго, ни высокаго, ни забавнаго, но есть все что возбуждаетъ въ читателћ движенiе сладостное, подобное тому, которое чувствуемъ мы при появленiи прекраснаго предмета въ природћ: оно не возвышаетъ нашего духа, не движетъ его сильно, но распространяетъ въ воображенiи какую то прелестную ясность. — Къ числу таковыхъ писателей, на пр.: изъ Французовъ принадлежитъ Лафонтенъ, Фенелонъ, Мармонтель, и другiе.

Виргилiй, хотя бываетъ иногда высокъ, можетъ также относиться къ сему классу;

ибо главное достоинство его состоитъ въ прелестяхъ и красотћ слога. (227) — Цицеронъ болће прекрасенъ въ рћчахъ, нежели Димосіенъ. — Простота, сила и стремительность послћдняго дћлаютъ высокимъ.

— Сочиненiя Дмитрiева по сладости, приятности и чистотћ слога можно отличить названiемъ прекрасныхъ. Херасковъ въ стихахъ, и особливо въ прозаическихъ своихъ сочиненiяхъ, напр.:

въ Кадмћ и Гармонiи, сохранилъ также сiю степень прекраснаго, которая производитъ впечатленiе сладостное. — Богдановичь имћетъ такое же достоинство. Въ семъ смыслћ мы скажемъ очень правильно: прекрасныя пћсни Нелединскаго-Мелецкаго! прекрасныя бездћлки Карамзина.

Соединяя всћ замћчанiя наши о прекрасномъ подъ общую точку зрћнiя, мы видимъ, что оно въ природћ и искусствахъ дћйствуетъ на насъ или посредствомъ мыслей, или посредствомъ чувствъ, или просто посредствомъ наружныхъ органовъ. Отсюда три рода прекраснаго:

умственное, нравственное, вещественное. Глазъ есть преимущественно органъ красоты физической. Слухъ, по превосходству, органъ красоты нравственной и умственной. Сила, богатство, разумћнiе, три качества, по которымъ даетъ себя ощущать красота уму, сердцу и чувствамъ. Сила есть способность дћйствовать, богатство — обилiе въ средствахъ плћнять;

разумћнiе состоитъ въ искусствћ полезномъ и благоразумномъ употреблять ихъ. Въ животныхъ находимъ мы три характера красоты, иногда соединенные, иногда раздћленные, иногда подчиненные одинъ другому. Красота орла, льва, есть сила;

въ павлинћ кратота — богатство;

въ человћкћ — разумћнiе, которое должно господствовать.

Въ нравственномъ мiрћ: Сократъ между мудрецами есть прекрасной характеръ;

— между героями Цезарь, или Сципiонъ, прекрасной герой;

между Царями Маркъ Аврелiй — прекрасной образецъ Царей. !

По той же причинћ, задачи физики, математики, изобрћтенiя механическiя, соотвћтственныя своей цћли и предполагающiя дћйствiя необыкновеннаго ума называются прекрасными.

Сочиненiя Державина дышутъ какою-то особенною роскошью, обилiемъ въ мысляхъ и картинахъ, какъ средствахъ нравиться: онћ прекрасны. — Можно сказать утвердительно обо всћхъ предметахъ въ природћ и искусствћ, что они прекрасны, тогда когда природа или искусство совершенно исполнили въ нихъ свою цћль, свое намћренiе.

Къ удовольствiямъ вкуса причисляютъ кромћ высокаго и красоты — новость. Есть предметы, которые безъ всякаго другаго достоинства, кромћ рћдкости, или новости, единственно сею прелестiю производятъ чувство живое и приятное. — Таково начало любопытства, свойственнаго всћмъ людямъ;

предметы къ намъ близкiе, знакомые съ давняго времени, производятъ въ насъ слабое впечатлћнiе;

все новое, необыкновенное, чрезвычайное пробуждаетъ умъ отъ его сна.

Чрезъ сiе объясняется удовольствiе, почерпаемое нами въ чтенiи вымышленныхъ происшествiй или романовъ;

впрочемъ всегда надобно помнить, что предметъ, отличающiйся единственно своею новостiю, не имћетъ прочныхъ прелестей. — Онъ узнанъ;

— мода прошла — и забытъ.

У меня спросятъ наконецъ: какой классъ удовольствiй вкуса принадлежитъ особенно къ Поезiи, или Краснорћчiю? — Исключительно не одинъ: но всћ вмћстћ. — Все, что можетъ льстить вкусу или воображенiю, должно быть подъ рукою стихотворца. Пусть поражаетъ онъ высокостiю мыслей и чувствъ, какъ Ломоносовъ, или Державинъ;

пусть плћняетъ красотою, искусствомъ стиховъ, какъ Дмитрiевъ, Капнистъ, или Нелединской-Мелецкой;

пусть дћйствуетъ на наши нравы, учитъ насъ благочестiю и любви къ Отечеству какъ Херасковъ;

пусть забавляется, какъ Фонъ-Визинъ, пусть укоряетъ пороки, какъ Кантемиръ;

цћль достигнута: ему вћнецъ и слава.

Гимнъ къ дћятельности Святая, блаженная дћятельность! для чего мыслятъ нћкоторые, что Ты угрюмое, мрачное божество, чуждое всћхъ удовольствiй, всћхъ радостей? — Для чего представляютъ храмъ Твой кузницею Вулкана? — Говорятъ, что съ чела Твоего течетъ кровавый потъ, отираемый хладною, дрожащею рукою Твоего блћднаго, престарћлаго, но всегда неутомимаго товарища, котораго смертные называютъ Терпенiемъ. Нћтъ! я видћлъ Тебя въ другомъ образћ: свћтлое чело Твое сiяло младостiю и здравiемъ;

на главћ Твоей вћнецъ величественный, знаменующiй Тебя божеством, и войны и мира, обществъ и Царствъ, семействъ и гражданъ, — могущественною Силою, душею всея Природы: — златые класы, переплетенные вћтвями лавра и дуба, въ тћни свћжихъ розъ, окружаются змћею, емблемою безсмертiя. — Въ одной рукћ Твоей серпъ, а въ другой скипетръ. — Окрестъ престола Твоего генiи Наукъ и Художествъ, Земледћлiя и Торговли.

— Предъ Тобою — вдали, въ одной сторонћ бћлћютъ парусами, какъ крилами облеченные флоты;

а въ другой, — великолћпные, крћпкiе грады, мирныя села;

и еще далће, — благодатною тћнiю осћненныя, богатыя жатвы, волнующiяся, подобно морямъ безбрежнымъ. Храмъ Твой — весь мiръ, Тобою образованный, облагодћтельствованный, сохраняемый Тобою!

Движутся моря великiя отъ Востока до Запада;

высятся и упадаютъ горы;

возгараются подземные огни, потрясается земля, пылаютъ Этны и Везувiи, возстаютъ и изчезаютъ въ безднахъ острова;

ревутъ бури и громы, шумятъ рћки съ небесъ;

день и ночь, предводимыя зарями румяными, лобзаются, и смћняютъ другъ друга;

Весна привћтствуетъ Лћто, угощаемое за труды свои Осенью, которая, послћ роскошнаго пиршества, спћшитъ успокоиться въ хладныхъ и мрачныхъ, но благодћтельныхъ чертогахъ Зимы, сестры своея... Что все сiе значитъ? — Это Твои преображенiя въ природћ;

это Ты мудрый, невидимый Хозяинъ, безпрестанно трудящiйся въ своемъ домћ. — Ты уготовляешь пищу Солнцамъ, и назначаешь быстроту вћтрамъ, рабамъ Твоимъ, разносящимъ Твои повелћнiя и матерiалы. Ты творишь воды и огнь для оживленiя всего растущаго и дышущаго;

ни одно зерно не пропадаетъ въ Твоей области. Самая смерть есть Твое орудiе. Воздухъ, огонь и вода — Твои служители;

вселенная — художественная Твоя храмина.

Но и малћйшая часть праха земнаго, отреваемая быстролегчайшимъ вћтромъ съ дикаго камня скалы, — развћ также не художественная Твоя храмина, о! всеобъемлющая и въ ничтожной пылинкћ присутственная Дћятельность! — Начало жизни и красоты прозябающей, сћмя бытiя возникаетъ изъ грубаго нћдра земли, и разстилается въ великолћпной, зеленоцвћтной покровъ для своей матери. Питательная, животворная сила Твоя высится отъ корня въ класћ, древћ и вћтвяхъ, и преображается въ очаровательныя прелести цвћтовъ и листьевъ. — На одномъ листкћ тысячи невидимыхъ, едва вооруженнымъ окомъ постигаемыхъ, творенiй начинаютъ, продолжаютъ, и оканчиваютъ мгновенное бытiе свое, какъ мы на своей огромной планетћ. — И въ нихъ трепещетъ сердце;

и въ нихъ пылаютъ желанiя;

и въ нихъ дћйствуешь Ты по таинственнымъ законамъ Предвћчнаго! — Что суть сiи незримыя творенiя, соединяющiя царства Природы между собою, — сiи творенiя, наполняющiя воздухъ, воду и землю! — Ахъ! и въ нихъ столь же велики и чудесны труды Твои, какъ въ громадћ слона, какъ въ чувствительной травкћ, какъ въ произведенiи несокрушимаго алмаза и блистательныхъ металловъ;

— какъ въ ульћ пчелы и въ пещерахъ Антипароса, какъ въ магнитћ, познающемъ сћверъ, и въ янтарћ, которой, Амфiонъ, 1815, № 2. С. 1-9.

скрываяся на днћ моря, заключаетъ въ себћ признаки силъ грома небеснаго;

столь же велики, какъ въ мiрахъ озаряющихъ неизслћдныя пустыни горнiя, и въ человћкћ, въ семъ маломъ мiрћ, болће всћхъ чудеснћешемъ! — Ты вливаешь искусство въ муравья, столько хитраго въ домашнемъ устройствћ своемъ, и всеобъемлющую силу Генiя въ Невтона, дающаго законы небесамъ.

Общества разумныхъ существъ давно сдћлались бы жертвой ничтожества, если бы Твое благодћтельное могущество не охраняло бытiя ихъ. — Волнуются народы, востокъ идетъ противу запада, и сћверъ устремляется на югъ. Подобно всезаливающимъ морямъ, миллiоны смертныхъ переселяются изъ одного края въ другой;

воюютъ Готты, Гунны, Германны противъ ослабћвшей Имперiи;

— изчезаютъ Царства, яко страшные величественные призраки;

возстаютъ новыя на развалинахъ другихъ Царствъ. — Что значатъ сiи безпрестанныя разрушенiя и воскресенiя? — это Ты, въ образћ Честолюбiя, сего великаго агента мыслящей Природы, или въ образћ Нужды — сего всеозаряющего учителя человћковъ, Ты совершаешь толико же обширныя намћренiя, колико обширенъ чертежъ, соотвћтствующiй неизмћримости ПЕРВЫЯ ПРИЧИНЫ. — Кто воздвигнулъ сiи гордыя пирамиды? кто соединилъ великiя рћки, осушилъ моря, ископалъ горы, очертилъ толпы дикихъ смертныхъ, и сдвигнулъ ихъ, такъ сказать, въ одинъ кругъ, чтобы покрыть одною порфирою для ихъ благодћянiя? — Дћятельность! — вћки были ея служителями;

добродћтели и самыя слабости людей были ея орудiемъ! — Ты изливаешь всћ блага, всћ радости щедрою рукою на тћхъ, которые Тебя любятъ;

непроницаемой щитъ Твой простертъ надъ ними, и никакая болћзнь, и никакая язва, и никакое нещастiе не прикасается къ нимъ. — Они блаженствуютъ въ богатыхъ, вћчно цвћтущихъ садахъ Твоихъ: — имъ принадлежитъ все въ мирћ, они Твои наслћдники! Сколь напротивъ того нещастны тћ, кои отвергаютъ Твои внушенiя! Сiи ослћпленные, уродливые дћти праздности и распутства, подобно Гарпiямъ, оскверняютъ мiръ имъ чуждый;

болћзни и бћдствiя желћзными бичами гонятъ ихъ въ поприще отчаянной жизни;

они не достойны того воздуха, которымъ дышутъ, и той пядени земли, въ которую броситъ ихъ смерть, умилостивленая ихъ страданiемъ.

Какъ? они снћдаютъ труды Твои, и не вспомнятъ того, что они въ чуждомъ домћ!

Для чего не именую я Тебя Трудомъ, Работою, неусыпною Тщательностiю! — Нћтъ!

Ты дщерь Верховнаго Разума, Ты дћйствуешь по неизмћннымъ чертежамъ Отца своего, и достигаешь однажды положенной цћли. Весьма много занятыхъ безпрерывными трудами, и очень мало дћятельныхъ! — Сколь сладостно быть, Тебћ посвященнымъ въ самомъ нещастiи! Дни горести проходятъ, какъ сонъ, для того, кто умћетъ трудиться: они быстры и ясны. Но Ты благотворишь еще болће человћчеству: Ты ограждаешь его отъ бурнаго вихря страстей, отъ гибельныхъ чадъ роскоши и лћности. Въ храмћ Твоемъ, какъ на небћ, нћтъ траты отъ времени. — Оно все принадлежитъ Тебћ;

оно не чувствительно, и оно не потеряно. Каждая минута услаждаетъ трудолюбиваго человћка болће, нежели празднолюбца цћлой вћкъ, влекущiйся стопами медленной скуки и болћзни. Для него все блћдно и мертво;

съ Тобою радость и здравiе;

тамъ въ изобилiи бћдность, среди утћхъ горестное унынiе;

съ Тобою богатство въ бћдности и отрада въ самомъ нещастiи. Все, что не изъ Твоихъ рукъ бываетъ часто ядомъ для тћла, а еще чаще ядомъ для души.

Ты соединяешь меня съ друзьями моими. Ты сопровождаешь насъ въ храмъ нашего благополучiя и чести, озаряешь умъ и сердце свћтомъ насъ достойнымъ. Предъ Твоими очами разгнута книга Природы таинственной;

Ты одна можешь постигать ее, Ты одна можешь и учить ей.

ЧТЕНIЕ ПЯТОЕ въ Бесeдахъ Любителей Словесности въ Москве * * * Въ прошедшее чтенiе имћлъ я честь предложить Вамъ, Милостивые Государи и Милостивыя Государыни, о главныхъ основахъ науки вкуса, или о выборћ въ подражанiи природћ. Вы безъ сомнћнiя замћтили, что сiе изящество, сiя прелесть предметовъ, избираемыхъ искусствомъ, не заключается собственно въ нихъ самихъ, но въ отношенiи, которое они имћютъ къ намъ. — Въ природћ все прекрасно. — Но прекрасное природы не есть прекрасное искусства, какъ я замћтилъ въ прошедшiй разь. — Виды Поэта не всегда суть виды природы. — Ему не нужно знать, хороша ли вещь сама по себћ: довольно, естьли она способствуетъ къ достиженiю предположенной имъ цћли. — Какая, на пр., красота въ грубомъ Скотининћ, въ Госпожћ Простаковой, и простодушномъ ея супругћ, въ Филаткћ и во всћхъ его похожденiяхъ, восхищающихъ раекъ, и въ Феклћ, занимающей дурачествомъ? — Естьли бы сiи характеры встрћтились съ вами дћйствительно, и, по нещастiю, вы принуждены были имћть съ ними какое-нибудь дћло: то навћрное при первомъ разћ, вы согнали бы ихъ со двора и никогда не захотћли видћть. — Но вы ћдете въ театръ, разсћять себя послћ заботъ, видите тћхъ же самыхъ людей, которые поутру вамъ наскучили, скучающихъ другимъ, спорящихъ между собою: будучи сами совершенно внћ опасности, вы смћетесь, и, зная притомъ, что это, при всей живости и точности подражанiя, есть не истинное бытiе, но вымыселъ, вы смћетесь отъ добраго сердца.

Такимъ образомъ Писатель достигнулъ своей цћли, и ему нћтъ нужды до существенной красоты предметовъ, какъ и Сочинителямъ сихъ Комедiй, которые однако сдћлали свое дћло. Они желали только понћжить забавнымъ образомъ ваше самолюбiе, и угодить ему, представя людей, надъ которыми вы столь много возвышаетесь. Вотъ читаютъ намъ колкую Сатиру, бранятъ пороки и порочныхъ, странности и странныхъ, злодћйства и злодћевъ. — Это не мы! но, угадаемъ, кто! говоритъ наше самолюбiе. — Мы не заслужили сихъ укоризнъ! какъ жалки эти люди! — какъ они малы предъ нами! Заботливая гордость наша при семъ случаћ не довольствуется смћяться надъ тћмъ, что только смћшно;

нћтъ! — Она хочет допытаться, съ кого имено сняты сiи портреты: — это настоящiй сосћдъ нашъ! Эту Госпожу Жемакину я вчера видћлъ у себя! — Балъ, здћсь осмћянной, точно балъ гна. Глупона! Сцены, сравненiемъ оживленныя, сдћлались еще забавнће… Мы хохочемъ, и говоримъ: Сатира прекрасна! — Чтожъ ее сдћлало прекрасною?

Опять наше самолюбiе. — Такимъ образомъ предметы, каковы бы они ни были, становятся въ подражанiи заимательными. — Въ часы отдохновенiя, въ шуму городскомъ, въ заботахъ безпрерывныхъ, попались вамъ въ руки Эклоги Виргилiевы. — Онћ восхищаютъ васъ картинами прелестной жизни, беззаботливости, простоты и свободы, которыхъ вы не имћете, и которыя вамъ столь драгоцћнны. — Вы сперва можете подумать: Поэзiя живописующая состоянiе, совершенно отъ насъ отдаленное, теряетъ свою вћроятность, и становится безполезною, незанимательною! — Это не совсћмъ справедливо. — Разберемъ самихъ себя, вспомнимъ, сколько часовъ посвящаемъ мы мечтанiямъ, еще болће несбыточнымъ? — и можемъ ли отъ нихъ отказаться, будучи снћдаемы горестiю и заботами дћйствительнаго своего состоянiя, будучи утомлены скукою, жить посреди однихъ и тћхъ же предметовъ! Не составляютъ ли сiи Амфiонъ, Москва, 1815 г., iюль, 72-120.

мечтанiя большей части удовольствiй жизни общественной, цћлительнаго бальзама въ печаляхъ нашихъ, небеснаго очарованiя, съ которымъ только противъ воли нашей разлучаемся? Прелестное состоянiе пастуховъ не существуетъ;

тћмъ-то оно занимательнће, тћмъ прочнће его существованiе въ нашемъ воображенiи, тћмъ милће воспоминаемъ о немъ! — Мечтая о золотомъ вћкћ, мы чувствуемъ такое томное наслажденiе, какое посћщаетъ насъ при воспоминанiи о миломъ другћ или братћ, который давно умеръ, но въ которомъ находили мы щастiе;

— такое же наслажднiе, съ которымъ смотритъ нћжный супругъ на портретъ любезнћйшей супруги, съ коею, разлучили его жестокiе люди и судьбы непостижимыя. Сколь бь далеко ни увлечены мы были вихремъ страстей и нуждъ, чувствуемъ, что простота есть что-то родное наше: на поля и на лћса смотримъ, какъ на колыбель, въ которой покоилась невинность нашего младенчества.

— Въ деревнћ отдыхаемъ отъ тяжелаго дыму городскаго, подобно бћднымъ узникамъ, изведеннымъ изъ мрака темницъ на свћжiй воздухъ — подобно людямъ, которые, будучи заперты въ одномъ покоћ, выходятъ иногда на балконъ прохладиться!.. Вотъ занимательность пастушеской Поэзiи!..

Уже ли не подходитъ она къ предложенному нами правилу? — Но пойдемъ далће: вы читаете сочиненiе, въ которомъ страстной любовникъ или другъ говоритъ о своей участи. Кто не любитъ? — Кто не желаетъ раздћлить съ нимъ своихъ чувствованiй? — Онъ стенаетъ, жалуется на измћны и жестокость! — Кто не испыталъ этаго, или кто не боится испытать!.. Какъ прелестны картины, напоминающiя намъ горести и радости, которыя вкушали, или которыхъ скоро ожидаемъ! — Такимъ образомъ утверждена занимательность Пћсни, Элегiи, Мадригала и всћхъ сочиненiй нћжныхъ, любовныхъ? — А сказки? — а романы, — сiи постоянные друзья, не теряющiе нашей къ себћ привязанности во всћхъ состоянiяхъ, при всћхъ перемћнахъ щастiя, даже во всћхъ возрастахъ? Молодой человћкъ, котораго бытiе ограничено еще родительскимъ домомъ, и котораго сердце жаждетъ уже разпространиться далће мћста своего рожденiя, воображенiемъ разширяетъ кругъ своихъ мыслей, надеждъ и желанiй, кругъ своей дћятельности.

Онъ мечтаетъ: — онъ смущенъ, задумчивъ, и кажется нћсколько разсћяннымъ, невнимательнымъ къ предметамъ, его окружающимъ! — Добрые друзья, благонамћренные родители, знакомые хотятъ знать этаго причину! — На что спрашивать? — Человћкъ сотворенъ общественнымъ:

законы природы священны! — Онъ творитъ свой мiръ, дополняющiй его одинокость. Сообразно своему характеру пылкому, страстному, или нћжному, или холодному, онъ вымышляетъ лица, даетъ имъ дћйствiе, самъ дћйстующiй или страждущiй, разговариваетъ съ ними въ мысляхъ, производитъ судъ, торжествуетъ и терпитъ, выигрываетъ и проигрываетъ, благотворитъ и терзаетъ, царствуетъ и рабствуетъ: — однимъ словомъ, онъ сочиняетъ Романъ! — Это всякой испыталъ въ своей молодости, разумћется болће или менће, по своему характеру;

всякой человћкъ романистъ, въ возрастћ зрћломъ;

— прежде романистъ, нежели онъ читалъ какой нибудь романъ, и останется имъ даже и тогда, когда притупятся его глаза и охладћетъ сердце для всћхъ наслажденiй. — Повторю: мечтать себя окруженнымъ милыми предметами, отъ насъ зависящими или имћющими на насъ влiянiе, столь же натурально, необходимо, какъ жить, какъ дышать. — Вотъ основа занимательности романовъ! и кто не видитъ, что она та же, которую мы прежде предположили: любовь къ самому себћ, или отношенiе предметовъ къ намъ самимъ, — произшествiя, случившiяся съ нашими ближними. Молодые совершаютъ въ мысляхъ своихъ будущiя свои приключенiя, вымышляютъ щастiе и нещастiя, труды и побћды, успћхи опасности.

— Старики… живутъ тћмъ же, только на оборотъ. — Ихъ наслажденiе есть воспомианiе и сожалћiне о прошедшемъ, а иногда и желанiе возобновить его. — Старый рыцарь съ отпиленною ногою, изможденный, возсћдя на прадћдовскомъ крерслћ, слушаетъ о подигахъ другаго Рыцаря.

Румянецъ является на морщиноватомъ и блћдномъ лицћ его! — Рука его поднимается… голова, преклоненная къ плечамъ, выпрямливается… глаза блестятъ… онъ весь въ трепетћ… онъ стучитъ костылемъ въ полъ, встаетъ;

кажется, деревяшка, замћняющая отпиленную ногу, принимаетъ жизнь: онъ маршируетъ и восклицаетъ: такъ точно было при нашемъ другћ и отцћ Суворовћ!

— Сладкiя чувствованiя родства, дружбы, любви великiя пожертвованiя, добродћтели или пороки, прелестные виды природы, картины, доставляемыя прошедшимъ и настоящимъ: все это вмћстћ составляетъ запасный магазинъ романиста! — хорошо, когда бы Романы всегда устремлены были къ доброй цћли, когда бы писали ихъ Ричардсоны и Филдинги! — Хорошо, когда бы Романы могли служить путемъ къ величайшей, цћлою жизнiю прiобрћтаемой, наукћ — къ познанiю насъ самихъ, способомъ къ образованiю нашей нравственности! — Въ чемъ состоитъ занимательность Басни? — Въ томъ что мы въ ней видимъ самихъ себя подъ другими видами, въ обстоятельствахъ намъ близкихъ. Въ Баснћ человћкъ приводится предъ судилище звћрей.

— Злаго наказываетъ волкъ, коварнаго — лисица, робкаго — заецъ, свирћпаго — тигръ.

Полезная истина, въ ней заключенная, и удовольствiе сравнивать ея съ аллегорiею, въ которую она облекается: Вотъ неизтощимое наслажденiе сего рода сочиненiй! Я имћлъ уже случай въ прошедшiй разъ сказать о занимательности Драмы, Поэмы, Оды! — Такимъ образомъ всћ роды Поэзiи могутъ быть подведены подъ предложенное мною правило объ изящной Словесности.

— Кажется, теперь его достовћрность непреложна. И такъ слћдуя однажды принятому мною порядку, сначала опредћлилъ я искусство и его сущность, потомъ старался утвердить основу науки, ея цћль, ея пространство. — Теперь совершенно видна точка, съ которой начать должно поприще наше, и точка, гдћ его кончить. — Осталось только снарядить такъ сказать, Атлета Стихотворца, долженствующаго заблаговременно подумать о томъ, что ему особенно нужно, безъ чего онъ обойтиться не можетъ въ опасномъ подвигћ своемъ. Горацiй говоритъ: Берите трудъ всегда не выше силъ своихъ, Умћйте разбирать, судить себя самихъ. Какъ съ берегу пловецъ объемлетъ путь пространный, Вникайте въ свой предметъ, и будьте постоянны: Тогда уступитъ вамъ Пiеридъ свћтлой хоръ, Порядокъ, красоту, прiятностей соборъ! Очень странно то, что у насъ существуетъ еще по сiю пору довольно госпоствующее мнћнiе, будто для Стихотворства гораздо менће требуется высшихъ талантовъ, нежели для другой науки. — Иные, представляя Поэта вдохновеннымъ, или, украшая его непонятнымъ титуломъ генiя, мыслятъ, что ему чуждо всякое ученье, всћ занятiя. — Для нћкоторыхъ слово, Стихотворецъ, служитъ синонимою умственной вћтренности, химерическихъ мечтанiй, юродствующаго воображенiя, занимающагося бездћлками! — Кто виноватъ, что такъ у насъ думают о любезныхъ чадахъ Аполлона! — не онћ ли сами? — Многiе ли изъ нашихъ молодыхъ Стихотворцевъ сами понимаютъ надлежащимъ образомъ важность своего искусства? и многiе ли подозрћваютъ, что оно имћетъ постоянную, обширную Іеорiю — плодъ глубочайшихъ излћдованiй и трудовъ безчисленныхъ? — Не заключаютъ ли у насъ Поэзiю въ одномъ механизмћ стопосложенiя? — не пишутъ ли Драмъ, не заботясь узнать то, въ чемъ состоитъ сущность Драмы? — Въ 15 лћтъ творятъ Поэмы, вћдая о Поэмћ только то, чо она самое большое изъ всћхъ стихотворныхъ сочиненiй, и раздћляется на пћсни;

слагаютъ Оды, умћя только раздћлять ихъ на строфы по и по 8 стиховъ;

пишутъ пћсни, ограничивая все свое искусство словами: увы! и ахъ! терплю и люблю. Одинъ отмежуетъ себћ область басни, другой отрћжетъ своевольно усадьбу эпиграмъ;

третiй, какъ Батый завовываетъ царство Комедiй или Трагедiй;

четвертой опустошаетъ огнемъ и мечемъ плодоносную землю, обработанную Гомеромъ: никто другой не смћй ни писать, и думать о томъ, что угодно было избрать ему своимъ удћломъ. И каждой хочетъ быть самовластнымъ. Нћтъ ни на что апелляцiи!.. Боже сохрани, усумниться въ совершенствћ творенiя или въ справедливости мнћнiя сихъ великомощныхъ защитниковъ невћжества! — Напомни о правилћ: и въ ту минуту извергнутъ преступника изъ общества умныхъ громовымъ словомъ педанта, которое на языкћ сихъ господъ столько же сильно, какъ анаіема, и въ ту минуту изженутъ изъ общества добрыхъ и даже православныхъ. — Такимъ образомъ замедляется совершенствованiе искусства: оно остается въ своемъ младенчествћ! — Но для чего Публика не отмщаетъ за свои удовольствiя?.. Публика почитаетъ это или ниже себя, или не хочетъ озаботить своего вниманiя, или очень снисходительна и довольна всемъ, что ей представляютъ. Всћ знаменитые древнихъ и новыхъ вћковъ Писатели чувствовали и доказали, сколь многихъ талантовъ соединенныхъ и сколь великихъ трудовъ цћлой жизни стоило имъ достигнуть той степепи совершенства, на которой основали они свое безсмертiе. — Волтеръ говорилъ о себћ, что онъ одному языку Французскому учится шестьдесятъ лћтъ! — Но у насъ нћкоторые въ разсужденiи сего думаютъ иначе. Не теряя напраснаго труда убћждать ихъ доказательствами, посмотримъ на примћръ, такъ ли легко раждается Ода Горацiева, Ода Ломоносова, или Пћснь Державина. Плодъ ли она единаго токмо энтузiазма, которое живописуетъ все, то видитъ предъ собою безъ выбору, безъ сохраненiя отношенiй, безъ плана;

или имћетъ планъ постоянной и вћрной, въ которомъ все связано, все подкрћпляетъ другое, все споспћшествуетъ къ усиленiю того чувства, которое хочетъ возбудить Стихотворецъ въ своемъ слушателћ? — Случай, или глубокой и осторожной разумъ произвелъ и сложилъ, на примћръ, слћдующую Оду, которая, по пылкости своей, кажется, единственнымъ слћдствiемъ вдохновенiя? — Я разберу ея ходъ и планъ, дабы показать недоброжелателямъ ученiя, что тайна искусства стихотворнаго открыта только для посвященныхъ, а не для профановъ, а не для модныхъ писцовъ, сочиняющихъ по навыку, такъ какъ не знающiе нотъ, поютъ съ голоса. — Сей разборъ покажетъ намъ между прочимъ и таланты Стихотворца, и его способы прiобрћтенныя. Предлагаемая мною Ода всћмъ извћстна;

но, для лучшаго соображенiя между частями, почелъ я нужнымъ помћстить ее здћсь. Вотъ она:

Пошелъ, и — гдћ Тристаты злобы?

Чему коснулся, все сразилъ!

Поля и грады — стали гробы:

Шагнулъ — и царство покорилъ!

О Россъ! о подвигъ исполина!

О всемогущая жена, — Безсмертная Екатерина!

Куда — и что еще — уже полна Великихъ вашихъ дћлъ вселенна.

Какъ ночью зћздъ стезя, по небу протяженна, Дћянiй вашихъ цћпь въ потомствћ возблеститъ, И мудрыхъ удивитъ. — Ужь ваши имена, Трiумфъ, побћды, трудъ, не скроютъ времена, Какъ молньи быстрыя, вкругъ мiра будутъ течь.

Полсвћта очертилъ блистающiй вашъ мечь;

И славы громъ, Какъ шумъ морей, какъ гулъ воздушныхъ споровъ, Изъ дола въ долъ, съ холма на холмъ, Изъ дебри въ дебрь, отъ рода въ родъ, Прокатится, пройдетъ, Промчится, прозвучитъ, И въ вћчность возвћститъ, Кто былъ Суворовъ!

По бранямъ Алексадръ, по доблести Стоикъ, Въ себћ ихъ совмћстилъ, и въ обоихъ великъ.

Чорная туча мрачныя крыла, Съ цћпи сорвавъ, весь воздухъ покрыла, Вихрь полуночный летитъ богатырь!

Тьма отъ чела, съ посвиста пыль;

Молньи отъ взоровъ бћгутъ впереди, Дубы грядою лежать позади.

Ступитъ на горы — горы трещатъ;

Ляжетъ на воды — воды кипятъ;

Граду коснется — градъ упадаетъ;

Башни рукою за облакъ кидаетъ;

Дрогнетъ природа, блћднћя предъ нимъ, Слабыя трости щадятся лишь имъ.

Ты-ль, Геркуесъ нашъ, новый, полночный, Бурћ подобный, быстрый и мочный, Твой ли, Суворовъ се образъ побћдъ?

Трупы враговъ и лавры твой слћдъ!

Кћмъ ты когда бывалъ побћждаемъ?

Все ты всегда вездћ превозмогъ!

Новый трофей твой днесь созерцаемъ:

Тронъ подъ тобой;

корона у ногъ, Царь въ полону! ужасъ ты злобнымъ, Кто былъ Царицћ твоей непокорнымъ.

И се въ небесномъ вертоградћ, На злачныхъ вижу я холмахъ, Благоуханныхъ рощь въ прохадћ, Въ прозрачныхъ радужныхъ шатрахъ, Предъ сонмами блаженныхъ Россовъ, Въ бесћдћ ихъ вождей, Царей.

Нашъ звучный Пиндаръ, Ломоносовъ, Сидитъ;

— и лирою своей Безплотный слухъ ихъ утћшаетъ;

Поетъ безсмертныя дћла, уже, какъ молнiя, пронзаетъ Ихъ свћтлу грудь его хвала;

Златъ медъ блеститъ въ устахъ пунцовыхъ, Зари играютъ на щекахъ;

На мягкихъ, зыблющихъ, перловыхъ, Они возлегши облакахъ, Небесныхъ арфъ и дћвъ внимаютъ Поющiй тихострунный хоръ.

Въ безмолвьи сладко утопаютъ, И склабя восхищенный взоръ, Взираютъ съ высоты небесной На храбрый, вћрный свой народъ, Что доблестью, другимъ безвћстной, Еще себћ вћнцы беретъ, Еще на высоту возходитъ, Всевышняго водимъ рукой, Великiй Петръ къ нимъ взоръ низводитъ;

И въ ревности своей святой, Какъ трубный громъ межь горъ гремитъ, Герой героямъ говоритъ:

О вы, сћдящи въ сћни райской!

Одћньтесь въ свћтлы днесь зари!

Востань, великiй Мужъ Пожарскiй!

И на Россiю посмотри:

Ты усмирилъ ея крамолу, Избралъ преемника престолу, Росадникъ славы насадилъ;

И се рукой Екатерины Твои теперь пожаты крины, Которы сжать я укоснилъ!

Она нашъ домь разпространила, И славой всћхъ насъ превзошла, Строптиву Польшу покорила, Которая твой врагъ была.

Прорекъ Монархъ, и скрылся въ сћнь.

Герои Росски всколебались, Сћдымъ челомъ приподнимались, Чтобы узрћть Варшавы плћнъ.

Лежитъ измћнница, и взоры Потупя, обращаетъ вкругъ;

Терзаютъ грудь ея укоры;

Что раздражала кроткiй духъ, Склонилась на совћтъ змћиный, Отвергла щитъ Екатерины, Не могши дружбы къ ней зберечь, И се днесь надъ Сарматомъ плћннымъ, Навћсясь шлемомъ опереннымъ, Всесильный Россъ занесъ свой мечь.

Сидитъ орелъ на гидрћ злобной;

Подите, отнимите львы!

Стремися съ фурiей сонмъ грозной!

Герой, отъ Лены до Невы, Возлегши на лавровомъ полћ, Ни съ кћмъ не съединяясь болћ, Лишь мудрой правимый главой, Щитомъ небеснымъ осћняясь, На вћру, вћрность опираясь, Одной васъ оттолкнетъ ногой.

О стыдъ! о срамъ неимовћрный!

Быть Россу другомъ и робћть!

Пожаръ тушить стараться зћльный, И бывъ въ огнћ, охолодћть!

Мнить защищать Монарши правы, И за корысть лишь воевать, Желать себћ безсмертной славы, И не сражаясь отступать;

Слыть недругомъ коварству злому И чтить его внутрь сердца ядъ!

Но ты, народъ, подобно грому, Котораго мечи въ дали звучатъ!

Доколћ твердъ, единодушенъ, Умћешь смерть и скорби презирать, Царю единому послушенъ, И съ нимъ по вћрћ поборать По правдћ будешь лишь войною:

Великiй духъ! твой Богъ сь тобою!

На что тебћ союзъ! о Россъ!

Шагни, и вся твоя вселенна.

О ты, Жена благословенна, У коей сынъ такой колоссъ!

Къ толикимъ скиптрамъ и коронамъ, Странамъ, вадћемымъ Тобой, Со звукомъ, громомъ и со звономъ Еще одну его рукой Прiйми корону принесенну, И грудь во браняхъ утомленну Спћши спокойствомъ врачевать.

Твое ему едино слово Отраду, духъ, геройство ново И щастье можетъ даровать!

А ты, кому и Музы внемлютъ, Младый наперсникъ, чашникъ, Кронъ, Предъ кћмъ Орелъ и громы дремлютъ И вседробящiй молнiй огнь!

Налей мнћ кубокъ твой сапфирный, Звћздами, перлами кипящь, Да нектаръ твой небесный, сильный, На лоно нћжныхъ Музъ клонящь, На мћсто громовъ, звуковъ бранныхъ, Воспћть меня возбудитъ миръ.

И се уже въ странахъ кристальныхъ Несусь, оставя дольнiй мiръ;

Огнистый солнца конь крылатый Летитъ по воздуху и ржетъ.

Съ ноздрей дымъ пышетъ синеватый, Со удилъ пћна клубомъ бьетъ, Струями искры сыплютъ взоры:

Какъ овны, убћгаютъ въ горы;

— И вь божескомъ восторгћ семъ Я вижу вь тишинћ посвћта! — Живи, цти несмћтныны лћта, О Царствующая на немь!

Кто лучшiй столькихъ странъ владћтель Какъ не въ коронћ добродћтель?

Пошелъ — и царство покорилъ. Это есть изложенiе цћлой Оды, музыкальной речитативъ, въ которомъ коротко и сильно показано все ея содержанiе;

показана причина отечественной радости и Торжества. — Такъ началъ Моисей свой благодарственный Гимнъ Богу по прехожденiи чрезъ Чермное море, единственный и несравненный, какой токмо оставила намъ древность.

Онъ начинается: Поимъ Господеви и пр. Я не останавливаюсь на словахъ: пошелъ, шагнулъ, и царство покорилъ. Въ стихахъ сихъ нћсколько смущается соображенiе близостiю словъ неравно-высокихъ: шагнулъ, и покорилъ. Когда Гомеръ представляетъ разъяреннаго Нептуна, сдћлавшаго только четыре шага до Илiона: я постигаю быстроту движенiя;

но шагнуть и покорить царство: это не такъ удачно связывается, и не такъ, какъ въ прекрасныхъ словахъ Юлiя Цезаря: пришелъ, увидћлъ, побћдилъ, гдћ быстрая постепенность очевидна: ибо въ словћ покорять заключается уже продолженiе времени. Впрочемъ, краткость и сила перiода замћняетъ съ обольщающимъ избыткомъ сiю маленькую неточность. — Спокойной, холодной Прозаистъ сталъ бы насъ медленно вводить въ сiю сцену. Онъ бы объявилъ: кто пошелъ, какъ пошелъ.

Стихотворецъ восторженный вдругъ видитъ себя посреди сцены, посреди ужасовъ боя, посреди торжества побћды, и, обнимая все сiе очами воображенiя, страсти, не можетъ думать, чтобъ и всћ его слушатели не созерцали же того, что онъ созерцаетъ, и не чувствовали того, что онъ чувствуетъ. — Такъ сестра, восхищенная нечаяннымъ возвращенiемъ брата, или другъ, обрадованный прибытiемъ друга, вбћгаетъ въ комнату своихъ родителей, и не въ силахъ произнести его имени, говоритъ только: онъ прiћхалъ, онъ прiћхалъ, онъ! онъ! какъ будто всћ должны знать, кто долженъ быть онъ, тотъ любезнћйшiй. — Восторгъ естественно и просто выраженный, производящiй полное свое дћйствiе! Столь же естественъ переходъ отъ сего изложенiя или речитатива къ слћдующему, какъ будто къ нћкоторой арiи, изъявляющей вмћстћ радость и удивленiе: О Россъ о подвигъ исполина — Царицћ твоей непокорнымъ. Въ вопросахъ:

куда и что еще, заключается особенная сила. — Державинъ представляетъ не какъ живописецъ, но какъ Поетъ, лица свои въ дћйствiи. — Симъ, едва вћроятнымъ подвигомъ Царица и водимый Ею побћдитель не утомились;

преодоленiе величайшей трудности не останавливаетъ ихъ: они готовы, они стремятся далће къ новымъ подвигамъ. — Изображенiе опочившаго среди трiумфовъ Героя было бы не столь прiятно, не столь возвышенно. — Уже полна великихъ вашихъ дћлъ вселенна. — Просто и прекрасно. — Не разпространяюсь о блистательномъ сравненiи: какъ ночью звћздъ стезя — и мудрыхъ удивитъ;

оно конечно скорће восхититъ молодыхъ поэтовъ, но, кажется мнћ, нћсколько выисканнымъ для сердца восторженнаго, особливо сiя блестящая цћпь дћянiй. Я замћчу здћсь съ большимъ удовоьствiемъ тонкую, благородную черту, заключающуюся въ одномъ словћ: вашихъ, которое умышленно Стихотворцемъ повторено нћсколько разъ — Державинъ, какъ патрiотъ и Поэтъ, не славитъ одну токмо Государыню: онъ сливаетъ труды Ея съ трудами подданнаго, Ея славу съ его славою, Ея имя съ его именемъ.

Какъ сладтостно должно быть такое чувство и для Екатерины, и для Ея достойнаго Росса! — Щастливы Монархи, которыхъ слава при жизни и въ самое позднее время не отдћляется отъ славы народа! — И мудрыхъ удивитъ. — Въ словћ: мудрыхъ, заключается сила: она, цћпь и пр.

изумитъ самую мудрость, коя видитъ далће, судитъ строго. Грамматика охотно прощаетъ Стихотворцу, что онъ, вмћсто именъ, поставилъ имена;

очень вћроятно, что и Риторика извинитъ эту непостепенность: Трiумфъ, побћды, трудъ и свћтила, названныя молнiями, ибо молнiя освћщаетъ вдругъ, а не течетъ вокругъ мiра. — Прекрасная мысль! дћла, имена Екатерины и Росса будутъ новыми свћтилами, озаряющими нравственный миръ! Но каковъ этотъ мечь, который очертилъ полвселенны! какова рука, которая должна управлять имъ! — Кажется, я вижу вождя Небесныхъ Силъ Михаила, изъ селенiй горнихъ устремляющагося на мятежниковъ ада! кажется, вижу его копiе, простирающееся отъ Востока до Запада! Таковы должны быть стихотворныя образы! они возвышаютъ и поражаютъ душу какимъ то яркимъ свћтомъ! И славы громъ — Суворовъ. Картина для слуха и для взора! но, кажется, есть въ ней подробности, не столь разительныя для читателя опытнаго, какъ предыдущiя. Можемъ ли мы услаждаться игрою словъ, смотрћть на холмъ и дебри, какъ слухъ прокатится, и тутъ же пройдетъ и тутъ же промчится;

и тутъ же прозвучитъ изъ дола въ долъ, съ холма на холмъ, смотрћть при этомъ ужасномъ мечћ, при сiянiи свћтилъ, обтекающихъ вселенную, при этой стезћ звћздъ по небесамъ, столь велелћпно ихъ препоясавшей лучезарною, огненною полосою! — Мысль не успћваетъ за Державинымъ. Захочетъ ли потомство узнать характеръ Суворова? — Онъ живописуется весь въ одномъ стихћ:

По бранямъ Александръ, по доблести Стоикъ, и въ обоихъ великъ.

Но Стихотворецъ не доволенъ симъ опредћленiемъ;

онъ видитъ Героя своего въ буряхъ:

(Черная туча мрачныя крыла — кто былъ Царицћ твоей непокорнымъ.) Это, безъ всякаго сомнћнiя, прекрасное мћсто показываетъ впрочемъ, какъ трудно быть безпрерывно возвышеннымъ безъ натяжки, или безъ утомленiя. Одинъ изъ древнихъ Поэтовъ представилъ Энцелада, который ставилъ горы на горы для того, чтобы взойти на небо. Онъ поднялъ на плеча свои Оссу, чтобъ вознести ее на Пелiонъ, и въ ту самую минуту полилась по хребту его цћлая рћка, произтекающая изъ сей горы: вотъ смћшная черта, которая изпортила всю картину, столько возвышенную! — Мнћ кажется также, не предаютъ ничего великолћпной картинћ Державина стихи такiе, какъ:

башни рукою за облакъ бросаетъ;

это слишкомъ игриво для бурнаго вћтра;

также: градъ упадаетъ, когда коснулась буря;

градъ въ семъ смыслћ можетъ разрушиться а не упасть;

также:

кћмъ ты бывалъ, когда побћждаемъ, все ты всегда вездћ превозмогъ и пр. Душа наша въ своихъ наслажденiяхъ чрезвычайно нћжна и раздражительна: одинъ звукъ неровной, вышедшiй изъ тона, или не столь сильной, тотчасъ разрушаетъ ея очарованiе. — Но Державинъ опять уже на высотћ паренiя своего. Что можетъ быть сильнће слћдующихъ краткихъ словъ: Тронъ подъ тобой, корона у ногъ, Царь въ полону! — Можно ли послћ сихъ выражнiй критиковать:

ужасъ ты злобнымъ, кто и пр.? — Покоренiе Варшавы тћмъ было для насъ прiятнће, что оно заключало въ себћ праведное мщенiе за безчисленныя обиды, нћкогда причиненныя Поляками нашимъ предкамъ. Это была война за отечественную славу, нћкогда оскорбленную;

это трiумфъ, посвященный потомками предкамъ. Надобно, чтобы они соединили съ нами свою радость, чтобы утћшилсь въ горестяхъ, нћкогда и пртерпћнныхъ. — Посмотрите: Поетъ отверзаетъ вамъ небеса, и вы ихъ видите подобно вамъ торжествующихъ: они слышатъ васъ — сiи любезнћйшiя тћни рздћляютъ съ вами ваши удовольствiя! онћ благословляютъ васъ: И се въ небесномъ вертоградћ — чтобы узрћть Варшавы плћнъ. Не льзя сказать, что болће высокое благоразумiе, или воображенiе изобрћло и украсило эту картину. Вы видите по связи, что она не родилась сама собою, но приготовлена, непремћнно должна быть прежде обдумана, измћрена и разположена! — Не льзя изобрћсть ничего приличнће, натуральнће! — Сколько прекраснћйшихъ мћстъ, на которыхъ такъ прiятно покоится наше воображенiе! — Я люблю видћть сихъ вождей и Царей, которые и тамъ, на небесахъ, обитаютъ посреди прежнихъ своихъ любимыхъ подданныхъ, посреди прежнихъ товарищей своихъ на битвћ, вмћстћ нћкогда страдавшихъ за Вћру и Отечество, и теперь вмћстћ веселятся тћмъ же семействомъ, тћмъ же обществомъ!

Люблю видћть Ломоносова вмћстћ съ Державинымъ: одинъ поетъ на небћ, другой показываетъ намъ поющаго! — Два великiя Генiя стоятъ на ряду! — Люблю видћть нћкоторыя черты старинныхъ нашихъ обычаевъ, старинныхъ пиршествъ! Этотъ Руской нектаръ, златый медъ въ устахъ пунцовыхъ, эти перловыя, мягкiя облака, сiи небесные ковры, сiи небесныя дћвы и арфы: — какая небесная роскошь! — Теперь пусть говорятъ, что отъ Оды не возможно требовать плана! Онъ долженъ быть и есть въ творенiяхъ великихъ Писателей;

тћмъ труднће сохранить его, что онъ скрытъ, и имћетъ всћ наружныя признаки безпорядка, столь свойственнаго изступленному воображенiю и пламеннымъ чувствамъ. Пускай говорятъ, что чувства свободны отъ всякаго плана, отъ всякаго стћсненiя;

это не справедливо. Природа и въ самую бурю, когда все, кажется, готово разрушиться, не теряетъ своей стройности, или лучше, самая буря имћетъ свои законы, начало, переходы и конецъ;

почему же не должны имћть сего порядка, сихъ законовъ бури сердечныя? — Въ порывахъ чувствъ есть своя система постоянная и вћрная: ее то долженъ открыть и исполнить Стихотворецъ. — Но… вспомнимъ, что мы въ сћни райской, гдћ объ системахъ не спорятъ… Не чувствуетели вы сладкаго благоговћнiя, потрясающаго вашу душу? Преклонитесь: это Петръ, обновитель, образователь своего Отечества! Онъ учреждаетъ торжество небесъ, Онъ судитъ подвиги Екатерины, побћды Суворова! — и съ кћмъ судитъ — съ Пожарскимъ, бичемъ Поляковъ, спасителемъ трона, независимости Россiйской! — Сколько идей возбуждается сими великими именами! — Открывается бездна нещастiй, въ которую ввержена была Россiя, и скрежещетъ еще лютость варваровъ, и слышны еще стенанiя изможденной Москвы, — но се, процвћла ея свобода, — образованiе Отечества, утвержденiе Россiи между политическими державами, огражденiе предћловъ, внутреннее устройство;

— ряд великихъ Гоударей, слћдующихъ единому великому плану Петра Перваго и наконецъ Екатерина, совершающая то, что предложли ея предшественники сiи благодћтели Отечества: рай мыслей сладостныхъ, утћшительныхъ! — Кто прежде былъ страшенъ, тотъ лежитъ теперь попранный, окованный узами униженiя! Что мы прежде были и что теперь, усмиривъ столь сильнаго, столь безпокойнаго непрiятеля!!! Можно ли хвалить вмћстћ такъ прiятно, и такъ нћжно! и — Петръ Первый говоритъ:

Она нашъ домъ разпространила, И славой всћхъ нась превзошла;

Строптиву Польшу покорила, Которая твой враг была… * (Изрекъ Монархъ, и скрылся въ сћнь!) Непрiятно разставаться съ Особою, предъ которой благоговћешь и Которую любишь;

въ семъ отношенiи черта: скрылся въ сћнь, не имћетъ полнаго своего эстетическаго дћйствiя;

но она гораздо прiятнће Ангеловъ, смотрящихъ сквозь хрустальную дверь небесъ на торжествующихъ смертныхъ. Здћсь величiе Героя не унижено.

Въ этомъ замћчанiи виноватъ самъ живописецъ: для чего онъ такъ прелестно пишетъ? — Для чего показавъ картину очаровательную, отнимаетъ ее такъ скоро? — Слћдующая картина вознаграждаетъ васъ за вашу патрiотическую ревность! — Радость о низложенiи непрiятельницы пролетћла въ сонмахъ блаженныхъ Героевъ. — Они возколебались, чтобы узрћть ея плћненiе.

— Прекрасно! Но нужно ли представлять ихъ, приподнимающихъ чела свои? они смотрятъ съ высоты небесъ. — Впрочемъ это показываетъ, можетъ быть, святое нетерпћнiе праведниковъ, увидћть скорће славу отечественную! — Все прекрасно! — Что еще сказать выше и болће въ похвалу Монархини? — Но Генiй обрћтаетъ новое средство, и обрћтаетъ его въ глубинћ сердца человћческаго. Велика побћда надъ сильнымъ, ожесточеннымъ непрiятелемъ;

но гораздо большая, — заставить его самаго раскаиваться въ своихъ несправедливостяхъ, заставить его, оправдывать свою Побћдительницу, удивляться Ей, благоговћть предъ Нею: вотъ вћнецъ, драгоцћннћйшiй для всћхъ завоевателей! Искусство краснорћчiя торжествуетъ: Лежитъ измћнница — одной васъ оттолкнетъ ногой). Стихотворное изображенiе! Но въ сихъ двухъ строфахъ заключаются двћ картины, которыя, будучи обћ мастерскiя, не могутъ, кажется, слћдовать одна за другою. — Лежитъ измћнница и, взоры потупя, обращаетъ вкругъ и пр. Потомъ непосредственно плћнный Сарматъ, надъ которымъ всесильный Россъ занесъ свой мечь;

(плћннаго не сћкутъ, не рубятъ: и потомъ Орелъ, возсћдящiй на злобной гидрћ, при защищенiи львовъ, вћроятно тогдашнихъ крамольныхъ ея защитниковъ, отражаемыхъ Героемъ, простершимся отъ Лены до Невы. Трудно все это помћстить въ одной рамћ. Измћнница, Сарматъ, Гидра все таже Польша;

все говорится объ одномъ и только подъ разными образами, изъ которыхъ, еще повторяю, каждой очень хорошъ;

но всћ вмћстћ мешаютъ другъ другу. И какъ гидру защищать, или отнимать львамъ? — Когда представляемъ мы въ аллегорiи звћрей, то, кажется, непремћнно должны охранять ихъ естественныя между собою отношенiя;

между гидрой и львами нћтъ отношенiй и связей. — Потомъ употребивъ аллегорiю, должно ее выдержать. — Пћснопћвецъ вышелъ уже изъ нее, говоря объ Россћ, занесшемъ ужасной мечь;

еще болће отъ нее удалился, перемћнивъ совершенно сцену представленiя Героя, возлежащаго отъ Лены до Невы, и толкающаго львовъ ногою! — Замћтимъ и здћсь искусство Пћснопћвца;

онъ представляетъ низверженную измћнницу въ состоянiи раскаянiя;

грудь ея терзаютъ укоры за то, что раздражила кроткiй духъ Екатерины, что отвергла я покровительство, и за то единственно теперь наказывается!

— Самая кара становится не мщенiе, но исправленiе, дћйствiе божественнаго правосудiя! — Какъ блистательно явлены дћла благотворительной Побћдительницы! Усомнясь нћсколько въ столь близкомъ соединенiи разнородныхъ картинъ, еще не могу умолчать о красотћ одной изъ нихъ, разсматриваемой отдћльно, о семъ холодномъ мужствћ Росса, который, будучи управляемъ мудрою Главою, осћненный щитомъ небеснымъ, опершись на Вћру и вћрность, безъ всякой посторонней помощи съ презрћнiемъ женетъ отъ себя враговъ своихъ. — Вся эта картина понравится всегда патрiотическому сердцу, кромћ, можетъ быть, послћдняго стиха, которой не въ тонћ Оды. Теперь Стихотворецъ, какъ лице, участвующее во всћхъ прежде представленныхъ сценахъ, говоритъ самъ отъ себя вћроломному народу, и послћ побћдителямъ Россiянамъ. — Таковъ священный санъ Барда;

театръ его: вселенная и вћки, ему внимаютъ Цари и народы. — * Безсмертный Пћснопћвецъ!.. а теперь? — сколько предметовъ для Твоей златострунной лиры?..

О стыдъ, о срамъ немовћрный — О ты въ женахъ и пр.) Но мы должны прежде замћтить удивительный переходъ, которой сдћлалъ Державинъ отъ первыхъ картинъ къ послћднимъ. — Всего прiятнће для души нашей, когда она возвышается, и чувствуетъ свое возвышенiе. И такъ, перенося ее въ небо, Стихотворецъ исполнялъ ее величественнымъ удовольствiемъ: но какимъ образомъ спустилъ онъ ее съ небесъ, на сiю бренную землю, не давъ ей почувствовать неудовольствiя, проистекавшаго отъ разлуки съ прiятнћйшими мечтами? — Должно признаться, что это самой труднћйшiй подвигъ. Превосходнћйшiе Писатели рћдко совершали его удачно.

— Обыкновенно, въ такомъ мћстћ ставили точку: конецъ. — Державинъ очаровалъ насъ, и не далъ намъ примћтить перехода. Гдћ же онъ насъ низводитъ? — Тамъ, гдћ: Герои Росски взколебались — лежитъ измћнница, и взоры потупя, обращаетъ вкругъ. — Вы обращаетесь на предметъ самой для васъ торжественной;

ибо на униженную непрiятельницу прiятно обратиться.

Вы, или взоры ваши спускалися не одни, но вмћстћ со взорами блаженныхъ Героевъ прадћдовъ.

— Не прiятно ли быть вмћстћ съ ними?.. Небеса не закрылись;

вы отъ нихъ не отдћлены: и сцена въ воображенiи осталась вся та же, какая была прежде: отверстое небо, на облакахъ Герои, а на земли Россы торжествующiе. Естьлибъ не было этого перехода, то пiэса должна или кончиться, или все прочее не относилось бы къ главному предмету;

другими словами, нарушилось бы единство. — Самое лучшее средство для всћхъ писателей Одъ, стараться всегда изъ своихъ мыслей, чувствованiй и картинъ предсталять драмматическую сцену съ Актерами и зрћлищемъ. — Дайте всему пристойное положенiе, а сами будьте на время зрителями: тотчасъ откроется, что прилично, что не прилично, что въ своемъ мћстћ, и что нћтъ. И такъ натурально, что при настоящемъ торжествћ обитателей небесныхъ, возлежащихъ на облакахъ, и жителей земныхъ, ликующихъ о столь знаменитыхъ завоеванiяхъ предъ очами скованной плћнницы, терзающей себя въ отчаянiи, предсталъ священный пророкъ, или вдохновенный Бардъ къ народамъ. — Такимъ образомъ утверждена связь между предыдущею и слћдующею строфою, и доказано, что Стихотворецъ ни мало не унизился въ ходћ своей Оды, начавъ говорить отъ своего лица: — О стыдъ! о срамъ неимовћрный — и чтить его внутрь сердца ядъ. — Что можетъ быть натуральнће, какъ послћ путешествiя по морю, вышедши на берегъ, воспоминать о прошедшихъ опасностяхъ извћстныхъ и неизвћстныхъ, которыхъ пловцы избћжали? Что прiятнће для воина, какъ воспоминать прошедшiя бури брани, всћ ужасы, напасти, измћны, вћроломства друзей, и когда при всемъ этомъ война кончилась щастливо? Чувство сея радости и чувство патрiотическаго негодованiя къ невћрнымъ союзникамъ, которые повергли опасностямъ нашихъ братiй и друзей, начертало сiю строфу. — Въ связи ли она съ предыдущими? Конечно. Это не что иное, какъ новой способъ, возвысить важность побћды, 1) тћмъ, что она окончана была покоренiемъ цћлаго Царства;

2) тћмъ, что отмщены предки: 3) тћмъ, что прiобрћтена собственными силами безъ всякiя помощи, и притомъ при коварныхъ умыслахъ союзниковъ, которыхъ усилiя остались тщетными. Вы изволили примћтить, что Стихотворецъ обращается около своего предмета безпрестанно въ то время, когда, по видимому, онъ будто бы покинулъ его, и говоритъ безъ всякаго намћренiя о Союзникахъ, кои не держатъ своего слова: новое искусство закрыть планъ! — (Но какая тебћ нужда въ нихъ, о Россъ! Но ты народъ — и вся твоя вселенна.) Особенно прiятно встрћчать въ самыхъ торжественныхъ Одахъ Державина всегда черты нравоучительныя. — Похваляя Росса, онъ наноминаетъ, какъ Патрiотъ, при всякомъ случаћ и тћ доброты, которыми Россъ возвысился, и тћ силы вспомогательныя, на которыхъ основано его величiе и благоденствiе: твердость, единодушiе, презрћнiе скорби и смерти, повиновенiе власти, правду, вћру и Бога! съ сими неизмћнными друзьями конечно: шагни — и вся твоя вселенна! — Обращенiе къ Великой Императрицћ также очень трогательно… Примћтно нћкоторое утомленiе Поэта, но не паденiе, не слабость… Да не подумаютъ почтеннћйшiе мои Слушатели, чтобы чрезъ это утомленiе разумћлъ я недостатокъ: напротивъ того! во многихъ знаменитћйшихъ Писателяхъ въ концћ Оды сей оттћнокъ есть искусственной. Ибо что такое Пћвецъ? — Тоже, что Пиќiя, сћдящая на треножникћ и дающая отвћты. Она ожидаетъ бога Аполлона, которой исполняетъ ее своимь духомъ. Сiи вдохновенiя бываютъ, и должны быть кратковременны;

сiи усилiя превозмогаютъ слабую природу человћческую. — Поэтъ совершилъ свое откровенiе, и долженъ казаться утомленнымъ;

ибо былъ обителiю силы сверхъестественной, обителiю бога. Въ противномъ случаћ онъ вышелъ бы изъ предћловъ вћроятiя. — Горацiй всегда, Державинъ во многихъ случаяхъ сохраняютъ сiе правило, почерпнутое ими конечно не изъ книгъ, но въ самомъ своемъ сердцћ. — Поручивъ побћдоноснаго Росса храненiю и врачеванiю благодћтельной Монархини-Матери, Поэтъ обращается къ Ганимеду. А ты — возбудишь пћть миръ.) И могъ ли небесный виночерпiй отказать генiю Державина! Ему принадлежитъ амврозiя, или безсмертiе, — пламень вдохновенiя, вино стихотворнаго пророчества! Писатель разумћлъ безъ сомнћнiя сей небесной даръ, потребной для прославенiя мира, котораго онъ желалъ, какъ сынъ Отечества, и которой близокъ былъ по обстоятельствамъ. — Пусть было бы это одно желанiе: оно уже драгоцћнно! И въ какомъ приличномъ, по сердцу Писателя, мћстћ! Услышана молитва Державина: и се уже въ странахъ эфирныхъ — Я вижу въ тишинћ полсвћта. Теперь очевидно, что онъ ни мало не ослабћлъ въ своемъ паренiи. Обращенiе къ Государынћ столь простое, не украшенное потому натурально, что оно изображаетъ чувство благоговћнiя и нћкоторой боязни, раждающейся въ насъ, при воззрћнiи на лице великаго, могущественнаго человћка! Державинъ кончилъ столь же высоко, какъ началъ, хотя въ срединћ иногда, и казался ниже обыкновеннаго своего паренiя. Довольно, что онъ достигнулъ свей цћли. Прекрасно сравниваетъ Кастельветро Пиндара съ кораблемъ, вынесеннымъ изъ гавани бурею. — Сперва онъ былъ видимъ во всемъ своемъ блескћ;

— буря усилилась: — онъ является то на поверхности воды, то подъ водою — то въ пламени, то во мракћ. — Стоящiе на берегу почитали его уже погибшимъ, потонувшимъ;

но вдругъ небо просiяло, море утихло, и корабль стоитъ на берегу.

— Сравненiе хорошо для Оды;

но оно же показываетъ и излишнiя отступленiя Пиндара отъ своего предмета, многiя темноты, которыя чувствовали даже его современники, излишнюю свободу въ порядкћ и ходћ. — Прочитанная мною теперь Ода Державина, при всћхъ своихъ порывахъ, свободна и отъ сего излишества. — Онъ ни на минуту не скрывался отъ взоровъ. Во всей Одћ одна сцена: небо и земля, вмћстћ лнкующiя. — Въ послћднихъ стихахъ чувствителенъ пламень обћтовъ усердныхъ подданнаго къ Императрицћ, сына къ Матери;

— и какъ можно лучше кончить? — Живи — добродћтель. Прекрасную Пћснь сiю разбиралъ я только въ одномъ планћ и ходћ, для того наиболће, чтобы опровергнуть мнћнiя о Стихотворствћ тћхъ, которые думаютъ, что оно состоитъ въ одномъ механическомъ устройствћ стопъ и въ риќмахъ!

— Чувствую, что мнћ говорить объ этомъ стыдно при почтеннћйшихъ Слушателяхъ и Слушательницахъ;

но я говорю противъ вреднаго мнћнiя, и долженъ былъ позволить себћ безнужныя нћкоторыя подробности. — Пусть знаютъ, что быть Стихотворцемъ, не только требуется великаго отъ природы дарованiя, но сверхъ того многотруднаго изученiя правилъ, искусства, природы и человћка, великихъ пособiй изъ другихъ наукъ;

— короче, пусть молодые поэты знаютъ что, духъ Философа, Стихотворца, Политика одинъ и тотъ же духъ. Что въ разсужденiи искусства замћтили вы въ сей Одћ, то самое есть и въ хорошей баснћ и въ хорошей пћснћ, и во всякой стихотворной бездћлкћ, состоящей изъ нћксолькихъ стиховъ, которую правильно написать такъ же трудно, какъ и большое сочиненiе. — Я часто слыхалъ, какъ хвалятъ нашихъ лучшихъ Сочинителей: — Какъ громко пишетъ Ломоносовъ! какъ гладко изъясняется Державинъ! какъ плавны стихи Дмитрiева! какъ нћжно пишетъ Сумароковъ! какъ чисто пишетъ Карамзинъ! какъ легко это переведено, или сочинено! — Милостивые Государи!

вы не хвалите, а оскорбляете вашихъ любезныхъ Поэтовъ. У насъ теперь, благодаря времени и привычкћ, всћ уже почти пишутъ гладко и чисто: но какъ же вы отличите первыхъ Писателей отъ посредственныхъ? — Гладкость, плавность, чистота, легкость, громкость, точность: все это вмћстћ не что иное, какъ только начала ихъ искусства. Ищите далће своихъ наслажденiй, и вы найдете ихъ въ тћхъ же самыхъ Поэтахъ, естьли рћшитесь изпытать и науку, и собственныя ваши чувства. — На вопросъ мой: какова Комедiя, отвћчаютъ мнћ съ восторгомъ: чисто нанисано!

— какова Трагедiя? — Отвћчаютъ: прекрасные стихи, и тотчасъ прочтутъ ихъ;

но красота Трагедiи и Комедiи состоитъ не въ однихъ только прекрасныхъ стихахъ. — Какова Сатира? — Отвћчаютъ: ну, ужь ћдка: всћхъ перебралъ! — Но это не все еще для Сатиры. — Надъ чемъ Стихотворецъ болће трудится, что болће всего обнаруживаетъ его таланты: планъ, характеры, дћйствiя, сохраненiе, измћненiе тоновъ: — объ этомъ никто не говоритъ ни слова, какъ о такомъ дћлћ, которое ничего не значитъ. — Теперь и питомецъ Музъ, не самозванецъ, скажетъ:

для когожъ я тружусь!.. И вотъ причина, отъ чего театръ нашъ наполненъ по большей части эпическими Трагедiями и Комедiями безъ характеровъ и дћйствiя;

апплодируютъ слову, не думая объ томъ, прилично ли оно, и на своемъ ли мћстћ! — Я видћлъ въ одной Руской Драмћ, прiобрћтшей благоволенiе Публики, какъ любовникъ услышавъ внезапно, что любовница его бросилась въ прудъ, вмћсто того, чтобы бћжать избавить ее, или утонуть вмћстћ съ нею, со всею набожностiю становится на колћни, и читаетъ продолжительную молитву о сохраненiи жизни ея. И многiе безъ памяти радовались, можетъ быть впрочемъ, и хорошей сей рћчи, произнесенной со всћми движенiями страстнаго человћка! — Публика школа писателя. — Ахъ, въ какой школћ учились Расинъ и Корнель! — Уважимъ самихъ себя, уважимъ науку и талантъ Стихотворца изъ любви къ самимъ себћ, и очистимъ чрезъ то собственныя наши удовольствiя!

Сiи бесћды начались въ 1812 году, и продолжались весь Великой Постъ по два раза въ недћлю. — Въ десять собранiй прочтена вся Іеорiя изящныхъ Наукъ. Я побужденъ былъ къ открытiю оныхъ Его Сiятельствомъ, Княземъ Борисомъ Владимировичемъ Голицынымъ, истиннымъ Патрiотомъ, который славно окончилъ поприще жизни своей на полћ брани за Отечество. Сей почтенный Мужъ, объћхавшiй всю просвћщенную Европу, какъ ученый и любитель отечественной Словесности, по возвращенiи своемъ, изъ особенной ко мнћ благосклонности, назначилъ въ собственномъ домћ огромную и прекрасную залу для сихъ бесћдъ, которыя удостоены были посћщенiя многими знаменитћйшими жителями Столицы. Первыя четыре бесћды напечатаны были въ Вестникћ Европы, въ концћ 1813 года. — Слћдующая теперь есть продолженiе предыдущей, имћющей предметомъ своимъ опредћленiе Изящнаго вообще. — По важности и нерћшительности мнћнiй, въ разсужденiи сего вопроса Эстетики, я долженъ былъ разбирать всћ предположенiя Ученыхъ, и выбралъ наконецъ одно, которое казалось мнћ болће подходящимъ къ истинћ, и такимъ, которое простће и удобнће можно было принаровить ко всћмъ родамъ Поэзiи.

Это есть: при надлежащей стройности, правильности и точности подражанiя, Занимательность предмета, основанная на отношенiи его къ намъ самимъ. Предлагаемое при семъ чтенiе есть нћкоторымъ образомъ доказательство предыдущаго, почерпнутое изъ разбора одной изъ прекраснћйшихъ Одъ Гна. Державина. — Будучи ободренъ многими почтеннћйшими Мужами, я, можетъ быть, съ наступленiемъ настоящей зимы открою вновь мои бесћды, которыхъ содержанiемъ будетъ разборъ знаменитћйшихъ нашихъ Стихотворцовъ, особливо драматическихъ. И сiи чтенiя будутъ, естьли обстоятельства позволятъ, также печатаемы, дабы изъ нихъ составился нћкоторый родъ курса Словесности, котораго первую Часть составляла Іеорiя, а другая будетъ заключать Критику.

М.

Бiографiя Мерзлякова изъ «Энциклопедiи Брокгауза Ефрона» Мерзляков Алексей Федорович — известный критик и поэт (1778 1830). Родился в небогатой купеческой семье. Учился в Пермском народном училище, где обратил на себя внимание «Одой на заключение мира со шведами», дошедшей до императрицы Екатерины II.

Его на казенный счет определили в университетскую Московскую гимназию. Студентом он сблизился с Жуковским и был членом «Дружеского литературного общества», задавшегося целью «очищать вкус, развивать и определять понятия обо всем, что изящно, что превосходно».

Многим обязан он советам Дмитриева. Первые поэтические опыты Мерзлякова появились в журнале Подшивалова: «Приятное и полезное препровождение времени» (1796). Молодой поэт подражал Ломоносову, Державину, Карамзину. В «Утренней Заре» Мерзляков поместил оду: «Непостижимому», явно рассчитанную на соревнование с одой Державина «Бог». Здесь напечатаны «Песнь Моисеева по прохождении Чермного моря», имевшая особенный успех, и перевод «Ars Poetica» («Наука Стихотворения») Горация. В 1804 г. Мерзляков получил степень магистра и кафедру российского красноречия и поэзии, которую занимал в Московском университете до самой смерти. В начале 1812 г. Мерзляков открыл серию публичных лекций, собиравших цвет литературного и аристократического общества. Прерванные нашествием Наполеона, лекции возобновились в 1816 г. и дали разбор популярнейших произведений тогдашней русской литературы. В общем Мерзляков был самым видным представителем университетской словесной науки в течение первой трети XIX в. При вступлении на кафедру он не нашел в русской литературе господства какой либо одной определенной и общественной школы. Авторитет Сумарокова казался непоколебимым, имя Ломоносова как поэта — священным. «Россиада» Хераскова считалась последним словом русского эпического гения;

с другой стороны, публика зачитывалась балладами Жуковского, и вместе с ним проникали туманные образы немецкого романтизма. Немного позже, в самый зрелый период профессуры Мерзлякова, стали появляться первые произведения Пушкина. Природный, весьма развитой художественный вкус помешал Мерзлякову замкнуться в классическую схоластику. Он первый отделил преподавание русской словесности от древних литератур и сообщил кафедре русской литературы самостоятельное значение. До Мерзлякова разбор образцов отечественного слова происходил на основании латинских риторик. Мерзляков внес в преподавание личный критический талант, выдвинул на первый план национальное содержание русских произведений и старые руководства заменил новыми. Но реформа дальше не пошла. У Мерзлякова не оказалось достаточно смелости и энергии, чтобы окончательно порвать с традициями педантизма. Он положил в основу своего преподавания сочинение немецкого эстетика Эшенбурга. Составленные им «Краткое начертание теории изящной словесности» и «Краткая риторика» представляли перевод или пересказ идей Эшенбурга;

но переводчик нередко вставлял в текст такие мысли, которые мало соответствовали подлиннику: «Произведения изящных искусств, — писал, например, Мерзляков, — как предмет чувствования и вкуса, не подвержены строгим правилам и не могут, кажется, иметь постоянной системы или науки изящного».

Несравненно важнее всяких правил — критика вкуса. Эта двойственность идей и приемов проходит через всю деятельность Мерзлякова. В теории он, например, согласно Горацию, делил всю поэзию на два рода — эпический и драматический, а лирическую поэзию включал в разряд эпической. Больше оригинальности и исторического значения представляют критические статьи Мерзлякова, появлявшиеся в «Трудах Общества Любителей Российской Словесности», в «Вестнике Европы» Каченовского и в журнале «Амфион», который издавал Мерзляков вместе с Ф. Ф. Ивановым и С. В. Смирновым. Встречающиеся здесь отзывы о важнейших писателях русской литературы часто отличаются большой критической проницательностью и художественным чутьем. В статье: «Рассуждение о российской словесности в нынешнем ее состоянии» («Труды», 1812, I) Мерзляков характеризует деятельность Тредьяковского, Сумарокова, Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, Крылова, совершенно независимо от теоретических пиитик. Значение «Телемахиды» Тредьяковского он старается определить с исторической точки зрения: по поводу Сумарокова и Озерова читает резкую отповедь подражанию французам, «умственному рабству» русских писателей;

по поводу Ломоносова высказывает порицание пристрастию к торжественным одам, так как «человек всего занимательнее для человека»;

с этой же точки зрения восхваляется Державин за употребление будничных, народных выражений. В «Вестнике Европы» Мерзляков напечатал пространные разборы сочинений Сумарокова, трагедий Озерова, «Мельника» Аблесимова (1817, части 94), в «Трудах» — статью о Державине (1820, XVIII) и «Письмо из Сибири» (1818, XI). Эти статьи следует считать наиболее полным отражением критического таланта Мерзлякова. В развенчивании произведений Сумарокова, в более точном и рассудительном определении поэтических заслуг Ломоносова и художественного таланта Державина Мерзляков явился предшественником Надеждина и Белинского. Ему недоставало, однако, цельности и последовательности руководящих принципов. «Вот где система», говорил он своим слушателям, указывая на сердце и сводя критику, таким образом, к впечатлениям, которым вдобавок предстояло мириться с неизменными толками профессора о «правилах». Отсюда противоречия и сбивчивость представлений, на что и указал современник Мерзлякова, Веневитинов. Молодой критик отметил еще и другой, едва ли не более существенный, недостаток эстетики Мерзлякова:

профессор не следил за развитием своей науки, с течением времени даже совсем покинул изучение ее, лекции свои превратил в импровизации, в разборе произведений Ломоносова или Державина, случайно попадающихся на глаза при раскрытии книги на кафедре. Вновь возникавшие явления в области литературы заставали Мерзлякова врасплох: он или подвергал их суду с узкой схоластической точки зрения, или обнаруживал растерянность критической мысли. Так, в «Письме из Сибири» он напал на баллады и на «дух германских поэтов» на таком основании: «Что это за дух, который разрушает все правила пиитики, смешивает вместе все роды, комедии с трагедией, песни с сатирой, балладу с одой и пр. и пр.?» Появление Пушкина повергло Мерзлякова в смущение. Очевидцы рассказывают, что, читая «Кавказского пленника», Мерзляков плакал: «Он чувствовал, что это прекрасно, но не мог отдать себе отчета в этой красоте и — безмолвствовал». Двойственность и недоконченность отмечают Мерзлякова и как поэта. Он — лирик, совместивший все жанры, от классической оды до простой песни, легко становившейся достоянием даже нелитературной публики. Упражняясь в торжественном жанре Ломоносова и Державина, Мерзляков выражает патриотические и религиозные чувства посредством самых изысканных риторических фигур и в «высоком стиле». Довольно обширен у Мерзлякова отдел стихотворений на академические торжества;

здесь напыщенная форма искупается восторженной верой автора в науку. Гораздо большим поэтическим достоинством обладают песни и романсы Мерзлякова;

многие из них положены на музыку. Иногда сентиментальный тон вредит глубине чувства;

условные восклицания, шаблонные обороты встречаются часто — но некоторые песни Мерзлякова напоминают лучшие Кольцовские песни.

Таковы, например, «Я не думала ни о чем в свете тужить», «Чернобровой, черноглазой молодец удалой», «Ожиданье» («Тошно девице ждать мила друга»), знаменитое «Одиночество» («Среди долины ровныя»). В стихотворениях для детей отразилась гуманная натура автора;

особенной живостью отличается «хор детей маленькой Наташи». Мерзляков много переводил. Лучшие из его переводов — «Эклоги» Вергилия и Теокрита. Статьи и лекции Мерзлякова до сих пор не изданы. Поэтические произведения изданы Обществом любителей русской словесности в Москве в 1867 г., в двух частях, с примечаниями М. Н. Лонгинова. Биография Мерзлякова — в «Биографическом словаре профессоров и преподавателей Московского университета» (Москва, 1855, ч. II);

сведения о нем в книге М. Дмитриева «Мелочи из запаса моей памяти» (2 е изд., М., 1869). Оценку Мерзлякова, как теоретика и критика, см. у И. М. Белоруссова «Зачатки русской литературной критики» (вып. 2 й, 1888). — Ср. П. Н. Сакулин «Князь В. Ф.

Одоевский» (т. I, ч. 1, стр. 49 56). Новые архивные материалы — у В.М. Истрина, в статьях о Дружеском литературном обществе и младшем Тургеневском кружке («Журнал Министерства Народного Просвещения», 1910, № 8, и 1913, № 3);

«Архив братьев Тургеневых» (вып. 2 й, 1911).

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.