WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ЭДГАР ЛИ МАСТЕРС Из книги «Новый Спун-Ривер» Вступление и перевод с английского Андрея Сергеева * В Чикаго начала века Эдгар Ли Мастерс (1868—1950) был известным адвокатом и малоизвестным писателем. В

течение многих лет он выпускал довольно бесцветные книги стихов и прозы, принимал участие в литературной жизни города, дружил с Драйзером и Карлом Сэндбергом. Его литературная судьба резко изменилась в 1915 году после выхода «Антологии Спун-Ривер» — сорокасемилетний Мастерс стал знаменитостью. Книга его была первым сборником стихов в списках бестселлеров. Критика и собратья-писатели объявили его одним из выдающихся поэтов современности — и это как раз в годы небывалого поэтического расцвета, известного под названием «Американского возрождения». Он был по праву причислен к Большой пятерке поэтов американского поэтического возрождения 10—20-х годов:

Эдвин Арлингтон Робинсон, Роберт Фрост, Карл Сэндберг, Вэчел Линдзи, Эдгар Ли Мастерс.

Мастерс вырос в американской глуши, в маленьких среднезападных городках Питерсберге и Льюистоне — в книге он объединил их в Спун-Ривер (название реальное, есть такая река в штате Иллинойс). Тема американской провинции влекла его — он даже намеревался написать роман о Среднем Западе, долгое время был одержим этой идеей, однако замысел его упорно отказывался воплотиться в романных формах. Неожиданным спасителем оказался веривший в его талант редактор сент луисской газеты «Ридиз Миррор» Уильям Мерион Риди. Он как бы невзначай дал почитать Мастерсу «Греческую антологию» — сборник коротких стихотворений древнегреческих и византийских авторов. Среди этих стихотворений были и эпитафии, лапидарно обрисовывавшие главное в человеке и в его жизни. Мастерса переполняли образы, в сущности, того же рода. Однако провинциальные эпитафии, каких Мастерс видал на своем веку множество, — наихудшие образчики лицемерия и дурного вкуса.

* ЭДГАР ЛИ МАСТЕРС — Из книги «Новый Спун-Ривер» (Стихи.

Вступление и перевод с английского Андрея Сергеева) // Иностранная литература, 1989, № 5, 186–193.

Некоммерческое электронное издание. «Im Werden Verlag», 2007.

http://www.imwerden.de Возникла идея реалистической автоэпитафии: пройдя жизненный путь, человек как бы сам говорит о себе главное. Но и этого Мастерсу было мало. Человек сказал о себе все — но знает ли он о себе все? Другие могут добавить такое, о чем он даже не подозревает. И вот одна автоэпитафия корректирует другую, а третья может пролить неожиданный свет на первые две и так далее. Складывается подвижная калейдоскопическая мозаика, картина столь динамичная, что являет собою, по сути дела, многосюжетное построение. Такой богатой глубокой картины провинциальной жизни в США XX века дотоле не было даже в прозе: первые книги на эту тему появились годами пятью позже — «Уайнсбург, Огайо» Шервуда Андерсона, «Главная улица» Синклера Льюиса.

От имени своих героев поэт выступал то как реформатор публицист, то как глубокий психолог;

он и верующий и атеист, безучастный наблюдатель нравов и пронзительный лирик, пристрастный исследователь человеческого горя и радости, чистейшей воды идеалист доброго старого времени, вглядывающийся в вечное противоборство добра и зла, праведности и греха.

Написав и издав «Антологию Спун-Ривер», Мастерс внутренне не расстался со своим кровным материалом. С одной стороны, он еще не высказал все, что имел в виду;

с другой — среднезападные городки от года к году разрастались, видоизменялись, жизнь в них делалась грустнее и грязнее — и это, в свою очередь, требовало поэтического комментария.

В 1924 году вышел второй том «Антологии» — «Новый Спун Ривер», книга столь же правдивая и глубокая, как и первый том, но куда более беспощадная, резкая и мрачная. Она также завоевала огромное читательское признание. Это был тот же Спун-Ривер, но в изменившейся исторической обстановке: прошла война, городок захлестнула индустриализация, он стал придатком Чикаго.

Авторская интонация в этой книге становится более горькой, характеры более обобщенными, Мастерс анализирует слабости демократии, ее уступки плутократии и демагогии.

После «Нового Спун-Ривера» Мастерс выпустил в свет еще много стихов и прозы, не заслуживающих серьезного внимания.

Несмотря на почести, возданные ему Американской академией искусств и литературы, поэт уже в 30-е годы перестал участвовать в литературной жизни США. В 40-е годы читатель брал в руки старую, знакомую книгу, не подозревая, что автор ее здравствует. После долгой, лишенной ярких внешних событий жизни одинокий, забытый Эдгар Ли Мастерс скончался в филадельфийском доме для престарелых.

Главная книга его жизни, дилогия «Спун-Ривер», стала классикой XX века. Число ее изданий на родине давно перевалило за сотню. «Спун-Ривер» перевели на основные языки мира — у нас с тридцатых годов во всех антологиях американской поэзии печатались обширные выборки из прославленной книги. Сейчас издательство «Художественная литература» выпускает в свет первое полное русское издание «Антологии Спун-Ривер» и «Нового Спун-Ривера».

Уиллис Беггс Друзья Спун-Ривера, Достиг я вершины успеха?

Бережливость, труд, смелость, честность, Направленные на расширенье консервной фабрики, — Преобразились они во что-то иное, Нежели бережливость, труд, смелость, честность, По отношенью к консервной фабрике?

Являются ли механизмы цивилизации Самой цивилизацией?

Или они лишь орудья, и ими возводят фабрики Или Парфеноны?

Друзья Спун-Ривера, я построил себе тюрьму, Поставил стены между собой и полнотой жизни, Между собой и счастьем И знал лишь счастье трудиться.

И все время я видел в окно, Как погибает Америка, стремясь к жизни, Которой нельзя добиться Бережливостью, трудом, смелостью Во имя консервной фабрики!

Эзра Финк Я старался быть как старый Эллиот Хокинс, Из батраков выбился в учителя, Стал адвокатом, потом занялся политикой, Знаю полезных людей И в церкви заметен… (Вспомните мою речь о паденье Афин Из-за безнравственной нехристианской жизни.) Наконец был избран судьей в городской суд.

Затем стал партнером чикагского адвоката, Боролся против восьмичасового рабочего дня, Объединял промышленников.

Всегда деловит — дальше, дальше и вверх, вверх.

Умерен, верен жене — и никаких глупостей!

Наконец, назначен председателем треста.

Теперь я хозяин десятков тысяч рабочих И сотен миллионов долларов.

Купил консервную фабричку в Спун-Ривере;

Построил церковь в Спун-Ривере;

Я попечитель библиотеки в Спун-Ривере, Наблюдаю за выбором книг для библиотеки.

Построил себе гробницу в Спун-Ривере, На которой велел начертать слова:

«Блаженны мертвые, умирающие в Господе».

Генри Брекенридж Как письмоводитель судьи Арнетта Я регулярно вносил записи в тот том, Который пробил ему голову и убил, Ибо был сброшен с полки взрывной волной, Когда на консервной фабрике бак с бензином Вспыхнул и опалил Поскребыша Уэлди.

Перемены настали в жизни Спун-Ривера:

Вместо былых судов теперь учрежден Городской суд, и я в нем снова письмоводитель.

И вместо судьи толстого и добродушного, Выбранного горсткой своих из своих же, Мы имеем судейских в черных шелковых мантиях, А ими издалека командует Эзра Финк.

И вместо речей, веселья и остроумья И присяжных, которые то кричат, то хохочут (Красноречье тогда считалось великим даром), Тяжущиеся теперь входят, как свиньи на бойню, И вылетают с суда копчеными окороками;

Присяжные с лицами каменными, как у индейцев, Подпишут любой вердикт по приказу суда.

И если б ученый судья вдруг лишился места Или на него бы свалился тяжелый том, Это случилось бы от дуновения Эзры Финка, Шепнувшего слово из своего Нью-Йорка По радио!

Джей Хокинс Джей идет! Ушел с головой в газетные заголовки!

Я и попал под машину, читая, Как некий тип убивал девушек!

Годами торчал у газетных киосков В ожиданье последней чикагской газеты, Одержимый газетной привычкой Вдыхать пыль отвратительных новостей, Позора, ненависти, убийства:

Чей ресторанчик ограбили, кто заподозрен;

Кого осудили, кого линчевали;

Кого приговорили к повешенью;

Какого чиновника или губернатора Обвиняют во взятках, подкупе или растрате.

Кто развелся, какую пару застигли… (Было же в них хоть что-то чистое, честное — К чему пропечатывать их фотографии?) Сообщенья о ненависти, погоне, борьбе, Краже, обмане, похоти, порче, И кто был убит, и кого повесили.

Скажите мне, если жизнь полна красоты, Полна творчества и благородства, Почему об этом не пишут?

Мэр Марстон До меня каждого мэра, насколько можно упомнить, Поносили как мечтателя и демагога Или как вора и проходимца — И все же я вступил в должность с надеждой Облагообразить ее, отблагодарить избирателей, Не давать рвачам преступать законы.

Когда по старинке «Леджер» собрался продать Свою землю под парк, я наложил запрет.

Я отогнал от кормушки самых гнусных свиней.

И что получилось? Волна злодеяний Захлестнула — по крайней мере полосы «Леджера»!

Везде ограбленья, азартные игры, бутлегерство, Гнезда порока!

Пошли разговоры в церквах, Суды тоже подняли голос против меня.

Очернили мое имя и имя города — Убили меня, чтоб никто не мешал.

Друзья мои, эту мерзкую уголовщину Смеют звать демократией!

Рода Питкин Сет Комптон умер, и лишь потому Мы изгнали Вольни, Геккеля, Дарвина;

Карнеги подарил нам здание, А Эзра Финк подарил нам книги!

А в школе ведь я обучала Эзру, Помогла ему стать тем, чем он стал.

Как гордилась я званьем библиотекаря!

А Эзра своей заботой и властью Назначил закупочную комиссию.

Верой, историей и беллетристикой Мы стали воспитывать из детей Друзей закона и патриотов.

Мужчин, настоящих американцев!

Чем кормишь людей, тем они становятся:

Мясо для мускулов, дух для мыслей.

Кто знает, какого сорта юноша Выбьется в президенты Штатов И будет править ими, храня Их процветанье и чистоту, — Прочтя те книги, что Эзра Финк Одобрил и подарил Спун-Риверу?

Неизвестные солдаты Путник! Скажи спунриверцам, что, во-первых, Мы лежим здесь, послушные их словам;

И во-вторых, знай мы, что стоит за словами, Мы бы здесь не лежали!

Наст Уиленд У Уэдона над «колонкой редактора» Обычно стояло подобье девиза:

«Долой салун, да здравствует дом!» И всю жизнь он не оставлял их в покое И стравливал дом и салун друг с другом, И они бранились, почти воевали, Хотя в душе оставались друзьями.

Когда война между ними кончилась И гнусный салун был ниспровергнут, А дом победил — то что получилось?

Дом покорил себе гнусный салун, И заставил зализывать себе раны, И служить себе с чердака до подвала, В котором домашнее пиво, домашние вина И самогон из зерна и картошки Подавались так же свободно, как прежде В шумном трактире Бурхарда!

Еврипид Алексопулос И у меня было видение:

Дивный юноша с лирой возле аптеки Трейнора.

Люди слушали, проходили, ворчали, Возвращались и требовали, чтоб он работал Или убирался из города.

Он стал развозить уголь и продавать газеты, А вечерами играл на лире.

Соседи бранились: он учит мечтам и безделью.

А он опять заиграл на улицах.

Его ругали, освистывали, похваливали, А он нуждался в деньгах, нуждался.

И он отложил свою лиру — на музыку не проживешь!

Когда он взял ее вновь, то увидел, что струны ослабли.

Он настроил и заиграл — как никогда!

И тут уплыли его последние деньги.

Сгущались тени, молодость уходила.

Подрастали дети и требовали расходов.

Так что же, играть на лире или работать?

Все говорили: работать ради детей.

Их надо кормить и обучать, А лира — кому она только нужна?

И его убедили работать, только работать.

У него отросла седая длинная борода, Он сгорбился, а глаза ввалились, И пальцы стали толстыми, грубыми.

Теперь он не мог ни играть, ни работать.

Он сидел на скамейке в парке;

Внезапно лохмотья на нем растаяли, Как тучки на солнце, И он встал на церковный шпиль И плюнул на город — Он был Аполлон!

Чокли Камерон Если Декларация Независимости — Это душа конституции, Почему никогда не заставишь суд Поверять законы и постановления Неотъемлемым правом на поиски счастья?

Молодой адвокат, на первом своем процессе Я оспорил право властей Спун-Ривера Запретить балет.

Ибо это противоречит конституционному Праву на поиски счастья.

И что же? Суд надо мной посмеялся, А толпа меня освистала.

На моей стороне был лишь мой клиент И несколько балерин.

И я сгорел со стыда.

Миссис Гард Уэйфул Моя бабка смотрела за домом и садом, И при этом сама ткала и стряпала, И вырастила десятерых.

За маминым домом смотрели слуги, Она воспитала нас троих.

Я умею руководить клубом, Проводить выборы приемной комиссии И произносить речи на завтраке В честь именитого гостя.

А вот моя дочь Мэрилин, Ей десять лет, о ней пишут газеты, Она должна стать знаменитой артисткой — Не забудь об этом, новый Спун-Ривер!

Сайлас Дженнингс Демократ!

Сторонник народовластия!

Борец за законы, созданные народом Для контроля над алчностью, несправедливостью;

Потом борец за законы, созданные народом Для контроля над вкусами, мыслями и высказываниями.

Демократ отныне тиран, Отрицает равноправие душ перед законом души И нарушает ту внутреннюю демократию, Благодаря которой все души равны Во всем, что касается верований, вкусов, Высказываний, увлечений, взглядов на мир.

Демократ ныне фанатик и демагог, Взбесившаяся цепная собака, Иуда, уговоривший апостолов Голосовать против свободы духа.

Лжепророк, выдающий молчанье за речь, Слепоту за зренье, расслабленность за здоровье, Семь бесов за одного! Надо мной Изваяйте тельца с ослиною головою, Орлиными крыльями, Драконьими лапами И единственным глазом циклопа!

Судья Дональд Шумен Я получил урок смирения, Поняв, что никакие формальности Ничего не могут поделать со смертью.

Я принес венок на могилу судьи Леффлера;

Причетник направил меня в контору, Где шустрая стенографистка отобрала венок И сказала: судья до сих пор в мертвецкой, А номер ей не известен.

Я вспомнил ужасное сообщение о его гибели.

Его положили в гроб — это был не конец.

Друзья окружили его — и это еще не конец.

Он лежал в зданье суда — это еще не конец.

Его отвезли в церковь, где молились и пели, — И это еще не конец.

Прочли молитву в мертвецкой — и это еще не конец.

Он до сих пор в мертвецкой — это еще не конец.

Его следует похоронить. А это будет концом?

Все это лишь продолженье несчастного случая, Который кончился, когда он умер.

Генри Юдолл Я был репортером «Леджера», Где постепенно меня научили докладывать о событиях Не так, как я их видел в действительности, Но так, как они хотели их видеть в печати.

Если б они хоть раз сказали, что я написал неправду!

Но они говорили, что мой отчет не обрадует публику;

Что он не о том, что должно бы быть, И он не о том, чего быть не может;

Что он должен возвысить или принизить факт — Чтобы вырос тираж газеты!

Томас Нельсон Два острейших мига моей жизни:

Первый, когда под рукоплесканья Я взошел на трибуну власти, Возглавив совет округа.

Второй, когда я, больной, в одиночестве, Молча сидел в приемной перед вступлением В должность преемника.

И в этот смертельный миг Надо же, чтобы Генри Кабанис, Мой стародавний враг, Проваливший мой план строительства Дорог между районами округа, — Надо же, чтобы он появился, Игривый, как эльф, сияющий от злорадства, Звонкий, словно замерзший дубовый лист, И изысканно-наглый, — Чтобы он появился И с презрительной лаской спросил:

— Ваши последние указания?

Хорас Найт Друзья! В ваших белых домах и дворцах губернаторов, В ваших конгрессах союза и штатов Неужели будут сидеть тонкогубые, лысые Выпускники коммерческих колледжей, Читатели газет и журналов, Фанатики бережливости, Преследователи преступности и греха, Носители сюртуков из «Готового платья» И шелковых галстуков на резинке, Решившие, что демократия — царство посредственности?

Или в ваших белых домах и дворцах губернаторов Будут сидеть мужчины, любовники, Жизнелюбы, философы и художники, Для которых жизнь — Свобода и Красота И которым есть что сказать о Республике, Которую основали Том Пейн, Бен Франклин и Томас Джефферсон И другие отличнейшие отцы Детей и идей, понимавшие разницу между Рембрандтом и олеографией, Между мадерой и виноградным соком, И знавшие: дружество, гостеприимство и счастье Превыше всех проповедей и принципов.

Джеймс Истел Вы прожили много лет и прочли много книг, Опытом и страданьями вы измерили Терпенье, Мужество, Дружбу, Любовь.

И узнали, как много злобы на свете и почему, И как много разбоя на свете и почему, И как много неправды на свете и почему, И как много ненависти, жестокости, себялюбья на свете и почему.

Прожив так долго, вы изучили свой век, И если вы не можете объяснить, что вы узнали, И если новому поколенью неинтересно, что вы узнали, — То разве вы не похоронены заживо под эпитафией из иероглифов?

И разве вы не голос мудрости, Которая мало что оставляет в наследство Грядущей эпохе?




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.