WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Антон Павлович ЧЕХОВ (1860 1904) Конечно, нужно уметь писать, то есть точно записывать то, о чём хочешь рассказать.

Но для того чтобы записывать то, о чём хочешь рассказать, нужно сначала подметить это, пережить, накопить в душе.

Выходит, прежде чем стать писателем, нужно быть наблюдателем, слушателем, «вооб разителем» и непременно — «переживателем».

Корней Чуковский, автор книги об А. П. Чехове, сказал о нём так: «...он с охотничьим азартом выслеживал, как дорогую добычу, каждый, казалось бы, зауряднейший факт окру жавшей его обыденности:

и то, что гуси на зелёном лугу тянутся длинной и белой гирляндой;

и то, что голуби, взлетев над голубятней, становятся золотыми от солнца;

и то, что трусливая собака подходит к хозяину так, словно лапы её касаются раскалённой плиты;

и то, что Севастопольская бухта глядит как живая множеством голубых, синих, бирюзо вых и огненных глаз;

и то, что недобрые люди, смеясь, никогда не разжимают зубов;

и то, что, чем человек глупее, тем легче понимает его лошадь;

и то, что, когда выпадает в Москве первый снег, всё становится мягко и молодо и в душу просится чувство, похожее на белый, молодой, пушистый снег, и «всё находится под властью этого молодого снега»;

и тысячи таких же зорко подмеченных — то поэтически светлых, то грустных, то гроте скно забавных подробностей жизни, к накоплению которых он вечно стремился...» Читайте Антона Павловича Чехова — и вы увидите то, чего раньше не замечали, и по смеётесь вместе с ним, и погрустите, и задумаетесь. А ещё вы почувствуете, как этот человек любил жизнь и ненавидел равнодушие, несправедливость, неправду.

А если вы почитаете, что об Антоне Павловиче написали другие, вы узнаете, как он «дрес сировал себя», «по капле выдавливал из себя раба», делал себя свободным человеком. Ка кую сильную волю имел, как стремился помочь любому знакомому и незнакомому, встречен ному в жизни.

© Библиотека «Лесенка». Сост. В. А. Левин и др., Харьков, © «Im Werden Verlag» http://www.imwerden.de info@imwerden.de МАЛЬЧИКИ — Володя приехал! — крикнул кто то на дворе.

— Володечка приехали! — завопила Наталья, вбегая в столовую. — Ах, Боже мой!

Вся семья Королёвых, с часу на час поджидавшая своего Володю, бросилась к окнам. У подъезда стояли широкие розвальни, и от тройки белых лошадей шёл густой туман. Сани были пусты, потому что Володя уже стоял в сенях и красны ми, озябшими пальцами развязывал башлык. Его гимназическое пальто, фураж ка, калоши и волосы на висках были покрыты инеем, и весь он от головы до ног издавал такой вкусный морозный запах, что, глядя на него, хотелось озябнуть и сказать: «бррр!» Мать и тётка бросились обнимать и целовать его, Наталья по валилась к его ногам и начала стаскивать с него валенки, сёстры подняли визг, двери скрипели, хлопали, а отец Володи в одной жилетке и c ножницами в руках вбежал в переднюю и закричал испуганно:

— А мы тебя ещё вчера ждали! Хорошо доехал? Благополучно? Господи Бо же мой, да дайте же ему с отцом поздороваться! Что, я не отец, что ли?

— Гав! Гав! — ревел басом Милорд, огромный чёрный пёс, стуча хвостом по стенам и по мебели.

Всё смешалось в один сплошной радостный звук, продолжавшийся минуты две. Когда первый порыв радости прошёл, Королёвы заметили, что, кроме Воло ди, в передней находился ещё один маленький человек, окутанный в платки, ша ли и башлыки и покрытый инеем;

он неподвижно стоял в углу в тени, бросаемой большою лисьей шубой.

— Володечка, а это кто же? — спросила шёпотом мать.

— Ах! — спохватился Володя. — Это, честь имею представить, мой това рищ Чечевицын, ученик второго класса... Я привёз его с собой погостить у нас.

— Очень приятно, милости просим! — сказал радостно отец. — Извините, я по домашнему, без сюртука... Пожалуйте! Наталья, помоги господину Черепи цыну раздеться! Господи Боже мой, да прогоните эту собаку! Это наказание!

Немного погодя Володя и его друг Чечевицын, ошеломлённые шумной встре чей и всё ещё розовые от холода, сидели за столом и пили чай. Зимнее солнышко, проникая сквозь снег и узоры на окнах, дрожало на самоваре и купало свои чис тые лучи в полоскательной чашке. В комнате было тепло, и мальчики чувствова ли, как в их озябших телах, не желая уступать друг другу, щекотались тепло и мо роз.

— Ну, вот скоро и Рождество! — говорил нараспев отец, крутя из тёмно рыжего табаку папиросу. — А давно ли было лето и мать плакала, тебя прово жаючи? Ан ты и приехал... Время, брат, идёт быстро! Ахнуть не успеешь, как старость придёт. Господин Чибисов, кушайте, прошу вас, не стесняйтесь! У нас попросту.

Три сестры Володи, Катя, Соня и Маша — самой старшей из них было один надцать лет, — сидели за столом и не отрывали глаз от нового знакомого. Чече вицын был такого же возраста и роста, как Володя, но не так пухл и бел, а худ, смугл, покрыт веснушками. Волосы у него были щетинистые, глаза узенькие, губы толстые, вообще был он очень некрасив, и если б на нём не было гимнази ческой куртки, то по наружности его можно было бы принять за кухаркина сына.

Он был угрюм, всё время молчал и ни разу не улыбнулся. Девочки, глядя на него, сразу сообразили, что это, должно быть, очень умный и учёный человек. Он о чём то всё время думал и так был занят своими мыслями, что когда его спраши вали о чём нибудь, то он вздрагивал, встряхивал головой и просил повторить вопрос.

Девочки заметили, что и Володя, всегда весёлый и разговорчивый, на этот раз говорил мало, вовсе не улыбался и как будто даже не рад был тому, что прие хал домой. Пока сидели за чаем, он обратился к сёстрам только раз, да и то с ка кими то странными словами. Он указал пальцем на самовар и сказал:

— А в Калифорнии вместо чаю пьют джин.

Он тоже был занят какими то мыслями, и, судя по тем взглядам, какими он изредка обменивался с другом своим Чечевицыным, мысли у мальчиков были общие.

После чаю все пошли в детскую. Отец и девочки сели за стол и занялись работой, которая была прервана приездом мальчиков. Они делали из разноцвет ной бумаги цветы и бахрому для ёлки. Это была увлекательная и шумная работа.

Каждый вновь сделанный цветок девочки встречали восторженными криками, даже криками ужаса, точно этот цветок падал с неба;

папаша тоже восхищался и изредка бросал ножницы на пол, сердясь на них за то, что они тупы. Мамаша вбегала в детскую с очень озабоченным лицом и спрашивала:

— Кто взял мои ножницы? Опять ты, Иван Николаич, взял мои ножницы?

— Господи Боже мой, даже ножниц не дают! — отвечал плачущим голосом Иван Николаевич и, откинувшись на спинку стула, принимал позу оскорблённо го человека, но через минуту опять восхищался.

В предыдущие свои приезды Володя тоже занимался приготовлениями для ёлки или бегал на двор поглядеть, как кучер и пастух делали снеговую гору, но теперь он и Чечевицын не обратили никакого внимания на разноцветную бумагу и ни разу даже не побывали в конюшне, а сели у окна и стали о чём то шептать ся;

потом они оба вместе раскрыли географический атлас и стали рассматривать какую то карту.

— Сначала в Пермь... — тихо говорил Чечевицын... — оттуда в Тюмень...

потом Томск... потом... потом... в Камчатку... Отсюда самоеды перевезут на лод ках через Берингов пролив... Вот тебе и Америка... Тут много пушных зверей.

— А Калифорния? — спросил Володя.

— Калифорния ниже... Лишь бы в Америку попасть, а Калифорния не за горами. Добывать же себе пропитание можно охотой и грабежом.

Чечевицын весь день сторонился девочек и глядел на них исподлобья. По сле вечернего чая случилось, что его минут на пять оставили одного с девочками.

Неловко было молчать. Он сурово кашлянул, потёр правой ладонью левую руку, поглядел угрюмо на Катю и спросил:

— Вы читали Майн Рида?

— Нет, не читала... послушайте, вы умеете на коньках кататься?

Погружённый в свои мысли, Чечевицын ничего не ответил на этот вопрос, а только сильно надул щёки и сделал такой вздох, как будто ему было очень жарко.

Он ещё раз поднял глаза на Катю и сказал:

— Когда стадо бизонов бежит через пампасы, то дрожит земля, а в это вре мя мустанги, испугавшись, брыкаются и ржут.

Чечевицын грустно улыбнулся и добавил:

— А также индейцы нападают на поезда. Но хуже всего это москиты и тер миты.

— А что это такое?

— Это вроде муравчиков, только с крыльями. Очень сильно кусаются. Знае те, кто я?

— Господин Чечевицын.

— Нет. Я Монтигомо Ястребиный Коготь, вождь непобедимых.

Маша, самая маленькая девочка, поглядела на него, потом на окно, за кото рым уже наступал вечер, и сказала в раздумье:

— А у нас чечевицу вчера готовили.

Совершенно непонятные слова Чечевицына и то, что он постоянно шептал ся с Володей, то, что Володя не играл, а всё думал о чём то, — всё это было загадочно и странно. И обе старшие девочки, Катя и Соня, стали зорко следить за мальчиками. Вечером, когда мальчики ложились спать, девочки подкрались к двери и подслушали их разговор. О, что они узнали! Мальчики собирались бе жать куда то в Америку добывать золото;

у них для дороги было уже всё готово:

пистолет, два ножа, сухари, увеличительное стекло для добывания огня, компас и четыре рубля денег. Они узнали, что мальчикам придётся пройти пешком не сколько тысяч вёрст, а по дороге сражаться с тиграми и дикарями, потом добы вать золото и слоновую кость, убивать врагов, поступать в морские разбойники, пить джин и в конце концов жениться на красавицах и обрабатывать плантации.

Володя и Чечевицын говорили и в увлечении перебивали друг друга. Себя Чече вицын называл при этом так: «Монтигомо Ястребиный Коготь», а Володю — «бледнолицый брат мой».

— Ты смотри же, не говори маме, — сказала Катя Соне, отправляясь с ней спать. — Володя привезёт нам из Америки золота и слоновой кости, а если ты скажешь маме, то его не пустят.

Накануне сочельника Чечевицын целый день рассматривал карту Азии и что то записывал, а Володя, томный, пухлый, как укушенный пчелой, угрюмо ходил по комнатам и ничего не ел. И раз даже в детской он остановился перед иконой, перекрестился и сказал:

— Господи, прости меня грешного! Господи, сохрани мою бедную, несчаст ную маму!

К вечеру он расплакался. Идя спать, он долго обнимал отца, мать и сестёр.

Катя и Соня понимали, в чём тут дело, а младшая, Маша, ничего не понимала, решительно ничего, и только при взгляде на Чечевицына задумывалась и гово рила со вздохом:

— Когда пост, няня говорит, надо кушать горох и чечевицу.

Рано утром в сочельник Катя и Соня тихо поднялись с постелей и пошли посмотреть, как мальчики будут бежать в Америку. Подкрались к двери.

— Так ты не поедешь? — сердито спрашивал Чечевицын. — Говори: не по едешь?

— Господи! — тихо плакал Володя. — Как же я поеду? Мне маму жалко.

— Бледнолицый брат мой, я прошу тебя, поедем! Ты же уверял, что по едешь, сам меня сманил, а как ехать, так вот и струсил.

— Я... я не струсил, а мне... мне маму жалко.

— Ты говори: поедешь или нет?

— Я поеду, только... только погоди. Мне хочется дома пожить.

— В таком случае я сам поеду! — решил Чечевицын. — И без тебя обой дусь. А ещё тоже хотел охотиться на тигров, сражаться! Когда так, отдай же мои пистоны!

Володя заплакал так горько, что сёстры не выдержали и тоже тихо заплака ли. Наступила тишина.

— Так ты не поедешь? — ещё раз спросил Чечевицын.

— По... поеду.

— Так одевайся!

И Чечевицын, чтобы уговорить Володю, хвалил Америку, рычал, как тигр, изображал пароход, бранился, обещал отдать Володе всю слоновую кость и все львиные и тигровые шкуры.

И этот худенький смуглый мальчик со щетинистыми волосами и веснушка ми казался девочкам необыкновенным, замечательным. Это был герой, реши тельный, неустрашимый человек, и рычал он так, что, стоя за дверями, в самом деле можно было подумать, что это тигр или лев.

Когда девочки вернулись к себе и одевались, Катя с глазами полными слёз сказала:

— Ах, мне так страшно!

До двух часов, когда сели обедать, всё было тихо, но за обедом вдруг оказа лось, что мальчиков нет дома. Послали в людскую, в конюшню, во флигель к приказчику — там их не было. Послали в деревню — и там не нашли. И чай потом тоже пили без мальчиков, а когда садились ужинать, мамаша очень беспо коилась, даже плакала. А ночью опять ходили в деревню, искали, ходили с фона рями на реку. Боже, какая поднялась суматоха!

На другой день приезжал урядник, писали в столовой какую то бумагу. Ма маша плакала.

Но вот у крыльца остановились розвальни, и от тройки белых лошадей ва лил пар.

— Володя приехал! — крикнул кто то на дворе. — Володечка приехали! — завопила Наталья, вбегая в столовую.

И Милорд залаял басом: «Гав! гав!» Оказалось, что мальчиков задержали в городе, в Гостином дворе (там они ходили и всё спрашивали, где продаётся по рох). Володя, как вошёл в переднюю, так и зарыдал и бросился матери на шею.

Девочки, дрожа, с ужасом думали о том, что теперь будет, слышали, как папаша повёл Володю и Чечевицына к себе в кабинет и долго там говорил с ними;

и мамаша тоже говорила и плакала.

— Разве это так можно? — убеждал папаша. — Не дай Бог, узнают в гим назии, вас исключат. А вам стыдно, господин Чечевицын! Нехорошо с! Вы за чинщик, и, надеюсь, вы будете наказаны вашими родителями. Разве это так мож но? Вы где ночевали?

— На вокзале! — гордо отвечал Чечевицын.

Володя потом лежал, и ему к голове прикладывали полотенце, смоченное в уксусе. Послали куда то телеграмму, и на другой день приехала дама, мать Чече вицына, и увезла своего сына.

Когда уезжал Чечевицын, то лицо у него было суровое, надменное, и, про щаясь с девочками, он не сказал ни одного слова;

только взял у Кати тетрадку и написал в знак памяти:

«Монтигомо Ястребиный Коготь».

ЛОШАДИНАЯ ФАМИЛИЯ У отставного генерал майора Булдеева разболелись зубы. Он полоскал рот водкой, коньяком, прикладывал к больному зубу табачную копоть, опий, скипи дар, керосин, мазал щёку йодом, в ушах у него была вата, смоченная в спирту, но всё это или не помогало, или вызывало тошноту. Приезжал доктор. Он поковы рял в зубе, прописал хину, но и это не помогло. На предложение вырвать боль ной зуб генерал ответил отказом. Все домашние — жена, дети, прислуга, даже поварёнок Петька предлагали каждый своё средство. Между прочим, и приказ чик Булдеева Иван Евсеич пришёл к нему и посоветовал полечиться заговором.

— Тут, в нашем уезде, ваше превосходительство, — сказал он, — лет де сять назад служил акцизный Яков Васильич. Заговаривал зубы — первый сорт.

Бывало, отвернётся к окошку, пошепчет, поплюёт — и как рукой! Сила ему та кая дадена...

— Где же он теперь?

— А после того, как его из акцизных уволили, в Саратове у тёщи живёт.

Теперь только зубами и кормится. Ежели у которого человека заболит зуб, то и идут к нему, помогает... Тамошних саратовских на дому у себя пользует, а ежели которые из других городов, то по телеграфу. Пошлите ему, ваше превосходитель ство, депешу, что так, мол, вот и так... у раба Божьего Алексия зубы болят, про шу выпользовать. А деньги за лечение почтой пошлите!

— Ерунда! Шарлатанство!

— А вы попытайте, ваше превосходительство. До водки очень охотник, жи вёт не с женой, а с немкой, ругатель, но, можно сказать, чудодейственный госпо дин!

— Пошли, Алёша! — взмолилась генеральша. — Ты вот не веришь в заго воры, а я на себе испытала. Хотя ты и не веришь, но отчего не послать? Руки ведь не отвалятся от этого.

— Ну, ладно, — согласился Булдеев. —Тут не только что к акцизному, но и к чёрту депешу пошлёшь... Ох! Мочи нет! Ну, где твой акцизный живёт? Как к нему писать?

Генерал сел за стол и взял перо в руки.

— Его в Саратове каждая собака знает, — сказал приказчик. — Извольте писать, ваше превосходительство, в город Саратов, стало быть... Его благоро дию господину Якову Васильичу... Васильичу...

— Ну?

— Васильичу... Якову Васильичу... по фамилии... А фамилию вот и забыл!..

Васильичу... Чёрт... Как же его фамилия? Давеча, как сюда шёл, помнил... По звольте с...

Иван Евсеич поднял глаза к потолку и зашевелил губами. Булдеев и гене ральша ожидали нетерпеливо.

— Ну, что же? Скорей думай!

— Сейчас... Васильичу... Якову Васильичу... Забыл! Такая ещё простая фа милия... словно как бы лошадиная... Кобылин? Нет, не Кобылин. Постойте...

Жеребцов нешто? Нет, и не Жеребцов. Помню, фамилия лошадиная, а какая — из головы вышибло...

— Жеребятников?

— Никак нет. Постойте... Кобылицын... Кобылятников... Кобелев...

— Это уж собачья, а не лошадиная. Жеребчиков?

— Нет, и не Жеребчиков... Лошадинин... Лошаков... Жеребкин... Всё не то!

— Ну, так как же я буду ему писать? Ты подумай!

— Сейчас. Лошадкин... Кобылкин... Коренной...

— Коренников? — спросила генеральша.

— Никак нет. Пристяжкин... Нет, не то! Забыл!

— Так зачем же, чёрт тебя возьми, с советами лезешь, ежели забыл? — рассердился генерал. — Ступай отсюда вон!

Иван Евсеич медленно вышел, а генерал схватил себя за щёку и заходил по комнатам.

— Ой, батюшки! — вопил он. — Ой, матушки! Ох, света белого не вижу!

Приказчик вышел в сад и, подняв к небу глаза, стал припоминать фамилию акцизного:

— Жеребчиков... Жеребковский... Жеребенко... Нет, не то! Лошадинский...

Лошадевич... Жеребкович... Кобылянский...

Немного погодя его позвали к господам.

— Вспомнил? — спросил генерал.

— Никак нет, ваше превосходительство.

— Может быть, Конявский? Лошадников? Нет?

И в доме, все наперерыв, стали изобретать фамилии. Перебрали все воз расты, полы и породы лошадей, вспомнили гриву, копыта, сбрую... В доме, в са ду, в людской и кухне люди ходили из угла в угол и, почёсывая лбы, искали фами лию...

Приказчика то и дело требовали в дом.

— Табунов? — спрашивали у него. — Копытин? Жеребовский?

— Никак нет, — отвечал Иван Евсеич и, подняв вверх глаза, продолжал думать вслух: — Коненко... Конченко... Жеребеев... Кобылеев...

— Папа! — кричали из детской. — Тройкин! Уздечкин!

Взбудоражилась вся усадьба. Нетерпеливый, замученный генерал пообе щал дать пять рублей тому, кто вспомнит настоящую фамилию, и за Иваном Ев сеичем стали ходить целыми толпами...

— Гнедов! — говорили ему. — Рысистый! Лошадицкий!

Но наступил вечер, а фамилия всё ещё не была найдена. Так и спать легли, не послав телеграммы.

Генерал не спал всю ночь, ходил из угла в угол и стонал... В третьем часу утра он вышел из дому и постучался в окно к приказчику.

— Не Меринов ли? — спросил он плачущим голосом.

— Нет, не Меринов, ваше превосходительство, — ответил Иван Евсеич и виновато вздохнул.

— Да, может быть, фамилия не лошадиная, а какая нибудь другая!

— Истинно слово, ваше превосходительство, лошадиная... Это очень даже отлично помню.

— Экий ты какой, братец, беспамятный... Для меня теперь эта фамилия дороже, кажется, всего на свете. Замучился!

Утром генерал опять послал за доктором.

— Пускай рвёт! — решил он. — Нет больше сил терпеть...

Приехал доктор и вырвал больной зуб. Боль утихла тотчас же, и генерал успокоился. Сделав своё дело и получив, что следует, за труд, доктор сел в свою бричку и поехал домой. За воротами в поле он встретил Ивана Евсеича... При казчик стоял на краю дороги и, глядя сосредоточенно себе под ноги, о чём то думал. Судя по морщинам, бороздившим его лоб, и по выражению глаз, думы его были напряжённы, мучительны...

— Буланов... Чересседельников... — бормотал он. — Засупонин... Лошад ский...

— Иван Евсеич! — обратился к нему доктор. — Не могу ли я, голубчик, купить у вас четвертей пять овса? Мне продают наши мужички овёс, да уж боль но плохой...

Иван Евсеич тупо поглядел на доктора, как то дико улыбнулся и, не сказав в ответ ни одного слова, всплеснув руками, побежал к усадьбе с такой быстро той, точно за ним гналась бешеная собака.

— Надумал, ваше превосходительство! — закричал он радостно, не своим голосом, влетая в кабинет к генералу. — Надумал, дай Бог здоровья доктору!

Овсов! Овсов фамилия акцизного! Овсов, ваше превосходительство! Посылайте депешу Овсову!

— Накося! — сказал генерал с презрением и поднёс к лицу его два кукиша.

— Не нужно мне теперь твоей лошадиной фамилии! Накося!

СОБЫТИЕ Утро. Сквозь ледяные кружева, покрывающие оконные стёкла, пробивает ся в детскую яркий солнечный свет. Ваня, мальчик лет шести, стриженый, с но сом, похожим на пуговицу, и его сестра Нина, четырёхлетняя девочка, кудрявая, пухленькая, малорослая не по летам, просыпаются и через решётки кроваток гля дят сердито друг на друга.

— У у у, бесстыдники! — ворчит нянька. — Добрые люди уж чаю напив шись, а вы никак глаз не продерёте...

Солнечные лучи весело шалят на ковре, на стенах, на подоле няньки и как бы приглашают поиграть с ними, но дети не замечают их. Они проснулись не в духе. Нина надувает губы, делает кислое лицо и начинает тянуть:

— Ча аю! Нянька, ча аю!

Ваня морщит лоб и думает: к чему бы придраться, чтоб зареветь? Он уж заморгал глазами и открыл рот, но в это время из гостиной доносится голос ма мы:

— Не забудьте дать кошке молока, у неё теперь котята!

Ваня и Нина вытягивают физиономии и с недоумением глядят друг на друга, потом оба разом вскрикивают, прыгают с кроваток и, оглашая воздух пронзи тельным визгом, бегут босиком, в одних рубашонках в кухню.

— Кошка ощенилась! — кричат они. — Кошка ощенилась!

В кухне под скамьёй стоит небольшой ящик, тот самый, в котором Степан таскает кокс, когда топит камин. Из ящика выглядывает кошка. Её серая рожица выражает крайнее утомление, зелёные глаза с узкими чёрными зрачками глядят томно, сентиментально... По роже видно, что для полноты её счастья не хватает только присутствия в ящике «его», отца её детей... Хочет она промяукать, широ ко раскрывает рот, но из горла её выходит одно только сипенье... Слышится писк котят.

Дети садятся на корточки перед ящиком и, не шевелясь, притаив дыхание, глядят на кошку... Они удивлены, поражены и не слышат, как ворчит погнавшая ся за ними нянька. В глазах обоих светится самая искренняя радость.

В воспитании и в жизни детей домашние животные играют едва заметную, но несомненно благотворную роль. Кто из нас не помнит сильных, но великодуш ных псов, дармоедок болонок, птиц, умиравших в неволе, тупоумных, но надмен ных индюков, кротких старух кошек, прощавших нам, когда мы ради забавы на ступали им на хвосты и причиняли им мучительную боль? Мне даже иногда ка жется, что терпение, верность, всепрощение и искренность, какие присущи нашим домашним тварям, действуют на ум ребёнка гораздо сильнее и положительнее, чем длинные нотации сухого и бледного Карла Карловича или же туманные раз глагольствования гувернантки, старающейся доказать ребятам, что вода состоит из кислорода и водорода.

— Какие маленькие! — говорит Нина, делая большие глаза и заливаясь весёлым смехом. — Похожи на мышов!

— Раз, два, три... — считает Ваня. — Три котёнка. Значит, мне одного, тебе одного и ещё кому нибудь одного.

— Мурррм... мурррм... — мурлычет роженица, польщённая вниманием. — Мурррм.

Наглядевшись на котят, дети берут их из под кошки и начинают мять в ру ках, потом, не удовлетворившись этим, кладут их в подолы рубах и бегут в комна ты.

— Мама, кошка ощенилась! — кричат они.

Мать сидит в гостиной с каким то незнакомым господином. Увидев детей неумытых, неодетых, с задранными вверх подолами, она конфузится и делает стро гие глаза.

— Опустите рубахи, бесстыдники! — говорит она. — Подите отсюда, а то я вас накажу.

Но дети не замечают ни угроз матери, ни присутствия чужого человека. Они кладут котят на ковёр и поднимают оглушительный визг. Около них ходит роже ница и умоляюще мяукает. Когда немного погодя детей тащат в детскую, одевают их, ставят на молитву и поят чаем, они полны страстного желания поскорее отде латься от этих прозаических повинностей и опять бежать в кухню.

Обычные занятия и игры уходят на самый задний план.

Котята своим появлением на свет затемняют всё и выступают как живая новость и злоба дня. Если бы Ване или Нине за каждого котёнка предложили по пуду конфет или по тысяче гривенников, то они отвергли бы такую мену без ма лейшего колебания. До самого обеда, несмотря на горячие протесты няньки и кухарки, они сидят в кухне около ящика и возятся с котятами. Лица их серьёзны, сосредоточенны и выражают заботу. Их тревожит не только настоящее, но и бу дущее котят. Они порешили, что один котёнок останется дома при старой кошке, чтобы утешать свою мать, другой поедет на дачу, третий будет жить в погребе, где очень много крыс.

— Но отчего они не глядят? — недоумевает Нина. — У них глаза слепые, как у нищих.

И Ваню беспокоит этот вопрос. Он берётся открыть одному котёнку глаза, долго пыхтит и сопит, но операция его остаётся безуспешной. Немало также бес покоит и то обстоятельство, что котята упорно отказываются от предлагаемых им мяса и молока. Всё, что кладётся перед их мордочками, съедается серой мама шей.

— Давай построим котятам домики, — предлагает Ваня. — Они будут жить в разных домах, а кошка будет к ним в гости ходить...

В разных углах кухни ставятся картонки из под шляп. В них поселяются ко тята. Но такой семейный раздел оказывается преждевременным: кошка, сохра няя на рожице умоляющее и сентиментальное выражение, обходит все картонки и сносит своих детей на прежнее место.

— Кошка ихняя мать, — замечает Ваня, — а кто отец?

— Да, кто отец? — повторяет Нина.

— Без отца им нельзя.

Ваня и Нина долго решают, кому быть отцом котят, и в конце концов выбор их падает на большую тёмно красную лошадь с оторванным хвостом, которая валяется в кладовой под лестницей и вместе с другим игрушечным хламом дожи вает свой век. Её тащат из кладовой и ставят около ящика.

— Смотри же! — грозят ей. — Стой тут и гляди, чтобы они вели себя при лично.

Всё это говорится и проделывается серьёзнейшим образом и с выражением заботы на лице. Кроме ящика с котятами, Ваня и Нина не хотят знать никакого другого мира. Радость их не имеет пределов. Но приходится переживать и тяжё лые, мучительные минуты.

Перед самым обедом Ваня сидит в кабинете отца и мечтательно глядит на стол. Около лампы на гербовой бумаге ворочается котёнок. Ваня следит за его движениями и тычет ему в мордочку то карандашом, то спичкой... Вдруг, точно из земли выросши, около стола появляется отец.

— Это что такое? — слышит Ваня сердитый голос.

— Это... это котёночек, папа...

— Вот я тебе покажу котёночка! Погляди, что ты наделал, негодный маль чишка! Ты у меня всю бумагу испачкал!

К великому удивлению Вани, папа не разделяет его симпатий к котятам, и, вместо того чтоб прийти в восхищение и обрадоваться, он дёргает Ваню за ухо и кричит:

— Степан, убери эту гадость!

За обедом тоже скандал... Во время второго блюда обедающие вдруг слы шат писк. Начинают доискиваться причины и находят у Нины под фартучком котёнка.

— Нинка, вон из за стола! — сердится отец. — Сию же минуту выбросить котят в помойку! Чтоб этой гадости не было в доме!..

Ваня и Нина в ужасе. Смерть в помойке, помимо своей жестокости, грозит ещё отнять у кошки и деревянной лошади их детей, опустошить ящик, разрушить планы будущего, того прекрасного будущего, когда один кот будет утешать свою старуху мать, другой — жить на даче, третий — ловить крыс в погребе... Дети начинают плакать и умолять пощадить котят. Отец соглашается, но с условием, чтобы дети не смели ходить в кухню и трогать котят.

После обеда Ваня и Нина слоняются по всем комнатам и томятся. Запреще ние ходить в кухню повергло их в уныние. Они отказываются от сладостей, ка призничают и грубят матери. Когда вечером приходит дядя Петруша, они отводят его в сторону и жалуются ему на отца, который хотел бросить котят в помойку.

— Дядя Петруша, — просят они дядю, — скажи маме, чтобы котят в дет скую поставили. Ска а жи!

— Ну, ну... хорошо! — отмахивается от них дядя. — Ладно.

Дядя Петруша приходит обыкновенно не один. С ним является и Неро, боль шой чёрный пёс датской породы, с отвислыми ушами и с хвостом, твёрдым, как палка. Этот пёс молчалив, мрачен и полон чувства собственного достоинства. На детей он не обращает ни малейшего внимания и, шагая мимо них, стучит по ним своим хвостом, как по стульям. Дети ненавидят его всей душой, но на этот раз практические соображения берут у них верх над чувством.

— Знаешь что, Нина? — говорит Ваня, делая большие глаза. — Вместо лошади пусть Неро будет отцом! Лошадь дохлая, а ведь он живой.

Весь вечер они ждут того времени, когда папа усядется играть в винт и мож но будет незаметно провести Неро в кухню... Вот, наконец, папа садится за кар ты, мама хлопочет за самоваром и не видит детей... Наступает счастливый мо мент.

— Пойдём! — шепчет Ваня сестре.

Но в это время входит Степан и со смехом объявляет:

— Барыня, Нера котят съела!

Нина и Ваня бледнеют и с ужасом глядят на Степана.

— Ей богу с... — смеётся лакей. — Подошла к ящику и сожрала.

Детям кажется, что все люди, сколько их есть в доме, всполошатся и набро сятся на злодея Неро. Но люди сидят покойно на своих местах и только удивля ются аппетиту громадной собаки. Папа и мама смеются... Неро ходит у стола, помахивает хвостом и самодовольно облизывается... Обеспокоена одна только кошка. Вытянув свой хвост, она ходит по комнатам, подозрительно поглядывает на людей и жалобно мяукает.

— Дети, уже десятый час! Пора спать! — кричит мама.

Ваня и Нина ложатся спать, плачут и долго думают об обиженной кошке и жестоком, наглом, ненаказанном Неро.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.