WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Леонид Николаевич АНДРЕЕВ (1871 1919) Он любил огромное.

В огромном кабинете, на огромном письменном столе стояла у него огромная черниль ница. Но в чернильнице не было чернил. Напрасно вы совали туда огромное перо. Чернила высохли.

— Уже три месяца ничего не пишу, — говорил Леонид Андреев. — Кроме «Рулевого», ничего не читаю...

Андреев ходит по огромному своему кабинету и говорит о морском — о брамселях, яко рях, парусах. Сегодня он моряк, морской волк. Даже походка стала у него морская. Он курит не папиросу, а трубку. Усы сбрил, шея открыта по матросски. Лицо загорелое. На гвозде ви сит морской бинокль...

Вот и яхта... До позднего вечера мы носимся по Финскому заливу, и я не перестаю вос хищаться гениальным актёром, который уже двадцать четыре часа играет — без публики, для самого себя — столь новую и трудную роль. Как он набивает трубку, как он сплёвывает, как он взглядывает на игрушечный компас! Он чувствует себя капитаном какого то океанского судна. Широко расставив могучие ноги, он сосредоточенно и молчаливо смотрит вдаль;

отры висто звучит его команда. На пассажиров — никакого внимания: какой же капитан океанско го судна разговаривает со своими пассажирами!..

Когда через несколько месяцев вы снова приезжали к нему, оказывалось, что он живо писец.

У него длинные волнистые волосы, небольшая бородка... На нём бархатная чёрная курт ка. Его кабинет преображён в мастерскую... Вы ходите из комнаты в комнату, он показывает вам свои золотистые, зеленовато жёлтые картины... Вы хотите спросить: «А что же яхта?», но домашние делают вам знаки: не спрашивайте. Увлёкшись какой нибудь вещью, Андреев может говорить лишь о ней, все прежние его увлечения становятся ему ненавистны. Он не любит, если ему напоминают о них.

А потом цветная фотография... бешеная страсть к граммофонам... игра в городки...

Незнание меры было его главной чертой.

Писанию Леонид Андреев отдавался с такой же чрезмерной стремительностью, как и всему остальному, — до полного истощения сил. Бывали месяцы, когда он ничего не писал, а потом вдруг с невероятной скоростью продиктует в несколько ночей огромную трагедию или повесть. Шагает по ковру, пьёт чёрный чай и чётко декламирует;

пишущая машинка стучит как безумная, но всё же еле поспевает за ним...

Он не просто сочинял свои пьесы и повести, — он был охвачен ими, как пожаром...

«Мне не важно, кто «он» — герой моих рассказов: поп, чиновник, добряк или скотина.

Мне важно только одно — что он человек и как таковой несёт одни и те же тяготы жизни.

Более того: в рассказе «Кусака» героем является собака, ибо всё живое имеет одну и ту же душу, всё живое страдает одними страданиями и в великом безличии и равенстве сливается воедино перед грозными силами жизни...» — писал Леонид Андреев.

К. И. Чуковский. Из книги «Современники» © Библиотека «Лесенка». Сост. В. А. Левин и др., Харьков, © «Im Werden Verlag» http://www.imwerden.de info@imwerden.de Кусака I Она никому не принадлежала, у неё не было собственного имени, и никто не мог бы сказать, где находилась она всю долгую морозную зиму и чем кормилась.

От тёплых изб её отгоняли дворовые собаки, такие же голодные, как и она, но гордые и сильные своею принадлежностью к дому;

когда, гонимая голодом и ин стинктивною потребностью в общении, она показывалась на улице, — ребята бросали в неё камнями и палками, взрослые весело улюлюкали и страшно, прон зительно свистали. Не помня себя от страху, перемётываясь со стороны на сто рону, натыкаясь на загорожи и людей, она мчалась на край посёлка и пряталась в глубине большого сада, в одном ей известном месте. Там она зализывала уши бы и раны и в одиночестве копила страх и злобу.

Только один раз её пожалели и приласкали. Это был пропойца мужик, воз вращавшийся из кабака. Он всех любил и всех жалел и что то говорил себе под нос о добрых людях и своих надеждах на добрых людей;

пожалел он и собаку, грязную и некрасивую, на которую случайно упал его пьяный и бесцельный взгляд.

— Жучка! — позвал он её именем, общим всем собакам. — Жучка! Поди сюда, не бойся!

Жучке очень хотелось подойти;

она виляла хвостом, но не решалась. Мужик похлопал себя рукой по коленке и убедительно повторил:

— Да пойди, дура! Ей богу, не трону!

Но, пока собака колебалась, всё яростнее размахивая хвостом и маленьки ми шажками подвигаясь вперёд, настроение пьяного человека изменилось. Он вспомнил все обиды, нанесённые ему добрыми людьми, почувствовал скуку и тупую злобу и, когда Жучка легла перед ним на спину, с размаху ткнул её в бок носком тяжёлого сапога.

— У у, мразь! Тоже лезет!

Собака завизжала, больше от неожиданности и обиды, чем от боли, а му жик, шатаясь, побрёл домой, где долго и больно бил жену и на кусочки изорвал новый платок, который на прошлой неделе купил ей в подарок.

С тех пор собака не доверяла людям, которые хотели её приласкать, и, под жав хвост, убегала, а иногда со злобою набрасывалась на них и пыталась уку сить, пока камнями и палкой не удавалось отогнать её. На одну зиму она посели лась под террасой пустой дачи, у которой не было сторожа, и бескорыстно сторо жила её: выбегала по ночам на дорогу и лаяла до хрипоты. Уже улегшись на своё место, она всё ещё злобно ворчала, но сквозь злобу проглядывало некоторое довольство собой и даже гордость.

Зимняя ночь тянулась долго долго, и чёрные окна пустой дачи угрюмо гля дели на обледеневший неподвижный сад. Иногда в них как будто вспыхивал го лубоватый огонёк: то отражалась на стекле упавшая звезда или остророгий ме сяц посылал свой робкий луч.

II Наступила весна, и тихая дача огласилась громким говором, скрипом колёс и грузным топотом людей, переносящих тяжести. Приехали из города дачники, целая весёлая ватага взрослых, подростков и детей, опьянённых воздухом, теп лом и светом;

кто то кричал, кто то пел, смеялся высоким женским голосом.

Первой, с кем познакомилась собака, была хорошенькая девушка в корич невом форменном платье, выбежавшая в сад. Жадно и нетерпеливо, желая охва тить и сжать в своих объятиях всё видимое, она посмотрела на ясное небо, на красноватые сучья вишен и быстро легла на траву, лицом к горячему солнцу. По том так же внезапно вскочила и, обняв себя руками, целуя свежими устами ве сенний воздух, выразительно и серьёзно сказала:

— Вот весело то!

Сказала и быстро закружилась. И в ту же минуту беззвучно подкравшаяся собака яростно вцепилась зубами в раздувавшийся подол платья, рванула и так же беззвучно скрылась в густых кустах крыжовника и смородины.

— Ай, злая собака! — убегая, крикнула девушка, и долго ещё слышался её взволнованный голос: — Мама, дети! Не ходите в сад: там собака! Огромная, злю у щая!..

Ночью собака подкралась к заснувшей даче и бесшумно улеглась на своё место под террасой. Пахло людьми, и в открытые окна приносились тихие звуки короткого дыхания. Люди спали, были беспомощны и не страшны, и собака рев ниво сторожила их: спала одним глазом и при каждом шорохе вытягивала голову с двумя неподвижными огоньками фосфорически светящихся глаз. А тревожных звуков было много в чуткой весенней ночи: в траве шуршало что то невидимое, маленькое и подбиралось к самому лоснящемуся носу собаки;

хрустела прошло годняя ветка под заснувшей птицей и на близком шоссе грохотала телега и скри пели нагруженные возы. И далеко окрест в неподвижном воздухе расстилался запах душистого, свежего дёгтя и манил в светлеющую даль.

Приехавшие дачники были очень добрыми людьми, а то, что они были дале ко от города, дышали хорошим воздухом, видели вокруг себя всё зелёным, голу бым и беззлобным, делало их ещё добрее. Теплом входило в них солнце и выхо дило смехом и расположением ко всему живущему. Сперва они хотели прогнать напугавшую их собаку и даже застрелить её из револьвера, если не уберётся;

но потом привыкли к лаю по ночам и иногда по утрам вспоминали:

— А где же наша Кусака?

И это новое имя «Кусака» так и осталось за ней. Случалось, что и днём замечали в кустах тёмное тело, бесследно пропадавшее при первом движении руки, бросавшей хлеб, — словно это был не хлеб, а камень, — и скоро все при выкли к Кусаке, называли её «своей» собакой и шутили по поводу её дикости и беспричинного страха. С каждым днём Кусака на один шаг уменьшала простран ство, отделявшее её от людей;

присмотрелась к их лицам и усвоила их привычки:

за полчаса до обеда уже стояла в кустах и ласково помаргивала. И та же гимна зисточка Лёля, забывшая обиду, окончательно ввела её в счастливый круг отды хающих и веселящихся людей.

— Кусачка, пойди ко мне! — звала она к себе. — Ну, хорошая, ну, милая, пойди! Сахару хочешь?.. Сахару тебе дам, хочешь? Ну, пойди же!

Но Кусака не шла: боялась. И осторожно похлопывая себя руками и говоря так ласково, как это можно было при красивом голосе и красивом лице, Лёля подвигалась к собаке и сама боялась: вдруг укусит.

— Я тебя люблю, Кусачка, я тебя очень люблю. У тебя такой хорошенький носик и такие выразительные глазки. Ты не веришь мне, Кусачка?

Брови Лёли поднялись, и у самой у неё был такой хорошенький носик и та кие выразительные глаза, что солнце поступило умно, расцеловав горячо, до крас ноты щёк, всё её молоденькое, наивно прелестное личико.

И Кусачка второй раз в своей жизни перевернулась на спину и закрыла гла за, не зная наверное, ударят её или приласкают. Но её приласкали. Маленькая, тёплая рука прикоснулась нерешительно к шершавой голове и, словно это было знаком неотразимой власти, свободно и смело забегала по всему шерстистому телу, тормоша, лаская и щекоча.

— Мама, дети! Глядите: я ласкаю Кусаку! — закричала Лёля.

Когда прибежали дети, шумные, звонкоголосые, быстрые и светлые, как ка пельки разбежавшейся ртути, Кусака замерла от страха и беспомощного ожида ния: она знала, что, если теперь кто нибудь ударит её, она уже не в силах будет впиться в тело обидчика своими острыми зубами: у неё отняли её непримиримую злобу. И когда все наперерыв стали ласкать её, она долго ещё вздрагивала при каждом прикосновении ласкающей руки, и ей больно было от непривычной лас ки, словно от удара.

III Всею своею собачьей душою расцвела Кусака. У неё было имя, на которое она стремглав неслась из зелёной глубины сада;

она принадлежала людям и мог ла им служить. Разве недостаточно этого для счастья собаки?

С привычкою к умеренности, создавшеюся годами бродячей, голодной жиз ни, она ела очень мало, но и это малое изменило её до неузнаваемости: длинная шерсть, прежде висевшая рыжими, сухими космами и на брюхе вечно покрытая засохшею грязью, очистилась, почернела и стала лосниться, как атлас. И когда она от нечего делать выбегала к воротам, становилась у порога и важно осматри вала улицу вверх и вниз, никому уже не приходило в голову дразнить её или бро сать камнем.

Но такою гордою и независимою она бывала только наедине. Страх не со всем ещё выпарился огнём ласк из её сердца, и всякий раз при виде людей, при их приближении, она терялась и ждала побоев. И долго ещё всякая ласка каза лась ей неожиданностью, чудом, которого она не могла понять и на которое она не могла ответить.

Она не умела ласкаться. Другие собаки умеют становиться на задние лапки, тереться у ног и даже улыбаться, и тем выражать свои чувства, но она не умела.

Единственное, что могла Кусака, это упасть на спину, закрыть глаза и слегка завизжать. Но этого было мало, это не могло выразить её восторга, благодарно сти и любви — и с внезапным наитием Кусака начала делать то, что, быть мо жет, когда нибудь она видела у других собак, но уже давно забыла. Она нелепо кувыркалась, неуклюже прыгала и вертелась вокруг самой себя, и её тело, быв шее всегда таким гибким и ловким, становилось неповоротливым, смешным и жалким.

— Мама, дети! Смотрите, Кусака играет! — кричала Лёля и, задыхаясь от смеха, просила: — Ещё, Кусачка, ещё! Вот так! Вот так...

И все собирались и хохотали, а Кусака вертелась, кувыркалась и падала, и никто не видел в её глазах странной мольбы. И как прежде на собаку кричали и улюлюкали, чтобы видеть её отчаянный страх, так теперь нарочно ласкали её, чтобы вызвать в ней прилив любви, бесконечно смешной в своих неуклюжих и нелепых проявлениях. Не проходило часа, чтобы кто нибудь из подростков или детей не кричал:

— Кусачка, милая Кусачка, поиграй!

И Кусачка вертелась, кувыркалась и падала при несмолкаемом и весёлом хохоте. Её хвалили при ней и за глаза и жалели только об одном: что при посто ронних людях, приходивших в гости, она не хочет показывать своих шуток и убе гает в сад или прячется под террасой.

Постепенно Кусака привыкла к тому, что о пище не нужно заботиться, так как в определённый час кухарка даёт ей помоев и костей, уверенно и спокойно ложилась на своё место под террасой и уже искала и просила ласк. И отяжелела она: редко бегала с дачи и, когда маленькие дети звали её с собою в лес, уклончи во виляла хвостом и незаметно исчезала. Но по ночам всё так же громок и бдите лен был её сторожевой лай.

IV Жёлтыми огнями загорелась осень, частыми дождями заплакало небо, и бы стро стали пустеть дачи и умолкать, как будто непрерывный дождь и ветер гасили их, точно свечи, одну за другой.

— Как же нам быть с Кусакой? — в раздумье спрашивала Лёля.

Она сидела, охватив руками колени, и печально глядела в окно, по которому скатывались блестящие капли начавшегося дождя.

— Что у тебя за поза, Лёля! Ну кто так сидит? — сказала мать и добавила:

— А Кусаку придётся оставить, бог с ней!

— Жа а лко, — протянула Лёля.

— Ну что поделаешь? Двора у нас нет, а в комнатах её держать нельзя, ты сама понимаешь.

— Жа а лко, — повторила Лёля, готовая заплакать.

Уже приподнялись, как крылья ласточки, её тёмные брови и жалко смор щился хорошенький носик, когда мать сказала:

— Догаевы давно уже предлагали мне щеночка. Говорят, очень породистый и уже служит. Ты слышишь меня? А эта что — дворняжка!

— Жа а лко, — повторила Лёля, но не заплакала.

Снова пришли незнакомые люди, и заскрипели возы, и застонали под тяжёлыми шагами половицы, но меньше было говора и совсем не слышно было смеха. Напуганная чужими людьми, смутно предчувствуя беду, Кусака убежала на край сада и оттуда сквозь поредевшие кусты неотступно глядела на видимый ей уголок террасы и на сновавшие по нему фигуры в красных рубахах.

— Ты здесь, моя бедная Кусачка, — сказала вышедшая Лёля. Она уже бы ла одета по дорожному — в то коричневое платье, кусок от которого оторвала Кусака, и чёрную кофточку. — Пойдём со мной!

И они вышли на шоссе. Дождь то принимался идти, то утихал, и всё про странство между почерневшею землёй и небом было полно клубящимися, быст ро идущими облаками. Снизу было видно, как тяжелы они и непроницаемы для света от насытившей их воды и как скучно солнцу за этою плотною стеной.

Налево от шоссе тянулось потемневшее жнивьё, и только на бугристом и близком горизонте одинокими купами поднимались невысокие разрозненные де ревья и кусты. Впереди, недалеко, была застава и возле неё трактир с железной красной крышей, а у трактира кучка людей дразнила деревенского дурачка Илю шу.

— Дайте копеечку, — гнусавил протяжно дурачок, и злые, насмешливые голоса наперебой отвечали ему:

— А дрова колоть хочешь?

И Илюша цинично и грязно ругался, а они без веселья хохотали.

Прорвался солнечный луч, жёлтый и анемичный, как будто солнце было не излечимо больным;

шире и печальнее стала туманная осенняя даль.

— Скучно, Кусака! — тихо проронила Лёля и, не оглядываясь, пошла на зад.

И только на вокзале она вспомнила, что не простилась с Кусакой.

V Кусака долго металась по следам уехавших людей, добежала до станции и — промокшая, грязная — вернулась на дачу. Там она проделала ещё одну новую штуку, которую никто, однако, не видал: первый раз взошла на террасу и, при поднявшись на задние лапы, заглянула в стеклянную дверь и даже поскребла когтями. Но в комнатах было пусто, и никто не ответил Кусаке.

Поднялся частый дождь, и отовсюду стал надвигаться мрак осенней длинной ночи. Быстро и глухо он заполнил пустую дачу;

бесшумно выползал он из кустов и вместе с дождём лился с неприветного неба. На террасе, с которой была снята парусина, отчего она казалась обширной и странно пустой, свет долго ещё бо ролся с тьмою и печально озарял следы грязных ног, но скоро уступил и он.

Наступила ночь.

И когда уже не было сомнений, что она наступила, собака жалобно и громко завыла. Звенящей, острой, как отчаяние, нотой ворвался этот вой в монотонный, угрюмо покорный шум дождя, прорезал тьму и, замирая, понёсся над тёмным и обнажённым полем.

Собака выла — ровно, настойчиво и безнадёжно спокойно. И тому, кто слы шал этот вой, казалось, что это стонет и рвётся к свету сама беспросветно тём ная ночь, и хотелось в тепло, к яркому огню, к любящему женскому сердцу.

Собака выла.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.