WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 ||

«Алексей МАКУШИНСКИЙ МАКС роман ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © Алексей Макушинский. Макс. Роман. М., „Мартис“, 1998 © «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. 2007. ...»

-- [ Страница 8 ] --

Совсем неподвижно, еще раз, безмолвно, еще раз, лежала она перед нами, эта, уже давным-давно упомянутая мною долина, с ее полем, уже начавшим желтеть, аис том, блуждающим по полю, с ее, посреди поля, хутором, деревьями, его окружавши ми. И так ясно, так ясно, еще раз, отсвечивало, на повернутой к нам стене, и в окнах, повернутых к нам, так ярко сияло солнце, что — нет, дальше, дальше;

и дальше: хол мы, поросшие лесом;

и еще дальше, за ними: другой лес, другие холмы, едва различи мый, едва различимые;

голубые за синими;

и небо;

и, конечно же, белые, застывшие, легкие, с розовато-перистой россыпью между двумя из них, сзади, встававшим солн цем освещенные, обведенные облака. И так тихо было вокруг, такая неподвижность во всем, такое безмолвие в воздухе, что (подумал я...) — вот, еще немного, еще одно какое-нибудь, совсем крошечное, быть может, усилие — и все это исчезнет, исчезнет:

исчезнет поле, исчезнут холмы, растают, уплывут облака;

и Макс, стоявший рядом со мною, и я сам, и наши велосипеды, лежавшие у обочины, и обочина, и дорога, и ре пейник, и подорожник: все, все исчезнет, ничего не останется: вот сейчас, вот сейчас...

Лишь легкий ветер;

лишь тихий, совсем тихий шелест колосьев.

И это было, я помню, так, как если бы я вновь оказался лицом к лицу с самой тайной, самой таинственной, важнейшей, может быть, из всех моих предпосылок: со здающей и вместе с тем превышающей: все возможности — всякого осуществленья...

Я не выдержал;

я отвернулся.

И подойдя к велосипеду (лежавшему у обочины...), толкнул, я помню, переднее (повисшее в воздухе...) колесо: колесо завертелось — мир снова ожил.

Макс же, посмотрев, я помню, на это — очень долго и очень медленно замирав шее в своем вращении — колесо, на меня, — вдруг, посмотрев, рассмеялся;

и не сказав друг другу ни слова, мы поехали дальше, влево, вниз, по дороге (огибавшей долину, исчезавшей за выступом леса...);

и в конце концов (спуск, подъем, спуск;

холмы и сно ва холмы...) выехали на какое-то — пустынное, прямое шоссе.

— Налево, направо?

— Направо. Нет, пожалуй, налево...

Это, как мы вскорости поняли — вновь, через несколько километров, въехав в прибрежный, сосновый, в пятнах солнца: на мху, на траве, но все-таки темный, густой, по обе стороны, лес — это было шоссе, отходящее от соседней, уже много и много раз упомянутой мною деревни;

мы ехали, значит, обратно, к морю, домой;

и в последний раз оглянувшись, я в последний раз увидел: холмы, даль, уже исчезавшую;

и затем была уже только дорога, шоссе;

ветер, стук, скрип;

и мгновенный промельк деревьев, полян, каких-то бревен, сложенных у обочины;

и затем уже соседняя (в пяти километ рах от нашей...) деревня;

и автобус, нас обогнавший;

и машина, летевшая нам навстре чу;

остановка: столбик, скамейка.

Я (еще и еще раз...) — я мог бы вычертить схему и план этих мест (округи, окрест ностей...): шоссе, к примеру, отходящее от соседней деревни, приводит, в итоге, после двух поворотов, в ближайший к нам и отнюдь не курортный, очень маленький, но все-таки город (железнодорожная станция;

мощенные булыжником улицы;

церковь;

рынок;

тоже: кафе...): туда-то и отправились мы — через неделю, может быть, после только что описанной мною поездки: двадцать пять километров в одну и столько же в другую, соответственно, сторону: почти, сказал Макс, путешествие.

Был пасмурный... нет, без дождя... но все-таки, снова, пасмурный и даже серый, отчасти, день;

быстро и очень быстро доехали мы до соседней (в пяти километрах...) деревни, повернули направо, проехали, так же быстро, прибрежный, по обе стороны, лес: — и вот, значит, вновь (я ждал их...) холмы, и поля, и эта (на сей раз: темная, се рая...) — и эта темная, серая даль, неподвижная, в безмерном безмолвии, исчезающая:

я ждал ее, я готовился к ней: к ней нельзя приготовиться;

и справиться с ней (думал я...) — справиться с ней — невозможно...

И уже промелькнуло, пролетело, пропало то место, где, неделю назад, выехали мы на шоссе;

и за ним был крутой, пугающей крутизны, спуск;

и дальше, вновь: лес;

и за лесом, снова: холмы;

и снова поля;

темный день, серая даль...

— Не надо, — говорил мне Макс, — не надо ехать так быстро. Пятьдесят километ ров: почти путешествие...

Но я не мог удержаться;

и он, Макс, на самом деле, удержаться тоже не мог;

все так же быстро ехали мы;

чуть медленнее на подъемах;

еще быстрее на спусках;

со всех сторон, и справа, и слева, окружало нас, в блаженной тревоге, пространство, раскры тое, замкнутое;

и впускало, и втягивало нас в себя;

и выталкивало нас, все дальше, наружу;

и свистом, ветром пробегало по рукам, по щекам;

и трепало волосы;

и вне запной влагой отзывалось, конечно, в глазах...

Этот — отрезок пути (мы следили за указателями...) занимает ровно тринадцать (схема, план...) километров;

затем: поворот (отмеченный, и значит отмечаемый мною теперь: одновременно крепким и стройным, вполне старым, наверное, у самой обочи ны, дубом...);

и дальше, за поворотом: еще семь километров до города, по уже чуть бо лее оживленному (машины;

хутора за деревьями;

сено, собранное в стога...), но все же, в общем, пустынному, среди полей, холмов петляющему шоссе. Там тоже есть очень крутой, очень трудный, если ехать на велосипеде, подъем;

и сразу за ним: крутой, или может быть, не очень крутой, но зато очень долгий, среди холмов, полей — очертания их все время меняются — очень долго петляющий спуск;

и затем: еще один поворот;

и уже, у обочины, на жестяной, проржавевшей по краю табличке, название города;

но еще, почти километр: поля;

еще, без всяких сомнений: холмы;

и — я очень хорошо это помню — на чуть-чуть наклонившемся, влево, с отсутствующими проводами, столбе:

большое, круглое, темное, на темном фоне, гнездо, в гнезде же: белая, на темном и се ром фоне, с совершенной четкостью, в профиль, от него отделенная, и вместе с тем как будто вбирающая в себя этот фон, темный день и серую даль: белая, с опущенным клю вом, птица: аист, опять-таки: неподвижно, совсем неподвижно стоял он: очень прямо:

застыв, замерев.

— Смотри, смотри, — (Макс;

оборачиваясь...).

И я смотрел, смотрел как мог, изо всех сил, всей мерою зрения.

Я сбавил скорость;

я выпрямился в седле.

Я был уже совсем близко к роману;

я приближался к нему: с каждым взмахом педалей.

А между тем, мы уже въезжали в город, и дорога сменилась улицей, обочина тро туаром, и вокруг уже были дома, поначалу еще деревянные, потом уже каменные, низ кие, старые, двух-, трехэтажные, с отваливавшейся, по большей части, краскою, штука туркою;

сараи в тесных дворах;

пыльные, в окнах, цветы: маленький, совсем маленький город: ему, Максу (о чем он тут же сказал мне...) напомнивший, в общем, те, один дру гого печальнее и вокруг Москвы, города, по которым ездил он, вместе с театром, год...

неужели всего лишь год?.. да, год назад... и: поехали отсюда скорее: сказал он.

Но мы все-таки посидели, я помню, в кафе;

и выпили кофе;

и зашли, я помню, в магазин спортивных, вновь скажем так, принадлежностей;

и на железнодорожной станции обнаружили кассу, где (при наличии свободных мест...) можно было (и до сих пор можно...) купить билет на любой поезд в любом направлении;

и возле рынка (уже закрытого...): огромную, совершенно пустынную, поразившую нас своим размахом и размерами площадь, с крошечными, на другой стороне ее, двух-, трехэтажными, каменными, очень старыми, вполне обветшавшими, беспомощно и неловко прижав шимися друг к другу домами.

И потом, когда ехали мы обратно, — выехали из города, проехали (аиста в нем уже не было...) темное — на темном фоне — гнездо, — и тот, не очень крутой, но очень долгий, среди холмов, полей очень долго петляющий спуск обернулся, конечно, подъ емом: не очень крутым, но очень и мучительно долгим, — и мы, я помню, упорствова ли, и в конце концов, я помню, сдались, слезли с велосипедов и пошли, значит, просто пешком: — вот тогда-то, я помню, поднимаясь, вместе с Максом, пешком, по бесконеч ному склону холма, по шоссе, я увидел, в дали (на этот раз: очень медленно, но все таки менявшей по-прежнему свои контуры, свои очертания...), вдали — через поле, ложбину, овраг — за деревьями: медленно — так же медленно, может быть, как меня ла свои очертания и контуры даль, — очень медленно, бесшумно, безмолвно подъез жавший к городу поезд: и каждый вагон в отдельности: я сосчитал их: и последний, почти игрушечный, за деревьями, за поворотом железной дороги, нам невидимой, исчезавший: исчезнувший...

Я остановился;

Макс тоже.

Я снова вспомнил, конечно же, то далекое и очень далекое, то очень раннее утро, когда мы стояли вместе с Верой... да, Вера... на вершине, тоже, холма, глядя вдаль...;

и то другое, то совсем далекое и совсем раннее утро, конечно же, когда, впервые или как будто впервые увидев его, Макса, еще безымянного, стоял я, на опушке леса, один, с внезапным... и вновь ко мне возвратившимся... внезапным чувством: внезапного про бужденья...

И вот тогда-то, на обратном пути — мы снова ехали, уже не так быстро — про ехали поворот, проехали дуб у обочины — вот тогда-то, на обратном пути, я впервые, я помню, заговорил с Максом... о чем же?.. да, я помню, я помню, конечно, о чем... о его, Максовых, им, Максом, только что и так кстати для меня упомянутых, поездках, вместе с театром, по разным, вокруг Москвы, городам... об этих городах и об этих поездках, о которых он уже рассказывал мне когда-то... о которых он совсем иначе, конечно, рассказывал мне теперь.

Как же? Вот именно: как же?

— Но как же все изменилось, — сказал он, — когда, — улыбнувшись, — когда и как только начались репетиции... пьесы, тебе известной...

И крутя педали, глядя вокруг, и затем опять, я помню, остановившись, сидя, я помню, в уже почти прибрежном лесу, на сложенных у обочины бревнах, говорили мы, впервые после спектакля, о спектакле, о репетициях... вообще, следовательно, о театре: на маленькой площади... вообще, следовательно, об этом, еще таком близком, но уже так далеко, от нас обоих, от Макса и от меня отступившем, с театром связан ном времени...;

и вечером, возвратившись в деревню, в его, Максовой, повисшей над землею мансарде, и на другой день, поехав дальше, вдоль моря, вновь, я помню, гово рили о нем... о прошлом, следовательно, и впервые о прошлом...;

и от этого, позднего, близкого, уже отступившего, перешли, почти незаметно, к иным, далеким, ранним, очень далеким, самой природой своею, еще раз, своей окраской, звучанием, значени ем и смыслом отделенным друг от друга, несравнимым друг с другом... и теперь уже, в общем, собранным... отчасти опущенным, отчасти описанным... но, в общем, уже собранным мною, теперь, здесь, временам...

Нет, нет, он не отменял по-прежнему своего, если угодно, запрета;

к тому, утрен нему, полгода назад, объяснению по-прежнему не возвращался;

я тоже;

лишь изред ка, я очень хорошо это помню, каким-нибудь быстрым взглядом, быстрой улыбкой, показывал он, что он знает... прекрасно знает, конечно же, о чем идет речь.

И он говорил обо всем этом — как же?.. — да, как будто отмахиваясь от этого прошлого, как будто отстраняя его от себя, и вместе с тем, вот что странно, вполне подробно и даже, чем дальше шло время, тем подробнее, тем обстоятельнее;

и в конце концов, уже не дожидаясь моих вопросов (каковые, соответственно, прекратились...), начал сам рассказывать мне... о какой-нибудь зиме, о какой-нибудь осени, но по-пре жнему, удивительным образом, как будто отмахиваясь от них, отстраняя их от себя: и как если бы для него, Макса, все это уже не имело никакого или почти никакого значе ния, и он предпочел бы, наверное, вообще ни о чем подобном не говорить, но, тем не менее, и раз уж мы заговорили об этом, то, пожалуйста: вот как все это было...;

вокруг же были поля, и поляны, и перелески;

и снова ясные, жаркие;

и прохладные, и ясные дни;

и лето, уже приближавшееся втайне к концу;

и выгоревшая на солнце, пожелтев шая от зноя трава, уже намекавшая на возможность иной, совсем иной желтизны...;

и еще раза два или три доезжали мы, я помню, до той, уже много раз упомянутой мною долины, с ее полем, аистом, хутором;

важнейшей моей предпосылки;

и поло жив велосипеды, садились, в свою очередь, у обочины;

и за одной цепью холмов была еще одна цепь;

за одним лесом другой;

и между августом, осенью прошло, значит, сколько же? два года, конечно...;

но сколько бы времени ни прошло между ними...;

и колесо вращалось;

и мир оживал;

и мы ехали, к примеру, обратно;

или, может быть, дальше;

и выезжали, вновь, на шоссе;

и вечером, уже в сумерках возвратившись в де ревню, сидели, допустим, на остановке, на скамейке у столбика;

и всякий раз задолго, издалека слышался шум, к примеру, какой-нибудь, приближавшейся понемногу ма шины;

и свет фар ее появлялся задолго до ее появления;

и пролетал почти по небу;

и затем уже по кустам, по деревьям;

и скрывался, вместе с нею, за поворотом;

шум же еще долго и очень долго отзывался в тишине, затихая...;

и в другие дни сидели мы, допустим, в его, Максовой, повисшей над землею мансарде — или вновь, допустим, у моря, еще озаренными последними, по облакам, по воде пробегавшими отблеска ми, уже гаснущего — или погасшего, но еще долго и очень долго, опять-таки, светив шегося своим собственным, затаенным и призрачным, как будто внутрь повернутым светом...;

и словно поручив мне (так думаю я теперь...) и стремление к прошлому, и само это прошлое, как будто отдавая его, еще и еще раз, в мое распоряжение и веде ние, с рук на руки, или так мне казалось, передавая мне свою, нашу жизнь, он вдруг умолкал, разумеется, и пересыпал руками песок, и смотрел, конечно, вокруг... вновь и вновь, следовательно, возвращаясь в то чистое, отстраненное (а настоящее, думаю я теперь, и есть, может быть: отстраненность...) — в то настоящее, следовательно, о котором мы не говорили, которое само, разумеется, сказывалось: в том, как говорил он о прошлом, — и в котором было, значит, море, еще раз, своим собственным светом светившееся в темноте, и шум волн, окутывавший нас на мгновение, и на другой день снова поля, и дороги, и опять остановка, и вновь мансарда, вновь море.

И я шел только что, возвращаясь домой, мимо Максовой, с тех пор нисколько не изменившейся, как уже говорилось, мансарды, и совершенно ясная тень ее лежала на освещенном луною поле, и тень дерева, с его парящей по-прежнему в воздухе, в ося заемом сумраке, кроною...

Там есть один холм, как сказано, один-единственный холм, там, в глубине, с кото рого, и только с которого, в какой-нибудь, в конце лета, к примеру, как будто настежь распахнутый день, видна бывает, вдруг, тоненькая, за всеми прочими холмами, по лями и перелесками, чуть более светлая, чем лес, синеющий на горизонте, чуть бо лее темная, чем небо, синеющее над лесом, тоненькая, совсем тоненькая, темно-синяя полоска воды: море, море, еще и еще раз, бесконечно далеко отступившее, внезапно, безмолвно и призрачно возникающее за всеми прочими холмами, полями, между лесом и небом, сливаясь с ними, отделяясь от них...

— Да, как август, — сказал Макс, — как август, как август. А впрочем... Бог с ним, с этим августом, — сказал он, я помню.

И вдруг засмеявшись, пошел, по склону холма, к велосипедам, оставленным у обочины, и через несколько, вслед ему, моих собственных и вполне удивленных шагов, она, полоска, исчезла, лес и небо сомкнулись.

И затем все опять изменилось, в одну какую-то ночь;

проснувшись, наутро, вновь увидел я, за окном, темно-серое, совсем низко нависшее небо, с отчетливо отделяв шимися от него, еще более низкими, чуть менее темными, серо-дымчатыми и очень быстро летевшими облаками;

и капли дождя на траве, на ветках и листьях, уже жел теющих;

и дождь этот, целый день, то начинался, то снова кончался, то превращался вдруг в совсем мелкую, совсем тихую морось;

и на другой день снова в нее превра тился;

и выходя в лес, или в дюны, один или с Максом, снова слышал я во всем этом, в падении этих капель, отзвук августа... Бог с ним... да, Бог с ним, конечно... а между тем, он сам, Макс, он первый заговорил со мною об этом, и сказал, что да, да, похоже, да, очень похоже...;

и в глуши, в чащобе стоял уже совершенно осенний, уже гриб ной, терпкий запах;

и стволы осин казались простым сгущением воздуха;

и уже почти дойдя до шоссе, мы повернули направо, и пошли через ясный, сосновый, как будто расступавшийся перед нами, мягкими и мокрыми иглами, валежником устланный лес...;

и даже если они ничего не хотят от нас, эти деревья...;

он улыбнулся, я помню;

он ушел, я помню, вперед;

все дальше и дальше уходил он, как некогда, почти теряясь среди замерших сосен, в гулкой влаге, со всех сторон окружавшей его... И были ночи, конечно, и шелест веток, и всплески, и шорохи, и вода, по желобу стекавшая с крыши, и редкий шум по шоссе пролетавших машин, издалека появлявшийся, понемногу стихавший...;

и я вдруг снова видел ее целиком... и как некое целое, мою, следователь но, еще и еще раз, теперь уже так близко подошедшую к завершенью историю... со всеми ее поворотами;

и вспоминая август, вспоминал, среди прочих времен, прочих зим, ту снежную, темную, теплую, вторую зиму в истории, те, тогдашние, теперь уже куда более понятные мне ощущения...;

самую... и самую тайную, может быть, из всех моих предпосылок... И уже все разъехались, и мы проводили на остановку наших...

теперь уже только моих, и теперь уже снова уехавших отсюда знакомых, и нам самим уже следовало подумать об отъезде, о билетах на поезд — куда же? Он предложил мне поехать сначала в тот, совсем другой город, лишенный названия;

я согласился. И мы поехали прежде всего за билетами, в ближайший к нам, в двадцати пяти километрах отсюда расположенный, как сказано, город, отнюдь не курортный, не на велосипедах, на сей раз, на попутных машинах, и причем (дочертим карту и проведем последние линии...) не по тому, отходящему от соседней деревни (машины попадались там ред ко...), но по чуть более оживленному, от уже давным-давно, много раз упомянутого мной перекрестка (мы доехали до него на автобусе...) отходящему — влево — шоссе, по которому, на велосипедах, почти никогда мы не ездили, до сих пор я не езжу. Там слишком много подъемов, для машины не трудных, если ехать на велосипеде — мучи тельных. Но никаких машин не было;

и постояв немного на остановке, у перекрестка (тоже, разумеется: столбик, тоже: скамейка...), мы пошли, я помню, пешком, по шос се, черневшему, загибавшемуся среди едва знакомых нам сосен;

и затем, через два ки лометра, поймали, все же, машину, легковую машину, очень быстро — подъем, спуск и снова подъем — холмы, поля и снова холмы — один, другой хутор — долетевшую, домчавшуюся до города, с его булыжником мощенными улицами, железнодорожной станцией, кассой;

еще более пустынным, печальным, заброшенным показался он мне в тот день. Мы купили билеты;

мы зашли, снова, в кафе. Домой? Да, домой. И надо было снова ловить машину, и было не совсем понятно, я помню, где же ее ловить.

Мы решили выйти из города — и очень долго шли, я помню, по неожиданно длин ными оказавшимся улицам, мимо двух-, трехэтажных, мимо каких-то, вдруг, новых, или сравнительно новых, пятиэтажных, по большей части, домов, огородов, заборов, сараев. Все это кончилось;

машин опять не было. И когда появился вдруг... мы обер нулись... выезжавший из города и набиравший скорость, на шоссе, грузовик, Макс, посмотрев на меня, рассмеявшись, взмахнул, конечно, рукою, и выбросил ее в воздух, и вновь, выдохнув, опустил;

и грузовик, проехав, остановился;

и мы побежали к нему по обочине;

и совершенно ясно — вот, вот, на бегу — видел я и белый, конечно, песок, и белый щебень, и мостик через канаву, и последнюю, непонятно откуда возникшую и уже ничего не окружавшую изгородь, и поле, открывшееся за нею, и мелкий, за по лем, еловый лес на пригорке, с двумя, тремя, может быть, светлыми и до самых крон обнаженными соснами, возвышавшимися над ним...;

и Макс, договорившись с води телем, сказал мне: в кузове: конечно, в кузове мы поедем;

и мы поехали, разумеется, в кузове, сидя, в глубине его, на каких-то, на сей раз, кусках не очень чистого, я помню, картона. Но что-то грохотало и гремело вокруг нас, по-прежнему, задний борт кузова, может быть, с его железными, продетыми в петли, задвижками...;

и совсем, и совсем огромным казалось это темное, серое, низкое, над убегающими полями, улетающими деревьями, небо...;

и трепал, конечно же, волосы, и стоило нам повернуться, пробегал, конечно же, по щекам — дорожный, влажный, всем пространством, всей далью отзы вавшийся ветер...;

и был ручей в низине, и какое-то, вдруг, болото, и трава, и кочки, и — снова — холмы, и хутор, и мокрое сено, собранное в стога, и еще один хутор;

и грузовик, на перекрестке, остановился;

и мы проводили его, конечно, глазами — он поехал прямо, уменьшаясь в размерах, свернул налево: вдоль линии берега — и пош ли, снова, пешком — автобуса в обратную сторону не было — по теперь уже очень хорошо знакомому нам шоссе, по которому, впрочем, пешком никогда не ходили;

и шли очень быстро, я помню;

и чем дальше шли мы, тем легче было идти;

и теперь уже прибрежный лес стоял, вокруг, неподвижно;

и уже почти были сумерки, когда дошли мы, наконец, до деревни. Вот так, вот так все кончается... И весь вечер просидели мы в его, разумеется, Максовой, над землей повисшей мансарде;

и на другой вечер, за день до отъезда, тоже сидели в ней;

и в эти последние дни, не дожидаясь моих вопросов, но по-прежнему, удивительным образом, как о чем-то уже отступившем, уже почти не имевшем значения говоря обо всем этом, он рассказал мне, как он здесь жил до меня, без меня... о почте, о встрече с Алексеем Ивановичем...;

и вновь засмеявшись, вновь сказал, что — вот так, вот так все кончается... вот и это лето закончилось...;

и что же, спросил я его, что же будет теперь?..;

только не говори мне, сказал я, что тебе... все равно. Мне действительно все равно, сказал он, смеясь. Хотя, с другой стороны... нет, неважно, неважно. И спустившись по лестнице, я увидел звезды, среди облаков, и еще немного постоял, разумеется, держась руками за мокрые, деревянные, крашеные, и с отстающею краской, перила.

Я был уверен, что я вернусь;

я не знал лишь когда;

в последний раз, уже из авто буса, посмотрел я на столбик, скамейку;

двери закрылись, автобус отъехал.

И вот, следовательно (электричка, поезд, бессонная ночь...) — вот, значит, после каких-то, вполне поддающихся описанию, но все-таки безымянных дорог, полей, пе релесков, — хуторов, холмов и долин, как будто затерянных, в своей безымянности, в огромном, неизмеримом, со всех сторон окружающем их пространстве, — возни кающих из него и опять исчезающих в нем, — вот, значит: улицы, парки, проспек ты, дворцы и каналы, — или, иначе: названия, — с такой уверенностью вписанные в пространство, что (говорил я Максу: мы шли, я помню, по набережной, от Зимнего к Марсову полю: Нева, ветер;

серый ветер над серой рекою;

и на том берегу: Петропав ловская, с ее шпилем и кусочком песчаного берега, крепость;

и — обернувшись: Рос тральные колонны, Васильевский остров, Биржа, Стрелка, ступени, ведущие прямо к воде...) — что (говорил я...) этот город, не правда ли? кажется — или вдруг кажется, может быть: своим же собственным, не правда ли? описанием..., — вот, следователь но, после безымянных, каких-то, долин и затерянных, где-то, холмов, этот (говорил я Максу...), хотя и лишенный имени, но как будто насквозь описанный и почти совпа дающий со своим же собственным описанием город, — этот город (еще и еще раз...), где он, Макс, был... неужели всего лишь год?.. да: год назад, где сам я несколько лет не бывал и где, на второй или, может быть, на третий день по приезде, Макс, сворачивая с Невского проспекта на Екатерининский канал, столкнулся, значит, с шедшим ему навстречу, сворачивавшим, соответственно, с канала на Невский — Сергеем Сергееви чем (устроителем, режиссером...).

Об этой встрече мне нечего больше сказать;

о ней все уже сказано;

давным-давно уже сказано.

Сергей Сергеевич... да, Сергей Сергеевич взял его под руку и пошел с ним вмес те, вдоль Екатерининского канала, то есть, со своей точки зрения, обратно. Он приехал, как выяснилось, на два дня, уезжает сегодня вечером. Позволено ли ему будет спросить?

Конечно, конечно... И уже начинали желтеть, краснеть, как сказано, клены, там, в Ми хайловском, им, Максом, особенно любимом, как сказано, парке, уже совсем низким, осенним казалось нависшее над лужайкой, над кленами, в темных тучах, серое небо...

Единственное... единственное событие... во всяком случае, для него, Макса, единствен ное... Предупредить заранее? Он не мог, он не знал. Сразу после? Он не решился. Что?

другие возможности? другие роли и другие спектакли? Жалеет ли он о них? Вот сейчас, в общем нет... Но скажите, Сергей Сергеевич... Подвел? Нет, не очень... Идемте? Идемте...

И они шли уже вдоль Лебяжьей канавки, мимо Летнего сада, и вышли, значит, к Неве, и — что же?.. Надежды не сбылись? ожиданья не оправдались? Оправдались — на свой лад? сбылись — но иначе? Дождь, такси... всего наилучшего. И уже в машине, усевшись на переднее, рядом с шофером, сиденье, Сергей Сергеевич — наконец: писал я когда то — в последний раз: пишу я теперь — Сергей Сергеевич, уже сидя в машине, в послед ний раз, наконец, сложил руки на груди и пошевелил, на прощание, пальцами. Маши на, брызнув водой из-под колес, развернулась, отъехала;

Макс, оставшись один, пошел дальше, по набережной, перешел на Васильевский остров: и затем еще очень долго, как сказано, стоял, под мелким дождем, на Стрелке и глядя на воду, набегавшую, ложив шуюся на ступени, вновь отступавшую..., ни о чем, конечно, не думая, но с отчетливым, чуть-чуть, может быть, удивлявшим его самого, чувством, да, завершения... чего же?.. уже завершенного... но все-таки завершения, завершения..., отчасти похожим, наверное, на то чувство, которое я сам испытываю, здесь и теперь, с каждым днем все отчетливее и с каждой страницей яснее.

Но как же, все-таки, как они кружат в пространстве, эти поезда, электрички, под рагивают на ходу, грохочут, гудят, проводят линии, вычерчивают узоры, и медлят, и снова стремятся, и вдруг, и вдруг поворачивают...

Соня, следовательно, сидевшая на скамейке...

И, конечно же, все это, все это... и этот вновь темный, вновь пасмурный, уже так давно отмеченный мною на карте, проплывавший за окнами, остановившийся день, и Павловск, волшебное место, и вокзал, и парк, и холмы, и аллеи, и влажный воздух, и дымка в низинах, и это огромное, опять-таки, серое, над холмами и над деревьями нависавшее небо, и павильоны, и беседки, и статуи, и ручей, и мостик, отражавшийся в тихой воде, и островерхая башенка на берегу, и далекие очертания дворца, и пожел тевшие липы, и желтые листья, и вся эта наша поездка, и все мои мысли, понемногу во мне умолкавшие... о разных, о совсем разных, конечно же, понемногу умолкающих во мне временах, о моей, следовательно, уже готовой начаться и теперь уже, в общем, кончающейся, во мне самом умолкающей понемногу истории, со всеми ее поворо тами, скрещениями линий, смещениями перспективы, событиями, персонажами, встречами..., да, все это, все это, все это кажется мне теперь простым приближением к ней, уже так давно появившейся, вовсе не исчезавшей...;

и мы шли к ней медленно, медленно, долго, так же медленно, как шли когда-то, навстречу друг другу...;

и когда прошли мимо, Макс, обернувшись, остановился;

и пошел обратно;

я тоже;

и темный гравий поскрипывал у нас под ногами;

и тихо шуршали листья;

и аллея вдруг запахну лась;

и... все прочее уже давным-давно рассказано мною. Упомянем, в последний раз и в белой с черными полосами обложке роман, лежавший у нее на коленях;

упомянем, конечно, дворец и внешнюю его галерею;

полулестницу и полутропинку;

мостик и снова мостик;

павильон с колоннадой. И он сам не понимает теперь, сказал Макс по дороге обратно, почему он не позвонил просто-напросто Ингмару, Хельге, не спросил у них ее телефона...;

она этого тоже не понимает, сказала Соня;

хотя, с другой стороны, ее телефона у них, по всей вероятности, нет. Нет? Нет. То было, в ее жизни, более или менее случайное знакомство, сказала она. В моей тоже, ответил Макс. Бывают, впро чем, такие случайности... И на другой день встретились мы у Исаакиевского, и на тре тий возле Казанского, как уже говорилось, собора...;

и она знала его, как выяснилось, гораздо лучше, чем мы его знали, этот город, лишенный названия, насквозь описан ный и почти совпадающий со своим описанием...;

и ты можешь, конечно, писать все, что хочешь, сказал мне Макс, в поезде, по дороге в Москву, в конце вагона и в тамбуре, где горел, разумеется, свет, и отражения наших лиц, наших рук проплывали сквозь туманные сумерки, сквозь тени деревьев. Все, что хочешь;

я снимаю запрет. Спасибо, сказал я. Но знаешь ли ты, что ее вполне могло бы не быть, моей и нашей, сказал я, истории? Я знаю, так он ответил. И уже совсем тусклыми казались огни промелькнув шей станции, еще какие-то, по краю проступавшего в сумерках поля, далекие, сире невые огни.

Все тихо вокруг. Да, вот оно — в последний или, может быть, в предпоследний раз — это дерево, с его парящей по-прежнему в воздухе, с его, уже понемногу желте ющей кроною...

Уже осень, следовательно: уже опять, значит, осень: здесь, в этой маленькой, за дюною притаившейся деревушке...

И я еще не уезжаю отсюда, нет... провожая глазами автобус... еще не уезжаю от сюда. И мне предстоит еще дописать ее до конца, мою, как ни странно, историю... и еще с самого начала переписать ее, разумеется. Я не знаю... я все еще не знаю, удиви тельным образом, сколько времени проживу я здесь, на берегу моря, на краю мира, в отрешенной глуши.

Вот письмо, сегодня утром полученное мною от Сони.

Сколько лет мы не виделись? — пишет она среди прочего. Я считаю, я путаюсь в счете... И сколько лет мы еще не увидимся? Год? Больше года? Ты дошел уже почти до конца, пишешь ты? Ты собираешься начать все сначала? Ну что же...

А здесь уже почти осень, в городе, желтые листья. И я встречалась вчера с Алек сеем Ивановичем, и мы очень долго говорили с ним о тебе.

Макс тоже о тебе спрашивает? Макс? Вот именно: Макс.

Знаешь ли, где он теперь? Он просил не говорить тебе этого. Ты сам догадыва ешься, быть может.

Я догадываюсь, конечно.

И я по-прежнему, все так же и как все эти годы, занимаю, конечно, свою, каждое утро, позицию;

и все стихает вокруг;

смолкает во мне;

и даже шум волн, крик чаек тут же снова сливается с окружающей меня тишиною...

Мы возвратились, значит, в Москву, в этот, еще и в последний, в предпоследний раз, быть может, таинственный, огромный, невероятный, самый странный на свете го род: и когда мы возвратились в Москву, наступило, сразу же, позднее, совсем позднее время, решительной и резкой чертою отделенное от всех предыдущих.

Уже все было ясно, с чего, где...;

но, как сказано и нарушим снова запрет, я должен был — простейшая форма зависимости — подумать о заработках: каких же? Я приду мал каких;

я сделал несколько переводов;

я написал кое-что, откровенно прибыльное, так скажем;

я не рассчитывал, разумеется, что денег, мной заработанных, хватит мне для решения важнейшей задачи.

(Их не хватило, конечно;

решение ее затянулось;

оно было бы вообще, наверное, невозможным, во всяком случае здесь, не будь той, весьма скромной, впрочем, под держки, которую, все эти годы, оказывали, и продолжают оказывать мне, за что я им весьма, конечно же, благодарен, неслучайные, еще и в последний раз, персонажи моей, в последний, в предпоследний раз, может быть, жизни...) Я был очень занят, как бы то ни было, и с Максом — в свою очередь заканчивавшим свою, так называемую, учебу — мы почти, я помню, не виделись.

Мы оба виделись с Соней;

она жила, как выяснилось и как сказано, совсем недале ко от тех мест, где жил я, в старой, поддающейся или почти поддающейся описанию части города, в двумя полукружиями во двор, до тех пор мне неведомый, фасадом же, с тремя колоннами, в очень и очень хорошо знакомый мне переулок выходившем и до сих пор выходящем, наверное, доме.

Я познакомил ее с Алексеем Ивановичем;

я все рассказал ей: поздно вечером, у меня дома: в той же комнате, следовательно, где когда-то, давным-давно, все рассказал я — Вере.

И это был уже, я помню, октябрь, конец октября;

и были желтые листья по кра ям мостовых, мокрым блеском отсвечивавшие на мокром асфальте, и редкие звезды над темными крышами, и прозрачные отсветы в тонком, таяющем небе.

И затем выпал снег, и листья исчезли, и Макс, с которым я почти не встречался, но пару раз все-таки встретился, сказал мне как-то и между прочим, что — вот, на днях, видел он, вполне мельком и совершенно случайно, хозяев той дачи, которую когда-то снимали его, нарушим запрет и скажем снова, родители, и — — Что же? — спросил я.

— Нет, ничего, — сказал он. — Так, ничего...

И еще я вспоминаю один разговор с Алексеем Ивановичем, в середине зимы и в его, Алексея Ивановича, во двор и настежь распахнутой по-прежнему комнате.

— Значит, скоро вы уезжаете?

— Да, уже скоро.

— Все это очень, вообще, интересно. Но самое интересное, конечно, что будет потом.

— Когда — потом? — спросил я.

— Ну, потом... потом, после романа.

— Ах, вот этого я не знаю, — сказал я. — Вот этого я совсем не могу представить себе. Но что-то должно быть... иное... в жизни, — сказал я. — Иное время, иное про странство...

— Я тоже так думаю.

Но еще все было так же, конечно;

и в этом, по самой природе и самой сути своей зимнем городе была, в известном смысле последняя, лишь походя, но все-таки отме чаемая мною на карте зима;

последняя зима в этом городе;

и значит, сугробы;

значит, ранние сумерки;

фонари и снежинки;

карнизы, обведенные снегом...;

и лишь в самом конце ее, в начале весны, я, решившись и закончив последний, опять-таки, самый труд ный, я помню, очень долго не дававшийся мне перевод, отправился, вместе с Соней, зашедшей ко мне в тот день, на вокзал, где, в кассе и почему-то смеясь, к удивлению кассирши, купили мы — на через неделю (как сказала Соня...) билет: один билет: на поезд и для меня.

И эту последнюю неделю провел я, конечно, прощаясь, блуждая по городу;

и в последний, весенний, с внезапными порывами ветра, внезапным снегом и солнцем, столь же внезапным, с легкими, быстрыми, улетающими сквозь снег и уже морскими какими-то облаками, ясный, путаный день, у Сони встретился с Максом: впервые, пос ле нашего возвращения в Москву, увидев их, значит, вдвоем...;

и простившись с ними обоими, вышел, я помню, на первый, с его аллеей, на второй, с его сплетением веток, бульвар;

и в конце бульвара спустился в метро;

и проехав три... нет, четыре... четыре, разумеется, остановки, оказался на том, третьем, если угодно, бульваре, откуда, свер ху, виден был, как сказано, весь, почти весь, может быть, город: крыши и купола...;

и уже в сумерках зашел, я помню, в театр: на маленькой площади...;

и уже совсем позд но вечером, в последний раз, к Максу.

— Я напишу тебе оттуда, — сказал я.

— Нет, — сказал он.

— То есть как... нет?

— То есть... нет, ты можешь мне, разумеется, написать, но я вряд ли тебе отве чу, — сказал он.

— В таком случае я позвоню тебе... оттуда, с почты, — сказал я.

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Нет. Во-первых, меня скоро не будет здесь, — сказал он. — Ты уедешь, но и я не останусь... И во-вторых...

— Во-вторых?

— Во-вторых, у меня тоже есть свои планы, свои, как ты выражаешься, помыс лы... Так что давай не звонить и не писать друг другу, — сказал он. — Потом... когда нибудь... встретимся и все друг другу расскажем...

— Но... Макс, — сказал я.

— А что? — сказал он. — По-моему, это... правильное решение. Или... нет?

— Я не знаю, — сказал я.

— На самом деле я тоже не знаю, — сказал он.

И когда, на другой, уже самый последний, опять ясный, вновь путаный, с тем же ветром, теми же, освещенными солнцем, улетающими сквозь снег облаками, весенний и влажный день, я ехал, уже в сумерках, на вокзал, оттуда, сверху, с третьего, если угод но, бульвара, видны были уже только окна, огни...;

и очень долго, конечно же, ходил я, занеся чемодан в купе, по перрону...;

и лежа, на верхней полке, засыпая, вновь просы паясь, вспоминал и, казалось мне, вспомнил, под стук колес, все... уже отступившее, вновь предстоящее;

почти не данность, только задание...;

и совсем иначе, конечно же, выглядели те курортные, с голыми ветками, станциями, те поселки, с расступившими ся домами, мимо которых ехал я, утром, на электричке...;

но так же быстро, конечно, не заботясь о встречных машинах — их просто не было — летел и мчался, по ровному и прямому шоссе, почти пустой, я помню, автобус.

И вот соседняя деревня, и вон там, за теми соснами, почта...

И я посидел, конечно, на остановке, на скамейке, у столбика, и посмотрел, конеч но, на белый песок у обочины, на небо, с быстрыми, легкими, да, все теми же, вставав шим солнцем освещенными облаками...

Я предупредил о моем приезде заранее;

комната была для меня приготовлена.

Она почти не изменилась с тех пор, эта комната, с ее круглым, обеденным, с ее письменным столом, у окна, железной печкой в углу...;

и мне странно думать, теперь, что, когда я уеду отсюда, соберу вещи, книги, сложу рукопись в папку, уже мною куп ленную, следы и знаки, так скажем, моей жизни — здесь, исчезнут... почти сразу, на верное, и что если не следующим, то через одно лето, к примеру, здесь будет жить, в этой комнате, кто-нибудь, мне незнакомый, меня тоже не знающий...

Ни о чем подобном, тогда, когда-то, я, конечно, не думал.

Еще последние льдины лежали у самого берега, еще последние пятна снега в тех тенистых местах, где пляж переходит в дюну...

И еще почти неделю, я помню, бродил я по дюнам, по берегу, успокаиваясь, дожидаясь успокоенья...;

и потом подумал, я помню, что дожидаться его не следует, дождаться его невозможно, что слова хоть и приходят откуда-то, из какого-то, в себе самом таящегося безмолвия, но что и безмолвия без слов не бывает, без слов не ус лышать...;

и вдруг, и снова решившись, написал, наконец, на самой первой, вот она, с тех пор уже чуть-чуть пожелтевшей, чуть-чуть помявшейся, потому что первой, странице:

— Я поворачиваю обратно...

— Я поворачиваю обратно, — так написал я. — Мне часто вспоминается теперь эта фраза, сказанная когда-то Максом. Он сказал ее совсем просто, как что-то обык новенное и не имеющее значения, и тем более странно прозвучала она в окружавшей нас тишине...

И — что же? — и он остановился, конечно, достал сигареты и закурил... и потом медленно, как будто все еще раздумывая и сомневаясь, повернулся и пошел обратно, туда, откуда мы пришли... Да, медленно, медленно, еще раздумывая, еще сомневаясь, началось оно, это каждый день прерываемое, но и каждый, почти каждый день, все эти годы, возобновляемое мною движение...;

и я сам не знал поначалу, куда, по каким дорогам пойду я...;

и чем дальше я шел, тем яснее видел я эти дороги, эти линии и скрещения их...;

и весна превратилась в лето, лето в осень и осень, соответственно, в зиму...;

и бывали, конечно, удачные, и бывают, конечно, по-прежнему, но были, но и бывают совсем, совсем неудачные дни...;

дни успеха и недели провалов...;

и очень и очень многое написано мною лишь начерно...;

лишь кое-как и предварительным об разом...;

но все же, как-то, написано...;

и временами, в дни неудач, мне хотелось, конеч но, уехать, и некое простейшее одиночество я тоже, конечно, испытывал...;

и все-таки оставался...;

и всякий раз оставался...;

и снова была весна, и вновь лето, и... я сам уже путаюсь в счете... снова осень, снова зима...;

еще весна, еще лето...;

и... и вот теперь уже осень, вновь осень...;

и желтые, и красные листья, уже падающие, уже облетающие...;

и прозрачная влажность в воздухе, и легкая дымка...;

и я еще не уезжаю отсюда, нет, не уезжаю отсюда...;

и я буду до тех пор переписывать все это, покуда — что же? — по куда оно само не закончится, само собой не закончится, это — вновь начинающееся движение...

Так все и было.

Так все и было: думаю я теперь (теперь, здесь: где и когда?..) — в моем теперешнем теперь, здешнем здесь: в ином времени и в совсем ином, конечно, пространстве: в этой (так думаю я теперь...) уже по ту сторону моей истории, там — нет, тоже здесь... еще здесь и на этих страницах, невозможной и все-таки вспыхивающей, на мгновение, точ ке: в этой точке, в этой тоже, конечно, позиции — и тоже, разумеется, у окна (отметим ее, эту точку... она вспыхивает, она гаснет... но все-таки отметим ее, вне истории, сине ющей, за окном и на горизонте, горою, черепичной крышей соседнего дома и тремя соснами, как будто замершими на полпути от крыши к горе: двумя рядом и одной, конечно, поодаль...) — так все и было, еще раз, и я еще почти целый год переписывал, в самом деле, мою, да, историю, придавая и в конце концов придав ей тот вид, который она имеет теперь, отбрасывая ненужное, удаляя излишнее, исправляя неправильное, заполняя пробелы. И некоторых, в конце концов исключенных мною страниц, отверг нутых мною сцен мне до сих пор, может быть, жаль, и кое с чем, в этом окончательном тексте, я до сих пор, может быть, не согласен... Как бы то ни было, еще почти целый год прожил я там... теперь уже там... в той... теперь уже в той... за дюною притаившейся деревушке;

и была, конечно, зима, был снег и сугробы, был дым над белыми крышами, был лед на море, льдины, исчезавшие, вновь появлявшиеся... наконец, растаявшие, в одну какую-то ночь;

мох и вереск в дюнах;

весеннее тепло;

жара;

лето. И когда опять пожелтели, еще не падая, листья, когда вновь повеяло холодом и прозрачной дымкой окутался берег, я обошел деревню, в последний раз, и объехал на велосипеде округу, и собрал, действительно, вещи, книги, и сложил рукопись в папку, и в последний раз вышел на море, и... автобус отъехал, двери закрылись... и взглянув, в последний и самый последний раз, на выступ леса, скамейку и столбик, после бессонной и вполне бессон ной, разумеется, ночи, на другое утро и не в силах справиться с изумлением, оказался вдруг... тоже: в том... самом странном на свете, огромном, невероятном, таинственном...

и теперь уже вновь покинутом мною городе, с его утраченными названиями, с его со хранившимся названьем, в Москве.

Я взял такси на вокзале;

я втащил чемодан по лестнице.

— Но как же... но как же ты изменился...

— Изменился?..

— Но как...

И так странно, я помню, было снова ходить по этим, отчасти неописуемым, от части уже описанным мною улицам, узнавая, не узнавая их более, мимо этих домов.

Я позвонил Соне;

я позвонил Алексею Ивановичу.

Он за два дня прочитал мою рукопись;

он спросил меня, я помню, похоже ли:

похоже ли получившееся на то, что когда-то мне виделось;

я сказал, конечно, что нет, совсем непохоже.

— Ну и... что теперь? — спросил он.

— После романа?

— После романа.

— Нет, я не знаю. Вообще... есть ведь и другие города, другие земли, — сказал я. — Посмотрим... поддаются ли они описанию...

Соня же, с которой встретились мы на бульваре, сказала мне, что... она так и ду мала, и что, конечно, мне здесь уже... нечего делать. Макс, кстати, тоже так думает.

Макс?

Вот именно: Макс.

Я не спросил ее, где он теперь. Я знал, где он.

И мы прошли, я помню, бульвар целиком... с его, все той же, в бесконечную даль уходящей аллеей... и свернули, я помню, в один, и в другой переулок, и простившись с нею, я еще долго смотрел ей вслед, еще очень долго видел ее;

обернувшись и пома хав мне рукою, исчезла она, наконец, на каком-то, уже осеннем углу.

Я доехал на метро до вокзала;

поезда, электрички стояли там так же, вполне не подвижно, у никаким снегом не заметенных, конечно, перронов, с редкими желты ми листьями на отчасти мокром, после ночного дождя, отчасти уже просыхавшем, я помню, асфальте. И так же медленно шел этот поезд, последний в моей истории, так же медленно, от станции к станции;

и за окнами проплывали, конечно, дома, и все те же заборы, и какие-то, наверное, склады, и далекие крыши, и затем уже лес, и поле, и перелесок, изгиб дороги, шлагбаум. И вдруг опять пошел дождь, и косыми каплями побежал по стеклу, и закончился. И уже из тамбура, сквозь узкое, в подтеках и ко поти, дверное оконце увидел я, разумеется, магазин, и дорожку, к нему ведущую, и деревья вокруг него...;

и поезд остановился, и двери открылись...;

и вот, значит, после шума, движенья, мельканья, в тишине, со всех сторон меня обступившей, эта станция, желто-зеленая, уже осенняя, еще, в общем, летняя, с ее, все той же, на противополож ной платформе, назад и набок завалившейся по-прежнему кассой, часами и минут ною стрелкою, мелкими лужами в углубленьях асфальта, каплями дождя на перилах, на листьях и ветках, все та же. И я стоял на ней, выброшенный откуда-то и брошен ный, конечно, куда-то...;

в последний раз, может быть, и в самый последний...;

и были ступени, разумеется, лестницы, вполне стоптанные, как оказалось...;

и пахло влагой, и пахло травою...;

и еще пытаясь, может быть, что-то, и даже все, в последний раз, вспомнить, шел я, все дальше и дальше, мимо этих, так знакомых, как никакие другие, где бы я впоследствии ни оказался и что бы ни случилось со мною, никогда уже мне знакомы не будут, домов, мимо этих заборов, вон той канавы, вот этой крапивы, и как только вышел на ту, нашу улицу, увидел его: его, Макса.

Он вышел, в свою очередь, из лесу;

он шел домой, по всей вероятности;

он про шел уже, я это видел, тот дом, где сам я когда-то жил;

он шел, значит, так же, как я шел в то утро;

и я, значит, так же, как он;

он заметил меня, разумеется;

но: медленно, но так же медленно шли мы навстречу друг другу, с каждым шагом все ближе, и так же медленно падал, конечно, какой-то, сорвавшийся с дерева лист, мокрый, желтый, первый, последний, так медленно, что казалось, ему вообще не долететь никогда до земли, кружился, падал, снова кружился, и он, Макс, то вынимая, то снова засовывая руки в карманы, смотрел, конечно, по сторонам, на меня, и уже совсем близко была та калитка, в которую свернул он когда-то, и ветви яблонь, нависавшие над забором, и откуда-то оттуда, из яблонь, послышался вдруг щебет какой-то, нет, невидимой пти цы, и больше ничего я не слышал, свои собственные шаги, ничего, и так, значит, шли мы, с каждым шагом все ближе, так же и так же медленно, еще и еще раз, как шли тогда, в то первое утро, и значит так же, думаю я теперь, в моем теперешнем теперь, здешнем здесь, как движется вот эта, вот эта, уже последняя и самая последняя... не ужели я допишу ее... вот сейчас... фраза, как двигалась... как все еще движется моя и наша, со всеми ее... я вспоминал их, пока не поздно... вспоминаю их, в последний раз...

поворотами, событиями, персонажами, встречами, поездами и станциями, улицами, домами, сугробами, облаками и листьями, зимами, осенями, веснами, будущим и прошлым, история, приближаясь к концу, до конца, бесконечно. —

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.