WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |

«Алексей МАКУШИНСКИЙ МАКС роман ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © Алексей Макушинский. Макс. Роман. М., „Мартис“, 1998 © «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. 2007. ...»

-- [ Страница 7 ] --

Мария Львовна появилась на сцене.

— Да, — сказала она, — вот так все кончается... И там уже нет никого, за кулиса ми, вообще никого... И пора уже, в самом деле, заканчивать... Она не появится... здесь, эта... иная точка зрения... никогда не появится...

— Нет, никогда не появится. Здесь все становится спектаклем... что бы мы здесь ни делали, что бы мы ни говорили. Но... по ту сторону всего, что мы говорим, всего, что мы делаем...

— Ничего, может быть, нет...

— Вот именно. Ничего, может быть, нет.

— А значит, нет ни этой сцены, ни этого зала...

— И все-таки мы стоим здесь, на сцене, они сидят в зале, зрители.

Это Лиза говорила, опять-таки.

— По-моему, вы повторяетесь...

Не к Лизе — к Перову.

— Конечно. Ведь уже все сказано.

— И значит... остается лишь замолчать.

— Мы уже молчали.

— Я знаю.

И это был уже почти конец спектакля, уже почти, я помню, финал. И... говорил мне впоследствии Макс... под конец и перед финалом он был уже совершенно, со вершенно спокоен. Он не боялся даже сделать какой-нибудь... неправильный жест, например. Даже это уже не имело значения. Ничего уже не имело значения.

— Ну и... что же? — говорила Мария Львовна, обращаясь к нему. — Вы по-пре жнему хотите... выйти отсюда?

— Я... я не знаю. Я произношу лишь некий текст, вами... (к Перову...) вами напи санный. На самом деле...

— Никакого нет, может быть, самого дела...

— Вот именно. И потому все это... не имеет значения. И все, что мы говорим, и все, что мы делаем... все это, на самом деле, неважно.

— Никакого нет... самого дела.

— Нет... никакого. И я играл сначала одну роль, потом другую... и роль актера, выходящего из своей роли... и роль актера, выходящего из роли актера, выходящего из своей роли... И теперь...

— И теперь вы тоже, конечно, играете...

Сергей, конечно, Сергеевич.

— Какую-то... уже неважно какую роль. Но вместе с тем и по ту сторону всех этих ролей...

— Ничего, как сказано, нет...

— И значит... ничего не играю.

Пауза.

— Ничего?

— Вообще ничего.

— И это тоже лишь некий текст...

— Вами, вами написанный...

— Неважно, неважно...

— Как бы то ни было... (Мария Львовна, подходя снова к Максу...) как бы то ни было и что бы вы ни играли, вам придется все-таки выйти отсюда...

— Сойти со сцены, уйти из театра...

— И это тоже будет лишь частью спектакля... концом и финалом.

— Уйти отсюда вы, конечно, не можете...

— Наоборот.

— Простите?

— Уйти отсюда я, конечно, могу... хоть это и будет лишь... частью спектакля.

— Наоборот.

— Простите?

— Уйти отсюда вы можете... именно потому, что это будет лишь частью спектак ля. Ведь ничего... иного здесь быть и не может.

— Пожалуй.

— Ну тогда... что же?.. (Мария Львовна...) разыграем этот финал... ничего не иг рая...

— Разыграем его, — сказал Макс.

И присев на край сцены, уже свесив ноги, но еще не становясь на пол, к Марии Львовне, опять-таки:

— Мы увидимся с вами... за кулисами... после спектакля.

— И даже раньше...

Сергей Сергеевич, в свою очередь подходя к ним.

— Вам придется ведь снова выйти на сцену... поклониться публике...

— В самом деле...

— Если, конечно, она захочет вас видеть... А теперь давайте, уходите, сходите. Но подумайте, все-таки, что вас ждет там, за этой дверью...

— Пустое фойе?..

— Вероятно...

И спрыгнув на пол, Макс, очень медленно, потом чуть быстрее, но все-таки мед ленно, и пару раз обернувшись, помахав рукой, на прощание, чуть-чуть, но, пожалуй, лишь чуть-чуть переигрывая, ничего не играя, Марии Львовне, всем остальным, пошел, действительно, по проходу, и хотя шел медленно, очень быстро дошел, конечно, до две ри, и дверь, как будто сама собою (я уже не помню теперь, кто именно стоял там в тот вечер, с другой стороны и за дверью...) открылась, и еще немного помедлив, он вошел в нее, она закрылась за ним: — и пробежав, следовательно, через фойе, гардероб, взбе жав по лестнице, пробежав мимо классов, комнаты с зеркалами, гримерных, сбежав по другой лестнице, вновь оказался он за кулисами, вновь (полторы, примерно, минуты занимал весь маршрут, весь пробег... мы замеряли время, на репетициях...) — вновь, следовательно, на сцене, где все остальные стояли сперва неподвижно, затем, перед са мым его появлением, уже сбрасывая с себя свои роли, не роли, взялись за руки (против чего я, на репетициях, возражал... вполне безуспешно...) и впустив его в образовавшую ся цепочку, подошли, вместе с ним, к авансцене, поклонились, вновь поклонились...: — и после чуть-чуть неуверенных, как мне показалось, хлопков, растерянных рукоплес каний (Сергей Сергеевич подал мне знак рукою, предлагая мне, очевидным образом, подняться, тоже, на сцену;

я сделал вид, что не заметил его...) все было кончено;

и я вышел из зала, постаравшись ни с кем не встретиться, ни с Алексеем Ивановичем, ни с кем из знакомых;

и потом мы еще долго сидели, конечно, в пятиугольной комнате, у Сергея Сергеевича, переживая и обсуждая случившееся;

и он, Макс, выпив одну рюмку коньяку, выпил вторую;

и я сам после второй выпил третью;

и шампанское тоже было, конечно;

и так называемые закуски тоже, разумеется, были;

и взаимные поздравления;

и ощущение, в общем, успеха;

и очень долго, до самой ночи, не отпускавшее меня, и его, я это видел, и нас всех, скажем так, еще радостное, под конец уже почти неприят ное мне возбуждение.

Ну и что же? — А ничего (или так нам казалось...). Да, он был, он был, этот — единственный вечер...;

и — что же? Он прошел, он закончился;

и я вспоминаю теперь, как, уже ночью, после спектакля, банкета, вина, коньяка и шампанского, возбужденья, волненья, я возвратился домой, по заснеженным улицам;

и лег спать;

и не мог, конеч но, заснуть;

и заснул;

и проснувшись, снова увидел в окне: сугробы, уже новогодние, солнце, блестевшее на снегу;

и все было так же, то же: та же комната, тот же стол, тот же шкаф, тот же завтрак на кухне;

и целый день я не знал, чем заняться;

и после обеда вновь, я помню, заснул;

и в конце концов позвонил, разумеется, Максу: он же (думаю я теперь...) — он же, Макс, как и я, смотрел, должно быть, в окно, на заметенные снегом деревья, скамейки;

и тоже не знал, разумеется, что теперь делать.

Да, он пережил это... решительное столкновение. Он хотел этого — и он это пе режил. Он выстоял;

он мог быть доволен собою. Он сыграл свою роль;

он поднялся над нею. И — что же: что же, думал он, дальше? Дальше (или так казалось ему...) — дальше не было ничего. Ничего? Вот именно: ничего. Ничего дальше не было;

и он чувствовал только усталость;

и хотел только спать;

и все вчерашнее казалось совсем далеким — и тоже как будто небывшим.

И когда я позвонил ему, наконец, он сказал мне, что — да, все в порядке, все про шло, в общем, удачно... он тоже так думает... но что теперь, ах, теперь он чувствует только усталость, и чувствует себя каким-то (сказал он...) пустым, совершенно (сказал он...) пустым.

Так и должно быть, сказал я. Помимо всего прочего, или я ошибаюсь? мы оба переусердствовали вчера — с коньяком и шампанским... Надо выспаться — все будет иначе.

Да, наверное: так он ответил.

Но и на другой день — он выспался — все было так же;

и хотя — он пошел в те атр — в театре (на маленькой площади...) его вновь все поздравили — с первой удачей:

как выразился Перов — и Мария Львовна, поздравив, поцеловала, и Лиза, разумеется, тоже, и Сергей Сергеевич сказал ему, что... в общем, несмотря на отдельные прома хи... он им доволен, даже очень доволен, и надеется, что в новом — с улыбкой — году он, то есть Макс, добьется еще больших, всяческих и всевозможных успехов, — и это было очень, конечно, приятно, — и он подумал, что — вот, наконец, он стал здесь, в театре — своим, почти своим, может быть: — он, Макс, вместе с тем и в то же самое время, чувствовал в себе прежнюю усталость и какое-то... ах, конечно, какое-то, уже зна комое ему, Максу, безнадежное, почти безмерное безразличие, — и стоя где-нибудь за кулисами вдруг, может быть, спросил себя — удивляясь в себе — зачем он здесь и что он здесь делает... после всего, что случилось... после того, как все уже — глядя на сце ну — случилось...;

и без всякого удовольствия посидев на занятиях (с Перовым ли, с Ма рией Львовной... неважно...), почти не участвуя в них, пошел, отсутствуя, побрел, исчезая, домой;

и на улицах, в городе было то праздничное, скользящее беспокойство, которое всегда предшествует Новому году и которое, на сей раз, почти мучительно не соответст вовало его собственному, уже, скорее, какому-то — послепраздничному (подумал он...) настроению: о чем он и сказал мне, я помню, через пару дней, в поезде, в так называемой электричке, по дороге... да: к Сергею Сергеевичу.

В самом деле, там, в том городе, покинутом мною (как, впрочем, везде и повсюду:

как и в этой маленькой, например, за дюной притаившейся деревушке...) — там было, разумеется, принято — в ночь с тридцать первого декабря на первое января — поста вив, к примеру, в комнате украшенную лентами, шарами и свечками елку — празд новать наступление Нового года;

Сергей Сергеевич, устроитель и режиссер, позвонил мне, я помню, двадцать девятого.

— Где, собственно, вы собираетесь встречать Новый год?

— Еще не знаю;

наверное — дома.

— Дело вот в чем, — сказал он. — Мы все обычно встречаем Новый год у меня...

нет, не в городе, на даче, конечно... Да, и Перов, и Мария Львовна, и Фридрих... буду рад, если вы тоже приедете.

— С удовольствием, — сказал я. — А... Макс?

— Я уже пригласил его. Приезжайте пораньше, засветло, часов в пять... можете и в четыре... Объяснить вам, как ехать?

— Спасибо, я знаю.

Я позвонил Максу;

его не было дома. Вечером, я очень хорошо это помню, он сам позвонил мне. Поеду ли я к Сергею Сергеевичу?

— Да, а ты?

— Поеду... пожалуй.

— В таком случае, не поехать ли нам вдвоем?

Именно это он и хотел предложить мне. Это ведь что-то напоминает... нам обо им, не так ли? Впрочем... он, может быть, вообще никуда не поедет... Хотя, с другой стороны...

— Ты можешь думать до послезавтра, — сказал я.

Нет, нет, он поедет... да, он поедет. Встречаемся... на вокзале?

— Договорились. Часа в три?

— Нет, зачем так рано? В четыре.

— Хорошо, в четыре, — сказал я.

И на этот раз не я его, он ждал меня на вокзале. Но так же, совсем неподвиж но — как будто вообще не способные к движению — стояли, у заметенных снегом пер ронов, поезда, электрички.

И так же, как в тот раз, я смотрел, я помню, на Макса, и он был, или так мне казалось, спокоен, и сам, в свою очередь, с каким-то, казалось мне, безразличным вниманием всматривался в предновогоднее оживление на вокзале, уже начинавшее понемногу стихать, но еще вполне ощутимое: прошла, я помню, довольно шумная и довольно большая — говоря запретным для меня языком — компания весьма мо лодых и не очень трезвых людей, как и мы отправлявшихся, по всей вероятности, за город;

другая компания, возвратившаяся, по всей вероятности, в город;

еловые веточ ки разбросаны были повсюду;

разноцветные лампочки, еще не горевшие, висели над одним — и только одним, почему-то — перроном.

Было очень холодно;

я дышал на замерзшие руки.

— Ты забыл перчатки? — мы вошли, наконец, в вагон.

— Да.

— Возьми мои.

— Пока не надо, спасибо. Если я совсем замерзну, я скажу тебе.

— Хорошо.

И снова надев их (перчатки...), он начал водить ладонью (костяшками пальцев...) по сплошь покрытому инеем, в морозных стрелах, стеклу: подобие полыньи обра зовалось в нем, — или нечто вроде прогалины: сказал я, — проталины, может быть:

мы оба вдруг рассмеялись. И мы уже ехали;

и так же, то сливаясь с наледью, то вновь появляясь в полыньях и проталинах стекол, проплывали за окнами: деревья, далекие крыши, рельсы, дорога, шлагбаум...;

и вспыхивало на стеклах, уже клонясь к западу, солнце, и пробегало вдруг по вагону, по сиденьям и спинкам сидений, ложилось на пол, вновь исчезало.

— Что это у тебя в сумке? — спросил он.

— Шампанское.

— Как, опять шампанское?

— Ну да... Новый год...

— Если хочешь, — сказал он вдруг, — Новый год у нас уже был... Да, Новый год у нас уже был... Уже было и это беспокойство... разве не так?.. и это смутное ожидание чего-то... не разрешающееся, конечно, ничем... усталостью, — он улыбнулся, — уста лостью и пустотою наутро... Все это уже было... все это уже было...

Он смотрел, я помню, в полынью оттертого им стекла.

— А впрочем... а впрочем, все это... никакого значения не имеет...

— Вот как?

— Вообще никакого...

И больше мы ни о чем, я помню, не говорили;

и сидя напротив Макса — поезд шел медленно, от станции к станции, мысль же ходит, как сказано, тайными, своими путями, — я думал, конечно, о той, первой нашей поездке, робкой и предваритель ной, — и, конечно, об августе, — и, вообще, о моей — глядя на Макса — истории: уже пора за нее приниматься: так думал я, может быть, — и тут же: нет, еще рано. Я уже знал, что мне делать с театром... с театром и пьесой... но еще не хватало чего-то... чего то самого важного, может быть... Макс, по-прежнему глядя в окно, улыбался, как не когда, проплывавшим мимо деревьям.

— Ну вот... мы приехали.

И вот она опять, эта станция, заметенная снегом;

и точно так же ушел и скрылся поезд за выступом леса, и звук его замер вдали, и мы остались, вдвоем, на платформе, в мгновенной, со всех сторон обступившей нас тишине;

и были те же ступени той же лестницы;

наледь: все та же;

и та же, протоптанная кем-то тропинка;

и тот же, один единственный, белеющий в небе дымок...;

но я смотрел на все это: походя, на ходу, ни о каком прошлом не думая, почти не думая, замирая от холода;

и мне хотелось толь ко: согреться, дойти поскорее;

и мы шли очень быстро, я помню;

и свернули, наконец, на ту, нашу улицу;

и прошли тот дом, где жил некогда Макс;

и тот, где сам я некогда жил;

и вошли в лес — и в лесу (где темнота уже притаилась между сосен...) — в лесу было тихо: так тихо, как бывает, наверное, только зимою, в лесу;

и неподвижно, без молвно стояли вокруг деревья: с обведенными снегом, вплоть до мельчайшей веточки, ветками;

и снег, синея, скрипел под ногами;

и ничто не предвещало, конечно, реши тельного, решающего поворота;

и — легкий изгиб тропинки — и когда он, Макс, оста новившись, достал сигареты и вытащив из пачки одну, но не закуривая, повертел ее в пальцах, посмотрел на меня, достал спички, тряхнул — сухой стук — коробком, и так вдруг просто, так отчетливо, вдруг, произнес:

— Я поворачиваю обратно, — я, тоже остановившись, я ничего не понял: я тут же понял, разумеется, все. И в этой морозной, пронзительной, со всех сторон обступавшей нас тишине почти нежно про шуршала спичка о темную грань коробка, и легким пламенем вспыхнула в гаснущем воздухе...;

и я смотрел ему вслед, ничего не понимая, все, тут же, поняв — с внезапным чувством, что: вот, вот оно, это мгновение, с которого я начну: вот оно: еще тянется, еще длится, не обрывается: прямо передо мною: удаляясь в густеющих сумерках.

А здесь ведь снова теперь весна: здесь, в этой маленькой, за дюной притаившейся деревушке.

Здесь снова теперь весна;

и вновь, как некогда, тают последние, у самого берега, льдины, и чернеет, и оседает снег в тех тенистых местах, где пляж переходит в дюну, и там, в дюнах, уже проступил из-под снега и мох, и красновато-бурый, по-весеннему, вереск;

и я вновь вспоминаю, конечно же, свой приезд сюда, два года назад, и как, в какое-то утро, решившись, написал я, на первой странице:

— Я поворачиваю обратно.

Ну вот — думаю я теперь — вот мы и добрались до него, вновь добрались до него, до этого мгновения, в сумерках, и оно казалось еще таким близким, два года назад, и теперь уже в такую даль от меня отступило.

— Я поворачиваю обратно (еще раз...);

и я смотрел ему вслед, не в силах спра виться с изумлением, и пошел за ним, и догнал его, наконец.

— Но послушай, послушай, они ведь ждут нас, — сказал я.

— Кто же? — ответил он.

И на этот ответ мне нечего было ответить, и мы шли молча, в сгущавшихся су мерках, проваливаясь в снег, в темноте.

— Пускай ждут, — сказал он. — Иди один, если хочешь...

— Ну нет, — сказал я, — один я туда не пойду...

И мы опять шли молча, вдвоем;

обратно и в темноте;

и когда вновь появился пос ледний, замыкающий поселок забор, когда мы прошли вдоль него и вновь увидели нашу, с уже загоревшимися фонарями, огромными сугробами, улицу, Макс, замед лив шаги, сказал вдруг: здесь?.. или здесь?..;

и мы не пошли по ней, улице;

мы пошли, еще раз, по той, с выступавшими, нет, не выступавшими из земли корнями тропинке, протоптанной кем-то в снегу, по которой шел я когда-то один, впервые его увидев, и которая, краем леса, выводила, вновь вывела нас, разумеется, к станции.

Все это уже давным-давно описано мною.

— Странно, не правда ли?

И он постучал, еще раз, в окошечко кассы, и рука невидимой кассирши протяну ла нам, еще раз, билеты.

— А знаешь, — сказал он. — Давай... давай выпьем твое шампанское...

— Здесь?

— А что? Подожди-ка...

Он пошел, снова, к кассе;

он возвратился, я помню, неся в руке жестяную, синей, или зеленой? нет, синей, темно-синей эмалью покрытую кружку.

Я достал из сумки шампанское, вполне ледяное;

я открыл его, закоченевшими и вполне закоченевшими пальцами открутив, я помню, намотанную вокруг пробки и горлышка проволоку;

и налил его в кружку.

— С Новым годом, — сказал он.

Изнутри же эмаль была белой, и было, я помню, никогда не забуду, на самом дне, с краю, крошечное, черное пятнышко, чуть-чуть колебавшееся вместе с налитым в кружку шампанским, вполне, вполне ледяным.

— Ну что ж... с Новым годом.

И он сгреб с перил снег, и скрутил снежок, и вдруг улыбнувшись, бросил его, да, в ближайшее дерево.

И мы еще долго стояли вдвоем, на платформе;

и заметая рельсы, злой ветер рвал в клочья, над нами, чуть-чуть, в самом деле, зеленоватой луною выхваченные из темно ты облака;

и вот, наконец, появился, из-за дальнего леса, своим длинным ярким лучом осветил, в последний раз, станцию, подъехал и зашипев, замер поезд;

и в наполовину оттаявшем, на сей раз, окне была уже ночь, и далекие огни, и внезапные станции, и отражения наших лиц;

и если он что-то сказал — мне, я — ему, то я уже не помню, и не помню по-прежнему, что;

случайное что-то;

и на вокзале, в городе простились мы с ним так же быстро, как — тогда, после первой поездки.

У Сергея Сергеевича не было телефона на даче;

я, следовательно, не мог ему поз вонить.

Я встретил Новый год с весьма, конечно же, удивленными моим появлением, неслучайным, еще и еще раз, персонажами моей тогдашней, теперешней жизни;

и довольно рано, я помню, в час, в полвторого, лег спать;

проснувшись, услышал звонок;

Макс стоял на пороге.

— Не выпить ли нам кофе? — сказал он (сняв пальто, стряхнув снег...).

— Отличная мысль, — сказал я. — Шампанское мы уже пили...

Он засмеялся;

он вошел в мою комнату.

А между тем, лицо его показалось мне изменившимся за ночь, отчетливо-соб ранным, определенно-решительным.

— Я должен поговорить с тобою, — сказал он.

— Так я и думал.

Я сварил кофе;

мы сидели, как обычно, за круглым, посередине комнаты стояв шим столом;

зимний, утренний, морозный и снежный свет, падавший из окна, наис кось пересекал его руку, лежавшую на столе, чашку, с как будто мерцающим, мутно дымчатым, у поверхности, кофе, стеклянную сахарницу с загоревшимися краями.

Он попросил еще одну чашку;

он почти не спал, сказал он.

Я снова сходил на кухню;

я возвратился.

Я смотрел на него;

я ждал, что он скажет.

— Я отказываюсь... я не иду дальше, — сказал он. — И ни в каких, конечно, спек таклях играть я больше не буду. Почему? То есть как — почему? Ты же сам написал в своей пьесе: один-единственный раз... Один-единственный раз... и довольно. Иначе...

иначе все лишается смысла.

Он был прав, опять-таки;

я согласился с ним.

— Но понимаешь ли ты, в какое положение ты ставишь — меня?

— В неловкое, в очень неловкое положенье, — сказал он. — Но... что же делать?

Больше того: я... я хочу попросить тебя снова поговорить... с Сергеем Сергеевичем.

— Ну уж нет. На этот раз нет.

— Пожалуйста, я очень тебя прошу.

— Нет. С какой стати? Это твое решение, ты и...

— Да, конечно, конечно... конечно. Но видишь ли, твой разговор с ним я могу представить себе, мой не могу.

— И как же ты представляешь себе мой с ним разговор?

— Ну, скажи ему, что... так, мол, и так... Макс вот повернул вдруг обратно... и на другой день пришел ко мне, рано утром... и что я могу поделать?.. все это, для меня са мого, полнейшая... полнейшая неожиданность... И... мы приносим свои извинения...

и так далее... и так далее...

— Ах, Макс, Макс... Ну ладно.

— Уф, — сказал он, откидываясь на стуле. — А теперь, — вновь склоняясь к сто лу, — а теперь давай, наконец, объяснимся.

— Как, разве мы еще не объяснились?..

— Нет, — он взял в руки чашку, с остатками кофе, он повертел ее, я помню, в руке. — Нет, еще нет.

— Ну что же, я слушаю.

— Ну так вот, скажи мне, собираешься ли ты еще писать тот... роман, о котором ты мне рассказывал... здесь, прошлой зимою?..

— Более чем когда-нибудь. Я даже знаю теперь, с чего я начну.

— С чего же?

— Неважно...

— Но, значит, собираешься?

— Да.

— И в этом романе будет... театр?

— На маленькой площади...

— И пьеса, тобою написанная?

— Конечно.

— И спектакль?

— Без всяких сомнений.

— И главную роль играть в нем будет?..

— Герой... моего романа, — сказал я.

— По имени?..

— Макс.

— И живущий в моем доме?..

— Неописуемом.

— И с которым ты встретился в августе?..

— В начале всего.

— Ну так вот, я не разрешаю тебе.

— Но... Макс..., — сказал я. — При том огромном различии, которое существует между жизнью и...

— Все равно. Я не разрешаю тебе. Это моя жизнь, при всех различиях. И я буду сам разбираться с ней... или не буду... но сам. И я не хочу, чтобы она была средством...

для чего-то иного.

— Но... Макс..., — снова сказал я. — Подумай, ведь если бы не мои... дальние за мыслы, не было бы и спектакля.

— Я знаю. И я... да, я, в общем, благодарен тебе за то, что он был... один-единс твенный раз. Но теперь хватит... довольно. И хватит опытов над моей жизнью...

— Их больше и не будет, — сказал я. — Теперь все кончено. Теперь жизнь пойдет своим ходом, а...

— Все равно, все равно. Я не для того живу, чтобы ты потом что-то писал. Я не разрешаю тебе.

— Но... Макс..., — снова... и снова сказал я. — В конце концов, я могу ведь обой тись и без твоего разрешения.

— В таком случае, считай, что мы в ссоре.

— Это несерьезный разговор, — сказал я.

— Ну и пусть, — ответил он: вновь рассмеявшись.

И — и допив, наконец, свой кофе, поставив чашку на блюдце, он, Макс (герой мо его романа: вновь, следовательно, простившись со мною, поступающий, все-таки, в мое распоряженье и веденье..) — Макс, простившись со мною, надев пальто и спустившись по лестнице, еще мгновение постоял, может быть, в обманчивой темноте подъезда, за курил сигарету и распахнув, наконец, дверь, увидел уже совсем разошедшееся, ясное, морозное утро, скамейку, заметенную снегом, свои следы на снегу, наискось пересе кавшие двор. Он вновь пересек его, стараясь — зачем-то — он сам не знал, конечно, за чем — он и не думал, должно быть, о том, что он делает, — (я же наблюдал за ним из окна...) — стараясь, зачем-то, наступать на эти следы, ступать по этим следам, зачерки вая их, в обратную сторону...;

прошел под аркой (скрылся из виду...);

пересек переулок;

прошел мимо трех, еще раз, с одной, трех, с другой стороны, бледно-зеленой краской выкрашенных домов (фронтоны, кариатиды...);

мимо красной, кирпичной (обведенной снегом...) стены;

свернул направо, налево...;

он сам не знал, разумеется, он и не думал, должно быть, о том, куда, зачем он идет;

домой, во всяком случае, возвращаться ему не хотелось. Он шел, все дальше и дальше, по еще тихим, пустынным — а впрочем, уже просыпавшимся, наполнявшимся: голосами и звуками, но все-таки тихим, пустынным, послепраздничным, с трудом просыпавшимся улицам, переулкам, по еще чистому — а впрочем, уже тронутому, там и здесь, первыми, робкими следами прохожих, лопа тами дворников, снегу, — шел, ни о чем не думая, — не зная куда, — вновь, после всех волнений, решений, бессонной ночи и объясненья со мною, охваченный и как будто за хлестнутый уже, в общем, не покидавшим его ощущением — пустоты, теперь, когда все было кончено, когда даже Новый год прошел, завершился, еще более острым, навер ное, во всяком случае, не менее острым, чем даже в то утро, после спектакля..., — шел, следовательно, все дальше и дальше: и вот, завернув за угол (где — он знал это — оста навливался трамвай...), увидел, на другой стороне перед ним, Максом, открывшейся улицы, уже где-то, когда-то — где же? когда же? — им виденного, маленького, в темном зимнем пальто и в шапке с опущенными наушниками, уверенно и вместе с тем осто рожно — как если бы он обдумывал каждый свой шаг — по снегу ступавшего человека, подходившего, как и Макс, к остановке трамвая. И трамвай уже показался;

трамвай, с обледеневшими, покрытыми инеем стеклами, подлетел, подъехал и затормозил, за гремев;

— и тряхнув своими наушниками, перебежав через улицу, Алексей... да... Ива нович (конечно, конечно...) — вскочил на подножку и скрылся за обледеневшими стек лами;

Макс, узнав его, но по-прежнему не думая, должно быть, о том, что он делает, бросился вслед за ним и тоже оказался в трамвае, внутри.

Там, внутри, был снежный, морозный, светящийся сумрак;

сквозь белую наледь на стеклах пробивалось, мгновенными вспышками, солнце;

трамвай, по невидимым ули цам, шел — неизвестно куда;

грохотал, замкнувшись в себе.

— Здравствуйте, Алексей Иванович. Вы не узнаете меня?

Тот (Алексей Иванович...) смотрел на Макса своими спокойно-удивленными, как обычно, глазами — как будто (подумал Макс...) удивляясь, но не удивляясь своему удивлению, принимая его как должное, глядя на Макса, — и вдруг (с внезапной улыб кой...) пересел к (ледяному, светящемуся на солнце...) окну.

— Конечно, — (Макс сел с ним рядом...). — Вы — Макс... да, конечно. Вы выгля дели совсем иначе тогда.

— Это было так давно, — сказал Макс.

— Давно? По-моему, недавно... неделю назад.

— Неделю? — сказал Макс. — Где же вы меня видели... неделю назад?

— Как?.. В театре, на сцене.

— Не может быть, — сказал Макс. — Вы были, значит, на премьере?

— Конечно.

— Я не знал этого. Вас пригласил, следовательно...

(Я, живущий теперь здесь, поворачивая обратно, пригласил, как сказано, на пре мьеру Алексея Ивановича...) — Вполне, — сказал Алексей Иванович, — вполне удивительный был спек такль...

— Вот именно: был.

— Простите?

— Больше спектаклей не будет. Во всяком случае... с моим участием, — сказал Макс.

— И что же... будет? — спросил Алексей Иванович.

— Вы говорите о театре?

— Если угодно.

— Кто-нибудь... кто-нибудь другой будет играть эту роль. Я не знаю. Мне все равно.

— А если... не о театре?

Трамвай вдруг остановился;

двери открылись. Кто-то вошел, кто-то вышел;

яр кий, солнечный, морозом и снегом пахнущий свет хлынул, на мгновение, через откры тые двери.

Что? Да, да, он встречал Новый год... у знакомых, и ночевал у них, и едет теперь домой, и... посмотрев на Макса, с внезапной своею улыбкой:

— А я ведь помню, — сказал Алексей Иванович, — я очень хорошо помню тот разговор, на бульваре... два года назад.

— Я его тоже помню... конечно, и я хотел бы продолжить его, — сказал Макс.

— Что может быть проще? Позвоните мне, заходите.

И опять, по невидимым улицам, неизвестно куда, замкнувшись в себе.

— С тех пор прошло так много времени, — сказал Макс. — Все изменилось.

— Все?

— Очень многое.

— Но вы по-прежнему полагаете...?

Они... да, они и ехали теперь по бульвару... нет, не по тому, второму (трамваи по тому не ходили...) — по какому-нибудь четвертому, пятому...;

и в неожиданной полынье, внезапной проталине — через проход, через один ряд от них оттертого кем-то, уже вышедшим кем-то, стекла, появлялись вдруг, и вновь появлялись дере вья, и одна, очень длинная, обведенная снегом ветка, появившись, приблизившись и теряя свой снег, стегнула вдруг, с резким шорохом, по стеклу, согнулась, вновь стегнула, исчезла...

— Очень, очень многое изменилось с тех пор...

— Я схожу здесь, — сказал Алексей Иванович.

Макс же, простившись с ним, еще очень и очень долго, как уже давным-давно было сказано, бродил по городу, по заснеженным, послепраздничным, так, в общем, и не проснувшимся улицам, переулкам;

и вышел на еще, и еще один, быть может, бульвар;

и пообедал, может быть, в каком-нибудь кафе, возле метро;

и прошел, мо жет быть, где-то совсем, совсем рядом с маленькой площадью;

и только под вечер, как давным-давно было сказано, возвратился домой;

закрыл дверь;

и после всех волнений, решений, объяснений, встреч и блужданий, с чувством и вздохом внезапного, восхи тительного облегчения, успокоения, заснул;

исчез;

в пустоте.

И я — опять-таки, все-таки — поговорил с Сергеем Сергеевичем;

разговор, о ко тором мне совсем не хочется теперь вспоминать.

Как бы то ни было, я поговорил с ним (в его, Сергея Сергеевича, пятиугольной, в последний раз, комнате...);

я сказал ему, что... так, мол, и так... что Макс повернул вдруг обратно, когда мы шли к нему через лес... и потом пришел ко мне, рано утром... и что все это, для меня самого, полнейшая, да, неожиданность...;

я опускаю его ответы, впол не, впрочем, сдержанные.

— Ну так что же — Фридрих?

— Похоже на то.

И было еще несколько репетиций — теперь уже с Фридрихом;

и в конце одной из них (первой...) Мария Львовна, я помню, очень и очень долго расспрашивала меня о Максе, и о том, что же все это значит;

и Перов, я помню, высказал мне свое недоумение;

и свое разочарование Лиза;

и затем начались уже спектакли, на которые я сначала хо дил, потом перестал ходить, — с Фридрихом, с Фридрихом, разумеется, совсем неплохо, в общем, справлявшимся со своей ролью...;

все это уже почти не интересовало меня;

и к моей истории уже почти никакого отношения не имело;

тем более теперь не имеет.

Жизнь, следовательно, вновь пошла своим ходом;

отрицание и утверждение уже не совпадали больше друг с другом.

И был уже январь, февраль, март...;

и я уже заканчивал, в общем, свою, так на зываемую, учебу (и втайне забавлялся, я помню, вводя некие, пускай отдаленно, но все-таки связанные с моей историей — если это история — побочные и добавочные мотивы в то финальное сочинение, которым так называемая учеба имеет обыкнове нье заканчиваться...);

и со все возраставшим нетерпением ждал, конечно — свободы;

и втайне сомневался, конечно, будет ли она таковой.

— Да, конечно, конечно, — говорил мне Алексей, я помню, Иванович (с которым виделся я по-прежнему и который рассказал мне — с внезапной улыбкой — о сво ем, как он выразился, возобновленном знакомстве с Максом...). — Вполне свободой она, конечно, не будет. Но если вы не пойдете — служить... а вы ведь не пойдете слу жить?..

— Нет, не пойду.

— Ну вот... Тогда вам придется лишь как-то зарабатывать... деньги. Что, — сказал он, я помню, — представляет собою простейшую, а потому и наиболее приемлемую форму зависимости...

— Вопрос лишь в том, как зарабатывать их...

— А... что-нибудь вы придумаете.

И я уже думал, я помню, о заработках — каких же? — и тут же, конечно, о том, что — вот, решение... важнейшей задачи откладывается, таким образом, еще на какой то — какой же, какой же? — срок. А ведь все уже было, в общем, понятно;

и я знал уже, как сказано, что мне делать с театром;

и даже знал теперь, с чего я начну;

и... и все-таки еще, еще чего-то мне не хватало;

я сам не мог бы сказать чего;

но все-таки еще чего-то...

да, тоже: решающего.

С Максом же, пускай не совсем всерьез, но все-таки предложившим мне считать, что мы в ссоре, мы не встречались;

мы лишь говорили по телефону несколько раз... в марте, кажется, в апреле и в мае.

Ну и — что же? Нет, ничего: — ничего как будто и не было теперь в его жизни. Он снова и по-прежнему посещал свое учебное, вновь скажем так, заведенье;

он возвра щался, как прежде, домой;

что-то, конечно, читал;

не думал — почти ни о чем.

Это было, в общем, отчаянье (отказ от чаяний, крушенье надежд...): то же самое отчаянье, может быть, которое испытал он когда-то, на какой-то поляне... ему было почти все равно когда, на какой: то же самое, может быть, которое отзывалось в нем и летом, и осенью, и которое теперь, наконец, заполнило его — почти без остатка.

Он снова встретился с кем-то из своих случайных знакомых позапрошлой зимы;

он побывал пару раз на каких-то, как некогда, вечеринках: ему было скуч но — и только.

Он встретился — и снова встретился с Алексеем Ивановичем;

они не только не возвратились к тому, давнему, разговору, но сидя, к примеру, в его, Алексея Ивановича, как будто настежь распахнутой комнате — говоря с ним о вещах, вполне посторонних, о его (Алексея Ивановича...) естественно-научных, к примеру, занятиях, экспериментах и опытах — он понял вдруг, что он и не хочет к нему возвращаться, что ему уже все равно, все безразлично...;

Алексей же Иванович (так думаю я теперь...) смотрел, должно быть, на Макса своими удивленно-спокойными, отрешенно-пристальными глазами — как будто предлагая ему начать первым... если он хочет.

Макс, как выяснилось, не хотел.

Да, отчаяние, безразличие: и к себе самому, и к своей собственной жизни — и ко всему остальному. Оно не пугало, но и не радовало его;

оно сделалось, почти сразу:

привычным;

оно было: тягучим, томительным, сонным, дремотным.

— Но ведь это не может быть — навсегда?

— И значит, придется когда-нибудь... все равно, все равно.

Ни о чем не хотелось думать;

хотелось: заснуть, спать. И он, действительно, спал:

ночью;

спал как будто и днем: на ходу;

проспал, не заметив их, январь, февраль, март;

и только в апреле — тем более: в мае — понемногу и как бы исподволь начал, может быть, просыпаться;

вдруг — в какое-то утро — открыл глаза, увидел комнату, — стол, кресло, — чашку, забытую на столе, — книгу, которую он читал накануне, обложкой кверху лежавшую возле кровати;

с внезапным удивлением посмотрел на все это;

опять заснул — и снова проснулся.

— И вот я лежу здесь, и... что же?..

Нет, ни о чем не хотелось думать;

ничего не хотелось;

а между тем медленно, медленно, исподволь пробуждалось в нем что-то;

какая-то, как будто светящаяся, но совсем крошечная, едва различимая точка появлялась, вспыхивала в темноте, — в пус тоте, — со всех сторон, изнутри и снаружи, его окружавшей...;

вспыхивала, вспыхи вала — и гасла;

вспыхивала — и вновь исчезала, погаснув, в той темноте, пустоте, из которой она и возникла;

вспыхивала — и вспыхнув, освещала на мгновение темноту, пустоту, из которой возникла она, в которую вновь возвращалась. И чем дальше шло время, с тем большим, но по-прежнему безразличным, как будто отрешенным от себя же вниманием следил он за ее появлением, пробужденьем чего-то;

и с тем большей, но по-прежнему отрешенной, к себе самой как будто безразличною радостью — с чувством и вздохом внезапного, всякий раз, облегчения, успокоения — возвращался он в эту огромную, все шире и шире — чем чаще он из нее выходил и чем чаще в нее возвращался, тем шире, тем яснее в нем раскрывавшуюся, — прохладную — как ве сенний какой-нибудь воздух — прозрачную, удивительным образом, темноту, пусто ту;

закрывал глаза;

вытягивался под одеялом;

засыпал;

исчезал.

— И чего я хотел, к чему я стремился?.. Лежать так, все забыть...

Подолгу и очень подолгу, в иные дни, от неописуемого, к примеру, свободные, лежал он так, все забывая...;

и затем вдруг вставал;

одевался;

и выпив кофе, шел, пред положим, к реке — как когда-то: год назад, три года назад.

И все опять повторялось, конечно, на этих, тоже, прогулках;

и деревья, с уже на мечавшимися, может быть, листьями, и еще совсем редкая, робкая тень их на мокром асфальте, и тихий, быстрый, вдруг отчетливо-острый запах земли, зелени, влаги, и блики, и отблески солнца, пробегавшие по воде: все это, в своем безмятежном без молвии, вновь, как некогда, что-то, по крайней мере, сулило ему, звало и манило;

и он, Макс — пусть нехотя и как бы уже по привычке — но все-таки откликался на этот зов, этот оклик;

и значит, вновь, как некогда, заставлял себя: видеть, смотреть;

и принуж дал себя, по привычке, к усилию;

и ловил свою мысль, собирал свои мысли;

они же вновь, разумеется, от него ускользали;

и обращенные к кому-то другому, кружились, путались, ему уже неподвластные.

Все было так же: все повторялось. А между тем, он, Макс, — он знал все это уже наизусть;

он смотрел на все это — откуда-то, со стороны: из того безразличия, может быть, которое уже не покидало его.

Он знал все это — наизусть;

все это было ему — уже почти, пожалуй, неинтерес но.

И значит... и значит, вновь, как некогда... когда это, где это было?.. отошел он — на полшага в сторону: от своей собственной жизни;

и — и вновь, как некогда, некий — на сей раз влажный, весенний — ветер пробивался, может быть, сквозь этот зазор, эту щель.

И вдруг останавливаясь, глядя на воду, вспоминал он, может быть, море, сосны и облака...;

и вновь забывая их, все забывая, шел дальше, все дальше, по набережной.

— Да, вот... вот я иду здесь... И вот деревья, и почти уже листья, и тень, и блики, и отблески... И вот она... да, вот она, эта... как я думал когда-то?.. эта единственная, эта неподвижная точка — во мне, с которой, только с которой, я могу их увидеть... и вижу. Да, вот она, эта точка... Она есть — ее не было... она вспыхивает — она гаснет...

Вспыхивает — и гаснет... вспыхивает — и гаснет...

— Ну и пусть... ну и пусть...

И чем дальше шло время, с тем большим, как сказано, но по-прежнему и по прежнему безразличным вниманием следил он за ее появлением, пробуждением...;

и с тем большей радостью, исчезая, возвращался, вместе с ней, в пустоту, в темноту, все шире и шире, в нем самом, раскрывавшуюся.

И все исчезало в ней;

все стихало вокруг;

и вновь останавливаясь, закрывая гла за, как будто проваливался он: куда-то...;

и — и опять открывая их, видел, всякий раз неожиданно, мост, уже появившийся, быки и сваи его вдалеке, блики, отблески, дере вья на том берегу, и какой-нибудь, к примеру, прогулочный, белый, маленький катер, выплывавший из-под моста, медленно-медленно приближавшийся, проплывавший, и волну, расходившуюся за ним, с тихим, но вполне отчетливым звуком ударявшуюся о гранит.

— И чего я хотел, к чему я стремился?.. Все правильно, все так и должно быть...

А там, в конце набережной, — там стояла — и до сих пор стоит, быть может? — одна — в конце набережной одна-единственная скамейка;

почти всякий раз садился он на нее;

исчезал в пустоте;

видел реку;

вспоминал, может быть, что-нибудь... дале кое, очень далекое, уже отступившее. Море? — море, конечно... и, конечно, спектакль...

и какую-то, и еще какую-то осень... бульвар и аллею... и прошлую зиму, беду... и то мгновение на той, какой-то, поляне...

— Все правильно, все так и должно быть... Помириться с самим же собою... сми риться, — так думал он, может быть.

Помириться? — Он уже помирился с собою. Смириться? — Отчаяние и было смирением.

— И чего же я в самом деле хотел?.. Чего-то иного и какого-то выхода?.. А ника кого выхода нет. Нет — и не надо... нет — и не надо...

— Отсутствие выхода и есть, может быть... выход.

И он опять, и опять закрывал, конечно, глаза;

и все забывая, вновь, и вновь прова ливался в эту безмерную, неизмеримую, прозрачную, прохладную темноту, пустоту, тишину...;

и со все обострявшимся, чем дальше шло время, чувством — пробуждения, пробужденности, выходя из нее, видел, как будто впервые, реку, мост, быки и сваи его, отражавшиеся в воде.

Как будто впервые? — Да, как будто впервые... и как если бы он не только не видел, ни разу, этих быков, этих свай, но вообще ничего, никогда.

— И значит..., — подумал он как-то. — Нет, ничего не значит, — так он подумал.

— Это ничего не значит... и ничего, ничего отсюда не следует. Отбросим следс твия... обратимся к тому, что есть.

Был, предположим, какой-нибудь, в середине мая, к примеру, уже почти теп лый, может быть, день, с легкими, вдруг, порывами мягкого ветра, облаками, как буд то омытыми — вчерашним? — да, вчерашним дождем, мелкими лужами в углубле ньях асфальта, просыхающими на солнце, острым и совсем острым запахом зелени, влаги.

Он встал со скамейки;

он подошел к парапету.

— И я был прав... я был прав... тогда, — думал он. — Есть только это... этот мост, эти сваи, это солнце, бегущее по реке... Есть только это, ничего больше нет. Выводы...

выводы были неправильны.

— И потому оставим их, — думал он, — отбросим, — думал он, — следствия...

И, — с внезапным, может быть, для него самого неожиданным, быть может, вол нением, — и совершенно неважно, смогу ли я увидеть все это через день, через два, через три... Есть только то, что есть... вот сейчас... эти отблески, эти сваи... и эта безмерная, неизмеримая пустота, тишина... из нее же все исходит, в нее же все возвращается...

Так думал он, может быть;

и вновь подняв голову, увидел — да: как будто впервые — непонятно откуда — из тишины, пустоты — появившийся на мосту — тот же самый, ко нечно, и год, и три года назад им виденный — но: как будто впервые, как будто впервые — поезд, товарный... и вагоны, каждый в отдельности... и отражения их, проплывавшие по воде...;

и совершенно ясно, из-за стука колес, послышался вдруг щебет какой-то, где-то ря дом, невидимой птицы... и чей-то голос, далекий и быстрый... и шум ветра в уже почти летних деревьях.

— И это только сейчас... вот сейчас... непонятно откуда.

Все стихло;

поезд исчез. Он же, Макс, еще долго и очень долго стоял, наверное, так, в конце набережной;

и закурил, может быть, сигарету;

и вновь подумал, наверное, что выводы, выводы были неправильны, что есть только то, что есть... вот сейчас, и что поэтому совершенно неважно, что будет, и будет ли что-нибудь, через день, через два...;

и чем дальше шло время, опять-таки, тем сильнее увлекали его — увлекали? — нет, занимали его, скажем так, эти мысли, отчасти, но лишь отчасти, может быть, но вые и как будто приближавшиеся, втайне, к чему-то... он еще и сам не знал, конечно, к чему. Вновь и вновь возвращался он к ним, у реки, не только у реки, разумеется;

закрывал глаза, исчезал в пустоте.

И ему хотелось вдруг поговорить обо всем этом — с кем-нибудь;

но — встречаясь, к примеру, с Алексеем Ивановичем, сидя, к примеру, в его, Алексея Ивановича, во двор и настежь распахнутой комнате, — он, Макс, как будто боясь, в самом себе, что-то — спуг нуть, что-то — нарушить, ни о чем подобном, все-таки, не заговаривал;

к тому, давнему разговору не возвращался;

и значит, по-прежнему говорил с Алексеем Ивановичем, о его, Алексея Ивановича, естественно-научных занятиях, экспериментах и опытах, о ка ких-нибудь, мир названий разбился, ему, Максу, отчасти уже знакомых, отчасти незна комых, может быть, книгах.

А между тем, он видел, конечно, и не мог, конечно, не видеть этих удивленно-спо койных глаз, этой внезапной улыбки...;

он тоже, конечно, угадывал за всем этим что то, так думал он, в свою очередь, непрерывное, почти непрерывное, движение некоей мысли, последовательность усилий, ежедневно возобновляемых. И он лишь удивлял ся, может быть, про себя, что все это видит он... или, если угодно, что все это показано ему, Максу... теперь, когда все это ему уже безразлично, почти безразлично.

— Нет, думал он, нет, не о том идет речь... и не о том, чтобы что-то продлить, удер жать, воссоздать... все это не имеет значения... Есть только вон те деревья за окнами...

первые листья... вон то облако, гаснущее над крышей...

Алексей же Иванович смотрел на него по-прежнему своими удивленно-спокой ными, отрешенно-внимательными глазами, как будто... или так вдруг казалось ему, т. е. Максу... как будто, в свою очередь, угадывая его мысли и даже втайне... да, втайне соглашаясь с ними, быть может.

— Что, собственно, вы собираетесь делать летом?

— Я не знаю. Я поехал бы куда-нибудь... к морю.

И рассказав Алексею Ивановичу о своих путешествиях, вместе с Фридрихом, два года назад, и о том, как они жили, вдвоем, как он, Макс, один жил — здесь, почти здесь:

— Вот туда-то, — сказал он, — я бы, наверное, и поехал. Хотя...

— Что же?

— Это слишком... курортное место.

— Тогда поезжайте дальше, — сказал Алексей Иванович. — Просто дальше, вдоль берега.

И — рассказав, в свою очередь, Максу об этой... об этой, конечно же, за дюной притаившейся деревушке, где я живу теперь, и уже так долго, один:

— Я бывал там когда-то, — сказал Алексей Иванович. — Лет пять... или шесть лет назад. Если хотите, я дам вам адрес... название дома... Там все дома имеют названия...

— Неужели? — сказал Макс.

— Я могу и написать его хозяевам... если хотите.

— Хочу, — сказал Макс.

— А кстати, я буду в Риге... в конце июня... на, — с внезапной своею улыбкою, — на... конференции.

— Естественно-научной?

— Вот именно. И мы можем там... где-нибудь... увидеться с вами.

Они договорились о встрече: нет, нет, сказал Алексей Иванович, до Макса ему не доехать;

это слишком далеко;

они могли бы встретиться где-нибудь... на полдороге, к примеру... в ему, Максу, уже знакомых, курортных местах.

— Тридцатого июня... к примеру.

В конце мая Макс позвонил мне: сам позвонил мне: впервые после спектакля.

— Я уезжаю, — сказал он.

— Куда же?

— А вот куда, — сказал он.

— Я уже слышал об этой деревне, — сказал я. — Я почти доехал до нее... год назад.

— Да, я помню. Ты рассказывал мне.

— Как давно это было, — сказал я.

— Что именно?

— Тот день, когда мы попали под дождь, под мост, — сказал я.

— Очень, очень давно.

— А знаешь, — сказал я. — Я бы тоже поехал куда-нибудь... к морю. Может быть...

может быть, я приеду к тебе туда.

— Ну... я не знаю, — сказал он. — А впрочем... я осмотрюсь там и напишу тебе.

Или позвоню... если оттуда можно звонить.

— Отличная мысль, — сказал я.

Он приехал в начале июня.

(Бессонная ночь;

станции;

полустанки;

огни;

шлагбаум;

станции;

бессонная ночь...) И так же, как два года назад (да, Фридрих... что он, где он теперь?..) — так же, следовательно, как два года назад, сойдя с поезда, пересел он в так называемую элек тричку (было совсем раннее утро;

пустой вагон;

туман в окне;

деревья в тумане...) — проехал, едва заметив ее, ни о чем не думая, в растерянности и полудремоте, ту самую станцию, где они сошли некогда с Фридрихом, — заснул: на мгновение, — и лишь до ехав, вдруг, до последней, конечной станции (где он никогда не бывал и где он должен был сесть в автобус...), вдруг как будто проснулся.

— Скажите, а где здесь — ?..

— Стоянка автобусов? Да вот же она перед вами...

Я знаю все это, теперь, наизусть: и эту стоянку, и три сосны перед нею (две рядом;

одна — конечно — поодаль...), и скамейки, и клумбу, — и расписание этих автобусов я тоже знаю теперь наизусть (семь сорок пять;

девять тридцать...);

он же, Макс, читал его с тайным волнением, не понимая, должно быть, куда ему ехать, что делать, — и втайне удивленный, наверное, таинственным, в самом деле, — таинственным и странным звуча нием каких-то, ничего ему не говоривших названий — каких-то городов, каких-то, быть может, поселков (Колка, Мерсрагс... что это значит?..).

И в конце концов он постучал, разумеется, в окошечко кассы, и невидимая — ко нечно — кассирша протянула ему билет и дала необходимые разъяснения.

Он выпил кофе на станции;

он дождался автобуса.

Автобус же, поплутав минут десять по улицам, замерев у шлагбаума, задержав шись на перекрестке, выехал, вдруг, на шоссе — и все, вдруг, изменилось. Это было совсем непохоже на те места, те поселки, в одном из которых он жил, некогда, с Фрид рихом и сквозь которые он только что, едва их заметив, проехал;

— но это был лес, и поле, и простор, и пространство, и песок у обочин, и шоссе, убегавшее вдаль...

Шоссе это я тоже знаю теперь наизусть;

и здесь тоже есть, разумеется, деревни, поселки;

они не переходят друг в друга;

лес окружает их.

И всякий раз неожиданно возникали они перед Максом;

но возникнув, и про мелькнув (автобус шел быстро;

встречных машин не было...), и может быть, поманив его, Макса, своими редко стоящими домиками, или каким-нибудь деревом у самой дороги (с еще почти весенними, почти прозрачными листьями...), кустом сирени (только-только зацветшей...), или круто изогнутым мостиком через бегущий к морю ручей, — поманив, промелькнув, исчезали, терялись.

Он ни о чем не думал;

он смотрел, молча, в окно.

Еще было утро, как сказано, но туман уже поднялся, и уже набиравшее силу сол нце вставало за соснами: там, где, как казалось ему, было море. — Море? — Конеч но. — Он помнил, однако, закаты на море, два года назад, и как прямо за воду, в воду, падал пылающий шар.

— Странно, странно и удивительно...

А между тем, эта странность легко объясняется изменением линии берега и не заметными поворотами лишь по видимости прямого шоссе.

Автобус, от деревни до станции — и, соответственно: от станции до деревни — идет, как уже говорилось, минут сорок пять, пятьдесят, иногда час. Все это не такие уж огромные расстояния. Но, чем дальше он ехал, тем дальше (или так казалось ему...) уезжал он: и от станции, и от самой железной дороги, — от поездов, электричек, — и еще, и еще от чего-то...

Он подошел к водителю;

он сказал названье деревни.

— Да, да, конечно;

не беспокойтесь...

И вот опять, значит, лес, и поле, и песок у обочин, и сосны, и солнце, и облака, и мгновенные, всякий раз неожиданные изменения, смещения перспективы: все это (как бывает после бессонной, в поезде, ночи...) просто и скромно, ни на чем, на самом себе, не настаивая, входило в него, Макса, вплывало в его бездумность (втайне задум чивую...), в молчанье, в отсутствие...;

и проплыв, пролетев, промелькнув, так же прос то и так же скромно, ничего не требуя, ни к чему (вот это слово...) — ни к чему, может быть, не призывая, проходило, забывалось, терялось.

И только однажды (за вдруг расступившимися соснами;

повернув голову...) уви дел он: море.

Автобус остановился;

Макс вышел.

Ну что же: столбик, скамейка...

Я был там: сегодня утром;

и там, за все эти годы, ничего, конечно, не изменилось.

Там так же, тот же отсвечивает на солнце песок (почти белый: в отличие от морско го...);

и так же, за дальний лес, загибаясь, уходит шоссе;

и тот же ветер шумит в вер шинах деревьев.

— Но Боже мой, как медленно он удаляется — исчезает, уменьшаясь в разме рах — за поворотом, за выступом леса — бесконечно — автобус — исчез...;

и вот я сижу здесь, один, и спешить мне, разумеется, некуда, идти никуда не надо...;

и вот эти сосны, этот песок, этот ветер, и эти, конечно же, белые, легкие... как давно я не видел их... облака.

Он вытянул ноги;

он закурил сигарету.

— Жизнь находит, но жизнь и теряет, вдруг, свою тему. Она становится жизнью — о чем-то;

она опять превращается в жизнь — просто так, ни о чем...

Промчалась, обдав его ветром, машина;

исчезла: за поворотом.

— И почему же... и почему же я думал, будто они чего-то хотят от нас, эти деревья, с их стволами и ветками?.. Ах, они, может быть, ничего от нас не хотят...

Они, может быть, ничего от нас не хотят: — и покинув, наконец, остановку, отыс кав, по названию дома, и после недолгих переговоров с хозяевами, сняв — сначала на месяц, а затем и на все лето — комнату — мансарду: как уже давным-давно было ска зано, — Макс, войдя в нее, увидел вдруг, в окне, за окном — непонятно откуда возник шее перед ним — по дороге им не замеченное — здесь, на этих страницах, уже дав ным-давно возникшее дерево, с его круглой, парящей в воздухе кроной и размытыми, зыбкими очертаниями ствола, — то самое дерево, на которое и я смотрю теперь, все эти годы, каждый вечер, проходя мимо, вновь оборачиваясь...;

и ни к чему не призы вая его (ничего не требуя, ничего не желая...), оно было там, за окном — стояло: прямо напротив — как и он, Макс: застыв, замерев.

— И неважно даже, смогу ли я увидеть его, ответить ему... вот сейчас. Важно лишь что-то совсем иное... за всеми чувствами, мыслями...

— И я могу отойти, разобрать вещи, вновь возвратиться... Оно не уйдет — нику да... Оно стоит — и будет стоять здесь, на краю поля, прямо напротив...

— Но и это неважно... и это неважно...

Он приехал в начале июня, и значит (так думаю я теперь...) — и значит, была еще та легкая дымка в воздухе, прозрачная влажность, которая всегда бывает здесь между весною и летом и всякий раз, на мгновение, повторяется осенью.

И никого, никого, разумеется, ни одного человека в то утро не было на море;

сол нце, мерцающей полосою, бежало к берегу по воде.

Он снял ботинки;

он почувствовал, под ногами, сухой, легкий, еще прохлад ный, — твердый, мокрый, у самого берега, еще совсем холодный песок, — воду, еще ледяную. И потом еще долго, еще очень долго лежал, наверное, на песке (сухом и прохладном...), ни о чем не думая, прислушиваясь, сквозь подступающую дремо ту, к шуму волн, набегавших на берег, шуму ветра в (невидимых...) соснах;

проснув шись, увидел небо, увидел, вновь, белые, быстрые, летевшие прочь облака...;

и затем дошел, должно быть, по кромке воды, до разрушенного, давным-давно, как давным давно уже сказано, разрушенного, должно быть, причала, опор и бревен с их отра жениями;

и поднялся, наверное, в дюны;

и обойдя кругом всю деревню, обнаружил магазин: у шоссе;

и зашел в него, если он был открыт;

— и вечером снова вышел, наверное, на море.

Он был совсем один здесь;

никто не знал его;

и он никого не знал.

И конечно же, некое беспокойство временами его охватывало, то смутное беспо койство, которое почти всегда охватывает нас в чужих, безлюдных местах.

Однажды (на второй или на третий день по приезде...) это было почти ужасно.

Он пошел в дальний лес, за шоссе: в тот самый лес, за которым (он не знал это го...) начинаются поля, перелески, холмы;

ландшафт меняется — и уже почти ничто не напоминает о море.

Он не дошел до этих холмов, до этих полей;

он шел по лесу, еще сосновому, еще, в общем, прибрежному, по просеке (две колеи;

земля и песок между ними...) — неиз вестно куда. И пытаясь, быть может, додумать некие мысли (те же самые, разумеется, которыми весной, у реки, разрешилось его безразличие и которые здесь, после двух- или трехдневной, может быть, паузы вновь, конечно же, к нему возвратились...) — пы таясь, следовательно, додумать некие мысли до той границы, того предела, за которым начинается уже что-то иное, мыслям уже неподвластное (именно так определял он теперь свою, если угодно, задачу...) — он, Макс, пытаясь — и не додумывая, он видел, вместе с тем, сосны: в легкой, прозрачной, поднимавшейся к небу дымке, — и небо:

над соснами, — и просеку: две колеи, — и траву, и мох, — и мгновенные пятна солнца:

на мху, на траве.

Этот лес просматривается насквозь;

сосны стоят здесь редко;

ветви их теряются в вышине;

и только запах хвои, простор и воздух трепещет между стволами.

Но если свернуть, предположим, вправо (чтобы выйти опять к шоссе...) — лес ста новится вдруг иным. Это по-прежнему сосны, но мелкие, низкие, прижавшиеся друг к другу;

стволы их покрыты бледно-зеленым, с почти белой каймою, лишайником, странно и призрачно меняющим их очертания...

Он закурил сигарету;

бросил ее;

закурил новую. Он был совершенно уверен, что идет туда, куда надо;

он уже слышал, вдали, шум машин, шум шоссе;

все это не имело значения;

почти ужас охватил его вдруг.

Он был совсем один здесь, в этом лесу;

никого, никого вокруг не было.

Были только сосны, прижавшиеся друг к другу;

сухие ветки, мох и лишайник;

и если где-то там, над лесом, над соснами, по-прежнему, в легкой дымке, уплывало и таяло небо, он не видел его;

он видел лишь просвет в конце просеки;

он шел не огля дываясь;

он выбежал на шоссе;

но даже дойдя до деревни, добежав до дому, не совсем, может быть, успокоился.

— Что это, что это было?..

Ему захотелось — уехать, но он, конечно — остался.

И то же самое, почти то же самое, повторилось вечером, на море, и на другой день, может быть, в дюнах.

И больше это не повторялось. Он сходил, и снова сходил в дальний лес (за шос се...);

он побывал в соседней деревушке (километрах в пяти от нашей;

там была — и есть, как сказано — почта...);

он съездил в ближайший поселок (в пятнадцати кило метрах...);

и всякий раз возвращался, конечно, домой, в свою, повисшую над землею мансарду;

и всякий раз, подходя к ней, уже видел то самое дерево (с его парящей в воз духе кроной...), и поле, и облако...;

пространство (думаю я теперь...), уже размеченное привычными ему поворотами, тропинками, просеками, — одной сосной там, другой липой здесь, — мостиком через ручей, и еще одним мостиком: на самом краю дерев ни, — как будто успокаивалось, замирало вокруг;

он приручил его.

И так пошли дни, — полетели и потянулись, — день за днем, один за другим, — утро и вечер, засыпанье и пробужденье;

— дни, отчасти заполненные, конечно, и тем, что он видел — деревьями, облаками — и некими мыслями, приближавшими ся, втайне, к чему-то, — и каким-нибудь (мир названий разбился...) пускай отдален но, но все-таки, с этими мыслями, как-то связанным, может быть, — или никак не связанным, может быть, чтением: — и все-таки ничем не заполненные, но как будто раскрытые, раскрывавшиеся: в пустоту..., очень долгие и, конечно же, очень быстро пролетавшие дни.

Были, помимо всего прочего, простые и даже простейшие вещи: приготовить завтрак, подмести комнату...;

он делал это почти с удовольствием, ни о чем не ду мая, все забывая;

проснувшись, подходил, конечно, к окну, отдергивал шторы, и пос мотрев, опять посмотрев на еще окутанное туманом и в тумане уплывавшее дерево, одевшись, шел — иногда по деревне, дороге — если угодно: улице — между домами, чаще через поле, тропинкой, еще мокрой, разумеется, от росы, — в тот же самый, конечно (и сравнительно новый, плоский и низкий, из бетонных, так скажем, плит, увитых, отчасти, плющем...), с тех пор ничуть не изменившийся магазин: у шоссе, в который и я хожу теперь время от времени (плата за комнату, скажем так, вклю чала — в моем случае и до сих пор включает в себя — обед;

о завтраках, ужинах он должен был — я же и до сих пор должен — заботиться сам...);

возвращался;

и сварив кофе на электрической, в углу комнаты, плитке, выпив его, подметал, действитель но, комнату, вновь и вновь выметая занесенный им накануне песок, каждый вечер вновь появлявшийся.

И затем ему было уже почти все равно, что делать, куда идти — мысль же ходит, как сказано, тайными, своими путями: и то простейшее, опять-таки, обстоятельство, что он, Макс, выходя на море, сворачивал — точно так же, как, выходя на реку, две, до пустим, недели назад, сворачивал он — налево (в самом деле, сверни он направо, ему пришлось бы, и причем вброд, перебираться через впадавший в море ручей...) — это вполне простое и простейшее обстоятельство казалось ему, должно быть, как бы не ким подтверждением его мыслей, приближавшихся и вновь приближавшихся к чему то иному, мыслям уже неподвластному.

(Отчего — в скобках — всякий раз, когда он сворачивал все же: направо, переби рался через ручей, — или шел, может быть, по деревне и уже за ручьем, по дощато му — он и теперь все тот же — с косыми перилами мостику, перейдя его, выходил, опять-таки, на море, — эта, если угодно, прогулка — в иную сторону и в ином направ лении — приобретала, пожалуй, какой-то, чуть-чуть таинственный, пожалуй, отте нок. А там, за ручьем, была — и есть, разумеется: я только что вернулся оттуда — сов сем высокая, очень круто взлетающая вверх дюна: песчаный обрыв и сосны над ним...;

отыскав тропинку, поднявшись наверх, обернувшись, видел он, опять-таки и опять таки, море, внизу, почти неподвижное, как будто застывшее, и — прямо напротив, но совсем, совсем далеко — застывшие, осязаемо-белые, неподвижные облака...) Как бы то ни было и почти всякий раз сворачивал он — налево;

и по самой кром ке воды — там, где на твердом, темном, всегда мокром песке остаются, вынесенные прибоем, хрустящие под ногами, мелкие разноцветные ракушки — доходил, разуме ется, до причала, опор и бревен с их отражениями;

и на пару шагов отойдя от воды, садился, может быть, на — сухой, уже прогретый солнцем — песок;

и прислушиваясь к шуму прибоя, шуму ветра в — невидимых — соснах, крикам чаек, круживших над морем, вновь и вновь думал, конечно, что — вот, это только сейчас, только сейчас... вот сейчас.

— И я был прав... тогда, когда-то... конечно. Есть только то, что есть... вот сейчас...

вот это море, облако... и вот эта, вот эта... так отчетливо, так очевидно... между морем, облаком летящая чайка...

— Выводы, выводы были неправильны... Оставим их, отбросим, — думал он, — следствия... И совершенно неважно, что будет со мною через день, через два... Все это не имеет значения... речь вообще идет не о жизни...

— О чем же? Ни о чем, ни о чем... И это облако, это море... ни о чем, ни о чем.

Так думал он, следовательно;

и закрывал глаза;

и проваливался куда-то;

в пус тоту, в темноту;

и опять вставал, шел;

и уходил иногда совсем далеко;

и перебирался через еще один, впадавший в море ручей;

и заходил в дюны;

и садился, может быть, на какой-нибудь, поваленный ветром ствол какой-нибудь, к примеру, сосны;

и опять спускался к воде;

возвращался.

И конечно, она ускользала от него, его мысль, покуда он шел так, по берегу: как всегда, как когда-то;

и распадалась, конечно же, на какие-то, к кому-то другому обра щенные мысли, случайные, ему неподвластные.

Он не боролся с ними: и если боролся, то, может быть, лишь по привычке: дур ной привычке: так думал он, может быть.

Но стоило ему, Максу, остановившись или не останавливаясь, закрывая или не закрывая глаза, вновь вызвать в себе это, уже, в общем, не покидавшее и по-прежнему не покидавшее его ощущение — пустоты, безразличия, как — все исчезало, все слу чайное, не случайное, все.

Почти и вполне намеренно вызывал он его в себе, всякий раз — и как будто уже навсегда успокаиваясь, радуясь успокоению;

и всякий раз — та, светящаяся, та единс твенная и неподвижная точка, с которой, только с которой, он мог увидеть, и видел, как будто впервые, скажем — облако, скажем — чайку, ветви сосен, ракушки на песке, появлялась — из пустоты, загоралась, вспыхивала и гасла;

и — и поначалу совершен но отчетливая, мысль его вновь, конечно же, ослабевала, тускнела;

дробилась и пута лась;

и какие-то, вновь, случайные мысли приходили, проходили в нем, исчезали...;

он же, Макс, следил за их... и ее появлением, исчезновением: издалека и откуда-то, безучастно, ни в чем не участвуя, исчезая, сам, в пустоте.

И как если бы то, что было ему, два года назад, обещано, начинало теперь сбы ваться...

— Но неужели это так просто, — думал он, — неужели так просто?..

И внезапные надежды оживали в нем, может быть: как ни старался он, а он ста рался, конечно, не поддаваться им, не дать им увлечь себя.

— Есть только то, что есть... вот сейчас. И совершенно неважно... совершенно не важно...

Но они все-таки возвращались к нему, как ни сопротивлялся он им, как ни де ржался он за отчаяние;

и наступил, конечно, какой-то — очень трудный и очень опас ный — он тут же понял это, наверное — день, когда он сказал себе: вот... все это... все это и есть, быть может, искомое... уже, значит, найденное.

Он испугался этой мысли, конечно. Он попробовал забыть ее, как можно скорее.

Забыть ее он не мог.

— Да, все это и есть, быть может, искомое... уже, значит, найденное...

— Но ведь то, что можно найти, можно и потерять, — думал он.

— И значит, все сначала, все как когда-то... и те же поиски, и те же стремления...

и те же попытки воссоздать утраченное... однажды удавшееся... Нет, нет, так не может быть...

Он попробовал вызвать в себе то спасительное ощущение пустоты, безразличия, в котором все исчезало, в котором и эти мысли должны были бы, так он думал, исчез нуть;

нет, не исчезли.

Почти забытое им беспокойство охватило его;

отзвук прошлого.

То был очень трудный день, скорее пасмурный, темный, с мгновенными, мер цающими просветами, мелким дождем, начинавшимся, снова кончавшимся, серым небом, опускавшимся все ниже и ниже. Он вышел из дому, после обеда, дошел по деревне до мостика, с косыми его перилами, взобрался на дюну. Ему казалось, он уже потерял и утратил... еще накануне так просто ему дававшееся, столь очевидное.

— И вот... что же, что же, что же делать теперь?..

Он не знал, конечно же, что теперь делать.

— Все сначала... все как когда-то...

То появлялось, то почти исчезало, за соснами, море, неподвижное, как будто за стывшее;

спустившись с дюны, вместе с тропинкой, пошел он через уже знакомый ему, вполне прибрежный, с холмами и низинами, лес;

вышел, может быть, на шоссе;

вновь вошел в лес, поредевший, снова сгустившийся. И уже по дороге обратно, вдруг, на каком-то, едва заметном повороте тропинки, сам не понимая почему, успокоился, вновь, поднявшись на очередной холм, увидел, быть может, шоссе, черной чертою убегавшее среди сосен, поля за ним и за ними, внезапную даль.

— Нет, — думал он, — это нельзя потерять...

— Это нельзя потерять... Это и справа, и слева, и сзади, и спереди... по ту сторону всех мыслей, всех чувств... отчаянья и надежды...

— Вот, вот... отчаянья и надежды...

Был влажный сумрак в лесу, гулкое эхо.

И успокоившись, и как будто вновь помирившись с собою, не только с собою, еще очень и очень долго шел он так, домой и обратно, под мелким дождем, под этим огромным, серым, все ниже и ниже опускавшимся небом, замедляя шаги, останавли ваясь, глядя вокруг.

— Нет, нет, — думал он, — это нельзя потерять... Это и сзади, и спереди, и спра ва, и слева... Мы идем к этому, из этого, в этом...

— Это нельзя потерять... потому что этого нет...

Почти сквозь слезы... конечно.

И уже был, почти, вечер, мерцающие просветы, розоватые отблески на мокром асфальте шоссе.

— По ту сторону... отчаянья и надежды...

А где-то была Москва, самый странный на свете город, — проспекты и улицы, — неописуемое, сомнительное, запретное...;

здесь ничего этого, разумеется, не было;

и не только не было — здесь, но здесь и — отсюда сама возможность всего этого казалась (мне же и до сих пор кажется...) решительной, решительной — невозможностью...

И когда он звонил, допустим, в Москву (в самом деле, в соседней, как говорилось уже, деревушке была — и есть — почта, на почте же и был, и есть телефон...) — зво нил, к примеру, каким-нибудь, не взятым мною на эти страницы, хотя и неслучайным персонажам его, Максовой, от него, Макса, так чудесно и неожиданно отступившей и отдалившейся жизни (он же звонил им не очень, но все же весьма, весьма часто;

он был совсем один здесь, как сказано;

и некое — простейшее одиночество он тоже, конечно, испытывал...) — странно, должно быть, очень странно было думать ему, что — вот сей час, вот в эту минуту, когда он сам, Макс, стоит здесь, на почте, и видит, в окне, дождь или, может быть, солнце, и кусты сирени (еще цветущей, уже отцветающей...), и сосны, и — прямо перед почтою — дуб, с темными, крепкими, во все стороны раскинувшими ся ветвями..., — что они — или, вернее, он — или, скажем, она — что она или он (ему отвечавший или ему отвечавшая...) стоит, сидит сейчас где-то, в неописуемом, уже не возможном...;

и мгновенные контуры города возникали вдруг перед ним, и мгновенные очертания его, Максова, им, Максом, покинутого жилища, темной громады: и еще не много помедлив (он вешал трубку...), вновь, наверное, исчезали, расплывались в дожде или таяли, к примеру, на солнце.

Почта же являет собою небольшой, двухэтажный, выкрашенный, когда-то, в зеленое, но, от дождя, и снега, и времени, потемневший, конечно, дом, с застеклен ной — пять или шесть ступенек ведут к ней — верандой, где, кроме вышеупомянутого телефона, стоит — и, по-видимому, стоял здесь всегда — один-единственный, с про давленным сиденьем стул.

Веранда эта не запирается;

звонить отсюда можно и вечером (когда на почте ни кого уже, разумеется, нет...) — и сколько же (думаю я теперь...) — сколько же вечеров я провел здесь: за все эти годы?

Макс, как бы то ни было, провел здесь однажды один — незабываемый: говорил он впоследствии — вечер.

И мне очень хочется верить, теперь, что это был именно тот, тот самый и единс твенный вечер, когда он звонил в Москву — мне.

Но я так до сих пор и не знаю, кому он в тот вечер звонил.

У него был, по всей вероятности, так называемый и заранее купленный им — та лон: на пятиминутный разговор с Москвою.

— Придется подождать, — сказала, в трубке, телефонистка. — Хорошо?

— Хорошо.

— Я позвоню вам.

Он спустился вниз по ступенькам, сел на одну из них, закурил сигарету и при нялся, значит, ждать.

Скажу сразу: он прождал полтора часа.

Он прождал полтора часа: и это (говорил он впоследствии...) — и это было как буд то одно, чудесно-растянутое и — так, растягиваясь, утончается некая, скажем, ткань — очень тонкое, почти прозрачное (говорил он...) мгновение.

Был светлый, еще совсем светлый вечер — середина июня — и только медленное, едва заметное затихание, замирание кустов и деревьев втайне предупреждало, быть может, о приближении чего-то — какой-то — еще не ночной — дождевой темноты;

и все вдруг, в самом деле, темнело;

отворачивалось;

замыкалось в себе;

светлело опять;

и хотя ветра здесь, за деревьями, не было, Макс, поднимая голову, видел, как быстро, по раскрытому небу, пролетают, проносятся то освещенные уже клонившимся к западу солнцем, то вдруг совсем темные — или темные только снизу, сбоку же, слева, сияю щие, сверкающие по-прежнему, ослепительно-белые, но уже с розоватым отливом, друг на друга налетающие облака.

Он не предполагал, разумеется, что ждать ему придется так долго: разговор дава ли обычно минут через двадцать, двадцать пять, иногда тридцать.

И когда он прождал их, эти двадцать, и двадцать пять, и тридцать, и сорок ми нут, уйти, не дождавшись, было бы уже слишком обидно... он и не уходил, сидел, ждал.

И опять пролетали, летели то совсем темные, то освещенные солнцем, сверка ющие, сияющие облака;

и залетевшая с моря, или, может быть, ветром занесенная чайка кружила над почтой, над соснами;

и потом налетел, действительно, дождь (он укрылся от него на веранде...);

вспыхнул на солнце, — погас, — пролетел;

и легкие кап ли на ветках сирени тоже вспыхнули, — сверкнули, — погасли...

Думал ли он о чем-нибудь?

Нет, ни о чем... так, какие-то, более или менее случайные мысли, сами собой по являвшиеся, сами собой исчезавшие...

Он ждал, ждал — и только.

Сорок минут, пятьдесят минут, час...: одно-единственное, отчасти заполненное, конечно, и какими-то случайными мыслями, и внезапно налетевшим дождем, и не прерывным изменением облаков, — и все-таки ничем не заполненное, раскрывавше еся: в пустоту, в пустоту..., — растянутое — как некая, скажем, ткань — прозрачное, тонкое, почти пустое мгновение.

Он ждал, ждал — и только;

он никуда не мог отойти;

он был как бы привязан, прикован: к телефону, упорно молчавшему: к своему собственному ожиданию: к на стоящему, следовательно...

Он был как бы приговорен к настоящему: вот в чем все дело: к настоящему (с улыбкой: я помню...), которое рано или поздно должно было разрешиться — звон ком, но которое, не разрешаясь им, упорно и по-прежнему оставалось собою: мгнове нием, пустым и прозрачным.

И глядя по-прежнему на — летевшие, пролетавшие облака, легкие капли на вет ках сирени, ни о чем не думая, садясь и вставая, поднимаясь и спускаясь вновь по ступенькам, он вдруг почувствовал что-то... для него самого неожиданное, но вместе с тем как будто подтвердившее, вновь подтвердившее его, Максовы, уже, в общем, не покидавшие его, Макса, отчасти, но лишь отчасти, как сказано, новые, по ту сторону, ощущенья и мысли: и это было (говорил он впоследствии...) так, как если бы, садясь и вставая, поднимаясь, спускаясь вновь по ступенькам, он, Макс, приговоренный и прикованный к настоящему, вдруг — с совершенной ясностью, несомненностью, но и с внезапным, радостным, может быть, удивлением — почувствовал, — понял, уви дел, — что оно его — держит, что он: в нем — и не падает.

Оно держало его, это пустое мгновение;

он был в нем — и не падал. Не падал.

— Вот так вот... вот так вот...

— Со всех сторон... по ту сторону...

И по-прежнему замирали, затихали деревья, кусты, все вокруг;

и только капли падали с веток, не нарушая, но как будто усиливая это ощущение неподвижности, глубокой и гулкой.

Час и десять минут, час и двадцать... все равно, неважно, неважно...

И когда зазвонил, наконец, телефон, на веранде, все проснулось, все ожило;

ожи ли, проснувшись, кусты;

проснулись деревья;

самый воздух затрепетал, оживая;

— и взбежав по ступенькам, широким, почти немыслимым здесь, на веранде, как будто пе ренесенным сюда снаружи, но изнутри освещенным и напомнившим ему что-то — он не успел вспомнить что — быстрым и плавным движением подвинув к себе, к теле фону поодаль стоящий стул, Макс, снимая трубку и в то же время садясь, сев, ногу закинул за ногу: — и почти неожиданно для него, опять-таки, самого, срываясь, па дая — падая? — нет — да и нет — не падая, падая, прозвучал, в трепещущей тишине, его собственный, неузнаваемый голос:

— Да, да, я слушаю...

— Говорите.

И если — как мне очень хочется верить — звонил он в тот вечер — мне: я, на моем конце провода, в том городе (отсюда — почти невозможном...), в той комнате (которая была когда-то моею...), сквозь шумы и треск в трубке, сквозь еще какие-то, приглушенным шепотом совещавшиеся о чем-то, посторонние, дальние голоса, — ус лышал, значит, его, Максов, неузнаваемый, и не сразу мной узнанный, одновременно спокойный и взволнованный голос...;

и этим спокойно-взволнованным голосом он ска зал мне, что — вот, он снял для меня комнату, здесь, что я могу приезжать... если еще не раздумал;

и потом спросил меня... как показалось мне: улыбнувшись... закончил ли я мое служение — неописуемому (которое я — заканчивал...) — спросил меня, сле довательно и нарушим запрет, об экзаменах (из которых — еще один оставалось мне сдать...);

и пожелав мне успеха, вновь... или так показалось мне... улыбнувшись, сказал вдруг, я помню, что... между тем... он так и сказал: между тем... он, Макс, сидит сейчас на веранде, на почте и в соседней деревне... и что, как вот сейчас он заметил, замазка оконных рам... на этой, значит, веранде... отваливается, по краям их, совершенно и точно так же... неважно;

я же (в свою очередь пообещав ему — как только закончу слу жение, сдам экзамен, приехать...) еще пару мгновений слушал, как некогда, быстрые, на моем конце провода, короткие, резкие, обгонявшие друг друга гудки...

Но совсем не мне, может быть: Алексею Ивановичу, быть может, звонил он в тот вечер;

подтвердившему свой приезд и их встречу: уже давным-давно отмеченную мною на карте.

Они условились о ней еще там, весною, в Москве;

Алексей Иванович назначил, как сказано, день (тридцатое июня, к примеру...);

назначил время (пять часов вече ра...);

назначил и место.

— Знаете ли вы, — спросил он у Макса, — знаете ли вы отходящую от централь ной и к морю ведущую улицу? Там есть кафе, у самого берега...

О конечно, конечно, он знал его, это кафе;

и эту улицу он тоже, конечно, знал.

Он забыл лишь, как выяснилось, это ощущение: курорта, праздной толпы..., ощуще ние — отзвук прошлого — которое тут же, разумеется, к нему возвратилось, когда он, Макс, — тридцатого, к примеру, июня — (был не жаркий, но ясный, и солнечный, и чуть-чуть ветреный, может быть, день...) — доехав, на автобусе, до последней, конеч ной, — и дальше, на так называемой электричке, до той самой станции, где он сошел, некогда, с Фридрихом, — когда он снова оказался в этом поселке, на той широкой, шумной, центральной (и самой — курортной...) улице, где он некогда, вместе с Фрид рихом, жил.

Здесь все было так же, все было то же: те же клумбы, те же скамейки, — ларьки и киоски, — и тот же, за пятью или шестью деревьями, двухэтажный, с башенкой, дом, — и так же, гулкой и частой дробью, по каменным плитам улицы, отзывались чьи-то шаги, — и он так же шел, как когда-то, сквозь обрывки чужих разговоров, быс трые взгляды, сквозь солнце и тень, — и так же свернул налево, к морю, к кафе...;

а впрочем, все это, и даже эти отзвуки прошлого, отсветы прошлого..., все это тоже было, конечно, вот сейчас, в настоящем, и точно так же держало его, как держали его, там, в деревне за дюной, сосны и ветер, море и облака.

Он пришел рано, в половине или, может быть, без двадцати минут пять;

он сел за тот же столик, где они сидели, обычно, с Фридрихом, на то же самое место. И так же медленно, обведенные солнцем, проплывали за окнами тени прохожих;

и так же тихо, в открытую дверь, вплывали далекие голоса, шум прибоя, плеск волн;

и за дверью был тот же песок, те же сосны, тот же столб с отчасти оторванными, на ветру трепе щущими афишами;

и пятна солнца на дощатом полу, и слепящий блеск его на белой поверхности столика: все было так же;

та же тень той же чашки...

— И конечно, мы изменяемся... конечно, мы изменяемся... Мы не властны над этими изменениями... вот в чем все дело...

Он пил кофе;

он ждал Алексея Ивановича.

— Вот сейчас, вот сейчас...

— Жизнь находит, но жизнь и теряет вдруг свою тему...

— Как видите, я сдержал свое обещание...

— Я тоже.

Он вошел совсем неожиданно, Алексей Иванович, из сиянья и солнца за дверью, с внезапной улыбкой.

— Я очень рад вас видеть. Да, очень рад...

И как бывало ему время от времени свойственно, несколько раз повторил он это:

очень рад, очень рад..., как будто прислушиваясь к нему, удивляясь себе...;

затем, пре одолев препятствие, посмотрев на часы и заказав, в свою очередь, кофе, сообщил Мак су, что, как Макс, наверное, знает, здесь, совсем рядом и почти за углом, есть, и причем открытый — если открытый зал может называться, действительно, залом — открытый, как бы то ни было, зал, где летом устраиваются концерты, нарушим запрет, и где как раз сегодня, вечером, в восемь, неизвестный ему оркестр с неизвестным ему дириже ром играет, мир названий... конечно, несколько, ему, Алексею Ивановичу, как раз от лично известных и вполне любимых им пьес, каковые он и предлагает ему, т. е. Максу, послушать с ним вместе.

— Да, с удовольствием, — ответил Макс. — Я только должен успеть на последний автобус... без пяти минут десять. И до него еще надо доехать... на электричке.

— В таком случае, мы простимся с вами... после первого отделенья.

— Хорошо, — сказал Макс. — Как проходит ваша... конференция, если позво лите?

— Она уже закончилась, — сказал Алексей Иванович. — Завтра я уезжаю. Нет, ничего особенного... все как обычно.

Он смотрел на Алексея Ивановича, Макс;

он подумал вдруг, что он вообще ни с кем, почти ни с кем не говорил целый месяц.

— Ну а вы-то, Макс... чем вы занимаетесь, собственно, в этом... поскольку я его представляю себе... исключительном одиночестве?..

— Переворачиваю понятия, — сказал Макс.

— Всегда полезно. Какие же?

— А... всякие. Какие придется.

— И все же... к примеру?

— Ну... возьмем, к примеру, понятие...

Почему бы и нет, в самом деле?

— Понятие, к примеру, случайности...

— Возьмем его, почему бы и нет?

— Что скажете вы в таком... случае...

Они возвратились, следовательно... готовились, наконец, возвратиться... к тому, давнему разговору, ночному и зимнему. Он ждал этого, Макс. Он не знал лишь, хотел ли он этого.

— Что скажете вы... о вот таком, например, рассуждении? Мы открываем в себе...

— Что же?

— Вообще... да... случайное. Случайные мысли, нам неподвластные...

— С известной точки зрения все случайно, — сказал Алексей Иванович. — Кро ме... самой этой точки зрения, быть может.

— Она тоже случайна, — сказал Макс.

— Вот как?

— Конечно. Она тоже, конечно, случайна. Она вспыхивает, она гаснет, исчезает, вновь появляется. И наши неслучайные, как мы полагаем, наши собственные, как по лагаем мы, мысли... тоже, тоже, конечно, случайны. Они есть... их могло бы не быть.

Они приходят к нам... неизвестно откуда... сами собою. Они уходят... неизвестно куда.

Мы над ними тоже... не властны. И это правильно, и так и должно быть. Больше того, я сказал бы, что их... случайность равняется их неизбежности.

— Остроумно, — сказал Алексей Иванович. — И какие же выводы вы делаете из всего этого?

— Я больше не делаю выводов.

— Вообще никаких?

— Вообще никаких. Да и зачем нужны... выводы?

— Только выводы, по-моему, и нужны.

— Разве?

— Без всяких сомнений. Дело ведь вовсе не в наших каких-то... вновь скажем...

мыслях.

— Нет, не в них дело.

— Но дело в том, чтобы превратить их... если угодно... в жизнь. Усвоить их и жить... в соответствии с ними.

Все так же медленно проплывали за окнами тени прохожих, обведенные солн цем;

все так же тихо вплывали, в открытую дверь, шум прибоя, далекие голоса.

— Нет, и не в этом дело, — сказал Макс. — Речь вообще идет не о жизни... и уж тем более не о том, чтобы привести ее в соответствие... с чем бы то ни было. Все это лишь отрывает нас от того, что... есть, все эти... поиски соответствий... старания и стремленья. А впрочем... не пойти ли нам на море?

— Зачем?

— Просто так.

— Хорошо, пойдемте.

Они вышли, действительно, на море;

они сели, на берегу, на скамейку.

— А между тем, — сказал Алексей Иванович, — если отказаться от стремлений, стараний, то... что же будет? Случайные, опять-таки, мысли... как вы выражаетесь.

— А вот и нет, — сказал Макс. — Вот и нет. Вот и нет. Неизвестно... и неважно, что... будет. Ничего вообще не... будет. Есть только то, что есть, вот сейчас... вот это море, вон те облака...

Он и смотрел, разумеется, на это море, те облака;

он вновь подумал, наверное, что он мог бы и не говорить Алексею Ивановичу того, что говорил, собирался сказать.

— Мы держимся за наши стремленья, — сказал он, — желания, поиски со ответствий. Мы пробуем не держаться за них, отпускаем одну руку, другую... Мы боим ся упасть, мы снова за них цепляемся. На самом же деле...

— Вы правы, — сказал Алексей Иванович.

— Простите? — сказал Макс (как некогда...).

— Вы правы... конечно. Но и я тоже прав. И значит... что же? И значит, — гово рил Алексей Иванович (своими спокойно-удивленными глазами тоже глядя, разуме ется, на море...) — и значит, с одной стороны, стремиться ни к чему нельзя... и всякое стремленье... вы правы... отрывает нас от того, что есть... по крайней мере, от того, что есть... в нас же... от неизбежно-случайного и в случайности своей неизбежного...

перевернем, в самом деле, эти... очаровательные понятия... от нам неподвластного и для нас неожиданного... от нас самих, — с внезапной улыбкой. — Но и не стремиться тоже нельзя... и если отказаться от стремлений, во всяком случае от стараний, усилий, то все, конечно, развалится, распадется и спутается...

Тихо и медленно говорил он: уже как будто не к Максу: непонятно к кому обра щаясь.

— И... значит: что же? И значит, остается лишь принять это... противоречие. Раз решить его невозможно. Но принять его... как простую данность, если угодно. Там, за ним и по ту его сторону, открывается, быть может, что-то... иное. А..., — все с той же улыбкой, — что вы скажете... о вот этом моем рассуждении?

— Занятное рассуждение, — сказал Макс (рассмеявшись...).

А между тем, оно лишь вчуже занимало его: и как если бы, отдав ему должное и приняв его к сведению, он смотрел на него: откуда-то: давным-давно, на полшага отойдя — от всех рассуждений.

И после — весьма долго длившейся паузы, Алексей Иванович, встав со скамейки, предложил ему, то есть Максу, раз уж они вышли на море, еще немного, вдоль моря, пройтись...;

они пошли, конечно, в мою — если угодно, в его, Максову, — сторону, к тому дальнему, разумеется, мысу, за которым — теперь он знал это — была, есть еще одна бухта, в бухте же, между вот этим, бесконечно-далеким, но все-таки видимым, и еще одним, уже невидимым, разумеется, мысом...

— Вы долго жили там? — спросил Макс.

— Нет... две недели.

Там жили, как выяснилось, в то лето, шесть лет назад, его, Алексея Ивановича, — Макс не знал их, я, по ту сторону моей истории, знал, и даже довольно хорошо знал — знакомые: к ним-то и приезжал он, как выяснилось, тогда, когда-то, шесть лет назад.

— Шесть лет назад, — сказал Макс. — Что же было... шесть лет назад?.. Ах, конеч но... конечно...

Там ничего, наверное, не изменилось с тех пор (говорил Алексей Иванович...).

Магазин? Да, магазин уже был, у шоссе. Причал и бревна? Причал уже был разрушен.

Мансарда? Мансарда была такой же... да, с той же лестницей... и с тем же запахом:

хвои, смолы.

Он же, Макс, глядя на море и думая, конечно, о том, что было... шесть лет назад, вместе с тем и в то же самое время вспоминал, наверное, тот, какой-то, не последний, но как бы последний вечер того, не шесть, но два года назад, соответственно, лета, ког да он шел вот здесь, вот по этому берегу, вместе... А что если позвонить в Ригу Ингма ру, Хельге? — подумал он. У него не было их телефона. Позвонить Фридриху? Он не хотел звонить Фридриху. Он мог позвонить ему. Да, позвонить ему, думал он, узнать их телефон у него, ее телефон у них... почему нет, в самом деле?..

— И в конце концов, Алексей Иванович, что можем мы друг другу сказать? Все, что мы говорим, всегда, увы, приблизительно. Только то, что приходит само и само говорит о себе... только оно безусловно.

— Ага... вот видите.

— Оно тоже... случайно.

Алексей Иванович (в свою очередь...) рассмеялся.

Я несколько раз, за все эти годы, мною здесь прожитые, — прошлым летом, позапрошлым летом, к примеру, — всегда летом, конечно, — и всякий раз уходя после первого отделения, на последнем, без пяти минут десять, автобусе возвраща ясь домой, — бывал в этом зале, где он, Макс, в первый и, насколько мне известно, единственный раз оказался в тот вечер, — в этом открытом, действительно, зале, с поднимающимися друг над другом рядами скамеек, узких и длинных, изгородью, увитой плющем, отделяющей его от улицы, от парка, к нему примыкающего, с де ревянной (кажется;

я ни разу не подходил к ней...) раковиною в глубине сцены, вни зу. То была ему, Максу, совсем незнакомая музыка (мир названий... еще раз...);

шум прибоя, плеск волн слышался сквозь нее;

Макс, сидя рядом с Алексеем Ивановичем, поднимая голову, видел еще не гаснущее, еще почти не вечернее небо над далеки ми соснами, облака, уже затихающие...;

нет, подумал он вдруг, он не будет звонить Фридриху;

он подождет;

никто не знает, что может случиться;

все может случиться;

все возможно;

все правильно. И потом уже ни о чем, конечно, не думал, отдаваясь этому тонкому, легкому... я знаю, что он слушал в тот вечер... да, тоже, державшему его, разумеется, и вместе с тем как будто превышавшему себя самое настоящему, с его медленным нарастанием, постепенным сгущением, вдруг опять разрежавшим ся, разрешавшимся..., движенью во времени, круженью в пространстве. И еще толь ко начинало смеркаться, когда, простившись с Алексеем Ивановичем, пошел он к станции, сел в электричку;

когда садился в автобус, смеркалось. Автобус, поплутав немного по улицам, выехал, как и следовало ожидать, на шоссе: и очень быстро, опять-таки, не заботясь о встречных машинах (их опять — почти не было...) поле тел, помчался — во вдруг распахнувшееся над полянами и полями, над соснами и перелесками небо, еще расчерченное, разумеется, розовыми, красными отсветами, наполовину охваченное закатом, понемногу, над полянами и полями бледневшим, впереди и прямо напротив сгущавшимся. И все, конечно же, затихало, замирало вокруг;

темнело и отворачивалось: и чем дальше ехал он, Макс, тем более удиви тельной казалась ему дорога... и уже как будто не тем, уже знакомым ему шоссе, но:

какой-то дорогой, просто дорогой, вообще дорогой, неизвестно куда...;

и впереди, и прямо напротив по-прежнему был закат, с отдельными, в глубине его, растянутыми, застывшими облаками, с мгновенными и призрачными провалами: в сизый сумрак, в лиловый и фиолетовый мрак...;

и он все ехал, ехал и ехал, уже сам не зная, как дол го он едет;

и проехал, вполне неожиданно, соседнюю, почти невидимую, конечно, деревню;

и через пять, неподсчитанных им километров оказался вдруг на останов ке, один, и... автобус отъехал, звук замер... и словно вдруг выброшенный откуда-то, словно брошенный вдруг куда-то, как некогда.

— Ну вот... я жду тебя... приезжай...

И я поехал к Максу сюда: еще сам не зная, конечно же, не подозревая и не дога дываясь, чем станет для меня эта маленькая, за дюной притаившаяся деревушка...;

то был, как сказано, отъезд еще предварительный, но уже втайне предвещавший, быть может (понимал ли я это? — не знаю, не помню;

я помню лишь, что мысль о каком то — куда-то — отъезде — об отдалении, отрешении — уже была у меня, намечалась, сгущалась...) — предвещавший, значит, какой-то — куда-то — окончательный, быть может, отъезд;

и я вспоминаю теперь последний, перед этим отъездом, день — почти так же ясно, быть может, как я вспоминаю последние дни перед тем, уже оконча тельным, ранней весною, отъездом;

и он был, я помню, дождливым: дождливым и пасмурным, этот день, в начале июля;

и весь город был охвачен, окутан: влагой, тума ном;

и только изредка, смутной тенью, проглядывало, на мгновение, солнце;

и когда, уже вечером, я ехал, на такси, на вокзал — на бульваре, я помню, были мокрые, тем ные, влажным блеском, под фонарями, почему-то уже зажженными, отсвечивавшие и чуть-чуть дрожавшие листья;

и я очень долго ходил по перрону, и пройдя его цели ком — поезд стоял неподвижно — с внезапным, я помню, волнением увидел: рельсы, блестевшие, исчезавшие: в тумане, в тонком дожде.

— И вот опять, значит, станции, полустанки, огни, шлагбаум, станции, бессонная ночь...

Но и утром в окне был — дождь: начавшийся, значит, там, продолжавшийся, значит, здесь, пролетавший, как деревья и станции, мимо;

и под дождем пересел я в так называемую электричку;

под дождем сел в автобус;

и только — я вышел — на ос тановке — столбик, скамейка — уже не было больше дождя;

был туман;

было серое, темное, нависшее над деревьями небо — и капли, капли повсюду: на всех ветках, на всех, я помню, кустах.

И — как уже давным-давно было сказано — и отыскав его, Максову, повисшую над землею мансарду, поднявшись по лестнице, постучав в дверь, я увидел его, у окна, с брошенной на пол книгой, внимательно и отрешенно глядящим на расплывавшееся в тумане и в тумане уплывавшее дерево.

— Вот и ты.

— Вот и я...

И он посмотрел на меня — точно так же, как он смотрел, только что, на это дере во, расплывавшееся в тумане;

и в сером, тихом, дрожащем и тающем свете лицо его вновь показалось мне изменившимся (я же и не видел его: полгода...), неузнаваемым;

и он спросил меня, как я доехал, и сказал мне, что — вот, уже второй день почти не прекращается дождь, и я ответил, что — там, в Москве, то же самое, и он сказал: вот как? — и как если бы дождь там, в Москве, был чем-то почти невозможным... и потом спросил меня: все, ты свободен? — и я сказал: все, я свободен...;

и мы пошли с ним сюда, в этот — совсем старый, как мне показалось, совсем серый в сером, пасмурном свете, деревянный, хотя и с кирпичным фундаментом — и с очень острой, очень высо кой, в серое небо взлетавшей, взлетающей крышею — в этот дом, разумеется, где я и живу до сих пор, теперь, здесь, поворачивая обратно...;

и я познакомился, конечно, с хозяйкой его — не впустить ли мне ее на эти страницы, пускай на мгновение? — вот, вот она идет через сад — уходит, проходит — и договорился, конечно, о плате: за еду и за комнату;

и вошел, впервые, вместе с Максом, вошел в эту комнату — еще сам не зная, конечно, не подозревая и не догадываясь, что я буду сидеть здесь когда-нибудь, вот сейчас, описывая свое собственное здесь появление — вот, из вот этой двери — давным-давно, в начале июля: — в эту комнату, следовательно, с окном в сад и дальше:

на дюну, с железной печкой в углу и — подобно той, московской, покинутой (что я сразу же про себя и отметил...) — с двумя столами, круглым, посредине, обеденным и, соответственно, письменным, у окна (за ним-то я сейчас и сижу, отрываясь от писа ния, вновь принимаясь писать...);

и разложил вещи, и — среди прочего — положил на стол... вот на этот, некие, еще там, в Москве, сделанные мною записи, вполне, разу меется, предварительные.

— Что это?

— Это? Нет, — сказал я, — нет, это... так. Пойдем же, пойдем же скорее на море...

Оно тоже было серым, я помню, — серым и темным было оно в тот день, море — мы вышли на берег — почти неподвижно лежавшее перед нами (и только изредка, но совсем-совсем редко, не следовавшие друг за другом, но по отдельности, неизвестно откуда приходившие волны, с глухим и словно полым, внутри — как если бы они и эхо свое приносили с собою — полым и сумрачным звуком, разбивались и падали: на твердый, темный песок...);

и хотя взгляд терялся, конечно, в безмерном его просторе, оно — в этот серый и пасмурный день, под серым и пасмурным, все ниже и ниже опускавшимся небом — оно показалось мне совсем не таким огромным, каким ожи дал я его увидеть: необъятным и все-таки обозримым — нет, необозримым, конечно, но даже в самой своей необъятной необозримости как будто укрытым — укрытым и укрывавшим: и бухту, и дюну, и берег, и меня, и Макса на берегу...

И лишь когда я увидел его (и взгляд мой тут же потерялся, конечно, в безмерном его просторе...), я впервые, быть может, почувствовал, что я действительно — здесь, и в самом деле — приехал;

и я повернулся к Максу, я помню, и он, Макс, в двух шагах от меня, смотрел на море, вдаль — с едва заметной, одними глазами, но все-таки за меченной мною улыбкой (и как если бы — так я подумал — как если бы некая веселая тайна объединяла его с этим морем, редкими волнами и вот этой, вот этой, сквозь темный воздух, пасмурный день летевшей куда-то чайкой...);

— и потом мы пошли с ним вдоль берега, зашли в дюны, и с другого края деревни, обогнув ее, возвратились домой;

и вечером, но уже за ручьем — по дощатому, с косыми перилами мостику пе рейдя его — вышли, опять-таки, на море;

и поднявшись на дюну, и прислонившись, я помню, к сырому стволу сосны, я снова увидел его, сверху, внизу, море, море и море, как будто уходившее вверх, поднимавшееся вдали, огромное и все-таки замкнутое, и вновь, я помню, почувствовал, что я, действительно, здесь, вот здесь, вот сейчас...;

и потом была ночь, первая ночь в этой комнате, и дождь, и всплески, и шорохи, и вода, по желобу стекавшая с крыши;

и на другой день мы снова пошли с ним: куда-то...:

я, следовательно, — как и он, Макс, месяц назад — я узнавал, открывал для себя: и деревню, и дюны, и лес, — проводил линии, отмечал повороты...;

но — в отличие от него, Макса, — я вовсе не был один: он, Макс, он был со мною;

и он показывал мне все это так, как рассказываем мы о чем-то, как признаемся мы в чем-то важнейшем — с улыбкой: веселая тайна, но вместе с тем очень серьезно, подробно и обстоятельно — и как если бы, в самом деле, что-то важнейшее зависело от того, что вот эта тропинка выводит, опять, на шоссе, а вон та теряется среди сосен, — или так, может быть, как если бы все это: и море, и дюны, и одно дерево там, другое дерево здесь, и мостик че рез ручей, и соседняя (мы доехали до нее на автобусе;

мы возвратились, я помню, пеш ком...) — километрах в пяти от нашей — деревня, и почта (с застекленной верандой...), и кусты сирени, и ветер, и облака: — как если бы все это, само по себе, и было неким признанием, — как если бы этим все было сказано, и больше уже не требовалось и даже нельзя было, ни о чем, говорить.

(Лишь однажды, я помню, на третий или на четвертый, может быть, день, и с каким-то, как показалось мне, подчеркнутым отсутствием интереса, он, Макс, но все таки спросил меня вдруг о театре: на маленькой площади, и о том, идут ли спектакли:

по моей пьесе, конечно, и как проходят, и как играет в них Фридрих...;

я уже не помню теперь, неважно, что я ответил...) Я вставал рано: как и он, Макс: как и теперь я встаю, теперь, здесь, поворачивая обратно. Я шел в магазин у шоссе: купить что-нибудь к завтраку;

по дороге заходил иногда за Максом;

по дороге обратно заходил иногда к нему;

мы завтракали обычно вдвоем, в его, Максовой, повисшей над землею мансарде;

он варил кофе: с очевидным, для меня, удовольствием повторяя, каждое утро, одни и те же движения: наливая воду в кофейник, насыпая сахар, помешивая... И затем... и затем мне тоже было, в общем, почти безразлично, куда идти и что делать;

и почти всякий раз мы выходили, разу меется, на море;

и сворачивали, конечно, налево;

и по самой кромке воды доходили до опор и столбиков, с их отражениями;

и поднимались в дюны;

и опять спускались к воде.

И в эти первые дни оно было по-прежнему серым, темным и пасмурным — море, море, конечно — укрывавшим бухту, берег, нас с Максом;

и таким же серым, таким же пасмурным небо, опускавшееся все ниже;

и в дюнах был, конечно, туман, влага, мел кие капли, срывавшиеся с деревьев, по рукаву стекавшие на руки, гулкое эхо...

— Тебе это ничего не напоминает? — спросил я.

— Нет... что же?

— Ничего, ничего.

И мы опять спускались к воде, и если не было дождя, садились, опять, на песок.

— Подумай, — сказал он. — Вот мы сидим здесь, на берегу моря, на краю мира...

— И... что же?

— Нет, ничего.

А между тем, я прекрасно понял эту мысль, не имевшую продолженья (и точ но так же, конечно, как он, Макс, понял — не имевшую продолженья — мою...);

и я уже думал, как сказано, об отдалении, отрешении, — о повороте обратно, — о реше нии важнейшей задачи...;

и оставаясь, к примеру, один, в моей комнате (вот этой, вот этой...), садился, к примеру, за стол (да, вот этот...), и открывал привезенные мной из Москвы, иногда совсем старые записи, и перечитывал, и снова перечитывал их, и добавлял к ним, может быть, что-нибудь: о какой-то осени, какой-то зиме...;

и вновь выходил, разумеется, из дому;

и шел, один, в лес;

один в дюны;

сам не зная зачем;

удивляясь, все более удивляясь, я помню, тайному, тихому, все более очевидному для меня, отзвуку... неправдоподобно-далекого: в этих, никогда мною прежде не виден ных, соснах, елях, осинах..., в падении этих капель..., этом дожде, этой мороси. И захо дя снова к Максу, вновь и вновь обнаруживал его у окна, смотрящим на все то же, все то же, с парящею кроною, дерево...;

и мы опять выходили с ним: на море.

Мне хотелось расспросить его, к примеру, о чем-нибудь: о какой-то осени, какой то зиме...;

я не решался. В самом деле (думаю я теперь...) он, Макс, хотя и предложив мне приехать к нему сюда: что было, в общем, воспринято мною как знак примирения (мы не были в ссоре...) — он вовсе не отменял, тем не менее, своего, если угодно, запре та. Он и не подтверждал его;

он вообще не возвращался к тому утреннему, полгода на зад, объяснению;

я тоже, конечно, возвращаться к нему не хотел;

напоминаний о моих помыслах старался, соответственно, избегать. Мы не говорили о прошлом;

мы вообще в это первое время по большей части молчали;

шли молча вдоль берега;

под мелким дождем.

И затем, как сказано, все, в одну ночь, изменилось;

дождь, действительно, пере стал;

небо взлетело вверх;

внезапное солнце засверкало на мокрых крышах, мокрой траве;

дома в деревне раздвинулись;

деревья вокруг расступились;

дальний мыс, до толе почти невидимый, оказался вдруг очень — дальним, бесконечно-далеким;

даже шум волн сделался вдруг иным...

А здесь, в этой маленькой, за дюной притаившейся деревушке, — здесь жили в то лето — как уже говорилось (и до сих пор, каждое лето, приезжают сюда из Моск вы: и теперь уже снова здесь: неделю назад я встретил их на остановке автобуса...) — некие, уже в силу простой длительности связывающих нас отношений неслучайные персонажи моей, теперешней жизни (таковая, значит, тоже имеется? — да, да, как ни странно — и особенно: летом...) — некие, вновь скажем так, весьма молодые и весьма приятные люди, снимавшие (и до сих пор снимающие, каждое лето...) большой, ка менный, за самою дюною, песочного цвета дом, через два дома от моего.

Мы познакомились с ними на берегу — на пляже: если угодно;

— мы провели у них несколько, весьма приятных, опять-таки, вечеров, за чашкой чая или стаканом вина, в легкой и милой бездумности.

У них же — вот, следовательно, о чем пойдет теперь речь — у них были в то лето — и до сих пор есть: те же самые — велосипеды;

и когда, познакомившись с ними, мы попросили у них — вернее: он, Макс, переглянувшись со мною, попросил у них — чтобы съездить на почту — два, соответственно, велосипеда: — вот, следователь но, когда мы выехали из деревни (был, я помню, прохладный, но ясный и тихий вечер;

солнце, уже клонясь к западу — у нас за спиною, — еще отсвечивало, вместе с отраже ниями облаков, на мокром асфальте...) — и очень быстро — наши тени обгоняли друг друга — поехали по шоссе, еще, конечно, не наизусть, но уже очень хорошо, и мне, и тем более Максу, конечно, знакомому: — так внезапно, я помню, совсем по-иному развернулось оно перед нами, — а вместе с ним и деревья, и облака, и поле, и мокрый асфальт, и уже просыхавшие, но еще, попадая под шины, тихим шепотом, стрекотом, летучими брызгами отзывавшиеся — отвечавшие — лужи;

и такая, в этом быстром и легком движении, раскрылась, вдруг, даль...;

и когда (доехав до почты, но — нет, не дозвонившись, я помню, в Москву...) — потом, когда ехали мы обратно — в уже гасну щее, красное, розовое, и с мгновенными, вдруг, провалами: в сизый сумрак, в лиловый и фиолетовый мрак, — расплывавшееся и вместе с тем уже замиравшее, уже почти неподвижное небо: — так, в обратную сторону, и на сей раз уже скорее тревожно, та ясь и стихая, разворачивалось перед нами пространство;

закрывалось, запахивалось за нами...;

и все это вместе (и ощущение скорости, и внезапная даль...) так ясно, с такой настойчивостью напомнило нам о чем-то..., о каких-то иных (сказал мне Макс в тот же вечер...) еще, быть может, ржавеющих где-то велосипедах..., — что, одним словом, возвратив и поставив на место эти, чужие (и на полчаса задержавшись, наверное: в приятной бездумности...) — мы, в тот же вечер или на следующий, может быть, день (Макс, опять-таки, первый заговорил со мною об этом...) решились купить свои: свои собственные, значит, велосипеды: решение (думаю я теперь...), с одной стороны, про стое и ясное, с другой же (думаю я...) — означавшее, может быть, некое — что же? — некое, может быть, обязательство.

В самом деле, купить велосипеды означало: остаться (здесь, в этой маленькой, за дюной притаившейся деревушке...);

мы же еще сами не знали, наверное, сколько времени мы здесь проживем;

мы могли в любой день уехать;

я, во всяком случае, не предполагал прожить здесь целое лето. Но купить велосипед и уехать через неделю было бы слишком глупо;

купить велосипед означало: остаться — и после, уехав, оста вить его: в залог (в самом деле, не везти же его в Москву? да и зачем он там?..);

купить велосипед, таким образом, означало: уехав, вернуться;

купить велосипед, одним сло вом, означало: как-то связать себя с этой деревней (с этим шоссе, еще, быть может, с какими-то, еще неизвестными нам дорогами...);

я понимал это;

Макс (не вернувший ся...) — Макс, наверное, тоже.

Мне, однако (связавшему себя с этой деревней и очень многим — во всех смыс лах — обязанному этим местам...), покупать велосипед не пришлось;

я жил, как ска зано, в том же, деревянном, с кирпичным фундаментом доме;

хозяйка его (с тех пор, думаю я, тоже сделавшаяся, если угодно, неким персонажем моей теперешней жиз ни: вот, вот она идет через сад...) — узнав о моих намерениях, сообщила мне, что у нее есть (и хранится на чердаке;

под взлетающей крышею...) уже очень и очень старый, но, по ее мнению, очень хороший и еще вполне поддающийся починке велосипед, ка ковой и предоставляет она в мое полное распоряжение (и мы, я помню, почти целый день, вместе с Максом, собирали — вернее: сначала разбирали его, смазывали, вновь собирали;

как давно, сказал Макс, не слышал я этих слов: педальная каретка, гаечный ключ, задняя втулка...);

он же, Макс, дня через три после нашей поездки на почту (я предложил ему, разумеется, поехать с ним вместе;

нет, не надо, сказал он...) отправил ся, на автобусе, и дальше: на так называемой электричке, в один из тех, переходящих друг в друга поселков, где он жил некогда с Фридрихом и где — вторая станция после конечной — был (и есть...) возле станции — магазин спортивных, с позволенья ска зать, принадлежностей.

Он предполагал купить там велосипед, собрать его и доехать на нем до дому;

сделать это оказалось не просто;

часа полтора (говорил он впоследствии...) провел он (улыбнувшись, я помню...) на маленькой, между магазином и станцией, площади, прикручивая гайки, закрепляя винты, оттирая машинное масло;

руль болтался, седло тоже, цепь, с непривычки, никак не удавалось ему натянуть.

Но хотя все это было и трудно, и утомительно (и руль, в самом деле, болтался, и цепь, по-прежнему, натянуть не удавалось ему...) — все это (думаю я теперь...) — и эта маленькая, пыльная площадь, и этот теплый, почти жаркий день, и песок, и солнце, блестевшее на песке, и чьи-то, вокруг, голоса, и шаги, и шум поездов, подходивших к станции и вновь от нее отходивших, и даже какие-то, быть может, прохожие, оста новившиеся и в бессмысленной неподвижности наблюдавшие за тем, что он делал, и сорванная резьба, и шина, которую он накачивал, и нипель, и колпачок, упавший, ко нечно, на землю, и насос, нагревшийся от его усилий, и сами эти усилия, и усталость, и сигарета, которую выкурил он...: все это (думаю я теперь...) как будто складывалось в какое-то, замкнутое в себе целое (с пригнанными друг к другу частями, деталями, винтами и гайками...);

он же, Макс (отдалившись, пускай лишь на тридцать пять ка ких-нибудь километров, вновь, конечно же, поступающий в мое распоряженье и ве денье...) — он же, Макс, и был в нем, и не был;

он смотрел на все это, на себя самого и свои руки в машинном масле, откуда-то: и как если бы, вдруг раскрываясь, это целое (с пригнанными друг к другу частями...) выпускало и даже выталкивало его наружу, в пространство, с еще невидимыми, но уже словно парившими в воздухе, над пло щадью и над станцией, соснами, полями и перелесками, дорогами и шоссе: тем же самым, конечно, на которое и выехал он: собрав, все-таки, велосипед.

Тридцать пять (или около того...) километров предстояло ему проехать. И ко нечно, впоследствии (думаю я теперь...) — впоследствии, в августе — мы проезжали с ним и гораздо большие расстояния (пятьдесят и даже шестьдесят километров в день...);

но, конечно, теперь — с непривычки — эти тридцать пять километров ка зались ему расстоянием огромным. К тому же был он и голоден;

он не ел, с утра, ничего. Чем дальше он ехал, однако, — и, в особенности: когда проехал он поворот: к последней, конечной станции, — проехал, у поворота, бензоколонку, — когда, следо вательно, оказался он и вправду: снаружи, между лесом и полем, — тем легче было ехать ему;

усталость и голод лишь усиливали, быть может, это ощущение легкости, быстрой и радостной;

и если (думаю я теперь...) — если испытывал он и что-то вроде тревоги (успеет ли он до темноты? доедет ли он вообще?.. в самом деле, он выехал поздно, и уже втайне, еще почти незаметно, но уже медленно, втайне клонился к ве черу день...) — то, странным образом, эта тревога сама по себе была радостной — и как будто сообщалась: деревьям, полям, — или (что то же...) отвечала и соответство вала какой-то — как-то связанной, может быть, или никак не связанной, может быть, с приближением сумерек — чудесной, блаженной тревоге, которую видел он, крутя педали, в полях и деревьях, — и которую он, Макс, пролетая, в свою очередь как буд то подхватывал, и подхватывая увозил, быть может, с собою... И это были уже не те пять километров: до почты, но тридцать или тридцать пять километров: расстоянье огромное;

и хотя это было, конечно, все то же, еще, конечно, не наизусть, но уже зна комое ему, Максу, шоссе, совсем, совсем иначе, конечно, разворачивалось оно перед Максом;

и вместе с ним поля, и поляны, и прибрежный лес, и мостик через ручей, и деревня, и колодцы, и крыши, и вдруг, в мгновенном промельке, море, и опять лес, и снова поляны;

и со всех сторон окружало его пространство;

и впускало, и втягивало его в себя;

и вместе с тем как будто выталкивало его, под стук каретки, все дальше, наружу;

и свистом, ветром пробегало по рукам, по щекам;

трепало волосы;

внезап ной влагой отзывалось в глазах.

— Вот, — думал он, — да, вот я здесь еду... успеть бы, доехать бы вовремя... Сколь ко, сколько еще осталось?.. Двадцать... или нет, девятнадцать... скоро будет опять указа тель... восемнадцать, может быть, километров... И уже гаснут, уже замирают деревья...

уже почти вечер... успеть бы... И о чем я думал?.. недавно?.. неважно... И все, и все, что мы говорим... и даже все, что мы думаем... А... вот... машина... И вторая, и третья... как быстро, как быстро они проносятся... Но и я еду быстро... Боже мой, как быстро я еду...

И это со всех сторон... и сзади, и спереди... вон в тех соснах, среди этих кустов... И это нельзя... нельзя... нет, нельзя потерять... вообще... и... что же?.. семнадцать... нет, шест надцать, еще, километров... Со всех сторон... и сзади, и спереди...

И так, значит, ехал он: все дальше и дальше — не замечая (говорил он впоследс твии...), что его, Максова, — я очень хорошо ее помню — брезентовая, с длинною лям кою — ключи, и детали, и запасная камера, которую попросил я его купить, лежали в ней — сумка (он закрепил ее на так называемом заднем багажнике, иными словами:

над задним колесом, на крыле: прижав ее, разумеется, но, по-видимому, недостаточ но плотно прижав ее тем особым — из толстой проволоки, на пружинах — устройс твом, название которого мне неведомо — есть ли оно вообще? — и которое он, Макс, впоследствии, назвал просто: креплением...) — не замечая, еще раз, что, покуда он ехал так, сумка, выбиваясь из-под крепления, сползала понемногу с багажника, лям ка же оказывалась все ближе, в опасной и очень опасной близости ко втулке задне го колеса: — и вот (тринадцать или, может быть, двенадцать километров оставалось ему проехать...) — и вот, вдруг (шоссе;

солнце, уже заходящее, но еще ослепитель ное;

тени сосен, уже вечерние...) — вот, вдруг, велосипед занесло, и сзади послышался грохот, стук, дребезжание, и ему показалось: он падает — но: нет, он не упал, — он успел соскочить, и соскакивая, обернувшись, увидел, что заднее колесо скользит, не вращаясь, сумка же, с дребезгом, лязганием (ключей и деталей...) бьется, в ужасе, об асфальт. Он... ах, он ждал чего-то подобного;

не мог же он, в самом деле, купить прос то-напросто велосипед, собрать его и доехать на нем просто-напросто до дому;

что-то (говорил он впоследствии...) должно было, конечно, случиться — и, конечно, случи лось. Она, т. е. лямка, не просто запуталась в спицах;

во втулку заднего колеса удалось ей проникнуть;

он пытался освободить ее — и не мог;

ткань, с треском, рвалась;

колесо не вращалось по-прежнему.

Он сел у обочины;

он был счастлив.

Со всех сторон... по ту сторону...

Те же сосны... тот же песок...

И затем... еще полтора часа провел он у этой обочины, поставив велосипед на седло, разбирая заднюю втулку;

и добрался, наконец, до подшипников, никогда им прежде не виданных;

и высвободив остатки ткани, последние нитки, снова собрал ее, втулку;

о траву вытер руки;

и уже почти в темноте, но доехал, все-таки, до дому, до своей, повисшей над землею мансарды, где я ждал его, уже начав беспокоиться;

и сме ясь, я помню, рассказал мне, как это было;

и на другой день мы выехали из деревни;

и доехали до перекрестка;

и свернули направо...;

и вот так, следовательно, начались наши поездки: по шоссе и дорогам: по разным дорогам, разным шоссе: дальше, вдоль моря: от моря, вглубь.

Я (теперь и здесь, поворачивая обратно...) — я мог бы, как сказано, вычертить схе му и план этих мест (округи, окрестностей...) — со всеми шоссе и со всеми, пожалуй, дорогами...;

и я снова езжу теперь и все еще езжу, один... иногда вместе с кем-нибудь, но чаще один... на его, Максовом, на своем собственном велосипеде (они оба теперь как бы, хотя лишь как бы, мои...);

и доезжаю, конечно, до перекрестка;

и сворачиваю направо:

к морю;

и опять налево: вдоль линии берега;

и по обсаженной тополями дороге уез жаю все дальше, все дальше;

и тополя, вдруг, кончаются;

и появляются, вдруг, поляны, перелески, кустарник;

и вдруг, в одном-единственном месте, внизу, за соснами: море;

и значит, тут же, за соснами: огромный размах морского, ни с каким иным небом не срав нимого неба;

и затем уже сосны, сосны — и только;

и затем уже заборы, крыши, дома:

ближайший к нам, в пятнадцати километрах отсюда, поселок, где есть, тоже, почта, кафе, почти всегда, впрочем, закрытое, магазин — и даже два магазина.

Мне нравилась, мне до сих пор нравится эта дорога;

он же, Макс, предпочитал ей то, другое, от перекрестка прямо, шоссе, отходящее от линии берега, прямое и ровное: настолько ровное и настолько прямое, что кажется, в обе стороны идет оно чуть-чуть под уклон, через лес: одним махом, все быстрей и быстрее, проезжали мы десять, двенадцать, пятнадцать, восемнадцать, может быть, километров;

Макс, подни мая голову, смотрел, конечно, вокруг, вдаль;

я сам, выпрямляясь в седле, смотрел на Макса, на мелькавшие мимо деревья;

и если, как чаще всего и бывало, уже под вечер, во всяком случае после обеда выезжали мы из дому, вдруг — в глаза било солнце, уже заходящее, еще ослепительное;

и вдруг скрывалось за соснами;

опять появлялось: из за стволов, веток, вдруг загоравшихся;

и оглянувшись, видел я наши тени, летевшие вместе с нами, за нами;

и тени сосен, лежавшие неподвижно;

и мы поворачивали об ратно или сворачивали, чаще, направо: к морю, следовательно, и вновь, конечно же, к морю: за ручьем и мельницей, и тогда и теперь заколоченной: на еще одно, третье, если угодно, шоссе, идущее, и уже без всяких сомнений, чуть-чуть, потому что к морю, вниз, под уклон, всегда и все эти годы пустынное: ни одной машины, или так мне ка жется, ни разу я здесь не встретил. И через пару километров кончался (кончается...) лес;

и появлялись (и появляются...) снова поляны, прогалины;

перелески: прибреж ная низменность;

и в оттенках света, в дрожании воздуха тоже чувствуется близость к морю, вновь обретенная;

и на одной поляне, между двумя перелесками, есть, еще не отмеченная, вот, следовательно, отмечаемая мною на карте, не очень высокая, и даже скорее низкая, одна-единственная, посредине поляны, сосна, как будто вычерченная мгновенными, быстрыми, тонкими росчерками: Макс, проезжая мимо, всякий раз сбавлял скорость, приподнимался в седле, и затем еще, еще раз оборачивался;

и сле ва, над лесом, уже был, в общем, закат;

и первые розоватые отблески уже пробегали, может быть, по раскрывшемуся, над полянами, небу;

и летели, по небу, белые, легкие, в розоватых отблесках, облака;

и мы выезжали, действительно, к морю: по ту сторону уже упомянутого мною поселка;

и поворачивали, еще раз, направо;

и закат, соответс твенно, оказывался у нас за спиною;

и кусты, и деревья как будто тоже поворачивались лицом к темноте;

затихали, смолкали;

и начинался, вновь кончался поселок;

дома, крыши, заборы;

магазин;

другой магазин;

и вокруг нас снова были сосны, поляны;

тополя, справа, слева;

и в вечернем воздухе легко, совсем легко было ехать;

и уже как будто сами собою крутились педали, вращались колеса;

стучала каретка;

потрескива ло, посвистывало что-то в низинах;

и Макс, я помню, снова, снова оглядывался, прове ряя, казалось мне, на месте ли — уже гаснущий, да: уже гаснущий, на месте, закат;

и опять склонялся к рулю;

набирал скорость;

выпрямлялся в седле;

и так, значит, ехали мы, возвращаясь домой;

и наши, уже вечерние, густые, темные тени, обгоняя нас, об гоняя друг друга, бежали, летели;

и вылетали вдруг на обочину;

и пересекали, вдруг, перекресток;

мы тоже;

и если где-то там, у нас за спиною, еще горели, гасли последние отсветы, мы, во всяком случае, уже ехали в ночь, в сон, в темноту;

и в темноте, в сумер ках все, конечно, менялось, замедляло свой ход, отворачивалось;

и дорога, по которой мы ехали, была уже вовсе не той, уже очень хорошо, уже почти наизусть знакомой мне, Максу дорогой, но: какой-то дорогой, просто дорогой;

вообще дорогой, неизвес тно куда;

и он, Макс, обогнавший меня в темноте, уже не был более Максом, но — я смотрел ему вслед — смутной тенью, шелестом шин по асфальту;

и мне казалось, мы будем еще очень и очень долго ехать так, в темноте, по какой-то, вообще и просто до роге, неизвестно, нет, неизвестно куда...;

а между тем, мы уже подъезжали к деревне;

въезжали в деревню;

уже были — дома. И на другой день снова ехали, конечно, куда нибудь.

— И знаешь, — сказал он мне как-то, — если вдруг, на полной скорости, остано виться, тогда после ветра, шума, стука и скрипа наступает вдруг такая пронзительная, поразительная, почти осязаемая тишина...

Мы так и сделали: на том, третьем, я очень хорошо это помню, от мельницы к морю, шоссе;

и вот, действительно, после ветра, шума, движения, возбуждения, стука и скрипа, наступила, опустилась, сгустилась: поразительная, почти осязаемая, про нзительная, безмерная тишина;

и мы стояли, прислушиваясь;

и он, Макс, с перекину той через раму велосипеда ногою, и я сам, переводя дух, замерев: долго, очень долго стояли мы так: и глядя, конечно, на ту, уже и только что отмеченную мною на карте, между двумя перелесками, во все стороны раскинувшую свои тонкие, быстрые, отде ленные друг от друга, мгновенными росчерками прочерченные в воздухе ветви, сосну, синий лес за поляной...

— Но знаешь, — сказал он в другой раз, — есть еще мгновения тишины, вполне удивительной. Между двумя волнами, на море... и даже при очень сильном ветре, — сказал он.

Я не знал этого;

я знаю: теперь;

вновь и вновь, выходя на море, пытаюсь я поймать эту краткую, крошечную, едва уловимую паузу, это мгновение тишины, в самом деле, когда одна волна уже отступила, другая уже подступает, и уже готова упасть, и — не падает, не падает, медлит..., затем, как будто не выдерживая своей собственной тяжес ти, перехлестывая через свой собственный край, обрывается, ударяется о песок, от ступает..., и вот опять, между нею и следующей, уже подступающей, эта, и даже при сильном ветре, краткая, совсем краткая пауза, эта как бы задержка падения, задержка дыхания: в чарующем промежутке, между вдохом и выдохом...

А были, были, как сказано, — и бывают, конечно, по-прежнему, — дни очень сильного ветра, такого ветра, что все билось: в испуге, трепетало: в тревоге, и все листья всех кустов, всех деревьев поворачивались своей обычно невидимой, светлой, другой стороною;

и ни о каких поездках не могло быть, конечно, и речи;

зато очень теплой и всякий раз неожиданно теплой, теплее воздуха, оказывалась, или казалась, вода, поч ти до сосен заливавшая берег;

и огромные, приходившие друг за другом, но все-таки, всякий раз, чудесной паузой и мгновенной задержкой друг от друга отделенные волны сбивали с ног, меня, Макса, захлестывали, поднимали, бросали...;

и войти в воду было легче, чем выйти;

выходить не хотелось;

куда-то в сторону относил нас прибой;

совсем далеко от спрятанных за кустами колкой травы полотенец выходили мы на берег;

бе жали к ним, на бегу согреваясь;

на ветру замирая...;

вечером же отсвечивало все это ро зовым, красным;

сизым, серым, зеленым;

ярко-красным, яростно-розовым... И быва ли, напротив, совсем жаркие, душные, неподвижные дни, с бессильно повисшим над морем, одним-единственным каким-нибудь облаком, безмолвным его отражением;

и дни густого, сплошного, темно-белого или, может быть, сверкающе-белого, сверху, но невидимым солнцем освещенного, пронизанного тумана;

и снова ясные, жаркие;

прохладные, ясные дни;

по утрам, просыпаясь, я видел, в окне, за окном, косые тени деревьев, росу, блестевшую на траве;

однажды, совсем рано проснувшись, вышел из дому, поднялся на дюну, остановился: и глядя, разумеется, на море, за соснами, выше сосен, в мерцаньях и отблесках, подумал, я помню, что вот сейчас, выкупавшись, я вер нусь домой и начну писать просто-напросто, с начала, с первой страницы...;

и затем вдруг увидел его, Макса, на берегу: скинув рубашку, сняв брюки, вошел он, вздрогнув, в еще вполне ледяную, разумеется, воду;

среди отблесков и мерцаний исчез;

опять появился.

— Давай, — сказал он, я помню (когда, в свою очередь, проплыл я, замирая от хо лода, пять, допустим, взмахов в одну, пять в другую, соответственно, сторону...) — да вай поедем куда-нибудь... но куда-нибудь вглубь.

— Вглубь? — сказал я.

— Ну да, просто вглубь, через лес и от моря. Посмотрим, что там, — сказал он.

— Но только сначала выпьем кофе, — сказал я.

Мы выехали из деревни, пересекли шоссе, и через лес, по одной из, в разные стороны расходившихся просек (по той же самой, наверное, по которой он, Макс, на второй или на третий день по приезде, шел, один, неизвестно куда...) поехали — неиз вестно куда, в свою очередь, нет, не сворачивая направо, все дальше и дальше, все по той же, песчаной (колеса увязали в ней...) просеке, среди редких, высоких, в наклон ном утреннем свете чуть-чуть колебавшихся сосен. Мы не знали, конечно, что там, за лесом;

мы еще и не подозревали, должно быть, о существовании каких-то холмов, долин, хуторов;

подъемов и спусков;

совсем неожиданно, я очень хорошо это помню, увидели мы, за расступившимися соснами, поле;

совсем неожиданно холм;

дорогу, уходившую вверх;

и на поле, рядом с дорогой, огромный камень, валун;

и еще огром ную тень его, чуть-чуть колебавшуюся, опять-таки: вместе с колосьями уже чуть-чуть пожелтевшей пшеницы. Мы остановились, конечно;

мы слезли с велосипедов и очень, я помню, медленно (утро;

легкий ветер;

тихий, совсем тихий шелест колосьев...) пош ли по дороге, дошли до камня и вновь, конечно, остановились. Я подошел к нему;

я потрогал его рукою;

его поверхность была твердой, темной, неровной, — (неровной и трудной...) — в быстрых, тонких, мгновенных прожилках;

он всегда стоял здесь: так я подумал.

— Дальше?

— Дальше, конечно...

И дальше был, действительно, холм, дорога, очень круто уходившая вверх, и справа, вдали, на другом холме, хутор, деревья и дом: белые стены, темная крыша.

И так ясно, я помню, отсвечивало, на повернутой к нам стене, и в окнах, повернутых к нам, так ярко сияло солнце (встававшее у нас за спиною...) — и так четко, на этой белой стене, проступали, вполне крошечные, тени деревьев, что — нет, я обернулся:

поле, через которое мы прошли и проехали, лежало внизу неподвижно, безмолвно, и уже ровной чертою чернел покинутый нами лес...;

и затем был спуск, поворот, и — (канава, крапива;

мы снова остановились...): кусты шиповника и заросли уже почти спелой малины.

— А это... что это: знаешь?

— Нет.

— Дикий тмин, вот что это такое.

— Неужели?

— Попробуй.

И — опять поворот, — подъем, спуск, — другой холм, другое поле, — перелесок, мостик, ручей, — и опять дорога, и огромные лужи (каждый год и каждое лето я нахо жу их: в тех же самых местах...): и мы слезали с велосипедов и снова на них садились;

и хотя уже разгорался, уже набирал силу день, и солнце вспыхивало, вдруг, на руле, и нежным жаром пробегало, вдруг, по рукам, свет и тени еще были ранними, утрен ними, и последние клочья тумана еще лежали в оврагах, в низинах;

и чем дальше мы ехали, шли, тем дальше отступало от нас море, отступал от нас лес, прибрежный, деревни, поселки..., и тем сильнее делалось, во мне, тревожное, радостное, с горькова тым привкусом тмина и мгновенной сменою запахов, ощущение: отрешенной глуши, не знающей и не имеющей выхода, раскрытой и все-таки замкнутой;

и мне вновь ка залось, наверное, что мы будем идти и ехать вот так, неизвестно куда, в глубь, в глушь, бесконечно;

и потом мы опять, я помню, остановились.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.