WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«Алексей МАКУШИНСКИЙ МАКС роман ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © Алексей Макушинский. Макс. Роман. М., „Мартис“, 1998 © «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. 2007. ...»

-- [ Страница 6 ] --

и в другой раз — в присутствии Фридриха, Лизы — тоже путаясь и тоже сбиваясь, почти все — Сергею Сергеевичу, устроителю, режиссеру.

Это было, я помню, так. Мы вышли вчетвером из театра: Сергей Сергеевич впереди вместе с Лизой, мы с Фридрихом — на пару шагов отставая от них.

— Зайдем ко мне?

— С удовольствием.

— Меня вы не приглашаете? — (Сергей Сергеевич, обернувшись...) — Приглашаю, конечно. Я просто не думал, что вы согласитесь.

— Отчего же?

— В таком случае, пригласите и меня, — (Лиза, закидывая шарф на плечо...).

И мы пошли ко мне, вчетвером, по пустынным улицам, пустым переулкам;

был — я до сих пор помню — еще вполне зимний, холодный, но уже почти по-весен нему сырой и ветреный вечер;

Сергей Сергеевич, поменявшись местами с Фридри хом, шел теперь рядом со мною.

— Между прочим, — сказал он мне, — не так давно видел я Макса: вашего, если я правильно понял, приятеля...

— Вы правильно поняли;

но: где, как?

— Я был на даче;

выхожу из дому;

смотрю: кто-то идет по дорожке...

— Постойте, когда это было?

— На той неделе. В среду... кажется, в среду.

— Неужели в среду? — (я считал дни...).

— Да, а что?

— Нет, так... Я видел его во вторник... впрочем, в среду утром я тоже видел его.

Сергей Сергеевич, по своему обыкновению, быстро посмотрел на меня.

— С ним происходит что-то, — сказал он, — что-то... внушающее тревогу... Вам так не кажется?

Я посмотрел, в свою очередь, на Сергея Сергеевича.

— О да, конечно. Но... что же делать?

— С этим ничего, наверное, не поделаешь. Он должен это просто-напросто... пе режить, переждать... Впрочем, там будет видно.

Что он имел в виду? Я знаю: теперь. Но тогда, я помню, в тот вечер, холодный и ветреный, слова его поразили меня;

я молчал;

Сергей Сергеевич тоже;

Лиза и Фрид рих, на пару шагов впереди нас, быстро-быстро говорили о чем-то друг с другом.

И когда мы дошли до меня, наконец (прошли мимо трех, с одной, и трех, с другой стороны, бледно-зеленой краской выкрашенных домов, пересекли двор и поднялись — два пролета — по лестнице...) — Сергей Сергеевич, усевшись на диване, в углу — и пос ле двух-трех, неизбежных в таких случаях фраз (чай? кофе? коньяк, может быть? — мне, конечно, коньяк: сказала Лиза, — мне тоже: Фридрих, — а потом можно будет и кофе сварить: добавил он, смеясь над словами...) — Сергей Сергеевич, сложив руки на груди и словно переходя к делу, пошевелив пальцами, спросил меня, кончил ли я писать мою пьесу и не хочу ли я прочитать ему что-нибудь.

Я посмотрел, как некогда, на Фридриха, на Сергея Сергеевича, снова на Фридриха;

Лиза вдруг рассмеялась, я помню;

Фридрих улыбнулся;

Сергей Сергеевич, шевеля по прежнему пальцами, лишь делал вид, что — не улыбается.

Я еще не кончил писать эту пьесу, сказал я;

я вообще не уверен, что я когда-ни будь закончу ее;

она нужна мне не сама по себе, но в связи с некими, весьма и весьма отдаленными замыслами — о чем (сказал я, глядя на Фридриха: Фридрих улыбался по-прежнему...) — о чем Фридрих вам тоже, наверное, говорил...

Да, Фридрих говорил ему об этом, и все, что говорил ему Фридрих, показалось ему, Сергею Сергеевичу, весьма — скажем так — неожиданным, и — как бы то ни было — если я так откровенно рассказываю обо всем этом Фридриху, если я даже чи таю ему некие куски и отрывки (Фридрих не скрывал своего удовольствия...) — то по чему бы, собственно — ?

— Да, да, почитайте, — сказала Лиза. — Хотя бы начало...

— Вот, следовательно, вот я стою здесь, стою перед вами: — и с этим внутренним разведением рук, с этим: ах, все равно — и вниз головою, — и уже сам не понимая, быть может, зачем я вообще согласился читать, — (прекрасно понимая зачем...) — удивляясь себе самому, сбиваясь и путаясь, — и потом уже почти не путаясь, почти не сбиваясь — в конце концов, почему бы и нет? — и что если вдруг... — отгоняя от себя эти празд ные, невозможные помыслы, — но думая, успевая подумать, я помню, о совсем иных, бесконечно-далеких и вот (думал я...) — вот: как будто разоблаченных мною помыслах, планах, — о Максе, об августе, — я прочитал, следовательно, первые сцены: в том виде, конечно, в каком они были тогда написаны — записаны мною.

— Я смотрю в зал, я говорю... Я еще сам не знаю, что я скажу... Я хочу сказать, что я не хочу говорить...

— Я хочу выйти отсюда, выйти отсюда...

— И дальше?

— И дальше на сцене появляется режиссер.

— Вот как? Весьма любопытно...

— Вы хотите выйти отсюда? Так выходите. Но подумайте, что вас ждет там, за этой дверью...

— Пустые улицы, и темные переулки, и снег, и ветер, и ночь...

— Нет, вы не знаете... и я не знаю... и никто не знает, наверное... что там, за этой дверью. Пустые улицы, темные переулки... Нет, вы не знаете, вы не можете этого знать... Там, может быть, что-то совсем иное... Там может быть все, что угодно... все, что угодно... Ведь мы всегда здесь, внутри, где бы мы ни были...

— И здесь все становится спектаклем, где бы мы ни были и что бы мы ни дела ли — здесь...

— И — дальше?

— И дальше, — сказал я, — развитие действия, смещение перспективы. И сцена наполняется понемногу людьми. Некая актриса появляется, к примеру, на сцене. Сей час мой выход, говорит она, например.

Режиссер (оборачиваясь...): Что такое?

— Сейчас мой выход.

— Какой — какой выход? Вы что, не видите — ? (показывает на актера...).

— Вижу, конечно. Весь театр собрался за кулисами.

— Так зачем же вы пожаловали?

— Сейчас мой выход. После вашей реплики: давайте..., я выхожу на сцену. Мы ведь так договаривались... на репетиции.

— В самом деле?

— Конечно.

— А затем и другой актер выходит на сцену.

Режиссер: Что такое?

— Мой выход, с вашего позволения.

— Ваш?

— Разумеется. И хотя я решительно не знаю, что мне здесь делать... но... в конце концов, вы же сами хотели, чтобы сцена наполнялась понемногу людьми...

— Хотел? Я? Ладно, принесите еще пару стульев, раз уж вы здесь.

— Второй актер уходит;

возвращается вместе с третьим... или вместе со второй актрисой, — сказал я. — А между тем, тот, первый актер, герой моей пьесы, стоит в стороне, неподвижно, ни в чем не участвуя...

— Что же вы замолчали?

— Читать — дальше?

— Конечно, конечно, читайте. Все это очень интересно... совсем неожиданно. Я, правда, пока не понимаю, к чему вы, собственно, клоните...

— Я этого еще и сам, пожалуй, не понимаю.

Сергей Сергеевич рассмеялся;

Фридрих закурил сигарету.

— Вообще... исходное положение понятно, — (пошевелив пальцами...). — Но дальше, дальше... начинается — что же?

— А дальше, — сказал я, — начинается самое, может быть, странное... Здесь, впро чем... еще несколько, еще не написанных, замедляющих действие, хотя и совсем крат ких, видимо, сцен... появляются еще, быть может, актеры... и вот: давайте, говорит ре жиссер... вновь говорит режиссер... давайте... позовем автора.

Актер (то ли радостно, то ли испуганно, отрываясь от своих мыслей...): Автора?

Он что — здесь?

Актриса (первая или вторая, неважно...): Какого, простите, автора?

Режиссер: Ну, автора... автора нашей пьесы. Пойдите (обращаясь к актеру...) по зовите его.

Актер: Я?

Режиссер (обращаясь еще к кому-нибудь...): Или вы... все равно...

Автор (появляясь из-за кулис...): Никуда не надо ходить. Я уже здесь, я все слы шал.

— И как только он выходит на сцену, — сказал я, — все изменяется... и должно быть сразу понятно, что он действительно — автор... что все это им — придумано...

увидено, быть может, в какие-то, вполне бессонные ночи... и в движениях всех прочих актеров появляется что-то замедленное, чуть-чуть, во всяком случае, поначалу, совсем чуть-чуть скованное... как если бы это он ими двигал...

— И он подходит к одному актеру, к другому... Я благодарю вас всех, говорит он.

Вы прекрасно играли, почти... почти не отклоняясь от текста. И (тайный трепет, пере вернутая страница...) — и он достает этот текст из кармана... вот этот... разворачивает, перелистывает его... подходит, наконец, к режиссеру.

— Ну что же... все в порядке?

— Да, вроде бы... Теперь, однако, следует нам объясниться. (К публике...) Как вы уже поняли, мы с самого начала играли здесь некую пьесу...

Автор (показывая текст...): Вот эту.

Режиссер: Вот эту, написанную нашим... автором...

Актриса: Вот этим.

Режиссер: Вот этим. (Автор раскланивается...) И я лишь изображал, разумеется...

(к автору...) что я изображал?

Автор (заглядывая в текст...): Растерянность, удивленье, негодованье.

Режиссер: Вот-вот, растерянность, удивленье, негодованье... На самом деле...

Автор (перебивая его...): И смею заверить вас, вам превосходно все это удалось.

Режиссер: Спасибо.

Автор (к первому актеру...): И вам, смею заверить вас...

— А между тем, тот, первый актер вновь оказывается в стороне от всех остальных, и вновь стоит неподвижно, ни в чем не участвуя.

— Вам тоже все удалось. Это было так неожиданно... (к режиссеру...) не правда ли? И хотя я в точности знал каждое ваше слово и каждую вашу реплику... я сам же и написал их... для вас... я почти готов был поверить, что вы и вправду выходите из некоей роли... отказываетесь играть... срываете, к примеру, спектакль. Зато теперь... (поворачи ваясь опять к режиссеру...).

— Зато теперь, — говорит режиссер, — теперь вам тоже следует признать, нако нец...

Актер: Что и я играл лишь некую роль... роль актера, выходящего из своей роли.

Режиссер: Совершенно верно. Роль актера, выходящего из своей роли.

Актер: Вот из этой-то роли я и хотел бы — выйти.

Режиссер: Как, вы опять начинаете?..

Автор: Все правильно. Именно так и сказано в тексте. Здесь все становится...

Актер (выходя на авансцену...): Здесь все становится спектаклем, что бы мы здесь ни делали. И вот я снова... да, вот я снова стою здесь, стою перед вами. Я смотрю в зал, я говорю. Я еще сам не знаю, что я скажу... но что бы я ни сказал, это тоже будет лишь некая роль... лишь некая речь, обращенная к публике. Ведь мы всегда говорим, всегда с кем-нибудь говорим... и даже если мы говорим, что мы — не хотим говорить, это тоже лишь некая речь... среди прочих речей... обращенных к кому-то... Но я (он вновь начина ет ходить по сцене, сначала медленно, потом все быстрее...) — но я отказываюсь... Я хочу сказать... нет, я не хочу говорить... Я не хочу говорить, что я (пауза...) — не хочу говорить.

Я отказываюсь играть... я не хочу — отказываться играть... Ведь это тоже лишь некая роль... всего лишь некая роль...

— А что же все остальные?

— Сидят или стоят... неподвижно... как будто в недоумении...

— И я хочу выйти отсюда... выйти отсюда... выйти и вырваться... Но выйти отсюда значит выйти из этой роли... актера, выходящего из своей роли...

Режиссер (подходит к нему;

тот останавливается...): Однако ж вы согласились иг рать эту роль... актера, выходящего из своей роли... И вы не просто согласились играть ее... но вы, вспомните, вспомните, вы так стремились, так хотели ее играть, и так ста рались... на репетициях...

— Я должен был сыграть ее... хотя бы однажды... вот здесь, на сцене и наяву...

Точно так же, впрочем, как я должен был, хотя бы однажды, сыграть ту роль, которую я играю сейчас...

Режиссер (к автору...): Позвольте, это тоже есть в тексте?

Автор: Конечно. И это, признаюсь вам, одна из моих самых любимых реплик...

Режиссер (к актеру...): И значит, сейчас вы играете...

Автор (отвечает за него...): Роль актера, выходящего из своей роли... актера, вы ходящего из своей роли...

Актриса (подходя к ним...): Нет, позвольте, что-то я здесь запуталась... в паде жах.

Автор (берет ее под руку и как будто прогуливаясь с нею по сцене...): Ну как же;

это очень просто;

я объясню вам. Мы выходим из одной роли — мы попадаем в другую;

выходим из другой — попадаем в третью;

выходим из третьей — и так далее, и так далее, и так далее... Мы пытаемся не играть — это тоже игра. Мы пы таемся не играть в то, что мы не играем, — но и это тоже игра. Мы всегда играем, во что бы мы ни играли. Мы всегда здесь, внутри, где бы мы ни были. А там... (ука зывает на дверь...).

Актриса (отстраняясь, с видом, отсутствующим и вдохновенным...): Никакого там вообще, может быть, нет. (Вновь принимаясь ходить, по сцене, под руку с авто ром...): Это очень странная реплика, совсем непонятная. Но вы ведь так написали, не правда ли?

Автор: Да, правда. И я поручил ее вам... просто так. Кто-то должен был произ нести ее...

Актер (вновь выходя на авансцену...): Ах, да... вот... вы правы... Никакого там во обще, может быть, нет... вообще, может быть, нет... И вот я снова, снова и снова стою здесь, всегда здесь, перед залом... И что бы я ни говорил, что бы я ни сказал, это всегда будет лишь некая роль, лишь некая речь, обращенная к публике. А я хочу выйти от сюда... выйти отсюда... я действительно хочу выйти отсюда... Я играю сейчас... разуме ется. Я произношу лишь некий текст... вами (с внезапным вызовом, к автору...), вами, вами написанный... мне все равно... все безразлично... Я хочу лишь выйти отсюда... я никогда, наверное, не выйду отсюда... Я всегда буду здесь, на сцене, в одной из этих ролей... А там... вы правы... никакого там вообще, может быть, нет...

И все? — Все. Да, вот до этого места дочитал я, я помню, в тот вечер (в ту — уже ночь...), и дальше читать отказался (дальше читать было нечего...), и поднял глаза от рукописи... волнуясь и радуясь.

— Ну как? — спросил Фридрих.

— Смешно и непонятно, — сказала Лиза.

— Вполне понятно, — сказал Сергей Сергеевич. — Понятно исходное положе ние, понятно теперь и дальнейшее. Но должно быть еще понятнее... и еще чуть-чуть, пожалуй, смешнее.

Он попросил у Фридриха сигарету, он посмотрел на меня.

— Переделайте кое-что... скажите прямо о том, на что вы лишь намекаете... разра ботайте комические эффекты... сделайте некоторые уступки зрителю... в конце концов не знающему ваших... скрытых предпосылок. И немного растяните все это... добавьте что-нибудь... какие-нибудь побочные... понятные всем мотивы. Тогда можно будет по думать о постановке.

— Но неужели, — сказал я, — неужели вы всерьез полагаете, что такая пьеса мо жет быть поставлена, сыграна?

— Почему нет? — ответил он в свою очередь. — В конце концов возможность...

или невозможность чего-либо проверяется только на опыте. Я хотел бы... попробо вать. Почему нет, в самом деле? И я уже давно ищу чего-то подобного. Театр ведь сам...

(к Лизе, Фридриху...) о чем мы уже не раз говорили... сам стремится к разоблачению своей сущности, обнаженью своей природы. Так что заканчивайте, заканчивайте ско рей вашу пьесу... и переделайте, чуть-чуть, но все-таки упростите ее. Кто знает... мо жет быть, что-нибудь и получится... у нас с вами.

И потом была, разумеется, ночь;

и я стоял, один, у окна;

и влажным блеском от свечивал, я помню, асфальт;

и земля, с прошлогодними, из-под осевшего снега про ступившими листьями, казалась уже совсем, по-весеннему, черной;

и вспыхнули, на мгновение, осветили двор, стену, и снова погасли фары какой-то, среди темных улиц, пустых переулков заблудившейся, должно быть, машины;

и очень долго не мог я, я помню, заснуть: как будто (думаю я теперь...) — не желая возвращаться, не имея сил возвратиться в ту (мою собственную, теперь уже не существующую более...) жизнь, — в ту жизнь, следовательно, в которой были ночи и дни, засыпания и пробуждения, свида ния и встречи, улицы, переулки..., — и в которой (думаю я...) — в которой мои, как бы иначе, в иную сторону направленные усилия, — отвергнутые возможности и принятые решения, — диалоги, фразы и реплики, — тайные помыслы и далекие планы, — в ко торой все это тоже было, или, если угодно, оказывалось: некоей — для меня, конечно, важнейшей, — но все же лишь некоей частью: самой этой жизни, — и словно уравни валось в правах: с засыпанием и пробуждением, утром и вечером, погашенной лампой, задернутой шторой...

Как бы то ни было, я писал... да, теперь уже писал ее, пьесу, писал ее дальше, переписывал и переделывал ее, разумеется, не без сожаления, конечно, но все-таки упрощая ее, приспосабливая ее для театра, и вводя в нее, в самом деле, добавочные, к моей истории не имеющие отношения мотивы, растягивавшие и замедлявшие дейс твие...;

и еще несколько раз встречался, я помню, с Сергеем Сергеевичем;

и еще раза два (в театре, после спектакля;

у меня дома...) читал ему некие куски и отрывки;

и он всякий раз говорил со мной так, как будто он и в самом деле собирался ставить ее, эту пьесу, в театре;

я же еще упорствовал, и пытался убедить его, уверить себя, что ни о какой постановке и речи не может быть.

— Давайте, — сказал он мне как-то (в начале весны;

мы шли, я помню, по улице;

был — я помню — один из тех печальных, сумрачных, пасмурных, почти совершенных в своей печали, тихой моросью и задумчивой влагой окутанных дней, какие только в начале весны и бывают...). — Давайте перестанем хитрить друг с другом. Мне нужна ваша пьеса, а вам... говоря словами вашего режиссера... вам же этого хочется...

Мне этого очень, конечно, хотелось.

— Конечно. Конечно. Но... поймите меня правильно...

— Мне кажется, я понимаю вас. Вам жаль ваших видений. Вы хотели бы раз и навсегда отделить их от всякой... как вы выражаетесь... жизни. Но, во-первых, они не ут ратят своей абстрактности;

за это я вам ручаюсь. А во-вторых... подумайте, подумайте, какая возможность... разыграть вовне и осуществить наяву ваши... как, опять-таки, вы выражаетесь... я, кстати, ничего еще не знаю о них... дальние замыслы, тайные помыс лы. Незримое сделать видимым, неощутимое — осязаемым. Ведь и сама ваша пьеса об этом.

— Не только пьеса, — сказал — или, может быть, не сказал я.

И я все чаще и чаще думал о ней, разумеется, об этой (так думал я, может быть...) единственной и ни с чем не сравнимой возможности, — об этом совмещении неких противоположностей, — об этом осуществлении, в самой жизни, иначе направленно го, — об этом, если угодно, обратном воздействии некоего отрицания на некое утверж дение...;

чем чаще я думал о ней, тем более удивительной казалась мне такая возмож ность;

я смеялся, вдруг, сам с собою.

С Максом же (истинным героем моей истории: если это история...) — с Максом же (по крайней мере: зимою...) я уже не заговаривал и не пытался заговорить о моих...

да, все более удивительных помыслах;

мы виделись с ним по-прежнему;

я приходил к нему;

там, в его комнате, плывущей над городом, ни о чем подобном не могло быть, конечно, и речи.

Еще месяц, еще полтора месяца, может быть, прожил он в своей комнате, плыву щей над городом, в беде и отчаянии: оно же, как выяснилось, отчаянием и было и не было, — еще месяц, следовательно (еще полтора месяца, может быть...), прожил он с тайной надеждой, в тайной надежде на что-то... совсем иное, имеющее возникнуть — не возникавшее;

лишь изредка, может быть, всякий раз неожиданно, на повороте какой нибудь мысли, по-ночному отчетливой, в глубине привычных противоречий, ощущал он в себе как бы отзвук того действительного отчаяния, того безразличия к своей жизни и к себе самому, которое испытал он однажды и которое, отзываясь в нем, по-прежне му, пусть ненадолго, примиряло его с его собственной жизнью (уже не имевшей зна чения...), с ним же самим, Максом (почти исчезавшим: в мгновенной — как вдох или выдох — всякий раз неожиданно раскрывавшейся в нем пустоте...), — и тут же вновь, разумеется, покидало его;

и все опять начиналось сначала;

все кружилось, все путалось;

вновь прояснялось;

и были, значит, по-прежнему, эти бесконечные, бессонные, удиви тельно быстро пролетавшие ночи;

эти темные, кое-как проходившие дни;

эти мучитель ные, тревожные, бесконечно долго тянувшиеся вечера — в один из которых, не выдер жав, с тоской и горечью, с тайной... совсем тайной, может быть, радостью принимая свое поражение, Макс (через месяц, через полтора месяца, может быть...) подошел, наконец, к телефону (в прихожей, под зеркалом...) — и еще минуту помедлив, с внезап ной решимостью — не решаясь, решившись — позвонил, наконец, Сергею Сергеевичу, устроителю, режиссеру: если (сказал он...) — если предложение ваше все еще в силе...:

вот так (думаю я теперь...) — вот так, раскачиваясь (между выходом в мир и уходом в себя...), то устремляясь вперед, то поворачивая обратно, — вот так и движется наша жизнь — куда-то.

— А я знал, что вы позвоните. Да, предложение мое все еще в силе. Приходите в театр... ну, скажем, завтра, часов в десять.

— Утра?

— Разумеется.

— Хорошо, — сказал Макс, — я приду.

И повесив трубку, увидел, в зеркале, над телефоном, свое собственное, ничуть не изменившееся лицо;

и этот последний вечер прошел, наверное: почти как обычно;

и эта последняя ночь прошла, пролетела: почти так же, наверное, как проходили, как пролетали все его ночи;

и только под утро, когда, за окном и за шторами, уже почти рассвело, и кричали птицы, и дворники уже сгребали лопатами — последний, мо жет быть, снег, он заснул — и тут же проснулся;

и уже надо было вставать;

и с той му чительной скованностью: в движеньях и в мыслях, какая почти всегда бывает после бессонной, полубессонной ночи, и сменяется, почти всегда, возбуждением, столь же мучительным, он встал, в самом деле, оделся, и выпил кофе на кухне, и посмотрел на часы, и подумал, что он опаздывает, — но все-таки еще постоял у окна: как обычно, и в последний раз, на реке, увидел, быть может, последние, навсегда уплывавшие льдины.

— Ну вот и все... все равно...

Он спешил, он опаздывал;

уже на улице закурил он, наверное, сигарету;

с внезап ной, забытой легкостью догнал подошедший троллейбус;

переехал через мост;

свер нул в переулок;

вновь посмотрел на часы.

Был весенний, влажный, в просветах и проблесках (лужах, облаках, отражениях, сквозняках и скважинах...) день;

стекла машин, окна домов загорались, вспыхивали на солнце;

тяжелые капли, стекая с карнизов, с гулким отзвуком падали на асфальт.

Уже очень и очень давно не выходил он так рано на улицу;

уже очень и очень давно — никуда не опаздывал, никуда не спешил.

Площадь? — Нет, площадь не изменилась: угол одного дома, торец, стена треть его;

и в окнах театра — те же (такие же...) раскрашенные объявления, черно-белые фо тографии;

и так же пусто в фойе, темно в зале;

и те же черные окна, фанерные кресла;

и так же — как некогда — в коридоре, на втором этаже, встретил он Лизу (он чуть-чуть страшился этой встречи, пожалуй;

Лиза же, улыбнувшись, приблизившись, выступив из собственных своих очертаний, нежно и весело пожала ему руку, подержала ее в своей — я все уже знаю — выпустила, тряхнула волосами, исчезла...);

и в пятиуголь ной — как некогда — комнате Сергея Сергеевича обнаружил он, помимо самого Сер гея Сергеевича (сидевшего за столом...) — Марию Львовну (стоявшую у окна, внима тельными и смеющимися глазами посмотревшую на него...);

и тут же почувствовал, разумеется, лиловый, фиолетовый запах ее духов;

и тотчас же, вслед за ним, Максом, вошел в комнату Фридрих (всплеснувший руками, раскрывший объятия...).

— Неужели Макс?

— Да, действительно, Макс, — сказала Мария Львовна, вновь, как некогда, вы тянутой ладонью поворачивая его к свету. — А ведь обещали не пропадать больше, помните?

— Помню, помню, конечно...

И он все это, действительно, помнил, и вновь все это — вспоминал. Но лишь те перь, может быть, — с возвращением: сказала Мария Львовна — лишь теперь, может быть, почувствовал он, как давно это было, как давно и как долго не бывал он — в теат ре;

лишь теперь, может быть, возвращаясь — уже возвратившись — в театр, а значит, и в некую (так думаю я теперь, в свою очередь...) — ему, Максу, отчасти уже знакомую, тут же и со всех сторон его, Макса, обступившую жизнь (вошел Перов;

вошла, вслед за ним, Лиза;

Юля;

еще, может быть, кто-то — из уже виденных, им, т. е. Максом, на сцене и на занятиях — в так называемой студии — совсем молодых, по большей части, людей: упомянем, сразу же, некоего Диму, некую Аню: я — живущий теперь здесь, поворачивая обратно — знал их, кажется, всех, но, разумеется, не так хорошо, как знал их — как узнал их, в конце концов, Макс...) — лишь теперь, может быть, вновь, как некогда, отдаваясь (почти отдаваясь...) ей, этой жизни, и значит, вновь, как некогда, теряя (почти теряя...) себя из виду (на половину одиннадцатого назначена была репе тиция — нет, не на сцене, здесь, в пятиугольной комнате, у Сергея Сергеевича...) — и все-таки еще не совсем совпадая с ней, может быть, — вдруг, посреди репетиции (в которой он, разумеется, не участвовал...), выпадая из нее, все вспоминая, — лишь те перь, может быть, увидел он, каким долгим было отчаяние, как долго длилась беда:

нет, думал он, нет, не четыре, и даже не четыре с половиною месяца...: лишь теперь, следовательно, увидел, — измерил, — измерял он, сидя на репетиции, глубину и рез кость разрыва — со всем предшествующим и всем предыдущим: с той весной, напри мер — прошлой? — неужели прошлой? — да, прошлой весною, когда он, Макс, если не каждый, то почти каждый день бывал здесь, в театре, с той осенью, когда он впер вые здесь оказался...

Он узнавал — он не узнавал этой жизни, столь, когда-то, знакомой;

слишком да леко он был — еще вчера вечером;

он отвык от нее — от всякой жизни, быть может.

Что же, он очень быстро снова привык к ней;

вдруг, в конце репетиции, вошел — в пятиугольную комнату — Володя (помощник Сергея Сергеевича, уже, некогда, упомя нутый мною: молодой человек — я почти не знал его — с беспокойным глазами и ко роткими усиками...), каковому Сергей Сергеевич и поручил Макса (он так и выразил ся: поручаю вам Макса: сказал он...);

тот же, т. е. Володя, предложил ему, т. е. Максу, в первую очередь — пообедать: что они и сделали (вместе с Юлей: репетиция кончи лась...) — в том самом... да, в том самом кафе, у метро, где он, Макс, обедал некогда с Фридрихом.

— Работы у тебя будет немного... ничего, что я говорю тебе ты?

— Пожалуйста, как угодно.

— Ну вот... подменишь меня при случае... просто все заняты, а ты ведь пока сво боден...

— Да, до осени.

— Я тоже буду говорить тебе ты, — сказала Юля, вдруг рассмеявшись. — У нас вообще так принято.

— Как угодно, пожалуйста.

— В таком случае, — (опять рассмеявшись...) — передай мне, будь так любезен, меню.

— А помните... помнишь, — сказал ей Макс, — как мы разыгрывали с тобой одну сцену... год назад... прошлой весною... как если бы я пришел к тебе в гости...

— Конечно, помню.

— Я очень плохо играл, разумеется.

— Нет, отчего же?.. для первого раза это было неплохо. А еще я помню тот вечер, когда ты целый час говорил о чем-то с Сергеем Сергеевичем...

— Я тоже помню, — ответил Макс.

Глубина, резкость разрыва.

— А еще... (опять и опять рассмеявшись...), а еще я знаю, как ты путешествовал...

вместе с Фридрихом... он сам мне рассказывал...

— Вы с Фридрихом вообще... приятели? — спросил вдруг Володя.

— Пожалуй... можно сказать и так... Хотя, последнее время, мы редко с ним ви делись...

— Что ж, теперь будете видеться...

— Каждый день, — сказала Юля. — Идемте?

— Идемте.

И не позволив Максу — нет, нет, платим в складчину — заплатить, Володя (пер вый помощник...) познакомил его (они возвратились в театр...) с еще ни разу не появ лявшимися на этих страницах — директором, администратором (нарушим запрет...);

вечером, перед началом спектакля — с осветителем, машинистом сцены;

еще неким молодым человеком (я не могу вспомнить теперь, как называется его амплуа...), отве чавшим, во время спектакля, за музыку — и прочие звуки (шумы...), записанные, ко нечно, на пленку;

и объяснил, вернее: показал ему, Максу, что значит, собственно, вести спектакль (его, сказал он — при случае, значит, и Максова — основная обязанность...):

следить, иными словами, чтобы все шло по плану, заранее разработанному, актеры вов ремя выходили на сцену, свет вовремя загорался...;

и пару раз посылал его поторопить Марию Львовну, задержавшуюся в гримерной...;

и на другой день были занятия — в студии (вел их, скажем, Перов...);

и вечером, на другой день, он, Макс, вновь, как неког да, оказался у Фридриха;

и вновь, вместе с Фридрихом, поехал, быть может, к каким-то, вновь, следовательно, возникшим в его, Максовой, жизни, его и Фридриховым знако мым;

и на другой, опять-таки, день снова были занятия;

и снова спектакль...;

и только где-то (или так казалось ему...) — за всем этим, по ту сторону всей этой жизни, вновь, как некогда, захватившей и закружившей его, и даже (так думаю я теперь...) — сделав шейся — наконец — его собственной, пускай лишь на какое-то время... он понимал, что не навсегда... его собственной, все-таки, жизнью, — за всем движением, кружени ем, — по ту сторону репетиций, занятий, спектаклей, — сиянья, блеска весны, — все (казалось ему...) было так же, все (казалось ему...) было тем же: бедой и отчаянием:

от которых он, значит, снова теперь убегал, от которых нельзя убежать, убегая, — и которые, время от времени, вновь, конечно же, настигали его, ночью, после всех заня тий, возбужденья, круженья, в его, Максовой, например, как будто сохранившей их, за плотно закрытыми шторами, как будто пропитавшейся ими — как неким запахом, табачным дымом — плывущей над городом комнате.

Но и то иное, то — действительное, если угодно, отчаяние, которое испытал он однажды, по-прежнему в нем отзывалось: в глубине — всякий раз неожиданно его на стигавших, всякий раз по-новому раскрывавшихся, привычно-непривычных противо речий, на повороте какой-нибудь, вдруг оживавшей, ночной и по-ночному отчетливой мысли: вдруг, посреди самой жизни его, в театре и на занятиях, на сцене и в студии. И это было самое, может быть, странное, единственное, к чему он не был готов.

И вправду (так думаю я теперь...) — все прочее было отчасти уже знакомо, отчас ти, может быть, нет... так или иначе, все прочее можно было предвидеть. Он выполнял, разумеется, Володины (и не только Володины...) поручения;

перед началом спектакля принимал (говоря театральным языком...) декорации;

проверял, все ли на месте, все ли готовы;

звонил Фридриху, если тот, к примеру, опаздывал;

сообщал — Марии Львов не, к примеру, — об изменениях в расписании репетиций;

вместе с администратором ездил однажды в одну, за отпечатанными афишами, — за отпечатанными билетами, в другой раз, в другую, соответственно, типографию. Это было (как он и предполагал...) скорее скучно, иногда утомительно;

во всяком случае, это помогало ему — убежать, ускользнуть;

заполняло время, отнимая его. Но и некое ощущение жизни, вовлечен ности в некую жизнь, увлекавшую его за собою, давала ему (как и предполагал он...) эта, если угодно, деятельность: то же самое ощущение жизни, быть может, которое испытывал он когда-то, прошлой весной, летом, — и снова, с еще большей силой, ос тротой и отчетливостью (как если бы оно собиралось и накапливалось в нем: целую зиму...) испытывал, конечно, теперь, встречаясь, как некогда, с Фридрихом, отправля ясь, вместе с ним, куда-нибудь в гости.

Он все, разумеется, вспомнил;

вновь, как некогда, показывая их кому-то, следил он за своими движениями, жестами: чему, среди прочего, учился он теперь и на заня тиях: с Перовым, с Марией Львовной.

Они начали, конечно, с простейшего.

— Как вы ходите, как вы садитесь, — говорил ему (просто...) Перов. — Вы долж ны чувствовать, как вы идете... и если вам нужно сделать четыре, допустим, шага, вы должны знать, что вы их сделали ровно четыре, не больше, не меньше. Вы должны видеть их... откуда-то, изнутри.

— Или извне...

Перов смеялся: наверное.

— Или извне. Ну, давайте, еще раз, попробуйте...

И — еще и еще раз — заставлял его, Макса, вместе с Юлей, Аней, Володей (уже привыкшими к упражнениям такого рода...) ходить — по сцене или просто по ком нате — то быстро, то медленно, то широким шагом, то мелкими, дробными шагами, шажками, на пятках, на цыпочках;

бегать, падать (на специально подложенные мат расы: маты, как их называют...), ползти по ним, вскакивать, снова падать, навзничь, ничком.

И он действительно видел — откуда-то — свои движенья, шаги, все яснее;

здесь, на сцене, это было, в общем, нетрудно.

— И вы должны ходить не просто — ногами, — (все смеялись: конечно...) — но вы должны чувствовать при этом и руки, и спину... и все остальное. И если у вас заболит, к примеру, спина, ничего страшного тоже не будет.

И у него болела, в самом деле, спина (и руки — и все остальное...), и когда Перов объявлял, наконец, перерыв, он падал — на маты (и Юля падала рядом с ним, и Аня рядом с Володей...), закрывал глаза, лежал неподвижно, ни о чем не думая, куда-то как будто проваливаясь, с томительным наслаждением ощущая себя самого.

Ему нравилось все это;

гимнастика, предписанная ему Марией Львовной, за нятия, вместе с нею — говоря театральным, опять-таки, быть может, запретным для меня языком — у станка (у того блестящего, иными словами, уже некогда упомянутого мною, железного поручня...) развили в нем некую, его самого удивлявшую гибкость, уверенность и свободу в движениях;

вновь и по-новому открывал он их — произволь ность, их волшебную независимость от его, Максова, на них обращенного взгляда.

Сами собою получались они у него, срывались и падали... откуда-то, с той неподвиж ной точки, быть может, снова им найденной, с которой он на них и смотрел;

Перов же, все чаще и чаще, заставлял его ходить, двигаться как-то иначе — носками внутрь, к при меру, — или чуть-чуть, скажем, подпрыгивая, — чуть-чуть, например, приседая, — к кому-то как будто подкрадываясь, — на кого-то как будто посматривая, — оборачива ясь: как будто в испуге...;

он понял вдруг, что все можно делать — иначе, иначе вставать, иначе садиться...;

чем дальше шло время, с тем большим — во всяком случае, удовольс твием испытывал он, — проверял, — примерял к себе эти — возможности, понемногу ему раскрывавшиеся;

вечером, выходя из театра, каким-нибудь, к примеру, широким, до сих пор несвойственным ему жестом запахивал пальто, плащ;

доставал сигареты, резким, внезапным толчком указательного пальца выбивал из пачки одну;

садясь в троллейбус, медленно, медленно снимал, допустим, перчатки — или очень быстро их сдергивал;

доехав до дому, с размаху распахивал дверь;

вызывал лифт, не пальцем, но всей ладонью нажимая, допустим, на кнопку;

ночью, если все уже спали, выходил в прихожую (зеркало, телефон...), поднимал одну руку, другую, тыльной стороной ладо ни проводил, например, по лицу, вдруг, вывернув руку, обхватывал пальцами подбо родок, сжимал его, отпускал.

— Ты очень изменился, — сказала ему (через месяц, через полтора месяца, мо жет быть...) Лиза (они вышли, после спектакля, на улицу...). — Тогда, осенью, ты вы глядел... просто ужасно.

— А теперь?

— Теперь другое дело.

— Как раньше?

— Лучше.

И улыбнувшись, приблизившись, вновь выступила из собственных своих очерта ний;

и он, Макс, целуя ее, теряясь — как некогда — в этом внезапном, одновременно про хладном и душном, рыжевато-розовом изобилии: волос, губ, щек, — вместе с тем, и все с тем же, но еще как будто обострившимся ощущением жизни, видел — откуда-то изнут ри — свою собственную руку у нее за спиною, крутой изгиб ее бедер, и вдруг — сквозь волосы — небо, гаснущее над крышами, весеннюю, вечернюю улицу, двор, в который свернули они.

Он не мог по-прежнему встречаться с ней — у нее (она была замужем: скажем просто, нарушим запрет...);

он мог бы — он не хотел встречаться с ней у себя, в своей, плывущей над городом, бедой, отчаянием пропитанной комнате;

вновь, как некогда, встречались они у Фридриха, у каких-то ее, Лизиных, — я, конечно, не знал их — под руг;

как будто сверху, издалека, с отрешенным — и безразличным вниманием наблю дал он за ней, за собою... почти исчезая: в мгновенной — как вдох или выдох — вновь и вновь раскрывавшейся в нем пустоте.

И это было, значит, все то же... так думал он, может быть... все то же, вдруг, действительное отчаяние, успокоение, которое испытал он однажды и которое, к его собственному удивлению (единственное, к чему он не был готов...), отзывалось в нем не только, например, по ночам, но и посреди самой жизни его, дневной жизни его, на сцене и в студии, на занятиях — и прежде всего, пожалуй, на тех, которые вел Сергей Сергеевич, устроитель и режиссер: предлагавший, допустим, Ане, Диме (всех имен я не помню...), Юле и Максу разыграть в лицах какой-нибудь, иногда сов сем краткий отрывок из какой-нибудь (мир названий разбился...) им всем знакомой, более или менее, книги, из какого-нибудь, скажем, романа (Макс, впоследствии, го ворил мне какого, каких...): причем он, Макс, — как и все они, разумеется — пона чалу должен был вести себя так, как он, именно он, вел бы себя в заданной ему (и говоря запретным для меня языком...) ситуации, затем так, как, по его мнению, вел бы себя доставшийся ему персонаж: и в том, и в другом случае играл он, конечно, кого-то: кого-то другого.

Он придумывал свои реплики на ходу;

он повторял их дома, один, перед зер калом;

менял их;

заучивал их наизусть. Они тоже, вдруг, получались у него — сами собою, как и движения, жесты его — его персонажа — на-изусть им заученные;

вновь и вновь находил он, в самом себе, ту единственную, ту неподвижную точку, с кото рой они — срывались, с которой вдруг — падали. Присутствие... других смущало его, разумеется... Юли, Ани и Димы;

вполне мучительно, временами, ощущал он свою собственную неловкость;

преодолевал ее;

преодолеть ее, в полной мере, не мог...;

и вдруг забывал о ней;

забывал и обо всех остальных... об Ане и Диме;

совпадал со своим персонажем;

поднимался над ним;

над собою.

И когда это случалось с ним... вдруг, тогда ощущение его собственного... его собс твенного, конечно, присутствия... вот сейчас, вот здесь, вот на этой, не очень ярко, но все-таки освещенной, разумеется, сцене, перед залом, не совсем, но скорее все-таки тем ным... это радостное, чуть-чуть тревожное, восхитительное ощущение — присутствия, о котором говорил он когда-то с Сергеем Сергеевичем, прошлой весною... и в общем, значит, все то же, здесь, на сцене, как и говорил ему Сергей Сергеевич, лишь более ост рое и более отчетливое ощущение — жизни..., ощущение это, еще усиливаясь и еще обостряясь, заполняя его целиком и как будто выплескиваясь через край, оборачива лось чем-то совсем иным... ускользанием, исчезновением.

Он был вполне здесь, исчезая.

— Вот, — говорил Сергей Сергеевич, — вот. Так и играйте.

Но ни к тому весеннему, ни к тому зимнему, еще недавнему, уже отступившему разговору они, Макс и Сергей Сергеевич, больше не возвращались. Лишь однажды, выходя вместе с ним из театра и быстро-быстро, по своему обыкновению, посмотрев на него:

— Ну и... что же? — спросил его этот последний. — Вам по-прежнему кажется, что вы... убегаете?

— Я уже сам не знаю, — ответил Макс. — Я сам не знаю, — так он ответил.

Зимою, как сказано, мы очень часто виделись с Максом: чаще, быть может, чем когда-либо раньше, когда-либо позже. Но едва лишь зима закончилась (в один, как сказано, день...) — мы перестали с ним видеться. Я позвонил ему, я помню, в начале весны;

я уже знал (от Фридриха...) о принятом им решении;

я спросил его, как он жи вет и нет ли в его жизни чего-нибудь нового;

да, сказал он, кое-что есть;

я уже знаю, сказал я;

тогда (сквозь смех в трубке...) — тогда зачем спрашивать? — так он ответил.

И кажется, еще один раз я говорил с ним по телефону;

и он, Макс, — каким-то вдруг ускользающим голосом — сообщил мне, что он очень занят, что он должен сейчас уходить, и вернется домой очень поздно, но что, при всех обстоятельствах, он сам поз вонит мне — в ближайшее время...

— Хорошо, — сказал я. — Впрочем, мы увидимся с тобою в театре...

— В театре?

— Конечно.

— Ах да, в самом деле...

— Вот именно.

Так и случилось;

но в первый раз я увидел его лишь мельком;

он не заметил меня.

Я обещал зайти в театр — за Фридрихом;

и уже сворачивая из переулка на площадь (ясный день;

яркое солнце;

редкие, легкие, белые, весенние облака...) — вдруг, у входа в театр, увидел его: Макса. Он взбежал по ступенькам, открыл дверь — и скрылся за нею. Я ускорил шаги;

вошел внутрь;

прошел фойе;

вошел в зал — и снова увидел его;

возле сцены, исчезающим за кулисами. Я пошел вслед за ним, по проходу: но там, в том темном, всегда темном, как сказано, помещении за сценой его уже не было;

и тут Перов, я помню, окликнул меня, и тут же появился, я помню, Фридрих: и мы, в тот день, так и не встретились с Максом.

Мы встретились с ним лишь в самом конце весны;

я — нет, я еще не дописывал пьесу — еще несколько раз предстояло мне ее переписывать — как бы то ни было, я уже дошел, вчерне и предварительным образом, до конца, до — финала, и медлил, и колебался, и не знал, что мне делать с ним.

Он должен был выйти — конечно же, герой моей пьесы: это мне было ясно, к этому все сводилось и этим кончалось все.

Вы хотите выйти отсюда? — Так выходите...

И совершенно ясно, опять-таки, — так же ясно, как я видел, закрывая глаза, театр (зал и сцену, кресла и окна...) — видел я, как он шел, по проходу, очень медленно, шаг за шагом, один, и дверь, как будто сама собой, открывалась, и еще мгновенье помед лив, исчезал он, за дверью, и публика, следившая за его движением, вновь оборачива лась, и смотрела на сцену, где все остальные, как будто сбросив с себя свои роли, уже раскланивались — и спектакль заканчивался.

С волшебной ясностью видел я все это;

но этой последней, самой последней сце не должно было предшествовать нечто, упорно мне не дававшееся: некое (так думал я, может быть...) — еще некое смещение акцентов, изменение перспективы: или, мо жет быть (так говорил я — так сказал я однажды Сергею Сергеевичу: в его, Сергея Сергеевича, пятиугольной, разумеется, комнате, где мы остались однажды вдвоем, пе ред началом спектакля: того самого: тайный прообраз...) — или, может быть, появле ние какой-то иной, совсем иной точки зрения, опять-таки, которая, в заданных нами условиях...

— Вами, — он рассмеялся, я помню. — Вами — условиях...

— Хорошо, мною... которая, в заданных мною условиях, появиться, наверное, и не может. Она взрывает их, эти условия.

— А между тем, — сказал он, смеясь, — это лишь условия ее появленья, не так ли?

— Конечно.

А между тем, прозвенел, я помню, и первый, и второй, и третий звонок: нет, нет, ответил Сергей Сергеевич, ему вовсе не обязательно быть там, в зале... все это уже много раз сыграно... обойдутся и без него...

— Впрочем, сегодня, — сказал он, — сегодня Макс, ваш приятель, должен выйти на сцену... в массовке.

— Нет, правда?

— Правда. Хотите взглянуть? Я тоже. Пойдемте.

И мы спустились по лестнице — спектакль уже начался — и встали за второй кулисой, я помню, — и за второй же кулисой, но с другой стороны, увидел я Макса:

в отлично знакомом мне, на других актерах уже много раз виденном мною, на нем, Максе, совершенно для меня неожиданном, морском и старинном костюме (камзо ле...);

и в одной из сцен первого акта — там, где море, думаю я теперь (оно же, как ска зано, присутствует в ней постоянно, в этой пьесе, так и не названной...) — вдруг словно вырывается на первый план, захлестывает сцену, актеров (события, диалоги...), — он, Макс, вместе с другими, в таких же камзолах (костюмах...) участниками, если угод но, массовки, выбежал, в самом деле, на сцену — и вдруг заметив меня, тут же, я по мню, остановился: в растерянности, отнюдь не противоречившей, впрочем, смыслу всей сцены (всей пьесы...), — и лишь после минутного колебания присоединился ко всем остальным, изображавшим одновременно и матросов и море, и волны и ветер, крушение кораблей, надежд и стремлений, бурю и шторм, беду и отчаяние — тоже, впрочем, увиденное как будто откуда-то, издалека, с отстраненностью, присущей все му спектаклю (всей пьесе...).

Он кивнул мне, я помню, вполне весело, заходя за кулисы.

— Дождись меня после спектакля, — сказал он.

Сергей Сергеевич положил руку ему на плечо.

— Ну как, все в порядке?

— Это я должен спросить у вас.

— Все в порядке.

И второе действие я посмотрел, я помню, из зала;

и в самом конце его (дейс твия...), в одном из тех, всякий раз по-новому меня волновавших (волнующих...), вол шебных и наизусть знакомых мне мест, когда Перов (просто Перов...) вдруг словно сбрасывает с себя — как плащ — обличие своей роли, и в пьесу (в спектакль...) вплы вает вдруг (неизвестно откуда...) иной, приглушенный и призрачный, уже почти за мирающий голос, и все другие актеры (Фридрих рядом с Марией Львовной, держа ее за руку...) стоят почти неподвижно, и почти неподвижно, на заднем плане, лежит спо койно-безмерное, ясное и тихое море, и корабли и матросы вновь готовы к отплытию (куда-то, уже не совсем понятно, совсем неважно куда...), — он, Макс, вновь появился на сцене: я с трудом мог отличить его от других, в таком же гриме и в таких же костю мах, участников, снова скажем, массовки;

двигался он уверенно, точно и просто про делывая свои, заранее, конечно же, отработанные движения;

и все это было — где-то там, совсем далеко, в отдалении, никакими, к примеру, шагами, никакими метрами не измеримом.

И я вспоминаю теперь, как я ждал его после спектакля, в пустом и темном зале, один, впервые — или так кажется мне теперь — думая, решившись подумать о том, что... вот, если Сергей Сергеевич и в самом деле будет ставить мою пьесу (еще не допи санную...) в театре, на сцене и наяву, и если, с другой стороны, Макс... Макс... отбрасывая эти праздные мысли, невозможные помыслы, почти пугающие, слишком влекущие...;

и когда он вышел, наконец, из-за сцены, когда мы вышли, вдвоем, из театра, была, я помню, уже почти летняя, теплая и ясная ночь, и только мгновенный, порывами нале тавший, откуда-то, ветер еще напоминал, может быть, о весне.

— Ты очень волновался?

— Да, очень.

— Это было совсем незаметно.

— Вот как? Тем лучше...

Куда мы шли, собственно? Мы шли как будто ко мне;

мы не свернули, однако, в проход (между трех домов, с одной стороны, и трех, таких же, с другой...);

мы пош ли дальше, по улице, вниз;

свернули налево, направо;

прошли мимо арки, стены и башенки — и вышли, наконец, на бульвар: поднимавшийся в гору и тоже, как тот, второй, чуть-чуть загибавшийся. Там же (так думаю я теперь...) — там, в том, огром ном, таинственном, невероятном, самом странном на свете и, увы, лишенном назва ний городе, там было — и есть, по всей вероятности — несколько, друг на друга совсем непохожих, хотя и переходящих друг в друга бульваров;

Макс, шагая рядом со мною, то и дело посматривал на меня, улыбался, вновь отворачивался, следил, очевидным образом, за своей походкой, движеньями рук.

Уже были первые тонкие листья на деревьях (липах и вязах...): чуть-чуть дрожав шие на еще весеннем ветру, странно, в отсвете фонарей, менявшие свою окраску, свои очертания...

— Теперь рассказывай...

— О чем?

— О пьесе, конечно.

— Нет, нет, — сказал я, — когда-нибудь ты сам ее прочитаешь.

— Вообще, — он опять улыбнулся, — я кое-что уже слышал о ней... и от Сергея Сергеевича, и от Фридриха, и от... Лизы...

Я же, я помню, весьма часто ходил по этому — третьему, если угодно, бульвару;

впервые, кажется, я шел по нему вместе с Максом. Оттуда, сверху (если пройти его до конца...), виден был — нет, не весь, разумеется (да и откуда, хотел бы я знать, можно увидеть его весь, целиком, этот город: огромный, невероятный, таинственный?..) — ог ромная, опять-таки и тем не менее, часть его видна была сверху, оттуда: и крыши, и улицы, и купола, и тот, первый бульвар (с его бесконечно прямой, в бесконечную даль уходящей аллеей...), и даже тот, второй (загибавшийся...), и даже (в какой-нибудь ясный и солнечный день...): далекие, совсем далекие фрагменты неописуемого: его, Максово, например, решительно неописуемое жилище, возвышавшееся надо всем ос тальным...

— Так это, значит, та самая пьеса, о которой ты говорил мне когда-то, зимою...

помнишь, когда я ночевал у тебя?..

— Конечно, помню. Конечно, та самая.

Но (мы прошли бульвар целиком;

я обернулся...) — но была, как сказано, ночь, почти летняя;

и там, внизу, были только огни, и какие-то вспышки, и далекие отсве ты — сквозь деревья и листья — едва различимые...

— Все это очень странно.

— Очень, очень странно, — сказал я.

— А кстати, — (указывая куда-то рукою...) — вон тот двор, знаешь ли ты его?

— Вон тот, — (всматриваясь...) — Нет;

кажется, нет.

— Как, ты не знаешь его? В таком случае мы зайдем туда. Там есть, знаешь ли и как это ни странно, фонтан...

И в самом деле (мы свернули с бульвара;

город исчез...): это был, хотя и не очень, но все же, скорее, маленький двор, с тремя, я помню, деревьями, кленами, скамей кой и круглым, посредине, фонтаном. Фонтан не бил в эту ночь;

он был полон, од нако, водою: и странно, опять-таки, — странно, я помню, в далеком отсвете далеких огней, фонарей, — и двух, я помню, еще, сквозь закрытые шторы, тускло светившихся окон, — блестела, и колебалась, и мгновенными бликами вспыхивала эта вода: почти черная, в глубине, почти прозрачная — сверху...

Он сел на скамейку;

я тоже.

— Между прочим, — спросил он вдруг, — видишься ли ты... с Алексеем Ивано вичем?

— Да. А что?

— Просто так. Передавай ему привет от меня... если он меня помнит. Тебе не ка жется, что... Перов немного похож на него?

— Перов?

— Ну да, Перов... просто Перов, как он сам себя и как все его называют.

— Перов — на Алексея Ивановича?

— Нет, он, конечно, совсем на него не похож. Но какое-то... какое-то есть все-таки сходство.

— Я не знаю. Я никогда не думал об этом.

— Подумай как-нибудь... на досуге.

— Ну а ты-то, Макс, — сказал я, — как ты и что ты?

— А что я? — сказал он. — Вот... занятия... студия... и... сделай то, съезди туда...

— И тебе нравится все это?

— Пожалуй. Сам театр... вот что мне нравится. И если когда-нибудь я действи тельно буду играть в нем... А впрочем..., — он вдруг встал, я помню, подошел к фон тану, заглянул в него, возвратился, закурил сигарету, — а впрочем, все это... никакого значения не имеет.

Молчание, пауза. Одно окно, я помню, погасло, другое, в конце паузы, тоже.

— Да, все это... никакого не имеет значения. Можно играть в театре... мож но и не играть в нем. Заниматься в студии... или не заниматься. Мы думаем, это важно, — сказал он... впервые, как я теперь понимаю, заговорив со мной, вообще с кем-нибудь, о своих, отчасти новых, ощущеньях и мыслях. — На самом деле, это неважно. Смотри...

— Да, вот она...

И вправду, покуда мы сидели так, на скамейке, луна, поднявшаяся где-то там, за деревьями, — над крышами и домами, — у нас за спиною, — возникла вдруг перед нами: в фонтане, в воде, — наполовину скрытая ветками, — вдруг, когда ветер отде рнул их, вполне круглая, — чуть-чуть колебавшаяся, вместе с водою, — мерцавшая на поверхности, — тихим отблеском проникавшая в глубину.

— Вот так вот, — сказал он.

— И тем не менее... что ты думаешь делать летом? — спросил я.

Он засмеялся, я помню.

— Не знаю, — сказал он. — Мы едем... вообще... на гастроли.

— Куда?

— По разным городам... вокруг Москвы, — сказал он.

— А вот я бы поехал куда-нибудь... к морю.

— Дописывать пьесу?

— Вот именно.

— Если хочешь... я могу созвониться с хозяевами той комнаты, которую я снимал вместе с Фридрихом... в прошлом году.

— Отличная мысль, — сказал я.

— Хорошо, я позвоню им, — сказал он. — Что может быть проще...

И потом мы еще долго сидели, я помню, так, на скамейке, глядя, разумеется, на воду, на луну в воде и над нами, то почти исчезавшую, то опять появляющуюся среди веток, первой листвы, дрожавшую вместе с водою, ясными бликами по ней пробегав шую. И он вновь сказал мне, я помню, что все это, в общем, неважно и что мы слиш ком много значения придаем, вообще, нашей жизни. На самом деле...

Мы вышли на бульвар;

мы поймали такси.

И еще раза два мы встречались с ним, я помню, в театре;

и где-то в середине июня, он, Макс, созвонившись, в самом деле, с хозяевами той комнаты, которую сни мал он, вместе с Фридрихом, в прошлом году, уехал, действительно, на гастроли, вмес те со всем, разумеется, или почти всем театром, по разным, действительно, вокруг Москвы расположенным городам, ему, Максу, дотоле неведомым и вполне поразив шим его, как он сам рассказывал мне впоследствии, своей унылой заброшенностью, затаившейся и неподвижной печалью. Но именно там, на гастролях, подменяя Фрид риха (отпросившегося и отправившегося на очередные съемки — к другому, в моей истории невозможному морю: откуда, через две недели, возвратился он загорелый, южный, неузнаваемый...) — именно там, на гастролях, подменяя Фридриха, он, Макс, один-единственный раз сыграл его, Фридрихову, не самую главную, как уже говори лось, но все же весьма существенную в системе целого роль — в том, первом, конечно, уже много и много раз упомянутом мною спектакле, — между делом и на всякий слу чай им, Максом, разученную;

справляясь с волнением, не в силах с ним справиться, но все-таки, и даже, по утверждению Сергея Сергеевича, совсем неплохо, во всяком слу чае, для первого раза, сыграл ее, эту роль: чудесным образом, пускай лишь на сцене, приблизившую его, или так ему показалось, к морским ветром, духами, лиловыми, фиолетовыми, окутанной, окруженной Марии Львовне, медленно, очень медленно шедшей ему навстречу, недосягаемой...

И вот так я впервые оказался здесь, почти здесь, у этого моря. Я сошел с элек трички на той самой станции (река, скамейки, навес...), на которой он, Макс, сошел некогда с Фридрихом и до которой, как уже говорилось, я доезжаю теперь за два, примерно, часа;

я поселился, значит, на той же, самой шумной, центральной, самой курортной, если угодно, улице, в том же — с застекленной верандой и маленькой ба шенкой — доме, уже отчасти описанном мною;

я пил кофе, прежде чем выйти на море, в том же самом, круглом, дощатом павильоне над берегом, где он, Макс, впос ледствии — уже скоро: думаю я теперь — должен был встретиться и действительно встретился — с Алексеем Ивановичем: с Алексеем Ивановичем, который, кстати, ког да я уезжал из Москвы, сказал мне, что он, Алексей Иванович, прекрасно знает эти места, но что самое лучшее, так он сказал, начинается за курортом (в собственном смысле слова...), если проехать его, пересесть в автобус и ехать просто-напросто даль ше, вдоль берега...

— Я бывал там когда-то, — сказал он, — в одной, очень маленькой, притаившей ся за дюною деревушке. Поезжайте туда;

посмотрите...

Что я и сделал, на второй или на третий день по приезде;

менее всего предпола гал я, конечно, что я буду сидеть когда-нибудь здесь — вот здесь, вот сейчас — и всмат риваясь отсюда, теперь, следить за своим же собственным приближением — на авто бусе, в некое, я очень хорошо это помню, прохладное, но солнечное и ясное утро — к этой точке (в которой я сейчас нахожусь...), к этой, очень маленькой, как уже много раз было сказано, притаившейся, как уже много раз говорилось, за дюной, в ту пору, в то лето еще неведомой мне деревушке — до которой, впрочем, я тогда не доехал. Я со шел с автобуса, как я теперь понимаю, примерно в двенадцати, тринадцати километ рах отсюда, за две деревни до этой;

вышел на берег — после пляжа, курорта совсем пустынным показавшийся мне: там были, я помню, какие-то лодки, вытащенные на песок;

какие-то дети, возившиеся у лодок;

две девушки, шедшие мне навстречу (одна из них мне улыбнулась;

шепнула что-то другой...);

и больше никого там, кажется, не было. И я испытывал, наверное, то смутное беспокойство, ту рассеянную тревогу, ко торую мы почти всегда испытываем в незнакомых, безлюдных местах;

и значит, лишь походя, как бы в скобках, не решаясь отдаться ей, отметил про себя пленительную пустынность этого берега, тонкой линией загибавшегося вдали;

шум волн, почти сли вавшийся с тишиною;

далекий очерк отражавшихся в воде облаков...;

и потом еще очень долго, я помню, часа полтора, может быть, сидел, дожидаясь автобуса, на ос тановке (тоже: столбик, тоже: скамейка;

шоссе, сосны, песок...), вдруг успокоившись, втайне радуясь окружавшей меня неизвестности.

(Здесь зима теперь, разумеется, давным-давно зима, здесь;

и много снега, но льдин почти нет;

и совсем рано, конечно, встает теперь, здесь — луна, уже днем, белым кругом;

и понемногу желтеет, густеет, и набирает силу, и наполняется светом;

и совершенно от четливо виден отблеск ее на воде, мерцающий, ярко-желтый среди сизо-зеленого;

там же, с другой стороны и у дальнего мыса, все еще красное, розовое, в совсем других, ус кользающих отблесках, и облака, и берег, и снег, и редкие льдины... Утром же, вот сейчас, иней лежит на водорослях, забытых вчерашним прибоем, — и вдруг вспыхивает на солн це, вдруг, сколько хватает глаз, тонкой линией, повторяющей линию берега, загорается...

гаснет. И здесь нет никого, разумеется, на этом берегу, никого, никого...) Недели три, кажется, прожил я там, в том, курортном, снова скажем, поселке, до писывая, действительно, пьесу, в совершенном, до тех пор неведомом мне одиночестве, теперь так знакомом, и лишь обостренном, разумеется, той, еще раз, курортной, безза ботно-легкою жизнью, которой жил там некогда Макс, вместе с Фридрихом, которой он перестал вдруг жить, год назад, и которая по-прежнему, вернее снова, разыгрыва лась, конечно, вокруг, на пляже, на улицах. Я не участвовал в ней;

я выходил, я помню, на море, каждое утро, и выпив кофе, в кафе, садился на какую-нибудь скамейку над бе регом, открывал тетрадь, до сих пор у меня сохранившуюся, и прислушиваясь к шуму прибоя, голосам с пляжа, крикам чаек, круживших над ним, не слыша их, снова слыша, записывал уже как будто сами собой приходившие ко мне реплики, конец пьесы, уже видимый мне насквозь.

— Да, все это, все это... никакого значения не имеет... И вот я стою здесь, на сцене...

здесь, перед залом... и что бы я ни сказал здесь... все равно, все равно...

— На самом деле?.. неважно...

И я поднимал, разумеется, голову, и смотрел, разумеется, на море, кабинки, пляж, облака..., и уже думал, может быть, вновь думал, может быть, о другом, совсем другом, конечно, писании, или уже ни о чем... ни о чем не думал, быть может.

Я закончил пьесу;

возвратился в Москву;

возвратившись, отпечатал текст на ма шинке;

один экземпляр отдал Сергею Сергеевичу (театр тоже, к тому времени, воз вратился с гастролей...);

другой — Максу;

третий (она сама, я помню, позвонила мне, попросила меня об этом...) Марии Львовне;

четвертый, кажется, Фридриху.

Я же, сочиняя пьесу, думал о вполне определенных актерах. Перов, например, должен был играть автора: конечно, сказал мне Сергей Сергеевич (мы сидели, я пом ню, в его, Сергея Сергеевича, пятиугольной, как уже много раз было сказано, комна те...) — конечно;

без всяких сомнений.

— Конечно и без всяких сомнений, — сказал он. — Автора должен играть Перов.

Больше некому.

— Я и видел его в этой роли, — сказал я. — Я рад, что наши мнения со- впадают.

— Значит, решено?

— Решено.

— Пойдем дальше. Первая актриса, вторая актриса...

— Тут много возможностей... как вы хотите.

— Лиза, Юля?..

— Договорились.

— Ну что же, а... режиссер?

— Да... режиссер... Я не знаю.

— Может быть... (он назвал — уже не помню какое имя...)?

— Нет, невозможно.

— Почему?

— Невозможно.

— Тогда, может быть (еще одно имя...)? Или, может быть, так: Перов будет играть режиссера, а...

— Нет, нет и нет. Перов должен быть автором, мы ведь уже решили.

— Но тогда кто же?

Он сложил руки на груди, пошевелил пальцами.

— Ну... вот... видите ли...

— Вижу, — сказал он, смеясь. — Я давно уже вижу, к чему вы клоните. Вы хотите, чтобы все совпало, не так ли?

— В конце концов, — сказал я, — вы сами подали мне эту мысль.

— Разве? В таком случае, вы мне ее — подсказали.

Я был почти счастлив в это мгновенье, я помню.

— Ну хорошо, — он уже не шевелил пальцами и уже, почти, не смеялся. — Хо рошо, я подумаю.

И подумав, действительно, Сергей Сергеевич, в конце концов, согласился — ре шился: сказал он мне — сам играть эту роль: не без некоторых колебаний (сказал он...) — но в общем... вы правы (так он сказал...): следует идти до конца — раз уж мы начали...

Что же касается главной и — говорил мне Сергей Сергеевич — самой трудной для исполнения роли, то, очевидным образом, играть ее должен был Фридрих.

— Фридрих?

— Конечно.

Он закурил сигарету, стряхнул пепел, посмотрел на меня. Он угадал мою мысль;

глаза его, снова, смеялись.

— Конечно, конечно, Фридрих, — сказал он. — Других возможностей я не вижу.

У вас есть какие-то сомнения? Нет? Вот и отлично...

Фридрих, следовательно;

ну что же...

А между тем, он уже прочитал мою пьесу — Макс, Макс, разумеется (я хотел бы представить себе, теперь, как он читал ее, как это было;

я вижу — отсюда, издалека — некую, скажем, ночь;

табачный дым;

лампу;

задернутые или, может быть, наоборот, раздвинутые, на мгновение, шторы;

распахнутое, настежь, окно;

луну, плывущую над темной громадой;

светлый круг в ясном небе;

волненье, тревогу;

предчувствие неиз бежного...). Как бы то ни было, он прочитал мою пьесу;

он позвонил мне.

— Я должен поговорить с тобою, — сказал он. — Нет, не сейчас. Давай увидимся...

завтра... да, завтра я свободен... где?.. на бульваре.

Там же, в том городе (огромном, невероятном...) — там было, как сказано, несколько, друг на друга совсем непохожих, хотя и переходивших друг в друга бульваров;

но, стран ным образом, я — теперь, здесь, поворачивая обратно — я уже не могу теперь вспом нить, на каком именно мы встретились с ним в тот день (очень жаркий: это я помню...).

Мы встретились, кажется, на том, первом бульваре, с его — или, вернее: в его, бесконечно прямой, в бесконечную даль уходящей аллее;

мы вышли, во всяком случае, на тот, другой (второй...), загибавшийся;

мы шли, значит, так же, как мы шли с ним когда-то, в какую то ночь, зиму;

прошли (не взглянув на нее...) мимо той скамейки, возле которой когда-то стояли (и снова остановились, в другую зиму, в другую ночь, с Алексеем Ивановичем...);

не остановились, прошли;

Макс, спросив меня о моей поездке — к этому морю, выслу шав (без видимого интереса...) мое сообщение о том, что самое лучшее начинается, собс твенно, за курортом, если ехать дальше, вдоль берега (что я однажды и сделал...), — сам, в свою очередь, стал рассказывать мне о гастролях, о городах (один другого печальнее...), о своих отношениях с Володей (первым помощником...), о начале сезона (уже приближав шемся...), о каких-то разногласиях между Марией Львовной и Сергеем Сергеевичем: о той жизни, короче, которой и был для него театр: на маленькой площади;

пройдя буль вар целиком, свернули мы в некую — он предложил дойти до реки — весьма старую, но как бы в стороне от моих обычных маршрутов лежавшую улицу, почти незнакомую мне: — и очень долго шли, я помню, по ней, почти молча, сквозь вспышки и отсветы, шум, грохот, редкие тени.

— О чем же ты хотел поговорить со мной?

Он не ответил;

улыбнулся;

посмотрел на меня.

Был жаркий, мучительно жаркий день;

солнце исчезло;

неподвижное марево по висло в сгустившемся воздухе.

Мы вышли к реке;

за рекою, где уже начиналось неописуемое, был (и до сих пор, наверное, есть...) вполне, в общем, немыслимый, с какими-то, вполне невозможными, каруселями, качелями и колесами, но все-таки: парк (и значит: деревья, быть может:

прохлада...). Мы не дошли до него;

гроза и ливень застигли нас на мосту.

Со всех сторон хлестал дождь;

бился в реку, не сливаясь с водою;

отскакивал;

раз летался;

белые брызги бежали по асфальту, внезапным лужам;

мы тоже;

сбежали под мост;

осмотрелись. Это было одно из тех странных, всегда неожиданных, как будто вы падающих из города мест, которых так много в том городе (огромном, невероятном...);

темно и тихо было под этим мостом;

стояли, уткнувшись друг в друга, два грузовика с цистернами, скажем так: две машины, иначе, предназначенные для поливания улиц водою;

валялись, на грязном асфальте, какие-то доски, какие-то трубы;

пахло бензином, мазутом.

Макс, скинув рубашку, вытер ею лицо, волосы;

подошел к парапету.

— Послушай, — сказал он вдруг, — я должен играть эту роль.

— Что? Какую?

— Я должен играть эту роль — в твоей пьесе.

— Но, Макс, разве это возможно?

— Необходимо, — сказал он. — Иначе все лишается смысла.

Он был прав, конечно же;

я согласился с ним.

— Да... но... как это сделать?

— Поговори с Сергеем Сергеевичем, — сказал он.

— Я?

— Разумеется. Я не могу говорить с ним об этом;

ты можешь. Вообще...

— Что?

Дождь кончился, небо очистилось. И мгновенной, я помню, прохладой потянуло вдруг от реки, и блики солнца, вновь по ней побежавшие, показались мне вдруг замира ющими, исчезающими, уже почти осенними, может быть.

— Вообще, ты понимаешь, что происходит?

— Нет, конечно, — сказал я.

— Вот и я не понимаю, — сказал он. — Но что-то очень странное происходит с нами... совсем неожиданное.

И я поговорил, действительно, с Сергеем Сергеевичем.

Что? Макс? Да, конечно, он, Сергей Сергеевич, уже думал об этом.

— Вы... об этом... уже...

Конечно. Конечно.

Мы вышли из театра, вдвоем;

был вечер, тихий, вновь теплый. Да и как мог он не думать об этом? Трудно, в самом деле, не заметить известного соответствия между вашей пьесой и...

— Чем же? Чем же? — спросил я.

И тем, к примеру, что говорил ему Макс — не далее, как этой зимою, у него, Сер гея Сергеевича, на даче — что, кстати, и побудило его, Сергея Сергеевича, предложить Максу...

— Как все это странно, — сказал я.

О да, весьма удивительно. Но такого оборота он, конечно, не ожидал.

— Я тоже, — сказал я. — Все сходится, все совпадает.

— Значит...

Мы дошли до метро;

мы остановились у входа: где-то, я помню, между газетным киоском и табачным ларьком: в каком-то, следовательно (так я подумал...) до смешно го случайном месте...

— Значит — что же? — Макс... в ваших замыслах... Расскажите мне о них, нако нец... Вы пишете, значит, не только пьесы, но еще и некий... роман?

— Я не пишу пьес... во множественном числе, — сказал я. — И я не пишу... я толь ко собираюсь писать... некий, в самом деле, роман. И я так давно собираюсь писать его, что я уже сам не знаю, будет ли он написан... когда-нибудь. Или я начну писать его...

очень скоро, или... вообще никогда.

— Но как бы то ни было, в этом романе... Макс...?

Вот именно, в том-то и дело.

Он опять рассмеялся, я помню.

— Но, — смеясь по-прежнему, — но позвольте узнать... если в вашем романе бу дет... а он ведь там будет?.. театр...

— На маленькой площади...

— Тем более... если будет там, значит, и пьеса, которую, я надеюсь, мы скоро на чнем репетировать... то — что же? — и ваш покорный слуга...

— Во всяком случае, — так я ответил, — некий режиссер в моем романе тоже, ра зумеется, будет... Но конечно, при том огромном различии, которое существует меж ду, скажем так, жизнью... и...

— Да, да, конечно, я понимаю.

Ах (думаю я теперь...) там шли ведь какие-то люди, входили в метро или, наобо рот, выходили;

и там был, я помню, фонарь: над ларьком, над киоском;

и огорожен ный железною решеткою клен: между ними;

и листья его, попадая в свет фонаря, меняли, и вновь меняли, конечно, свою окраску, свои очертания;

и на земле валялись окурки, обрывки газет, мусор;

и где-то, на заднем плане, был шум машин, звук шагов:

по асфальту...;

и посреди всего этого, всей этой жизни...

— Да, — снова сказал Сергей Сергеевич, — вы должны странно, очень странно себя чувствовать...

— Вы тоже, — сказал я.

— Я? Почему же?

— Ну как же, Сергей Сергеевич... Ведь все это вы, в общем... устроили...

— Почему же я? — спросил он.

— Ну как же, — сказал я. — Это вы убедили меня дописать пьесу... которую я вообще не собирался писать... Вы решили ставить ее. Вы же и Макса пригласили в театр... Таким образом...

— Нет, — сказал он. — Все это как-то само собою... устроилось. По-моему, — он опять рассмеялся, — по-моему, вы несколько преувеличиваете мою роль... в вашем романе.

Я тоже рассмеялся, конечно, в ответ. Я опять был: почти счастлив, конечно.

Да, так что же делать? — говорил, тем временем, Сергей Сергеевич (устроитель и ре жиссер...). Макс, следовательно;

ну что же... Да, опять-таки... да, он подумает... Фридрих?..

Нет, он вообще не говорил еще с Фридрихом... не беспокойтесь...

Он держал, я помню, в руке, и подбрасывал, и ловил, и снова подбрасывал: пяти копеечную (таковою, думаю я теперь, была — и есть, наверное — плата: за вход в мет ро, за спуск вниз...) — в отсвете фонаря взлетавшую, блестевшую, падавшую монету...

— А теперь скажите мне... на прощание... Чего же вы все-таки ждете... от всего этого?

— Не знаю. А вы?

— А что я? — сказал он. — Для меня это просто... новый спектакль... что бы вы там ни думали. Спектакль... по весьма странной, разумеется, пьесе... но в конце кон цов... только спектакль. А вот для вас...

— Не знаю, — сказал я. — Но чего-то... чего-то я, разумеется, жду.

А между тем, опять-таки, он, Макс, не выдерживая ожидания, волнения, не в си лах справиться с беспокойством, тревогой, — Макс, отпросившись (как он сам сказал мне...) у Сергея Сергеевича (Сергей Сергеевич, показалось ему, отпустил его почти с радостью: поезжайте, почему бы и нет?.. а я пока подумаю... кое о чем...) — Макс, короче, отпросившись у Сергея Сергеевича (уже начинался сентябрь...), уехал, на два или три дня, может быть, в тот, уже давным-давно отмеченный мною на карте, — ут ративший свое название, но зато сохранивший, почти сохранивший свой облик, а значит, и свои названия (названия улиц, садов и набережных...) — в тот совсем иной город, короче, где он несколько лет не бывал и куда ему так хотелось поехать: зимою.

И вот, значит, снова (как год назад, например...): бессонная, в поезде, ночь;

душное купе;

верхняя полка;

и так же, наверное, проплывали за окном пустынные станции, полустанки;

и далекие, где-то огни;

и шлагбаум (будка, фары, флажок...);

и он так же прислушивался, наверное, к дребезжанию, дрожанию чего-то, к голосам, шагам в ко ридоре...;

утром, по еще почти безлюдному Невскому (Литейный, Фонтанка, Гости ный двор сбывались: как сбываются ожидания, предчувствия или надежды...) дошел, ни о чем в отдельности, должно быть, не думая, до Казанского (с его колоннадой...) собора;

спустился в метро;

переехал на Петроградскую сторону (знакомые, у которых он всегда останавливался, жили, как сказано, на Большом — с Большим проспектом Васильевского острова его не следует путать — проспекте...);

и на другой, предполо жим — холодный и ясный, прозрачный и солнечный — день прошел, должно быть, по своему излюбленному, когда-то, маршруту: вдоль Екатерининского канала, через Михайловский парк (особенно им любимый;

он присел, наверное, на какую-нибудь, в боковой аллее, скамейку — пятна солнца на темной земле, желтые листья, зеленая, яркая, еще совсем летняя трава на лугу, за деревьями — выкурил сигарету...), через Марсово поле, мимо Летнего сада — на набережную, по набережной — в сторону Зим него, оттуда, по Дворцовому мосту — на Васильевский остров, к Ростральным колон нам, на Стрелку. И стоя там, на Стрелке, у самой воды (набегавшей, ложившейся на ступени...), глядя на воду, Петропавловскую крепость, фасады дворцов, вдруг, может быть, успокоился, и как будто вспомнив свое отчаяние (действительное отчаяние...), вновь подумал, должно быть, что все это... все это... никакого значения не имеет, что ему даже все равно, сыграет или не сыграет он... некую роль, но что именно потому он все-таки должен ее сыграть, или, если угодно, что именно потому он, наверное, может сыграть ее... на сцене, в театре.

И когда он возвратился в Москву, Макс (в этот огромный, вновь и снова, неве роятный, самый странный на свете город...) — уже была, в этом городе, осень: осень, отчасти похожая, может быть, на ту, какую-то, с ее блужданиями, открытиями, беско нечно-далекую: не столь, может быть, но все же весьма, весьма ветреная.

Ветер, следовательно, ветер и снова ветер набрасывался на город (огромный, еще раз, таинственный...), и вновь гонял по улицам листья, мусор, обрывки газет, и даже самые невнимательные из горожан, самые прохожие из прохожих вновь, как некогда, застигнутые врасплох, замирали, не в силах справиться с изумлением. Но он, Макс, возвратившись в Москву, уже не бродил, как прежде, по улицам;

он сошел с поезда, доехал до дому на такси — и в тот же день отправился, конечно, в театр (на маленькой площади...), где, не без некоторой, должно быть, торжественности, Сергей Сергеевич (устроитель и режиссер...) объявил ему о своем окончательном, принятом, сообщил он, после весьма продолжительных совещаний с Перовым, с Марией Львовной (и тот, и другая высказывались, в конце концов, в его пользу...), положительном — нет, прав да? — да, правда — решении (все это... чистейшая авантюра, конечно... но в общем...

попробуйте... вдруг что-то у вас и получится...);

Перов, вечером, поздравил его;

Мария Львовна, поздравив, поцеловала;

Лиза, разумеется, тоже;

Фридрих... Фридрих, погро зив ему пальцем, состроив гримасу зависти, ярости, ревности, в конце концов рассме ялся, хлопнул его по плечу (ладно, ладно... все в порядке, я знал, что так будет...);

и через несколько дней начались, действительно, репетиции — еще не в зале, не на сцене — в пятиугольной комнате, у Сергея Сергеевича. А между тем, год (почти год...) свободы, в свое время полученный им, то есть Максом, у неописуемо-ненавистного, — закончил ся, пролетел, завершился;

он снова должен был платить свою дань — и снова думал, конечно, о том, чтобы все, просто-напросто, бросить;

он боялся, как сказано, армии (нарушим, снова, запрет...);

он мог бы, конечно — нарушим еще один — попробовать освободиться и от нее, разыграв, к примеру, какое-нибудь, телесное или (что проще...) душевное заболевание: и в том, и в другом случае это потребовало бы усилий, весьма значительных, времени, которого было жаль;

он решил посоветоваться с Сергеем Сер геевичем (устроителем, режиссером...).

— Сколько лет вам осталось?

— Два года.

— Ну так что ж... доучитесь. Не связывайтесь с больницами, комиссиями... всей этой мерзостью. Два года... подумаешь... что такое два года...

— Да, но... театр...

Сергей Сергеевич вдруг рассмеялся.

— Вы что, не можете прогулять свои лекции?..

И в конце концов, после некоторых колебаний последовав полученному совету, и значит вновь посещая свое, если угодно, учебное — если угодно и скажем так — за ведение, и вновь, как прежде — хотя и с тайным по-прежнему, постыдным по-пре жнему, но теперь уже не столь острым, может быть, страхом (не выгонят ли его, в самом деле...) прогуливая свои лекции, — понимая, что, в общем, не выгонят, — и, в общем, уже почти не замечая, стараясь не замечать их, — не придавая значения, не обращая внимания, — уже, в общем, доучиваясь, — домучиваясь: сказал он мне как то, — и большую часть времени, проводя, конечно, в театре, — на репетициях: уже начавшихся, на занятиях, с Перовым, с Марией Львовной: продолжавшихся, конеч но, по-прежнему, — он, Макс... нет, он уже не бродил в ту осень по городу: и только, может быть, изредка, не выдерживая тревоги, вновь, конечно же, его охватившей, не в силах справиться с изумленьем, волненьем, нараставшим, как будто сгущавшимся в нем, ощущением близости к чему-то решающему... вот-вот имеющему случиться, сворачивал вдруг в какой-нибудь — по дороге в театр, из театра домой — знакомый и наизусть знакомый ему переулок, и все вдруг вспомнив, между вдохом и выдохом, смотрел, как некогда и как будто впервые, на летевшие по ветру листья, обрывки газет, облаков...;

выходил на бульвар, останавливался.

Зато я сам, я очень хорошо это помню, — я: живущий теперь здесь, поворачивая обратно, — а я тоже, конечно, платил свою дань: ненавистно-неописуемому, и тоже (всего лишь год оставалось мне — доучиться...) посещал свое, тоже, учебное — тоже и так сказать — заведение, — и весьма много времени проводил, конечно, в театре (на маленькой площади...) — я очень часто и очень подолгу, вышагивая волнение, на раставшее и сгущавшееся во мне, бродил в ту осень по улицам (переулкам, бульва рам...);

в иные дни, возвращаясь, например, из театра и уже почти дойдя до дому, шел, не в силах остановиться, не сворачивая в проход, по улице, дальше — мимо крас ной, кирпичной стены — мимо арки и башенки, — и выходил, к примеру, на тот, так скажем, третий (откуда, сверху, в какой-нибудь ясный, солнечный — выцветший на ветру, вместе с листьями, облаками летевший куда-то — день, виден был — нет, ко нечно, не весь — почти весь, может быть, город: крыши и купола...) — выходил и на какой-нибудь четвертый, пятый, если угодно, еще ни разу, кажется, не упомянутый мною бульвар, — на какой-нибудь, обнесенный забором пустырь, — и в каком-нибудь дворе, наконец, присев на скамейку, все снова и снова думал о случившемся с нами, застигнутый — случившимся с нами, имеющим случиться с нами — врасплох, не в силах справиться с изумлением.

В самом деле: что это было? Время течет медленно (так писал я когда-то: в нача ле...). Но (так думаю я теперь...) — но бывают — что же? мгновения? — нет, конечно, отрезки, периоды времени: недели и месяцы — когда оно (время...) вдруг так странно ускоряет свой ход, и с такой решительностью устремляется вдруг к чему-то: еще неве домому, но уже втайне — и даже явно: почти осязаемо, обозримо — откровенно при сутствующему, что мы (думаю я...), уже едва поспевая за ним, бежим за ним следом, куда-то, к чему-то, почти не оглядываясь — не успевая, может быть, оглянуться...

А между тем (думаю я...) — и даже ускорив, пугающе-странно, свой ход — оно (время...) — или, что то же, жизнь — остается по-прежнему — или, если угодно, по прежнему сводится — или, что опять-таки то же, включает в себя по-прежнему — простое чередование: дней и ночей, засыпаний и пробуждений...;

и я вспоминаю те перь, как, уже вечером, после репетиций, блужданий по городу, я, все-таки и в конце концов, возвращался домой, входил в подъезд, поднимался по лестнице, и там, дома:

там были, конечно же — нет, отнюдь не случайные персонажи моей тогдашней (в из вестном смысле и теперешней...) жизни — звавшие меня ужинать, — и, поужинав, читал я, может быть, что-то, никак не связанное ни с театром, ни, вообще, с моей, уже как бы на грани осуществления стоявшей историей (если это история...) — гасил свет, засыпал, — утром, проснувшись, подходил к окну, отдергивал шторы, — и видел, в окне, тот же двор, ту же арку, — и выходил, одевшись, выпив кофе, на ту же самую улицу...;

и в общем жил, значит, той же, той же самой, разумеется, жизнью. А меж ду тем (еще и еще раз...) я (и чем дальше, чем быстрее шло время, тем острей, тем отчетливей...) — я чувствовал себя вовлеченным во что-то: в некое, если угодно, уст ремлявшееся и приближавшее меня к чему-то движение: движение, однако, которое, само по себе, и было, и не было — вновь скажем — жизнью, но посреди привычного окружения, простого чередования (или, если угодно, вопреки: окружению, чередо ванью...), перерастая его, сходилось и совпадало с чем-то совсем иным (обыкновенно отрицающим — жизнь...) и словно заворачивало за некий край, — некий угол, — не кий выступ, если угодно... Так, блуждая по городу (огромному, невероятному...), вдруг и всякий раз неожиданно оказываемся мы в каком-нибудь, не только не похожем на все остальное, на ту улицу, например, по которой мы только что шли, на тот бульвар, с которого мы только что, к примеру, свернули, но как бы не выводимом из всего ос тального, как бы отменяющем все прочее месте: в каком-нибудь дворике, с круглым, посредине, фонтаном;

под каким-нибудь мостом, среди досок и труб;

на каком-ни будь (так думал я, например...) пустыре, поросшем травою, с протоптанной — кем то — тропинкой и, в дальнем углу, одиноким, из ржавой жести, со следами ночного дождя гаражом, где нет, и не может быть, никакой, конечно, машины и где хранится, значит, что-то неведомое или, может быть, ничего уже не хранится...;

или — и так далее (думал я...) — и так далее, и так далее...;

я уже сам не понимал, может быть, где я, собственно, нахожусь;

я был все еще в жизни — я вдруг оказался в моей, в жизни и наяву разыгрывавшейся истории, внутри ее, вот на этих — в ту пору еще не существо вавших, конечно, страницах. И я лишь спрашивал себя, удивляясь, когда же, когда же все это началось (летом? весною?..);

и я сам не знал, конечно, когда. Совсем незаметно началось оно, это движение;

вдруг оказались мы — в нем. И как будто набирая ско рость, набирая, скажем так, крутизну, все быстрей и быстрее, еще раз, подводило оно нас, меня, Макса, к решающему... чему же?

Все быстрей, все быстрее...;

и очень быстро, я помню, репетиции (разъясненья и разговоры...) в пятиугольной комнате, у Сергея Сергеевича (в самом деле, говорил мне этот последний, если что-то кому-то и надо было бы — объяснять, то прежде всего, разумеется, Максу: Макс же как раз ни в каких объяснениях не нуждался...) сменились репетициями на сцене;

и я очень хорошо помню тот день — тот вечер — спектакля не было — когда мы остались в зале втроем, и Сергей Сергеевич впервые предложил Мак су — еще не играя — выйти из-за кулис, пройти по сцене, встать перед залом.

— Посмотрим, — сказал он, — как это будет выглядеть.

Еще не было, я помню, ни столика, ни, соответственно, лампы;

мы сидели, кажет ся, в десятом — в девятом, быть может, — ряду.

— Так, — говорил Сергей Сергеевич, — вы появляетесь из глубины сцены, из-за третьей кулисы, слева... нет — справа?

— Справа, — сказал я. — От нас с вами — справа.

— Да, разумеется. Вы идете (к Максу...) так... наискось... да, вот так... хорошо.

Макс остановился на авансцене, в самом центре ее.

— Здесь? — спросил он.

— Нет, отойдите немного в сторону... вправо... или, может быть, влево?

— По-моему, вправо, — сказал я. — От нас с вами — вправо.

— Пожалуй. Вот здесь... вот здесь вы стоите... нет?

Макс, я помню, покрутил головой, повел плечами, приподнялся на носках, опус тился.

— Может быть, — сказал он, — чуть ближе к центру... на один шаг... да, вот здесь, например...

— Хорошо, здесь. Заметьте себе эту точку... положите здесь что-нибудь... не надо?.. ну, как хотите... Теперь давайте, еще раз... проведите линию от того места, где вы выходите, до этой точки... пройдите по ней... нет, нет, не выходите на середину...

тогда вам придется поворачивать... а вы идите все время прямо... вернее наискось... но по прямой линии... да, вот так... еще раз, давайте...

И он, Макс, все снова и снова, выходил из-за третьей — правой — кулисы, оста навливался — чуть справа — на авансцене;

для него, Макса, думаю я теперь, все это было, разумеется, слева.

Он начал понемногу — играть.

— Вот, — сказал он, я помню, — вот я стою здесь, стою перед вами...

Я подумал вдруг, что и здесь, что и в этом, если угодно, случае, сцена, оставаясь собою, должна — все-таки — превратиться во что-то иное — в себя саму, но все-таки превратиться: преобразиться: так я подумал.

— Я смотрю в зал... я говорю...

Сергей Сергеевич не прерывал его;

он начал, уже играя, ходить — сначала мед ленно, потом все быстрее;

он прочитал свой первый монолог до конца.

— Я хочу выйти отсюда... выйти отсюда...

Все сбывалось, все было правильно;

и сидя рядом с Сергеем Сергеевичем, в пус том и темном зале, в девятом (десятом...) ряду, я вновь, конечно же, испытывал это чувство тревожной, к чему-то, близости, волшебного приближенья...;

и вдруг терял его, это чувство;

и пытался вызвать его в себе;

и не мог;

и потом уже чувствовал толь ко неловкость;

и смотрел на Сергея Сергеевича;

и снова на сцену;

и опять на Сергея Сергеевича. Это был он — да: он, Макс — на сцене;

все сбывалось, все было правиль но;

и вместе с тем, все было как-то — не так;

и мне казалось, он не так ходит, не так говорит, то слишком тихо, то слишком громко, не с той интонацией, не с тем выра жением лица;

и сцена, я помню, не превращалась — в себя саму, не преображалась, не оживала.

— Ну хорошо, — сказал Сергей Сергеевич, — теперь давайте разберем все в под робностях. Вы появляетесь... вы идете... медленно... шаг за шагом... останавливаетесь...

Что вы делаете с руками?.. убираете за спину?.. да, уберите их за спину... Теперь пау за... держите ее как можно дольше... сколько сможете... Так, теперь говорите...

— Вот я стою здесь, стою перед вами... Я стою здесь, один... Я смотрю в зал, я го ворю...

Он очень волновался: я это видел;

он пытался вложить — снова вложить — в эту первую фразу — и первую паузу — все то, что в них было заложено;

у меня на глазах теряли они свой смысл.

— Ладно... еще раз. Нет... не так быстро... да, руки за спину... теперь пауза... те перь говорите...

— Вот я стою здесь, стою перед вами...

— Нет. Нет. Это должно быть сказано иначе... решительнее.

— Решительнее?

— Конечно. Ведь вы же — решились. Вы начали говорить — наконец. Вы еще сами не знаете, что вы скажете, но вы... да... решились. Или? (в мою сторону...).

— Конечно. Конечно.

— Вот я стою здесь, стою перед вами...

— Ну хотя бы так... пускай так.

— Я стою здесь — один. Я смотрю в зал, я говорю. Я еще сам не знаю, что я скажу...

— А вот теперь нужна, наоборот... нерешительность. Давайте, еще раз...

Еще раза два или три, оставаясь вдвоем, отрабатывали они эту первую сцену, пер вый выход — на сцену;

и возвращаясь домой, оставаясь один, он, Макс (он сам, впос ледствии, рассказывал мне об этом...), продолжал, конечно же, ее репетировать (в при хожей и перед зеркалом: если все уже спали;

в своей, просто-напросто, плывущей над городом комнате...);

и засыпая, повторял про себя: вот я стою здесь...;

и просыпаясь, повторял — то же самое...;

и когда я снова увидел его на сцене (недели, кажется, через две...), это было, я помню, совсем непохоже на то, что я видел: две недели назад.

Он вышел на сцену — и тут же остановился;

он сделал один шаг — поднял голо ву, посмотрел на Сергея Сергеевича;

сделал другой, сделал третий...;

и эти три, или четыре шага, допустим, не только, я помню, не сливались друг с другом, и не превра щались, вообще говоря — в шаги, в выход, в проход, но каждый из них был словно отделен от всех прочих некоей — да — но не сыгранной им — его собственной, Мак совой, нерешительностью: и как если бы он, Макс, на сцене, уже сам не знал, и не мог знать, последует ли за этим — третьим шагом, к примеру, еще один — скажем, четвертый, или уже ничего, вообще ничего не последует...;

и точно так же, когда он начал, наконец, говорить, все, что он говорил, не превращалось, собственно, в речь, в монолог, но распадалось и вновь распадалось на отдельные фразы, фрагменты, почти не связанные друг с другом;

и после каждой фразы он смотрел на Сергея Сергеевича;

и Сергей Сергеевич говорил ему: да, так;

или просто кивал головою;

и на меня, я пом ню, он, Макс, вообще не смотрел.

— Вот я стою здесь (пауза...), стою перед вами. Я стою здесь один (пауза...), я смот рю в зал (пауза...), я говорю...

И это было, я помню, чуть-чуть смешно, очень странно, совсем неожиданно.

— Так и должно быть, — сказал мне Сергей Сергеевич. — Это пройдет... со вре менем. Или не пройдет... (вдруг рассмеявшись...).

— Но тогда — что же?

— Тогда — я не знаю. Тогда, наверное — Фридрих...

Ну нет (подумал я...) вот это меня совсем, совсем не устраивает...

— Вас это не устраивает? Что ж, надейтесь на лучшее...

И затем уже начались настоящие, скажем так, репетиции, с лампой и столиком (подобием столика: простой доской, по-прежнему, положенной на спинки передних кресел...), с участием всех остальных, Лизы: вполне весело, я помню, объявлявшей, что сейчас ее выход, Марии Львовны: последней выходившей на сцену, Юли, Ани и Димы:

вновь назовем их, Перова: просто Перова.

И после тех сборов, приготовлений, той легкой путаницы, которая всегда пред шествует репетиции, началу ее, все исчезало, конечно — там, за черными окнами — и маленькая площадь, к примеру, и окрестные, например, переулки...;

ничего этого не было больше;

был только зал, еще и еще раз, только сцена, не очень ярко, но все-таки освещенная, с двумя стульями в глубине;

и повторение, конечно же, одних и тех же слов, реплик (мною, мною написанных...);

возвращение, сгущение времени.

Многое и очень многое не нравилось мне поначалу: и прежде всего, разумеется, Ане, Юле и Диме свойственная, в первую очередь — и совершенно несносная (как вы ражался Сергей Сергеевич...) склонность к — сомнительной клоунаде, с которой ему, Сергею Сергеевичу, довольно долго пришлось, я помню, бороться.

— А она ведь здесь как бы... напрашивается.

— Увы, — отвечал я.

— Вот именно. И потому оставьте все это... (подходя к сцене...) все это... коме диантство. Если оно и может быть здесь, то конечно, лишь на самом, и самом заднем плане, — так говорил он.

— А на переднем? — говорила Юля (смеясь...).

— А на переднем все должно быть, разумеется, просто, сдержанно, без кривля нья, без крика. Только тогда это будет... еще рано смеяться... смешно;

в самом деле смешно. Все сначала, еще раз.

И — еще и еще раз — заставлял их повторять одни и те же реплики, фразы (мною написанные...), жесты (им для них или ими самими придуманные...) — добиваясь и в конце концов добившись, в общем, от них, от Юли, Ани и Димы, той — отстраненной замедленности, без которой (говорил он мне: я мог бы сказать ему то же самое...) нам и здесь, конечно, не обойтись.

Он же, Сергей Сергеевич, раздваиваясь (как он сам говорил мне, опять-таки...) между своей ролью в пьесе и этой же ролью в жизни, то выходил на сцену, и репети ровал вместе с Максом (Лизой, Перовым...), то оставался в зале, и тогда просил кого нибудь — Володю, допустим — занять его место (тот, в таких случаях, просто читал его роль по тексту...) — и сидя где-нибудь — иногда совсем близко к сцене (в третьем ряду...), иногда совсем далеко (в глубине зала, один...) — чаще за столиком (подобием столика...), рядом со мною — чуть-чуть сощурив глаза, смотрел, молча, на сцену: и лишь когда некий отрывок сыгран бывал целиком, просил начать все сначала (и заку ривал, например, сигарету...) — и тогда уже поправлял Макса, Лизу, просил Перова встать там, Диму здесь, и менял, я помню, все время менял их взаимное расположе ние: мизансцену, если угодно.

— Нет, нет, еще ближе... вот так... А вы (Макс, в это время, сидел, допустим, на стуле...) — а вы закиньте ногу за ногу и обхватите ее руками... или нет? нет... опустите левую руку... да, вот так, хорошо...

И стряхнув пепел, всматривался в эти вдруг неподвижные фигуры на сцене;

все замирало;

само время, сгущаясь, почти останавливалось;

и вдруг опять — опять при ходило в движение.

— Продолжим? Продолжим.

И — сиденье кресла с глухим стуком ударялось о спинку — вновь поднимался на сцену.

И всякий раз, когда я видел его на сцене, я удивлялся, я помню, почти так же, быть может, как удивляемся мы чему-то, что до сих пор казалось нам невозможным, и вдруг — вот оно перед нами...

В самом деле (думаю я теперь...) он, Сергей Сергеевич, выходя на сцену, играл там, на сцене, не какого-то режиссера вообще — или, скажем, некоего режиссера в некоей пьесе (мною написанной...) — и не просто, с другой стороны, оставался на сце не собою (собою, в известном смысле, оставалась на сцене и Лиза, и Мария Львовна, и — тем более — Макс...) — но решившись (как он сам сказал мне когда-то...) идти до конца (раз уж начали...) — он, Сергей Сергеевич, играл, но именно играл там, на сце не, себя самого: Сергея, значит, Сергеевича.

Он складывал руки на груди;

он шевелил пальцами;

он смотрел, к примеру, на Макса, как будто желая проверить, на месте ли этот последний...;

он как будто подчер кивал там, на сцене, свои, уже привычные мне движения (и не потому ли, думаю я те перь, я так хорошо их запомнил и так ясно их вижу теперь, что он, Сергей Сергеевич, так хорошо и так ясно, с такой отчетливой определенностью показал их мне, оттуда, со сцены?..).

— Мы приносим свои извинения, — говорил он: тем же голосом и с той же, почти с тою же интонацией, с какой, только что: продолжим? продолжим...

— Все это, для нас самих, полнейшая, полнейшая неожиданность...

И это был он, там, на сцене... еще более он, чем он сам... уже не он?.. он.

— Вы хотите выйти отсюда? — он указывал рукою на дверь, в глубине зала. — Так выходите...

И как будто чуть-чуть удлиняясь, вытягиваясь, рука его, с вытянутым, чуть согну тым указательным пальцем, падала, падала, падала в зал.

— Но подумайте, что вас ждет там, за этой дверью...

— Там, за этой дверью?..

— Пустые улицы, и темные переулки, и снег, и ветер, и ночь...

— Какой, кстати, снег? Еще нет, кстати, снега...

Лиза? Да, это Лиза сказала однажды.

— Какой снег, в самом деле?..

— Снег скоро выпадет, — сказал (просто...) Перов.

Уже был, в самом деле, там, за дверью, октябрь, ноябрь (быстро, очень быстро шло время...).

— А если не выпадет? — сказала Лиза (продлевая, очевидным образом, паузу, улыбаясь, потягиваясь, приподнимаясь на носках, опускаясь...). — И потом?.. летом?..

весною?..

Макс, я помню, присел на край сцены, закурил сигарету.

— Можно заменить снег дождем, — сказал (кажется...) Дима, посмотрев на меня. — Пустые улицы, и темные переулки, и дождь, и ветер, и ночь...

— Нет, — я подошел к сцене, я помню. — И дождь, и ветер, и ночь? Нет, невоз можно.

— А что? — сказал — Фридрих? — Фридрих (получивший, в конце концов, роль — второго актера...). — А что, какая разница?

— Огромная, — сказал я, — огромная разница. Во-первых, дождь созвучен ночи.

И дождь, и ночь... нет. И потом, — сказал я, — и снег, и ветер, и ночь: это сразу создает некое ощущение, и некий образ... снег ведь не обязательно падает, он может и просто лежать... на крышах, на тротуарах... И вот мы видим эти темные улицы, и переулки:

в снегу, и ночь, и ветер... А сказать: дождь, значит ничего не сказать. Ну дождь;

поду маешь...

Макс засмеялся;

Сергей Сергеевич тоже.

— Все это... пустые разговоры, — сказал он, — уловки и хитрости... (к Лизе, не только к Лизе...) давно нам знакомые. К премьере снег выпадет, а там будет видно.

— А когда, кстати, будет — премьера?

Макс? Нет, это я спросил у Сергея Сергеевича;

зато он, Макс, чуть вздрогнув, с таким, я помню, настороженным, насторожившимся выражением лица, глаз, ждал ответа, что, показалось мне на мгновенье, все вокруг, на мгновенье, затихло.

— Хорошо бы до Нового года, — ответил Сергей Сергеевич. — В декабре... в конце декабря. Раньше мы не успеем. А теперь давайте, соберитесь, нам надо еще сегодня...

В других же случаях я соглашался, я помню, на предлагаемые мне изменения;

Лиза, опять-таки, попросила меня однажды чуть-чуть переделать две реплики, кото рые, как она утверждала, не выговаривались у нее;

Мария Львовна попросила меня о том же;

Перов, вполне неожиданно, предложил мне добавить несколько фраз в том месте, где он, Перов, то есть — автор, выходит на сцену.

— Я уже здесь, я все слышал.

— И как вы уже догадались... (Сергей Сергеевич: к залу: где никого не было, кро ме меня...) мы с самого начала играли здесь...

— Разумеется...

— Вот эту, вот эту пьесу...

— Конечно...

— Странную и в высшей степени странную пьесу...

— Не спорю...

— Да, странная, в самом деле, и в высшей степени странная пьеса... (Юля — Диме, чуть поодаль от всех остальных...).

— Интересно, чем она кончится...

— Ничем, может быть?..

— По всей вероятности...

Я же, подумав, решил, в свою очередь, что... да, какое-то... я до сих пор не могу объяснить его... но все же было, в самом деле, какое-то, до сих пор необъяснимое, сходство между Перовым и — Алексеем Ивановичем (с которым виделся я по-пре жнему...). Нет, нет, у него не было ни этих, удивленно-спокойных, отсылавших к чему то глаз, ни этой внезапной, намекавшей на что-то улыбки...;

у него был... да, у него был, пожалуй, вид человека, только что вошедшего с улицы — в какую-нибудь (так ду мал я, в свою очередь: так думаю я теперь...) комнату, где все остальные уже провели, предположим, несколько, очень, очень долгих часов...;

весь вид и облик его отсылал к чему-то иному, к чему-то — снаружи.

(Он входил в комнату: в пятиугольную, скажем, комнату Сергея Сергеевича;

он был еще как будто охвачен, окутан: шумом улицы, ветром, бликами солнца;

он осмат ривался, как будто еще не совсем понимая, что с ним и куда он попал;

вдруг, заметив его, быстрым, плавным, широким, здесь, в комнате, почти невозможным, но словно перенесенным сюда снаружи движением подвигал к себе, допустим, какой-нибудь, по одаль стоявший стул...) А ведь он, Перов, — в известном смысле: лишь он один — играл в моей пьесе — некую роль. Но, с другой стороны: какую же? Мою, мою роль играл он на сцене;

и всякий раз, когда я видел его, чудесно, я помню, усиливалось во мне это, уже почти не покидавшее меня, чувство близости, приближенья... к решающему;

и как если бы я вдруг оказывался лицом к лицу с тем таинственным, что, собственно, и происходило со мною (на свой лад, соответственно, с Максом...).

И он играл ее так, эту роль, как он и должен был играть ее, разумеется, — ни на чем не настаивая, но вместе с тем, каким-то оттенком интонации, едва уловимым, показывая, подчеркивая свое — с самого начала задуманное мною — отличие: от всех прочих актеров...;

они же, поскольку Сергей Сергеевич добивался от них искомой от страненности, искомой замедленности, от репетиции к репетиции все более очевид ным образом двигались так, как будто он: он ими двигал...;

и хотя все это, в свое время так меня восхитившее, свелось теперь, разумеется, лишь к некоей — манере игры, на что-то иное, на что-то снаружи, намекал по-прежнему его облик, ни к какой манере никакой игры не сводимое.

Да, все это, все это было — вполне восхитительно;

и только Макс, Макс по-пре жнему...

А между тем, он репетировал постоянно: я это видел (и он сам, впоследствии, рассказывал мне об этом...).

Он репетировал постоянно: и в театре, и дома, и по дороге из театра домой, и по дороге из дома в театр;

вся жизнь его (говорил он впоследствии...) свелась или почти свелась, может быть, к повторению неких фраз, неких жестов;

он был занят всем этим так, как, может быть, еще никогда ничем занят не был.

И (так думаю я теперь...) по отдельности жесты его были точны, интонации, в об щем, правильны;

но то ли потому, что они по-прежнему лишены были — почти вся кой связи (а в ней-то, думал я, в ней-то вся и суть...) — то ли, может быть, потому, что он слишком долго отрабатывал их, и один, и с Сергеем Сергеевичем, они, я помню, казались мне как бы сделанными;

в них не было, поначалу, той легкости, к которой он, конечно же, и стремился, но которая (говорил он мне...) дается нам, конечно же, только сама собою, всякий раз неожиданно.

Сергей же Сергеевич говорил ему так:

— Мне совершенно все равно, — говорил ему этот последний, — находите ли вы здесь какие-то соответствия... чему бы то ни было... и вкладываете ли вы во все это какие-то... ваши собственные, скажем, чувства... ваши личные, скажем, эмоции...

Все это, поверьте, уже не имеет ровным счетом никакого значения. Вот вам пьеса, вот ваша роль... и вы, — говорил он в другой раз, — и вы должны играть ее точно так же, как играли бы любую другую... любую другую. Вы должны отойти от нее... иначе у вас ничего не получится.

И что-то вдруг получалось у него, разумеется;

и стоя, например, перед зерка лом, ночью, в десятый, в двадцатый, в тридцатый раз, может быть, повторяя какой нибудь жест, взмах руки, по-прежнему, но всякий раз неожиданно, находил он в себе ту единственную, ту неподвижную точку, с которой, и уже сам собою, срывался, па дал — во вдруг образовавшуюся в нем пустоту — этот жест, заученный им наизусть, взмах руки, затверженный до отвращения...;

он же, Макс, смотрел на него откуда-то, издалека, почти, конечно, отсутствуя, почти исчезая.

Одно такое мгновенье, паденье я очень хорошо помню, на сцене.

— Вы хотите выйти отсюда? — говорил ему Сергей Сергеевич. — Так выходите...

Но подумайте, что вас ждет там, за этой дверью...

— Там, за этой дверью? — переспросил он.

— Там, за этой дверью. Пустые улицы, и темные переулки, и снег, и ветер, и ночь... И вы будете идти там, один, и никому не будет до вас никакого дела... Вы это знаете?

— Да, — сказал он. — Я это знаю.

И, я помню, лицо его вдруг изменилось: я видел это: совершенно отчетливо: лицо его, думаю я теперь, вдруг словно собралось и совпало: с чем-то: с самим же собою;

взгляд же, наоборот, отдалился;

и лишь когда он сказал это, рука его, согнутая до сих пор в локте (с сжатыми, почти сжатыми в кулак пальцами...), распрямилась, упала, повисла;

пальцы разжались;

и, я помню, тот кусок сцены, на который он как будто указывал рукою, теперь, как будто вдруг затрепетал, на мгновение.

— Да, — сказал он. — Да, это я знаю...

Да, говорил он впоследствии, это случалось всякий раз неожиданно, само собою, в чарующем промежутке;

и он всякий раз успокаивался, пускай на мгновение;

и чем дальше шло время, тем — чаще это случалось.

Но всякий, или почти всякий раз, когда он пытался воспроизвести, к примеру, какой-нибудь, только что, минуту назад, удавшийся ему жест, или вновь произнести, например, какую-нибудь, только что и минуту назад вполне удачно произнесенную фразу, ни эта фраза, ни этот жест уже не удавались, не давались ему;

и как будто сам срываясь — откуда-то, вновь и вновь падал он, конечно, куда-то, в свою, если угодно, жизнь, сведенную, почти сведенную, еще и еще раз, к непрерывному, или почти не прерывному повторению одних и тех же, не удающихся, фраз, не дающихся жестов.

Он уже ни о чем не мог думать, почти ни о чем;

он лишь повторял и повторял про себя, обращаясь к кому-то: вот, вот я стою здесь, стою перед вами...;

не в силах остановиться.

А ведь он, Макс (так думаю я теперь, в свою очередь...) — он, Макс, охваченный всем этим, ни о чем не думая и по-прежнему, да, в известном смысле, по-прежнему:

убегая — вновь, как некогда и с другой стороны, шел он на обострение, на столкнове ние: со всем тем, от чего он, да, по-прежнему убегал, с самим же собою.

Это кажется невозможным, но именно так это было.

И — входя в театр, выходя из театра — вспоминал он ту весну, разумеется, полто ра года назад, то лето, у этого моря, когда сама жизнь его, случайная его жизнь, совпа ла, ненадолго, с обыкновенно ее отрицающим...;

вновь забывал о них.

Вновь, короче, как некогда, шел он на столкновенье, на обостренье;

все быстрей и быстрее, в свою очередь и со своей стороны, завернув за угол, приближался он: к чему то решающему.

И потому беспокойство его нарастало;

тревога усиливалась;

возбуждение, в иные минуты, делалось уже — едва выносимым.

Я видел это беспокойство — на сцене;

оно-то, может быть, и не давало ему иг рать.

И только изредка, еще и еще раз, поначалу совсем редко, быть может, но, чем дальше шло время, чем ближе подступало решающее и чем сильнее делалось его беспокойство, тем чаще, удивительным образом, поднимался он над ним, над собою;

успокаивался: на сцене;

исчезал: в пустоте... И чем дальше шло время, чем ближе под ступало решающее, тем — решительнее, тем дальше отступал он от своей роли;

забы вал... нет, ни на минуту не забывал о них, разумеется... и все-таки забывал, уже забыл как будто: обо всех соответствиях;

и как если бы (говорил он впоследствии...) — как если бы он, Макс, жил сразу в двух каких-то, друг с другом почти не связанных, вооб ще не связанных измерениях;

и в одном из них шел, в самом деле, на обостренье, на столкновенье, и волновался, и репетировал;

в другом же...

Как бы то ни было, репетиции продолжались и даже, в общем, заканчивались.

Уже спектакль был сыгран однажды весь;

уже были первые пробы света (и я очень хорошо помню, теперь, как все изменилось, когда я впервые, из темного зала, уви дел — сверху, двумя лучами — освещенную сцену: они скрещивались, эти лучи, они двигались — вместе с Максом...). Грим? — Его почти не было: так (говорил мне Сергей Сергеевич...), некоторое усиление черт... Костюмы? — Костюмы оставались, в общем, теми же, что и на репетициях: Сергей Сергеевич, по своему обыкновению, в пиджаке, Перов, против своего обыкновения, тоже, Макс просто в рубашке, может быть, в сви тере: вы же сами хотели, чтобы — все совпало со всем... Музыка? — Ни о какой музыке я, сочиняя пьесу, не думал. А между тем (Сергей, еще раз, Сергеевич...) какая-то музы ка нам бы не помешала, в некоторых местах;

я сказал бы даже, что нам не обойтись без нее... И перебрав несколько, совсем, я помню, далеких друг от друга возможностей, Сергей Сергеевич, что очень меня обрадовало, остановился, в конце концов, на — мир названий разбился — весьма и весьма любимой мной музыке, написанной в свое вре мя — мир имен, мир дат тоже — для некоего — ограничимся намеком — балета;

сов сем тихо должна была звучать эта музыка, в некоторых, немногих, местах, на заднем плане и как бы по ту сторону совершавшегося на сцене... Что еще? Декорации? — Ни каких декораций;

серый холст в глубине;

два стула: вот эти...

И уже была, в общем, зима — там, за черными окнами — уже давным-давно опа ли, разумеется, листья, уже выпал, и вновь выпал снег, и растаял, и снова растаял, — и на улицах, в городе было, я помню, то ощущение пустоты и простора, какое бывает в конце осени, в начале зимы, когда ничего еще нет, уже нет, ни снега, ни листьев, и только редкие, случайные, большие снежинки одиноко кружатся в воздухе, лишь уси ливая, как ни странно, это ощущение обнаженности, простора и пустоты...

И все-таки (думаю я теперь: отрываясь от писания, глядя в окно...) — и все-таки, все-таки: чего же мы, все-таки, ждали?

Время течет медленно, время ускоряет свой ход... нет, нет, не в том было дело.

Но это чувство близости к чему-то решающему... я так ясно помню его... к чему же? к чему же?..

И мы несколько раз говорили друг другу, я помню, и Макс мне, и я Максу, и в театре, и как-то, я помню, на улице... несколько раз говорили мы, как будто убеж дая друг друга, друг другу, что это будет только спектакль, просто спектакль... ничего больше.

Но ждали мы чего-то совсем иного, конечно.

Чего же? чего же?

Он шел, как сказано, на обострение, на столкновение;

моя история свершалась у меня на глазах;

через три, через две недели, на сцене и наяву, предстояло ему разыг рать то, что разыгрывалось само по себе;

овладеть своей жизнью.

И казалось — и мне, и тем более ему, Максу, казалось — как ни убеждали мы себя и друг друга в обратном, — что после спектакля... если он состоится, если он, Макс, с ним справится... все, все будет как-то — иначе...;

и сам спектакль, я очень хорошо это помню, казался и упорно казался нам, в двухнедельной, в десятидневной перспективе, границей, отделявшей некое — уже почти, почти прошлое, от некоего — еще буду щего, иного.

Речь и шла, следовательно, о будущем, об ином, совсем ином будущем... оно же, думал и убеждал себя Макс, оно же никогда, разумеется, не наступит.

Оно приблизилось, оно наступило, это, во всяком случае, единственное событие, этот, во всяком случае и во всех смыслах, единственный, конечно, спектакль.

Но что же (думаю я теперь...) — что же мне делать с ним и не взять ли мне его просто-напросто в скобки?

А ведь оно все-таки было, событие, он, спектакль, все-таки состоялся, и значит, все-таки, все-таки, в какой-то, из всех других вечеров выпадающий вечер, за несколько дней до Нового года (какого же?.. мир дат разбился... неважно какого...) — все-таки, следовательно, за несколько дней до Нового... неважно какого... года, я (живущий те перь здесь, поворачивая обратно, пишущий, вот сейчас, вот эту страницу...) — все таки, значит, увидел — из темного зала — на сцене и наяву — осуществленье моей истории, и он, Макс, ее, истории, истинный, если угодно, герой, все-таки, значит, пе режил — наяву и на сцене — с моей историей, со своей жизнью решительное, реша ющее столкновенье...

Я беру, во всяком случае, в скобки: последние дни — перед самой премьерой;

возбужденье, волненье, уже почти, пожалуй, невыносимое;

бессонные ночи — и в одну из этих ночей: звонок Макса (я тебя разбудил?.. нет?.. я был уверен, что ты не спишь... ничего... просто так...);

и последнюю встречу с ним: перед последней — гене ральной: говоря театральным языком — репетицией (завтра, завтра... ну что же...);

и саму эту репетицию;

и самую последнюю, совсем бессонную ночь я тоже беру, навер ное, в скобки.

Но я хотел бы оставить снег: снег, выпавший накануне, в тот последний вечер, если угодно, когда я возвращался после последней — в последний раз после репети ции возвращался домой.

— Завтра, завтра;

ну что же...

— И неужели присутствие в зале каких-то, отчасти знакомых, отчасти незнакомых людей... какой-то публики, следовательно... так странно меняет все?..

И он пошел совсем неожиданно, этот... третий, да, этот третий снег в том году;

и на черном асфальте появились вдруг мгновенные, белые — заносы, заметы, завои;

и все вдруг смешалось, закружилось и спуталось;

все исчезло: дома, крыши, деревья, город, улицы, переулки;

и уже открыв дверь, уже стоя в дверях, я обернулся, я помню: но (так, кажется, или почти так я подумал...) — но я был слишком близко к этому снегу, — и взбежав по лестнице, вошел в комнату, встал у окна: и только в окне, за окном, увидел его так, наконец, как мне хотелось его увидеть;

и в дрожащем отсвете каких-то, далеких, огней он кружился, летел и падал там, за окном, — бесшумно и призрачно, — огром ными хлопьями, бесконечно;

и вдруг кончился;

и тут же, в доме напротив, зажглось, тоже, окно;

и совершенно ясно, обведенные снегом, проступили очертания соседней крыши, — окон, карнизов...

— Завершение, — думал я, — завершение значит: прощание...

И всю эту, взятую в скобки — выпадающую из скобок — последнюю ночь, я не в силах заснуть, засыпая, опять просыпаясь, подходил, то и дело, к окну;

и там, за окном, то все было тихо, то вдруг опять все кружилось, путалось, бесшумно и призрачно;

и наутро, сквозь залепленное снегом стекло, увидел я, во дворе, и выйдя на улицу, не справляясь с волнением, увидел, на улице: мягкие, чуть-чуть поблескивавшие на сол нце, наметенные за ночь сугробы: какие-то, подумал я, уже — новогодние...;

и когда я зашел в театр (мне нужно было, я помню, еще обсудить с администратором некото рые подробности — как назвал его этот последний — не без торжественности — бан кета: той, иными словами, в данном случае весьма скромной, разумеется, вечеринки, которая всегда устраивается после премьеры...), Сергей Сергеевич (я встретил его в коридоре...) сказал мне, что — вот, все в порядке, снег выпал — и значит, он, Сергей Сергеевич, вполне может произнести одну — тронув меня за плечо — небезызвест ную мне реплику так, как она была написана... или нет?

— Ах, да, да, конечно... все в порядке, снег выпал...

И когда я снова шел, я помню, в театр — часа за два до начала спектакля, — он, снег, уже отсвечивал в сумерках синевою;

и в густом, синем, гаснущем небе — сворачи вая на маленькую площадь — фонари еще не зажглись — увидел я: внезапные, редкие, безмолвные звезды;

и еще немного, в последний раз, постоял перед дверью;

и там, за дверью, в театре, все это, конечно, исчезло;

и почему-то, я помню, мне совсем не хоте лось встречаться, к примеру, с Максом;

уже на сцене хотел я его увидеть;

и мы сидели, я помню, с Сергеем Сергеевичем в его, Сергея Сергеевича, пятиугольной (я, втайне — и даже втайне, может быть, от себя самого — прощался с ней...) комнате;

и он, Сергей Сергеевич, был — или так мне казалось — спокоен;

и говорили мы, удивительным об разом, о чем-то — почти постороннем;

и он рассказал мне, я помню, о своем — первом спектакле... когда-то, давным-давно... и потом вдруг заговорил со мной о моих... даль нейших планах — теперь, по всей вероятности, вы будете писать ваш... роман, — да, по всей вероятности — странно, сказал я, я почти не думал о нем: всю эту осень — да и зачем мне думать о нем, когда я сам: в нем, когда он разыгрывается у меня на глазах — уже завтра, наверное, через неделю, быть может, я вновь начну о нем думать...;

и время от времени он, Сергей Сергеевич, выходил, я помню, из комнаты;

возвращался;

и гово рил, что — да, все в порядке, все уже в сборе;

и садился к столу, и закуривал сигарету, и быстрыми ударами указательного пальца стряхивал пепел в пепельницу;

и когда он открывал дверь (входил, опять выходил...), я слышал там, за дверью: шаги, голоса — и как будто нарастание чего-то, сгущение тревоги;

и оставаясь один (отсиживаясь: в пя тиугольной комнате, укрывшись в ней и втайне с нею прощаясь...), подходил, конечно, к окну;

и синева, в окне, обернулась уже темнотою;

уже была ночь;

горел, раскачивался под ветром фонарь;

внезапные отблески его пробегали по новогодним сугробам;

и в конце концов, за полчаса до начала, увидел я — каких-то людей, подходивших, молча, к театру;

и в конце концов, в очередной раз возвратившись, Сергей Сергеевич, устрои тель и режиссер, сказал мне, что ему, Сергею Сергеевичу, уже пора идти, пожалуй, в гримерную: и мы вместе вышли, я помню, из комнаты.

— Я не знаю, что говорят в таких случаях...

Он пожал мне руку.

— Все будет в порядке.

Я мог, конечно, пройти в зал через ту — уже много раз упомянутую — в послед ний раз упоминаемую, может быть, дверь: возле сцены;

я хотел войти в него — вмес те со зрителями: и потому пошел, я помню, мимо гримерных, уборных, прощаясь с ними, по коридору, — мимо классов, комнаты с зеркалами, поручнем, — и спустился по той, другой лестнице, по которой очень редко ходил и под которой, в вестибюле или, если угодно, в сенях, была, как сказано, касса;

и в гардеробе встретил, я помню, отнюдь не случайных — я пригласил их, разумеется, на премьеру — персонажей моей тогдашней, и теперешней, жизни;

и в фойе, перед зеркалом — тоже мной приглашен ного, поправлявшего галстук — Алексея Ивановича: увидев меня — в зеркале — улыб нулся он — тоже в зеркале — внезапной, конечно, улыбкой.

— Виденья осуществляются?

— Да, похоже на то...

— Я никогда не бывал здесь, — добавил он (как бы в скобках...). — Я вообще очень редко бываю в театре.

— Я знаю, — сказал я. — Вы вообще... самый... нетеатральный человек... из всех мне известных... Я очень волнуюсь... извините меня...

— Ничего, пожалуйста.

— Во всяком случае... спасибо, что вы пришли...

Первый звонок: завершение: прощание...

И были еще знакомые;

Фридриховы знакомые, например;

Максовы знакомые, наконец;

его, Максовы, общие с Фридрихом, к примеру, знакомые;

персонажи его слу чайной жизни, если угодно;

но и отнюдь, разумеется, не случайные — он тоже и разу меется пригласил их — персонажи его, Максовой, жизни.

Не было Веры: я уже не встречался с нею в ту зиму;

не было — и не могло быть, разумеется, Сони.

И в конце концов (второй звонок: прощание: завершение...) я вошел в зал: как зритель;

и вместе, я помню, с какими-то — отстав от знакомых — с какими-то... нет, незнакомыми, и уже торопившимися, обогнавшими меня перед входом, — с какими то, значит, — смешно и странно, не правда ли? — так думал я, может быть, — с каки ми-то, тоже, зрителями...

Смешно, странно... и разве (я шел по проходу...), разве все это, этот спектакль...

вот сейчас, вот сейчас он начнется... и этот шум в зале, уже затихающий... шепот, шорох, шелест программок... и даже эти черные окна (я прощался с ними...), фа нерные кресла (прощался...), белые стены... разве не было все это — моим собствен ным... ах, конечно, конечно, моим собственным выходом — на сцену — на всеобщее обозрение?..

А между тем, я сидел — как зритель — в третьем ряду;

я видел, наискось, во вто ром — Алексея Ивановича, твердый профиль его, уверенный и спокойный, воротни чок рубашки, руку на подлокотнике кресла...;

я подумал вдруг, что — вот, ему, Алек сею Ивановичу, совершенно и вполне безразлично, видят его или нет;

он стремится сам — видеть;

он себя — не показывает... Я был рад, что он здесь;

его присутствие как будто уравновешивало что-то во мне...

Сцена вспыхнула, свет в зале погас.

— Вот, следовательно...

И вот он вышел — из-за кулис;

остановился;

оглянулся;

дошел до рампы;

все;

встал.

— Вот я стою здесь, стою перед вами...

А я сидел, как зритель, в третьем ряду;

в темноте;

укрывшись и спрятавшись...

и я очень хорошо помню, теперь, как он вдруг попал в некий тон, и тот страх, почти ужас, который — само собой разумеется — охватил меня, когда я увидел его на сцене, исчез — и больше не возвращался...

— И конечно, впоследствии, здесь, у этого моря, сидя, к примеру, в его, Максовой, повисшей над землею мансарде, мы пытались вспомнить, во всех подробностях, — и он, Макс, во всех подробностях, рассказал мне — как это было...

Он вышел на сцену: он тут же остановился;

он сделал один шаг: остановился;

сделал второй: оглянулся;

третий: опять оглянулся;

он еще видел Сергея Сергеевича, стоявшего за кулисами: Сергей Сергеевич, из-за кулис, смотрел на него, Макса, поч ти — говорил он — с мольбою;

и лишь увидев, после третьего шага, этот взгляд, почти умоляющий, он все-таки — замирая от страха — но все-таки — замирая от ужаса — до шел, наконец, до рампы.

Но стоять: перед рампой, было еще страшнее;

и выдержать эту первую паузу было — почти невозможно.

Он вышел на сцену — но зал еще не затих;

еще — он стоял перед рампой — еще слышался шорох, шепот, шуршание;

он заложил руки за спину;

и вот, понимая — нет, нет, он так не думал, он понимал это — понимая, еще и еще раз, что он должен выждать, дождаться, — добиться, — чтобы зал затих, наконец, он молчал, следова тельно: молчал перед рампой, заложив руки за спину, глядя в зал и не видя — почти ничего...

Страшно? — Да, очень страшно.

И чем дольше молчал он, тем тише делалось в зале, и его собственное молча ние — говорил он впоследствии — со всех сторон, как некая завеса, окружало и оку тывало его;

и в конце концов, когда сделалось совсем, совсем тихо — я помню это ощущение тишины, почти осязаемой, — он, Макс, разрывая завесу, вовремя, в самое время, но, я помню, каким-то неузнаваемым, не своим голосом — глухим и тут же пронзительным — начал, наконец, говорить.

— Вот я стою здесь, стою перед вами...

И это было, я помню, так, как будто тишина, сгустившаяся над залом, над сце ной, вдруг дала трещину, и рухнула, и обвалилась...

— Я стою здесь, один... я смотрю в зал... я говорю...

— Все пропало, все кончено...

И лишь на второй, на третьей, может быть, фразе — я еще сам не знаю, что я скажу — он вдруг попал в некий тон: и вдруг нашел некий жест — для него само го, Макса, — для меня, сидевшего в зале, тем более неожиданный — вытянул руку, ладонью вверх, к залу — сжал ее в кулак — и тут же, но очень медленно, вывернув ее, пальцами вниз, разжал — опустил...;

и вместе с этим тоном, жестом, нашел, ко нечно, и ту... да: волшебную, да: неподвижную точку, с которой уже сама собою, упала — во вновь образовавшуюся, сгустившуюся, собравшуюся вокруг него тиши ну — и следующая, четвертая, и следующая, пятая, фраза...;

и когда он нашел их, этот жест, этот тон, эту точку, спектакль, сразу же, пошел полным ходом;

страх ис чез и больше не возвращался;

и он, Макс, ни о чем, конечно, не думая, не успевая подумать, лишь с тихим и радостным удивлением отмечал про себя, что — вот, все получается, — сбывается, удается...

— Сегодня, один-единственный раз, я действительно к вам обращаюсь... вот сей час, вот здесь, на сцене и наяву... вот на этой сцене, вот здесь...

И это был, действительно, он, Макс, на сцене... не кто-нибудь... это он, Макс, на сцене и наяву, обращался к безмолвной публике, к темному залу...

Это он бросал вызов... это он... наконец-то.

И он был так собран, говорил он впоследствии, как, может быть, еще никогда не бывал... и таким острым было это ощущение присутствия... вот сейчас, вот здесь, вот на сцене... каким, может быть, еще никогда, никогда не бывало...

— Я еще сам не знаю, что я скажу... Я стою здесь один... один на сцене... один пе ред залом...

И это был совсем, конечно, не он... это кто-то стоял там, на сцене.

И он понимал, разумеется, что один какой-нибудь неправильный жест, неверная интонация, и все сорвется, все рухнет... Но неправильных жестов не было... почти не было, может быть... и только изредка, совсем ненадолго теряя ее, вновь и тут же вновь находил он, в самом себе, эту единственную, эту неподвижную точку... и как будто вновь, тут же вновь поднимаясь над самим же собою, со все обострявшимся ощуще нием присутствия, исчезая, отсутствовал.

Он был совершенно свободен, короче, полтора часа, на сцене и наяву.

Я же сидел, как зритель, среди зрителей, укрывшись и спрятавшись...;

и я сам не знаю, теперь, что еще сказать мне об этом спектакле, все-таки, все-таки состояв шемся.

Я помню смех в зале, когда, после краткой паузы, на сцене появился Сергей Сер геевич: принесший свои извинения...;

я помню вновь смех, когда появилась на сцене Лиза: объявившая, что сейчас ее выход...

Я ждал иного выхода;

я дождался его.

Все сбывалось;

все было правильно.

Текст пьесы? Да, вот он...

Алексей Иванович... наискось от меня... повернулся ко мне;

улыбнулся... кажет ся... в полумраке.

А ведь и в самом деле было некое сходство, необъяснимое, между ним и Перо вым, на сцене, просто Перовым...

И у него, Перова, по-прежнему и на сцене, был, конечно, вид человека, вошедше го откуда-то с улицы...

— Но мы всегда здесь, внутри, где бы мы ни были...

— А там?..

— Никакого там вообще, может быть, нет... вообще, может быть, нет...

— И я никогда, наверное... никогда не выйду отсюда...

— Но если нет никакого там, то нет и никакого, наверное, здесь...

— То есть как — никакого?..

Это Лиза говорила, я помню.

— Ведь вот же... вот эта сцена... вот здесь... и вот зал, и колонны, и, с вашего поз воления, зрители... И все это здесь, вот здесь... и мы сами, вот здесь... вот сейчас...

— И хотя мы здесь только играем... мы не могли бы играть, если бы нас здесь не было...

— Нам это только так кажется...

— Может быть...

— И значит, нет ни этого зала, ни этой сцены, ни этих, с вашего... вернее, с их позволения... зрителей...

— А все-таки мы стоим здесь — на сцене, они сидят — в зале...

— Конечно.

И я сидел в зале, конечно, как зритель, вместе со зрителями, и я не знаю, я не знаю по-прежнему, что сказать мне об этом, все-таки, но все-таки состоявшемся, еще раз, спектакле.

Я и пытался, я помню, увидеть его — как зритель, как если бы я ничего не знал ни о нем, ни о пьесе, не писал, не читал ее никогда. Я не мог, конечно, так увидеть его.

И он шел очень быстро, этот спектакль, быстрее, чем шли репетиции, и даже быстрее, или так мне казалось, чем шла та последняя, взятая мною в скобки, генераль ная, или проверочная, как иногда называют ее, репетиция, уже никакими замечания ми, обсуждениями, конечно, не прерывавшаяся.

Были, как уже говорилось, побочные, по настоянию Сергея Сергеевича введен ные мною мотивы;

не в них было дело.

— Да, оставим все это, — говорил, на сцене, Сергей же Сергеевич, — заблуж дения чувств, закулисные страсти... Чего, собственно, хотели вы, вашей пьесой, до биться?

— Сам не знаю, — отвечал, на сцене, Перов. — Все это увиделось мне однаж ды... в одну, очень зимнюю ночь... выход на сцену, уход с нее, может быть... Но в общем...

— Что же?

— Но в общем... речь идет о появлении какой-то иной... совсем иной точки зре ния, которая... в заданных нами условиях...

— Вами.

— Простите?

— Вами — условиях...

— Хорошо — мною... которая, следовательно, в заданных... мною условиях, поя виться, наверное, и не может... Она взрывает их, эти условия... Ведь мы всегда, всегда с кем-нибудь говорим, где бы мы ни были, что бы ни говорили... Мы выходим из одной роли — попадаем в другую, выходим из другой — попадаем в третью, и... и так далее, до бесконечности... И все всегда превращается, еще раз, в спектакль...

— В таком случае остается лишь замолчать.

— Превосходная мысль.

— Но долго молчать мы не сможем.

— Недолго. До первого смеха.

И взмахнув рукою, почти полный круг, на манер Фридриха, описав ею в воздухе, Сергей Сергеевич, уже много раз виденным мною жестом, вытянув руку и обратив ко всем прочим ладонь ее, с прижатыми друг к другу пальцами, как будто остановил действие, уже... да, уже приближавшееся, в общем, к концу;

все замерло;

Макс рядом с Лизой;

Дима, Аня и Юля;

Перов и Сергей же Сергеевич;

с неподвижными лицами, в отчасти нелепых, давным-давно, конечно же, отработанных позах стояли они на сце не — нет, не до первого, очень скоро, из глубины зала, послышавшегося, я помню, смеха, но, как и предполагалось, до тех пор, покуда их самих не охватил этот смех.

Юля, первой, засмеялась на сцене;

затем Дима;

затем уже — Макс.

— Вот так, вот так все кончается...

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.