WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

Алексей МАКУШИНСКИЙ МАКС роман ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © Алексей Макушинский. Макс. Роман. М., „Мартис“, 1998 © «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. 2007.

Печатается с разрешения и по просьбе автора.

http://imwerden.de 1 — Я поворачиваю обратно, — мне часто вспоминается теперь эта фраза, сказан ная когда-то Максом. Он сказал ее совсем просто, как что-то обыкновенное и не имею щее значения, — и тем более странно прозвучала она в окружавшей нас тишине.

Он достал сигареты и закурил. Потом очень медленно, как будто все еще разду мывая и сомневаясь, повернулся и пошел обратно, туда, откуда мы пришли. Я смот рел ему вслед, ничего не понимая, не в силах справиться с изумлением. Было очень холодно, я мерз без перчаток. Лес стоял огромный, притихший, заваленный снегом. В морозном воздухе уже угадывались сумерки.

Макс шел не оборачиваясь;

я догнал его.

— Но послушай, — сказал я, — ведь нас ждут… — Кто же? — так он ответил. Можно было подумать, что он и в самом деле не знает, кто нас ждет, куда мы шли, где мы находимся. Во всяком случае, разговаривать он не желал. Окурок он бросил в снег. Где-то высоко пролетел самолет, звук его был слаб и нерешителен, он как будто боялся спугнуть тишину этих январских — нет, еще декабрьских сумерек.

Вот так это вспоминается мне сегодня: заметенный снегом лес, где темнота уже притаилась между сосен, дымок Максовой сигареты — и этот на секунду образовав шийся зазор между событием и возможностью поверить в него, эта вдруг приотк рывшаяся и потом плавно, по мере того как он удалялся в сумерках, закрывавшаяся и наконец, когда я очнулся и пошел за ним вдогонку, окончательно захлопнувшаяся дверь.

Я поворачиваю обратно.

Под стук колес повторял я эту фразу, в душном купе, бессонной железнодорожной ночью. Я уехал из Москвы, самого странного на свете города, и вот теперь здесь, в ма ленькой и никому не ведомой деревушке на берегу Балтийского моря — поворачиваю обратно.

Мы здесь жили когда-то вдвоем;

я живу здесь теперь — один. Сейчас ранняя вес на, уже тепло, позавчера в ночь растаяли последние льдины, еще лежавшие у самого берега, когда я приехал. Я подолгу гуляю, сначала вдоль моря, потом захожу в дюны, и там, перебираясь с холма на холм, можно подглядеть самые неожиданные пейза жи. Ты идешь по мягкому, обволакивающему сапоги настилу из мха и красновато бурого вереска и вдруг, поднявшись на очередной холм, видишь, за отпрянувшими соснами — море, и это подобно Бог знает откуда зазвучавшей музыке. И только воз вращаясь обратно, я понимаю, что невольно и в точности повторил маршрут наших с Максом, когда-то, прогулок.

Время течет медленно. Один день похож на другой, я не считаю их. И эта нето ропливость меня радует, она сродни моим теперешним занятиям. Прошлое, в кото рое я хочу вернуться, прошлое, которое я хочу вернуть, подается с трудом и уступает понемногу.

— Я поворачиваю обратно, — сказал Макс. Он и в самом деле остановился, заку рил сигарету, посмотрел на горящую, потом погасшую спичку, потом медленно, как будто все еще раздумывая, сомневаясь, повернулся — и пошел обратно, туда, откуда мы пришли. Становилось все темнее, все тише. Макс бросил окурок в снег.

Темнота уводит куда-то в сторону, смешивает предметы, превращает лес в замок, изгиб дороги делает деревом. Мы шли, уже почти не разбирая тропинки, провалива ясь в снег, молча, — и вышли, наконец, к станции с тускло горевшими фонарями. Ста рые, круглые, с грустно прыгавшей минутною стрелкой часы показывали: половину шестого.

Макс постучал в окошечко кассы, и рука невидимой кассирши протянула нам билеты.

Дул холодный и злой ветер, заметал рельсы, рвал в клочья облака, выхваченные из мрака ко всему безразличной зеленоватой зимней луной.

Уже в поезде я что-то сказал ему, и он мне что-то ответил, что — я не помню, ка кие-то, вполне случайные фразы. В окне была ночь, далекие огни, внезапная станция, отражения наших лиц.

На другое утро он пришел ко мне.

— Я отказываюсь, я не иду дальше, — сказал он.

По ночам, прислушиваясь к шорохам и скрипам в чужом доме, где я снял ком нату, я чувствую окружающее меня пространство, со всеми его деревьями, дорога ми и домами, — чувствую, как оно растягивается, разбегается в разные стороны, стре мится вдаль, вширь, ощущаю, в самом себе, его растяжение, — напряжение, — пафос дистанций и расстояний, и уже засыпая, я провожу в нем линии, вычерчиваю узоры, соединяя далекое и близкое, уже бывшее и еще только имеющее быть. Две фигуры идут навстречу друг другу;

они идут странно медленно, все сближаясь и сближаясь, и кажется, им так никогда и не встретиться — и вдруг одна из них сворачивает куда-то влево и исчезает в тени неразличимых отсюда деревьев.

Вот так я впервые увидел Макса.

Холодным утром в начале августа мы шли навстречу друг другу по безлюдной улице еще спавшего дачного поселка, шли странно медленно, все сближаясь и сближа ясь, и казалось, мы так никогда и не встретимся, и вдруг он свернул куда-то влево, в одну из дач, и калитка с ржавым скрипом пружины захлопнулась за ним, и имен мы еще не знали, и так вот шли, безымянные, навстречу друг другу, и все-таки не встретились, потому что он свернул вдруг куда-то влево, и его еще не названное имя — Макс — по висло в воздухе, застыло и притаилось, чтобы вечером того же дня прозвучать, наконец, с достойной человека отчетливостью.

С тех пор прошло неправдоподобно много времени. Это был дождливый, сырой и темный август, с уже почти осенними красками, с уже пожелтевшими, хотя еще и не опавшими листьями и с тем потаенным, осенним ощущением жизни, которому я от давался тогда с такой непосредственностью и полнотой, на какую теперь уже, видимо, не способен. Я жил в опустевшем поселке, в пустом доме, один;

вставал рано;

проснув шись, выходил из дому — Макс, шедший мне навстречу, свернул вдруг куда-то влево;

калитка, с ржавым скрипом пружины, захлопнулась, помедлив, за ним.

Он шел, то вынимая, то снова засовывая руки в карманы, останавливаясь, глядя по сторонам;

и хотя лица его я видеть, конечно, не мог, что-то знакомое увиделось мне в этом смутном, неясном, от серой утренней дымки еще с трудом отделявшемся обли ке, — образе, — очертании;

что-то знакомое было в его походке, и в том, как смотрел он, шагая, по сторонам, и даже в том, как свернул он куда-то влево, в одну из дач (и калитка захлопнулась за ним…) — во всем этом было что-то… да, что-то, пожалуй, знакомое, уже виденное — быть может. Во всем этом было что-то — неведомое, не виденное — ни разу, увиденное — впервые.

Я остановился, постоял, повернул обратно — и пошел, как обычно, к станции, но: другой дорогой, краем леса, по узкой, с выступавшими из земли корнями, тро пинке, с высокими, по бокам ее, травами, мокрыми от ночного дождя. Шум поезда вдалеке — и вот он, через поляну, набирающий, отходя от станции, скорость, мелька ющий за деревьями, — и вот он уже исчезает в их чаще, и только шум его еще долго отзывается в воздухе.

И так же долго стоял я, — на опушке леса, один, — прислушиваясь, замерев, — с внезапным чувством: внезапного, чудесного пробужденья.

А вечером того же дня, когда уже начинало темнеть и в поселке загорелись уже фонари, я шел по той же улице, под совсем мелким, наискось, в отсвете фонарей, струившимся, падавшим и летевшим дождем, — прошел тот дом, и забор, и ту калит ку, куда он свернул утром, еще безымянный, — и вот кто-то догнал меня, посмотрел мне в лицо, пошел рядом. Вот так мы и кружим в пространстве, сближаясь, расходясь, догоняя друг друга.

— Я видел вас утром.

— Я тоже.

— Но и раньше мы виделись.

— Может быть.

— Где-то здесь, на этих улицах, в этом поселке.

— Пожалуй.

— Я не помню лишь вашего имени.

— Макс, — сказал он.

Вот так мы и кружим в пространстве.

Август: начало всего.

И на другое утро он сам зашел ко мне, оказался вдруг на пороге, и через заднюю, в глухом заборе, калитку мы вышли, я помню, в лес, и в лесу было совсем-совсем тихо, темно, были осины, орешник — с мягкими, мокрыми листьями, туман над поляной, влага, застывшая в воздухе;

и был, я помню, еще один, чуть более светлый, чем все ос тальные, смутно-дымчатый, тающий, — и еще, и еще один — последний, как потом оказалось — опять темный и снова пасмурный день;

и мы очень долго шли, вместе с Максом, куда-то, к дальнему шоссе, под дождем;

и потом весь вечер сидели у него, на веранде;

и придя домой я заснул;

и тут же проснулся;

и была уже ночь;

всплес ки, шорохи, падение капель;

внезапное волнение охватило меня;

я вышел на улицу.

Дождь кончился;

редкие звезды показались среди невидимых облаков. Я не зашел к нему — Максу;

в его окнах не было света. Я постоял у калитки, держась за нее руками;

я вспоминаю теперь это ощущение мокрой древесины под ладонями, неровной и труд ной;

мелких капель, навсегда остающихся на пальцах… И на другое утро, опять-таки, его уже не было там;

дверь была заперта;

и я побродил еще немного по улицам, по лесу, и в конце концов уехал, как и он, Макс, в Москву, в этот город, самый странный на свете — из которого я снова уехал: теперь — уехал теперь: сюда.

Отступая в прошлое, события и вещи меняют свою природу;

очертания их ка жутся воздушными, легкими — как очертания облаков, плывущих над морем;

вся тя жесть жизни из них исчезает;

вся смутность жизни исчезает из них. Сегодня ясный и солнечный, весенний балтийский день, один из тех дней, когда видно далеко до боли, когда, выйдя к морю, можно различить каждый в отдельности домик в соседней де ревушке километрах в пяти от нашей, и в том особенном, одновременно прозрачном и пронзительном свете, какой бывает, наверное, только здесь, у этого моря, с совер шенной отчетливостью, чуть-чуть подрагивая на ветру, проступают все ветви всех сосен, все ракушки, и даже тени их, следы на песке. События и вещи, отдаляясь, преобража ются. Отдаляясь, вещи, события влекут и чаруют нас — издалека… Но есть блаженные минуты, когда мы видим настоящее так, как видим обычно лишь прошлое, с той же отрешенностью, с тем же вниманием, как будто отсутствуя, но, может быть, именно по тому присутствуя в нем, — блаженные минуты, которые случаются с нами всякий раз неожиданно, сами собою, — на берегу моря, на повороте в какой-нибудь переулок… Театр же — на маленькой площади — был найден Максом случайно, во время его бесконечных блужданий по городу, блужданий, которые каждый день начина лись сначала, варьировали на разные лады все те же улицы, переулки и дома, и ох ватив и проиграв уже известное, прибавляли к нему всякий раз еще и малую толику неведомого — каковая на следующий день возникала вновь и чуть-чуть измененная, в ином порядке улиц и поворотов, осуществляла себя самое, прежде чем уступить место дальнейшему движению темы. В ту осень ветер с такой яростью набрасывался на город, с таким неистовством гонял по улицам листья, мусор, обрывки газет, что даже самые невнимательные из горожан, самые прохожие из прохожих то и дело останавливались, испуганно замирали — и подолгу стояли так, прислушиваясь, присматриваясь к чему-то, застигнутые врасплох. Людей, впрочем, немного было на улицах.

Он как будто впервые открывал для себя этот город, самый странный на све те (этот город, из которого я уехал — и который отсюда, теперь, кажется мне чем то почти немыслимым, невозможным: как если бы его никогда и не было вовсе…);

однажды, выходя из дому, посмотрев на небо — с разорванными, то и дело меняв шими свои очертания, сливавшимися и вновь, друг от друга, отделявшимися облака ми, — с мгновенными просветами, проблесками: голубизны, синевы, как будто тоже летевшей, улетавшей куда-то и словно выцветшей, вылинявшей на ветру, — выходя из дому, посмотрев на небо и опуская глаза, я вдруг увидел его, Макса: в проеме арки, совсем неожиданно.

Я выбежал в переулок;

я увидел его со спины, уходящим. Чем дальше он ухо дил, тем яснее, удивительным образом, вырисовывался на фоне деревьев, листьев и облаков.

И почему-то я не окликнул и не догнал его: я до сих пор не знаю и не могу по нять почему…;

Макс же шел и шел дальше и после бесчисленных поворотов, углов и арок, бесконечных переходов из света в тень и обратно, в очередной раз прибавив неведомое к известному, очутился на маленькой, совсем маленькой площади, образо ванной углом одного дома, торцом другого, стеной третьего: — и вот, в глубине ее, на повороте в уже совсем ему, Максу, незнакомую улицу — такой же, как и все остальные на площади, — маленький, двухэтажный — старый и ветхий, — и так же косо стояв ший, — и все-таки выделявшийся из всех остальных, — с жестяным навесом над веду щими к входу ступеньками, — с цветными, раскрашенными и разрисованными пла катами, афишами в окнах, — черно-белыми, очень блеклыми фотографиями: — вот, следовательно, в глубине площади, еще один дом: театр, следовательно, на маленькой площади.

То ли ему показалось, то ли и в самом деле ветер вдруг начал стихать, смиряться, сдаваться… Он постоял у афиш, посмотрел на плакаты и еще, должно быть, раздумы вая, зайти или нет, поднялся по ступенькам, взялся за (медную, тяжелую…) ручку — и тут дверь вдруг сама собой распахнулась: наружу, едва не сбив его с ног, — и — смут ной тенью в темном проеме, заполняя его собою — высокий, с удивлением смотрев ший на него человек оказался вдруг перед Максом. Макс, уступая ему дорогу, сделал шаг влево: тот (уступая дорогу Максу…) — туда же;

Макс вправо: тот тоже;

— и они еще пару раз столкнулись друг с другом, прежде чем, неожиданно рассмеявшись, тот не отвел его в сторону, решительной и твердой рукою.

— Входите, входите же, наконец, — сказал он (смеясь…).

— А я и не знал, что здесь театр, — ответил на это Макс (не в силах справиться с замешательством…).

Но тот уже выходил, и дверь плавно, уже не заботясь о ветре (который и в самом деле начал как будто стихать…), закрылась за ним — вышедшим: и за вошедшим, со ответственно, Максом.

Человек, столкнувшийся с ним в дверях и сказавший входите, был Сергей Сергеевич, устроитель и режиссер (как называл его впоследствии Макс…): тот, кому много позже, в холодный, почти январский, еще декабрьский вечер, предстояло ждать нас и не дождать ся: ведь мы повернули обратно (с чего я и начал…), дошли в темноте до станции и возвра тились в город.

Спускаясь же вновь по ступенькам, он, то есть Макс, обнаружил, что день, ветер и осень оборвались и закончились за те несколько, предположим, минут, которые он провел там, внутри, в вестибюле театра, рассматривая афиши и покупая, на ближай ший спектакль, билет. Были сумерки — уже почти зимние;

ветер, действительно, стих (смирился и отправился восвояси…);

облака исчезли;

просветы и проблески: в голу бизну, синеву — затянулись, закрылись;

и вместо всего этого пошел снег с дождем, холодный, липкий и скользкий;

пошел, повалил, в ранних сумерках, залепляя глаза, лицо, руки, усиливаясь и как будто сгущаясь;

Макс, завернув за угол и пройдя, может быть, несколько — по совсем незнакомой ему и, значит, тоже впервые открытой им улице — все таких же, старых и ветхих, и так же косо стоявших домов, услышал вдруг где-то вдали, но потом все ближе и ближе: гул, грохот и дребезжание, каковые, подоб но сумеркам, снегу, нарастали, усиливались — покуда, за выступом предпоследнего, за углом последнего дома, перед ним не открылся огромный, ревущий, полный ма шин, людей, возбужденья проспект, безусловно и решительно знакомый ему. И когда он вышел на этот проспект, что-то, в нем самом, закружилось, смешалось и спуталось;

возбуждение передалось ему;

гул и грохот его оглушили;

и с чувством мгновенной го речи, неожиданного бессилия, внезапного, может быть, поражения пошел он, сквозь мокрый снег (гул и грохот…) — к троллейбусной, например, остановке.

Да, в самом деле: я поворачиваю обратно, сказал Макс;

и вот теперь здесь, в этой ма ленькой, никому или почти никому не ведомой деревушке — прислушиваясь к шуму прибоя за дюной и вдыхая влажный, морской, сквозь уже по-весеннему распахнутое окно влетающий в комнату ветер — я провожу линии, вычерчиваю узоры, соединяя далекое и близкое, уже бывшее и еще только имеющее быть.

Три точки в пространстве: я поворачиваю обратно, сказал Макс, и мы повернули обратно, дошли в темноте до станции, и рука невидимой кассирши протянула нам билеты;

входите, входите же, наконец, сказал Сергей Сергеевич, устроитель и режис сер — и театр был найден, ветер стих, блуждания, сами собой, прекратились;

и еще когда-то — Бог знает когда — когда-то и где-то — Бог знает где — в глубине и отда лении — была рассветная, еще спавшая дачная улица, по которой мы шли с ним на встречу друг другу, все сближаясь и сближаясь — и вот калитка, с ржавым скрипом пружины захлопнувшаяся за ним. И есть еще это теперь — шум прибоя за дюной и влажный, морской, влетающий в комнату ветер — теперь, в котором я надеваю пальто и выхожу на берег, чтобы в том особенном, одновременно прозрачном и пронзитель ном свете, какой бывает, наверное, только здесь, у этого моря, увидеть наконец — ки лометрах в пяти отсюда — каждый в отдельности домик.

Сергей Сергеевич, столкнувшийся с Максом в дверях (им, Сергеем Сергеевичем, возглавляемого театра…), был, в самом деле, высок: высок, худощав;

он говорил очень медленно, растягивая слова, и растягивая их, посматривал то и дело на своего собесед ника, как будто желая проверить, на месте ли этот последний;

убедившись же, что со беседник на месте, продолжал, откуда-то сверху, растягивая слова, говорить — причем руки складывал на груди и шевелил потихоньку пальцами.

Впоследствии, много позже, он ждал нас — и не дождался;

разговаривая, может быть, с кем-нибудь (из уже приехавших…) — растягивая слова, отрываясь от разгово ра, — подходил он, должно быть, к окну — руки складывал на груди, шевелил пальца ми — и всматривался, должно быть, в сгущавшиеся, морозные сумерки, в которых — но этого он не видел — мы шли к нему с Максом: и потом вдруг остановились, помедлили, повернули обратно. Он видел лишь край забора, сосну — сосну, которая, когда я сам смотрел на нее, казалась мне прекраснейшей из сосен, высокая, с нежным краснова тым стволом и одной, очень длинной, выбивающейся из общей игры ветвей, веткой, тянущейся к самому дому, — и дальше (видел он…): поле, опушку леса, морозные су мерки… Нас, повернувших обратно, он видеть, конечно, не мог;

мы же, проваливаясь, как сказано, в снег, не разбирая тропинки, лесом и краем леса, вышли, как сказано, к станции, с тускло горевшими фонарями.

И мне странно думать теперь, что эта тропинка, протоптанная кем-то в снегу, была той же, с выступавшими из земли корнями и мокрой травою тропинкой, по которой, впервые увидев его, Макса, еще безымянного, шел я некогда — к той же, к той же самой, удивительным образом, станции…;

Макс, постучав в окошечко кассы, положив билеты в карман, подошел к перилам, сгреб снег ладонями, скрутил снежок и с внезапной, мгновенной улыбкой, бросил — в ближайшее дерево.

— Странно, не правда ли?

— Да, правда, странно.

Странно думать, еще и еще раз, что это была та же самая станция, — та же кас са и те же скамейки, — и те же дома вдалеке, — и те же деревья вокруг;

и мы стояли вдвоем, на платформе, в снегу;

и заметая рельсы, злой ветер рвал в клочья, над нами, зеленоватой зимней луной выхваченные из темноты облака;

и он, Макс, я помню, то отходил к перилам, то возвращался к краю платформы, и смотрел — казалось мне:

с нетерпением — в ту сторону, откуда, из-за дальнего леса, должен был появиться, упорно не появлялся — и вот, наконец, появился — пригородный, своим длинным и ярким лучом осветивший, на мгновение, станцию — в последний раз — скамейки, кассу, перила, нас самих, наверное, поезд.

На другое утро он пришел ко мне, как уже говорилось. Я не ждал его;

я услышал звонок, открыл дверь и увидел его на пороге. Он снял пальто, стряхнул снег.

— Ты дашь мне кофе?

— Конечно.

И покуда он пил свой кофе — одну чашку и сразу за ней другую — я смотрел на него, я помню, и в снежном, зимнем, утреннем свете, наискось падавшем на него из окна, лицо его показалось мне вдруг изменившимся, — странно-отчетливым, — не привычно-определенным.

— Я отказываюсь;

я не иду дальше.

— Как хочешь… Мне-то, впрочем, уже все равно.

— Мне тоже. И тем не менее, давай, наконец, объяснимся… И когда мы, наконец, объяснились, он, Макс — допив, наконец, свой кофе — снова вышел на улицу — или, вернее: во двор — прошел под аркой, пересек, не сворачивая в него, тот переулок, в котором я увидел его когда-то, со спины, уходящим, — прошел мимо трех, с одной, и трех, с другой стороны, очень старых, но и очень хорошо сохра нившихся, бледно-зеленой краской выкрашенных домов — совершенно ясно я вижу их:

отсюда, издалека — свернул налево, направо и сам не зная, должно быть, куда, зачем он идет, пошел, значит, дальше, все дальше, по еще тихим, пустынным улицам, переулкам, по еще чистому — а впрочем, уже тронутому первыми, робкими следами прохожих (ло патами дворников…) снегу — чтобы (как я впоследствии выяснил…) встретить вдруг — в трамвае с обледеневшими стеклами — некоего, еще не введенного мною на эти стра ницы персонажа моей истории (если это история…);

и проехав с ним, в обледеневшем трамвае, три или четыре, может быть, остановки, еще очень долго кружил, должно быть, по городу — и только под вечер возвратился, должно быть, домой: в свое (так я думаю теперь…) — решительно неописуемое жилище.

В самом деле: есть вещи, поддающиеся, и есть — не поддающиеся описанию.

Первые могут случиться на бумаге — и бумага не рвется;

о вторых мы только упоми наем с опаской… Есть вещи, поддающиеся, и есть — не поддающиеся описанию. Деревня, к примеру, где мы жили когда-то вдвоем и где я живу теперь, поворачивая обратно, один, — эта маленькая, никому или почти никому не ведомая деревушка, с ее редко стоящими домиками и ветром, гудящим в высоких соснах, — с ее солнцем, луной и звездами, — утренним холодом, пронзительным светом, — и с этими ранними вечера ми ее, когда сверху, с дюны, она вся просматривается насквозь, и за деревьями, сквозь голые ветви, виден и дальний лес, и поле, и — черной чертою — шоссе, и последние белые пятна уже осевшего, как будто тающего в сумерках снега, и дым над крышами, почти неподвижный: медленно, совсем-совсем медленно поднимается он над редко стоящими домиками — исчезая, теряясь: в еще прозрачном, уже застывшем, протяж ными, розовыми, закатными полосами расчерченном небе, — деревня эта относится, без сомнения, к первым, поддающимся описанию вещам. Но те, вторые, неподдаю щиеся, ускользающие — — Отсюда, из этой маленькой и без всяких сомнений поддающейся описанию де ревушки, тот, там, покинутый мною город (со всеми его проспектами, площадями и улицами…) кажется мне чем-то почти немыслимым, невозможным: как если бы его никогда и не было вовсе.

А между тем он был, есть;

и он не просто был, есть, но в нем и есть, и были, разу меется, некие — более или менее старые — в общем и целом, вопреки всему и несмот ря ни на что — еще возможные улицы (переулки, дома;

проходы, арки, дворы…).

Они есть, они были;

и я сам — я, живущий теперь здесь, поворачивая обратно — я сам жил когда-то на такой улице, в таком дворе, в таком доме.

Я знал этот город;

я даже любил его — время от времени;

но я уже никогда, навер ное, не забуду того ощущения — невозможности, которое вдруг охватывало меня — я садился, к примеру, в троллейбус — на каком-нибудь новом, огромном, полном машин, людей, возбужденья проспекте, в каких-нибудь снежных, ранних, текущих и растекав шихся сумерках, когда все грохотало, гремело, — кружилось и путалось, — вспыхивало и гасло…;

или в том же троллейбусе, например, подъезжавшем к мосту и въезжавшем на мост, когда, подняв голову, я видел вдруг его — да, его, увы, Максово — с позволенья сказать — жилище, темной громадой нависавшее над рекою: над другими домами, над городом.

Дом его, и улица, на которой стоял этот дом, и все прочие, на этой улице и вок руг его дома, дома описанию решительно не поддаются — и я их не буду, конечно, описывать.

Они огромны, они все заполняют собою;

а между тем им словно не хватает чего то, в них словно отсутствует нечто.

Они есть, они были;

их как бы — нет, как бы — не было: так думаю я теперь.

Странный город;

удивительный город.

Название его сохранилось: Москвою называется он.

Но даже немногие, еще сохранившиеся названия (улиц и переулков, бульваров и площадей…) звучат как будто вполголоса, не доверяя самим себе;

прочие, новые — ничего не в силах назвать;

все тонет — в безымянной безмерности.

Все безмерно, огромно;

и все кажется — взорванным;

развалившимся на куски;

распавшимся на какие-то отдельные части;

фрагменты, уже почти не связанные друг с другом… Нет, нет, думаю я теперь, то, что не поддается описанию, описывать, конечно, не следует. Я скажу — о нем;

я не позволю ему — явиться, самому сказать о себе:

здесь, думаю я, здесь, в этой маленькой, за дюной притаившейся деревушке, с ее редко стоящими домиками и черной чертою шоссе, с ее ранними, долгими вече рами, когда сверху, с дюны, она еще вся просматривается насквозь, но уже гаснет, синеет, густеет, замирает над соснами небо, и над дальним лесом, пробиваясь сквозь синеву, уже появляются первые, редкие и робкие звезды, и дым над крышами уже сливается с темнотою, — и спустившись с дюны и принеся дров, я тоже растапли ваю, в углу комнаты, круглую, железную печку, — и прислушиваясь к потрескива нью поленьев, дрожанию воздуха, ворошу кочергою в огне, — и снова сажусь за стол, и зажигаю лампу, и беру в руки вот эту, недописанную утром страницу: здесь, еще и еще раз, — здесь, на этой странице, на этих страницах, ему, призрачному, нечего делать. И — хватит пока об этом.

Он же, Макс, возвратившись домой, — заснув и снова проснувшись, — и пре одолев, вслед за тем, полугодовое пространство, через которое (подбрасывая поленья в огонь…) я перескакиваю с помощью двух каких-нибудь слов (полугодовое, пространс тво…) и которое там, тогда, для него, было плотной, не пропускающей или почти не пропускающей света чередою точно и тщательно пригнанных друг к другу дней, ве черов и утр, — преодолев, значит, все-таки, это огромное (как ему, должно быть, каза лось…) пространство подъемов и спадов, засыпаний и пробуждений, разочарований и надежд, — Макс, почти неожиданно для себя самого, изменив направление, переставив флажки на карте, оказался — тоже и впервые оказался вдруг здесь, в этой маленькой, еще и еще раз, никому или почти никому не ведомой деревушке на берегу Балтийского моря: и плотная череда дней сделалась вдруг прозрачной. — Я еще сам не знаю, куда я пойду;

я так долго готовился к этому, теперь и здесь, поворачивая обратно, наконец, наконец-то, начавшемуся движению;

я думал о нем постоянно;

но я еще сам не знаю, куда, по каким дорогам пойду я. Я вижу, конечно, ближайшее (доступное, позднее…): ту зиму, с которой я начал — я поворачиваю об ратно — или, скажем, его, Максов, только что мной упомянутый, — или, скажем, мой собственный, вслед за ним, через месяц, первый и как бы предварительный приезд в эту маленькую, за дюной притаившуюся деревушку, ни ему, ни мне дотоле неведо мую…;

лишь с трудом различаю я — за всем этим, где-то вдали — еще совсем, конеч но же, смутные, дрожащие и колеблющиеся очертанья каких-то, совсем иных, совсем и даже неправдоподобно далеких времен — некий август: дождливый и темный — не кую осень: удивительно-ветреную — некую, опять-таки, зиму: ту зиму, с которой я начал и которая (потому-то я и начал с нее…), смыкая раннее с поздним, относится и к поздним и к ранним — или так мне кажется — временам. Я еще сам не знаю, куда я пойду;

я уже отметил их — как на карте — на этих страницах: и некий август, и некую осень, и некую зиму (три точки в пространстве…);

я хотел бы отметить их сразу все, эти разные (так думаю я теперь…) самой природой своей, своей окраской, звучанием, значением и смыслом друг от друга отделенные времена;

отметить, предположим, на карте еще некую, и еще, и еще некую зиму, холодную, теплую, никакую;

отметить и некую, скажем, весну;

и некое лето;

и еще некую осень;

они приближаются, они на плывают друг на друга — как льдины, наплывающие на берег;

собрать их, расставить их по местам: вот задача, может быть, невыполнимая.

Все тихо вокруг;

утро;

утренний холод.

Я еще сам не знаю, куда я пойду;

я был на море (где уже нет никаких, разумеется, льдин…);

я зашел, на обратном пути, в ту (как он называл ее…) — совсем рядом с моим домом — мансарду, которую снимал здесь некогда Макс, — род надстройки над некими службами (как он называл их…): дровяной сарай, погреб — с крутой наруж ной лестницей и крытым, неловко повисшим над землею балкончиком перед дверью.

Она пустует теперь;

я попросил открыть ее для меня;

там ничего не изменилось с тех пор. Там те же, обитые досками, стены;

и тот же запах: хвои, смолы;

и та же, под ска том крыши, кровать;

и то же окно;

и то же кресло возле окна… Доступное;

позднее.

— Я поворачиваю обратно, — сказал Макс;

и на другое утро объяснившись со мною, возвратившись домой, заснув и снова проснувшись, и преодолев, вслед за тем, шесть — нет, пять — очень долгих, как, наверное, казалось ему, из пробуждений и засыпаний, подъемов и спадов, надежд и отчаяния сотканных месяцев, вдруг, переста вив флажки на карте, оказался, к своему собственному удивлению, — здесь: и плотная череда дней сделалась вдруг — прозрачной. — Он приехал в начале июня;

сошел с автобуса на обозначенной лишь столбиком и скамейкой остановке у въезда в деревню, и проводив его до поворота глазами, остал ся — один, в мгновенной, после шума, движенья, мельканья со всех сторон обступив шей его тишине. Было раннее, еще совсем раннее утро. Пахло морем, песком, про странством. Он сел на скамейку и закурил;

спешить ему было некуда. Он вытянул ноги;

он посмотрел на небо: по небу, уже освещенные солнцем (встававшим у него за спиною…) бежали легкие, белые, быстрые — лишь очень и очень редко, раз или два в году, в какой-нибудь, скажем, весенний, холодный и ветреный день, бывают такие там, в том городе, из которого он уехал — морские, быстрые, легкие, снизу, встававшим солнцем освещенные облака.

Спешить ему было некуда. Он сидел на скамейке, курил, смотрел на небо, на белый песок у обочин, и думал, как это часто бывает после бессонной — почти бессон ной — под стук колес — ночи, ни о чем в отдельности, обо всем, значит, одновремен но. Вот, думал он, может быть, вот, поезд, бессонная ночь, и какие-то станции, какие то полустанки, и электричка, и шоссе, и автобус, и море, мелькнувшее между сосен… А ведь оно где-то здесь, совсем рядом, за дюной: сколько лет я не видел его?.. И надо сейчас идти, и искать, и спросить у кого-нибудь дорогу… У меня записан адрес… да, вот он: название дома… И как мы шли, молча, проваливаясь в снег, в темноте… и уже полгода: полгода назад… И что же… нет… все равно… Промчалась, обдав его ветром, машина;

исчезла: за поворотом;

и он вдруг очнулся, встал, и посмотрел еще раз вокруг — и снова сел на скамейку. Уходить ему не хотелось;

ему хотелось сидеть и сидеть так, смотреть, обо всем — или уже ни о чем, быть может, не думая, на белый, уже отсвечивавший на солнце песок у обочин, на небо, с легкими, быстрыми, летевшими прочь облаками…:

— Жизнь, подумал он вдруг (с той внезапностью, которая бывает свойственна на шим самым удачным мыслям…) — жизнь находит, но жизнь и теряет вдруг свою — тему. Она становится жизнью — о чем-то, и потом опять превращается в жизнь — просто так, ни о чем.

— Просто так, ни о чем… И на сей раз в другую сторону промчалась машина, обдав его ветром;

и покинув, наконец, эту обозначенную лишь столбиком и скамейкой остановку у въезда в деревню (мы очень часто сидели здесь, позже, по вечерам…) — Макс, после недолгих поисков, нашел и, договорившись с хозяйкой, снял — сначала на месяц, а затем и на все лето — свою, с тех пор ничуть не изменившуюся мансарду, с ее крутой наружной лестницей, за пахом хвои — и широким, почти во всю стену, выходившим в поле окном, — в котором, осматриваясь, тут же и разумеется, увидел он — уже по дороге замеченное им, быть может, — или, может быть, как раз не замеченное им по дороге и тем более поразив шее его своим внезапным появленьем в окне — в солнечной тающей дымке — на краю поля — дерево: с огромной, круглой, как будто парящей — в дымке, в воздухе — кроной и странно зыбкими, размытыми очертаниями ствола.

Это дерево (собственно: липа…) — вот оно;

его видно и с дороги;

почти всякий раз, проходя мимо, останавливаюсь я перед ним;

иду дальше;

вновь оборачиваюсь.

Конечно, теперь, без листьев, оно выглядит совсем по-другому;

зато теперь, и толь ко теперь, я вижу, как разбегаются в разные стороны и в то же время переплетаются, образуя единое целое, его черные, тогда, в начале июня, невидимые за листьями ветви;

ствол его тоже виден теперь;

увитый плющом, тогда, он казался простым началом кро ны, не столько поддерживавшим, сколько соединявшим ее: с землею, травою… — И почему же я думал… неважно… неважно… — Жизнь находит, но жизнь и теряет вдруг свою тему… И наверное, никого, ни одного человека в то утро не было на море;

солнце, мер цающей полосою, бежало к берегу по воде.

Время течет медленно;

один день похож на другой — и он их тоже, наверное, не считал. Он бродил по дюнам, по берегу, слушал шум волн, шум ветра, хруст песка под ногами;

он сходил в дальний лес (за шоссе…);

он побывал в соседней деревушке (километрах в пяти от нашей;

там была — и есть — почта;

он позвонил мне…);

и каж дый вечер, и каждое утро, проснувшись или перед тем, как заснуть, смотрел, должно быть, в окно — возле которого, впервые приехав к нему сюда (через месяц, в начале июля…) — и еще сам не зная, конечно, не подозревая и не догадываясь, чем станет для меня эта маленькая, за дюной притаившаяся деревушка, — возле которого я и обна ружил его, я помню: в кресле, с брошенной на пол книгой.

Дождь, начавшийся еще там, в Москве, и сопровождавший меня всю дорогу, здесь сменился, на мгновенье, туманом;

в окне, в тумане было видно лишь это огромное — вот оно: еще и еще раз — в тумане, на сей раз, как будто уплывшее дерево;

почти минуту молчали мы, может быть;

и когда он повернулся ко мне, наконец, лицо его — в сером, темном, дрожащем и тающем свете — вновь показалось мне изменившимся, — знако мым, — неузнаваемым;

и обернувшись, он посмотрел на меня: почти так же, быть мо жет, как он смотрел, только что, на это дерево, окутанное туманом: внимательно, от решенно…;

и вдруг улыбнулся;

и спросил меня, как я доехал;

и сказав мне, я помню, что-то насчет плохой погоды, серых туч, нависших над морем, отвел меня в этот (дере вянный, хотя и с кирпичным фундаментом, и с очень острой, высокой, взлетающей в небо крышею…) — в этот дом, следовательно, где я и живу теперь: снова, по-прежнему;

и было, я помню, еще несколько, почти таких же, дождливых, пасмурных дней;

и те перь уже вдвоем мы бродили вдоль моря, по дюнам;

и по самой кромке воды доходи ли, всякий раз, до разрушенного, давным-давно разрушенного, должно быть, причала (почерневшие, покрытые водорослями, из простых бревен, опоры — каждая со своим отражением — вот и все, что осталось теперь от него…);

и поднимались в дюны, где уже цвел — лиловым, фиолетовым — вереск;

и снова спускались к воде;

садились, если не было дождя, на песок;

о чем-нибудь иногда говорили.

— Подумай, — сказал он мне как-то, — вот мы сидим здесь, на берегу моря, на краю мира… И — что же?

Нет, ничего.

У этой мысли не было — и нет — продолжения;

а между тем, я прекрасно по нял — еще лучше я понимаю ее теперь;

и мне так же странно думать теперь — на берегу моря — о мире, оставшемся где-то там, в отдалении, никакими, например, ки лометрами, конечно же — не измеримом.

А здесь, теперь, на море — здесь уже не только нет — льдин: уже последние пят на снега, еще совсем недавно, вчера или позавчера, лежавшие в тех тенистых местах, где пляж переходит в дюну, растаяли, исчезли, забылись;

уже почти по-летнему, со греваясь на солнце, пахнут сосны смолою… И чему-то я учусь у них — терпенью, мол чанью — у этих сосен, теперь — у этих волн, набегающих на песок, — у этой чайки, с протяжным криком улетающей вдаль… И потом, я помню, все, в одну ночь, изменилось;

дождь кончился;

небо взлете ло вверх;

и в том особенном, одновременно прозрачном и пронзительном свете, какой бывает, наверное, только здесь, у этого моря, расступились и как будто раздвинулись сосны;

расступились, в деревне, дома (изгороди, сараи, колодцы…);

и он, Макс, в бли жайшем к нам — в тридцати километрах отсюда — курортном, так скажем, поселке, купил — я же, на чердаке моего дома, обнаружил другой, очень старый, но еще вполне пригодный к употреблению велосипед;

и каждый, почти каждый день ездили мы куда нибудь — в ту сторону, например, где скрылся сначала один, привезший его, Макса, затем другой, опять-таки, меня самого привезший в эту деревню автобус (и, значит, как говорил Макс, дальше, вдоль моря…) — по ровному, понемногу, впрочем, отходившему от линии берега, с белым песком вдоль обочин, шоссе;

доезжали до перекрестка, — сво рачивали направо: к морю, — и тут же опять налево, — или ехали прямо, удаляясь от линии берега, все дальше и дальше, все быстрее и быстрее;

Макс, крутя педали, пригнув шись к рулю, то и дело поднимал голову, смотрел вокруг, вдаль;

я сам, выпрямляясь в седле, смотрел на Макса, на мелькавшие мимо деревья, поляны, облака над темными соснами;

одним махом, все быстрей и быстрее, проезжали мы пять, десять, пятнадцать, иногда, километров;

и вдруг останавливались;

и он, Макс, с перекинутой через раму велосипеда ногою, — и я сам, переводя дух, замерев, — и мы оба, прислушиваясь, по долгу стояли так, в мгновенной, все той же, после ветра, шума, движенья, возбужденья, стука и скрипа, — со всех сторон обступавшей нас тишине.

И бывали, я помню, дни очень сильного ветра, когда все билось: в испуге, трепе тало: в тревоге, и все листья всех кустов, всех деревьев поворачивались своей обычно невидимой, светлой, другой стороною, и на море, вечером, мокрый, то и дело зали ваемый водою песок — из узкой кромки превратившись в широкую, далеко-далеко уходящую полосу — отсвечивал, почти яростно, розовым, красным, — и вдруг: си зым, серым, зеленым, — и вдруг опять: красным, — ярко-красным, — затихающе-ро зовым… И бывали, напротив, совсем жаркие, почти душные дни, когда море лежа ло неподвижно, безмолвно, и совершенно отчетливо, вплоть до отдельных завитков, сгущений и прорезей, отражалось в нем неподвижное, с дымчатым краем, бессиль но, безмолвно повисшее облако, и только вдруг, непонятно откуда, приходила, на катывалась и с глухим звуком, как будто полым внутри — как если бы она и эхо свое приносила с собою — ударялась о берег одна-единственная, мелкая, неуверенная волна;

и дни такого тумана, что, выйдя на море, не видели мы ни моря, ни сосен, ни друг друга, вообще ничего;

и потом опять ясные, жаркие;

прохладные, ясные дни;

и мы вновь отправлялись, на велосипедах, куда-нибудь;

и если не ехали дальше, вдоль моря, пересекали шоссе — и значит, ехали от моря, вглубь: туда, где прибрежная низменность сменяется холмами, полями и перелесками, и уже нет поселков, нет деревень, и только одинокие хутора возникают вдруг за деревьями.

— Был, значит, некий август, начало всего… — И была, значит, некая осень, — он улыбнулся, — начало — чего-то… — Сколько же времени прошло между ними? Год или два года, быть может?

— Два года, — сказал он. — Но сколько бы времени ни прошло между ними, это уже не имеет значения: и как если бы, — так или примерно так он сказал, — они, тот август, та осень, лежали в каких-то, друг с другом почти не связанных временах, в ка ких-то, почти не соотнесенных друг с другом пространствах… — В самом деле, — сказал я, — есть ведь разные, совсем разные времена. Они не просто переходят друг в друга, вообще, может быть, не переходят друг в друга, — но разделенные самой своей природой — окраской, звучаньем — существуют как бы сами по себе, несравнимые с предыдущим, несопоставимые, — сказал я, — с последующим… Собрать их, расставить по местам: вот задача, может быть, невыполнимая… Он опять улыбнулся: — и сидя где-нибудь, на склоне холма, у обочины, глядя вдаль, вниз, — в долину, с одиноким, окруженным деревьями хутором, — полем, уже начавшим желтеть, — аистом, блуждающим по полю, — далекой цепью поросших ле сом холмов, — мы говорили, уже отстраненно, об этих разных, самой природой своей, своей окраской, звучаньем, значеньем и смыслом отделенных друг от друга, — несрав нимых и несопоставимых друг с другом, — уже отмеченных или еще не отмеченных мною на карте, — уже введенных или еще не введенных в историю временах;

и вечером, в сумерках возвратившись в деревню, вновь говорили о них — в его, Максовой, повис шей над землею мансарде (дерево, дерево за окном…) — или, скажем, на остановке (столбик, скамейка…) — или вновь, допустим, у моря, еще озаренного последними, за катными, быстрыми, по облакам, по воде пробегавшими отблесками, — или уже, до пустим, погасшего, но еще долго, еще бесконечно долго, тихим, затаенным и призрач ным, как будто внутрь повернутым светом светившегося в темноте. И говоря со мною о разных, совсем разных временах и событиях — как будто (или так мне казалось…) отда вая их: в мое распоряжение, в мое, если угодно, ведение — с рук на руки (или так мне казалось…) передавая мне свою, нашу жизнь, — он вдруг умолкал, смотрел на воду, пе ресыпал руками песок;

шум волн окутывал нас на мгновение…;

и на другой день вновь ехали мы куда-нибудь, дальше, вглубь, все равно.

Там есть один холм — там, в глубине — один-единственный холм, с которого, в яс ные дни, видна бывает, вдруг, тоненькая, за всеми прочими холмами, полями, чуть более светлая, чем лес, синеющий на горизонте, чуть более темная, чем небо, синеющее над ле сом, тоненькая, совсем тоненькая, темно-синяя полоска — чего же? Это море, удивитель ным образом, море, бесконечно далеко отступившее, внезапно, безмолвно и призрачно возникающее за всеми полями, холмами, между лесом и небом, сливаясь с ними, отде ляясь от них… Как август, — сказал мне Макс. — Как август, как август.

По ночам, прислушиваясь к шорохам и скрипам в чужом доме, где я снял ком нату, я провожу, как сказано, линии, я вычерчиваю, как уже говорилось, узоры;

я хо тел бы разметить его сразу все, целиком — как карту — это огромное, со всеми его дорогами, — холмами, полями, — мостами и реками, — без конца расширяющееся, блаженной тревоги исполненное пространство;

совершенно отчетливо, внутри, в себе, засыпая, я чувствую его напряжение, — растяжение, пафос дистанций;

я стараюсь удержать его, собрать его;

не позволить ему разбежаться…;

с радостью, наконец, я отмечаю в нем, — как на карте — некий — совсем иной город (в отличие от Москвы утративший свое название…) — город садов, дворцов, набережных, — мостов и кана лов, — куда мы отправились вместе с Максом, в конце лета и прежде чем возвратиться в Москву, всего на несколько дней.

И было, я помню, уже почти по-осеннему холодно, когда мы стояли, в последний раз, на обозначенной лишь столбиком и скамейкой остановке у въезда в деревню;

и в уже почти по-осеннему тонком, прозрачном и тихом воздухе кружились, я помню, ложились на землю, на асфальт, на белый песок у обочины, — первые, желтые листья;

и Макс, я помню, выходил на середину шоссе, и смотрел в ту сторону, откуда — из за дальнего, опять-таки, леса — должен был появиться, и очень долго не появлялся, опять-таки, — и вот, наконец, появился — внезапно и призрачно — показался, при близился и подъехал автобус;

и садясь в него, с передней площадки, и в последний раз, уже из окна, посмотрев на столбик, скамейку, я вдруг понял, что я вернусь, — что очень и очень скоро (зимою? весною?..) вернусь я в эту маленькую, за дюной притаив шуюся деревушку, — с ее соснами облаками, — безусловными облаками, несомнен ными соснами, — и что если вообще когда-нибудь, где-нибудь, то именно здесь, очень скоро, начнется это — движение куда-то (неизвестно куда…), приближение к чему-то (непонятно к чему…), это — поворачивание обратно, к которому я так долго готовил ся, так долго стремился и которое (думаю я теперь…) вот, теперь, наконец, началось.

А там, в том — совсем другом городе (в отличие от Москвы утратившем свое на звание, но зато сохранившем, почти сохранившем свой облик, а значит, и свои назва ния: названия улиц, садов и набережных, — мостов и каналов, — проспектов и площа дей…) — Макс, на второй или, может быть, на третий день по приезде (он поселился у своих знакомых, я у своих;

в тот день мы не виделись с ним…) — Макс, сворачивая с Невского проспекта на Екатерининский канал (и собираясь, должно быть, выйти через Михайловский парк, мимо Летнего сада, на Дворцовую набережную: обычный его марш рут…) — Макс, сворачивая с Невского на канал, столкнулся вдруг с шедшим ему на встречу, сворачивавшим, соответственно, с канала на Невский, Сергеем Сергеевичем. Ме нее всего ожидал он встретить Сергея Сергеевича — здесь, в этом городе (лишенном названия…);

Сергей же Сергеевич, оказавшись вдруг перед Максом, совершенно спо койно, как ни в чем не бывало (говорил мне впоследствии Макс…) взял его под руку и пошел вместе с ним, вдоль Екатерининского канала, то есть — со своей точки зрения — обратно. Он приехал, как выяснилось, на два дня;

уезжает — сегодня вечером. Встрече с Максом он рад… да, он, Сергей Сергеевич, весьма и даже очень рад этой встрече, столь неожиданной. Что здесь делает Макс? Ничего особенного, приехал на несколько дней, из деревни? Отлично. Он, Сергей Сергеевич, приехал сюда по делу, уезжает сегодня — сегодня вечером… Где же Макс остановился? У знакомых? Где именно? На Большом проспекте? Нет, он никогда не бывал там. Это, кажется, где-то на Васильевском острове?

Ах нет, на Петроградской стороне? Ну что же, пусть так… А позволено ли ему будет спросить, куда, собственно, Макс исчез, почему он, вообще говоря, пропал, оказывается вдруг на углу Невского и Екатерининского канала, живет вдруг на Большом проспекте Петроградской стороны, а приехал сюда и вовсе из какой-то деревни?.. Макс может, ко нечно, не отвечать, он, Сергей Сергеевич, настаивать, конечно, не будет. И все-таки, и тем не менее, он, Сергей Сергеевич, был — скажем прямо — весьма и весьма раздосадован, обескуражен и огорчен внезапным исчезновением Макса, он, Сергей Сергеевич, не знал, что ему и подумать, и раз уж они столь приятным образом встретились здесь, Макс, полагает он, мог бы что-то ему объяснить и как-то с ним объясниться — хотя, с другой стороны, все это уже никакого, почти никакого значения не имеет… Вот именно.

Макс вдруг остановился;

остановился и нежданный его собеседник.

Вот именно — и потому, если Сергей Сергеевич не возражает, он, Макс, во вся ком случае… Он справился, наконец, с охватившим его замешательством;

освободил свою руку;

улыбнулся;

посмотрел на Сергея Сергеевича.

Еще был слышен шум Невского;

шум проехавшей вдоль канала машины;

тихий плеск темной, в канале, воды.

Если Сергей Сергеевич не возражает, сказал Макс, он, Макс, во всяком случае, предпочел бы пройти вот здесь… да, направо… Тот, в свою очередь, улыбнулся, посмотрев на него.

Пожалуйста, как угодно.

— А знаете, Сергей Сергеевич, я ведь тоже очень рад видеть вас… Я даже соби рался звонить вам, возвратившись в Москву… Допустим… И все-таки… растягивая слова… и все-таки, все-таки, он, Сергей Сер геевич, был, еще и еще раз, весьма-весьма раздосадован, весьма огорчен и прямо-таки обескуражен внезапным исчезновением Макса… в конце концов, он тоже связывал с Максом некие планы, некие замыслы… и хотя с тех пор прошло уже целых полгода… что?.. даже больше?.. вот именно… и все это уже почти никакого значения не имеет… он, Сергей Сергеевич… он ждет все-таки объяснений.

И значит, все-таки, все-таки (они шли уже через Михайловский — им, Максом, особенно, пожалуй, любимый — и даже самый любимый, может быть, парк;

Сергей Сергеевич, закурив сигарету, быстрыми ударами указательного пальца сбивал с нее пепел;

выпуская дым, отворачивался;

затягиваясь, смотрел на Макса;

молчал…) — Макс, все-таки и глядя вокруг, вынужден был — объясниться с Сергеем Сергеевичем:

почти так же, быть может, как объяснился он, неким январским утром, со мною. Я отказываюсь? Я не иду дальше? Нет, нет, этого он не сказал. Подумайте, сказал он, на верное, подумайте, Сергей Сергеевич, ведь это могло быть только однажды… только однажды… Это было единственное событие… во всяком случае, для него, Макса… единствен ное… Таковым оно и осталось… таковым оно и останется… Он должен был сразу предупредить Сергея Сергеевича? Он не мог, он не знал.

Сразу после? Он не решился. Ему пришлось попросить об этом — (Меня, живущего теперь здесь, попросил он, в то январское утро, поговорить с Сергеем Сергеевичем…) Что? Другие возможности?.. Ах да, другие возможности… Жалеет ли он о них?

Нет;

наверное, нет. Та, единственная, осуществившись, как будто отменила их все… А может быть, он и жалеет о них… чуть-чуть… иногда… вот сейчас, может быть… Но в общем и как бы то ни было… вы совершенно правы, Сергей Сергеевич… все это не имеет уже никакого, совсем никакого значения… — Жизнь, видите ли, находит, но жизнь и теряет вдруг свою тему.

Сергей Сергеевич опять улыбнулся — нет, рассмеялся. Это как же прикажете по нимать? спросил он.

— Ну да, вот… Она становится жизнью — о чем-то, и потом опять превращается в жизнь — просто так, ни о чем.

Просто так, ни о чем… И уже начинали желтеть, краснеть клены — здесь, в Михайловском, им, Мак сом, особенно любимом, может быть, парке — уже совсем низким, осенним каза лось нависшее над деревьями, над лужайкой — с еще по-летнему, впрочем, зеле ной и яркой травою — в темных тучах, серое небо.

— А скажите, Сергей Сергеевич, — Макс снова остановился, — скажите, Сергей Сергеевич, ведь на самом деле… конечно, я поступил не лучшим образом… я уже передавал вам свои извинения… я готов повторить их… но скажите, на самом деле, я ведь не очень подвел вас?..

— Да нет, в конце концов все устроилось… — Вот это мне и хотелось услышать… И я действительно собирался звонить вам… У меня было чувство какой-то… какой-то, пожалуй, незавершенности… Идемте?

— Идемте.

И значит, все-таки — все-таки — объяснившись, они, Макс и Сергей Сергеевич, свернули, на сей раз, налево, к Марсову полю;

прошли вдоль Лебяжьей канавки (Лет ний сад, с его высокими кронами, остался у них, соответственно, справа…);

вышли к Неве — и говоря, наверное, о каких-то — для него, Макса, уже посторонних — с теат ром, на маленькой площади, связанных, в первую очередь, обстоятельствах, спектак лях и репетициях, — и уже… совсем просто говоря, должно быть, о них, — пошли, по набережной, в сторону Зимнего;

Макс, в свою очередь закурив сигарету, с внезапным, его самого удивлявшим, наверное, чувством — завершения, облегчения, смотрел, должно быть, на безмерное, серое, лежавшее перед ним, тихой рябью и первыми кап лями начинавшегося дождя подернутое пространство Невы, на Петропавловскую, с ее золотым шпилем, крепость, на Ростральные, под серым небом, колонны;

остановился, на сей раз, Сергей Сергеевич (устроитель и режиссер…).

Ну что же, сказал он, остановившись, он, Сергей Сергеевич, не предлагает Мак су начать все сначала… Макс, если он правильно понял, не согласится… да это уже, в общем, и невозможно… Тем не менее, пускай Макс заходит… в театр… почему бы и нет?.. Ему же, Сергею Сергеевичу… ему уже давно пора быть в гостинице, и… дождь все усиливается, как нетрудно заметить… и вот, кстати, едет… взмахнув рукою… так си… и в общем… что же еще сказать?.. Он решится сказать все-таки, что Максовы объяснения… не вполне удовлетворили его. У Макса, полагает он, были еще какие то… причины?.. нет, чувства, полагает он, и эмоции, в конце концов и подвигнувшие его, то есть Макса, на столь странный поступок… он, Сергей Сергеевич, не будет в них, конечно, вдаваться… Он думает лишь о неких, не сбывшихся, вероятно, надеждах, не оправдавшихся ожиданиях… о некоем, возможно, отчаянии… Впрочем, все это его не касается. Не подвезти ли Макса куда-нибудь? Нет? В таком случае… — В таком случае, — закончил Сергей Сергеевич, — желаю вам всяческого успе ха в вашей — просто так — жизни.

— Спасибо, — ответил Макс.

И только в машине, усевшись на переднее, рядом с шофером, сиденье, он, Сер гей Сергеевич, сложил, наконец, руки на груди и пошевелил, на прощание, пальца ми. Машина, брызнув водой из-под колес, развернулась и под дождем, по пустынной набережной, помчалась обратно, в сторону Марсова поля. Макс, проводив ее глаза ми, оставшись один, пошел, в свою очередь, дальше, по набережной — и вспоминая, может быть, ту, уже отмеченную мною на карте — уже очень и очень скоро, по всей вероятности, мне вновь предстоит писать о ней — осень, когда (думал он: думаю я те перь…) — когда жизнь, собственно, и — нашла свою тему, он же, Макс, блуждая по го роду, нашел, среди прочего, театр: на маленькой площади, — или думая, может быть, о том — единственном, во всех смыслах, событии, до которого и я, когда-нибудь, добе русь, — об осуществлении (или неосуществлении…) возможностей, для меня, здесь, еще… невозможных, — о надеждах, сбывшихся и несбывшихся, — ожиданиях, оправ давшихся или нет, — или уже ни о чем, быть может, не думая, — дошел до Зимнего, перешел на Васильевский остров и, пройдя, разумеется, мимо одной из Ростральных колонн, спустился на Стрелку, к самой воде: с тихим, но удивительно отчетливым зву ком, гулким отзвуком, набегавшей на гранитные, покрытые водорослями, позеленев шие от влаги ступени: и вновь, помедлив на них, отступавшей.

Он поискал глазами, он нашел то место, на набережной, где он простился, толь ко что, с Сергеем Сергеевичем — он уже не думал о нем — ни о чем не думал, быть может, — и уже ни о чем, быть может, не думая, но с тем же, все тем же, не покидав шим его, хотя и удивлявшим его по-прежнему чувством — облегчения, завершения…, смотрел, по-прежнему, на безмерное, серое, под серым небом и серыми тучами, дождем и рябью подернутое пространство Невы, на Петропавловскую, с ее золотым шпилем и кусочком песчаного берега, крепость, дворцы набережной, фасады двор цов. Прогулочный, белый, совсем крошечный в окружавшей его безмерности катер проплыл и скрылся в Малой Неве;

длинная, тонкая, оставшаяся от него и понемногу расходившаяся волна, с тихим и отчетливым звуком, ударилась, докатившись до них, о ступени;

набежала, помедлила, отступила…;

он же, Макс, еще очень и очень долго стоял, наверное, так, под дождем, ни о чем не думая, на Стрелке, у самой воды.

Как они кружат в пространстве, эти поезда, электрички, подрагивают на ходу, грохочут, гудят… Иногда, по ночам, мне кажется, я вижу их сразу все, слышу их сразу все: и ту, что увозила нас с Максом, повернувших обратно, в город, — ту, с которой я начал, — и ту, через день после Максовой, вполне неожиданной, в совсем другом городе, встречи с Сергеем Сергеевичем, — ту, в которой мы ехали в Павловск, волшебное место, точку в пространстве. О, как они кружат в нем (в без конца расширяющемся, полном тревоги, трепета, ожидания…), проводят линии, вычерчивают узоры, подрагивают и грохочут, и медлят на пустынных, каких-то, без названия, станциях, и снова стремятся, и вдруг поворачивают: и тогда тот, кто едет в первом или во втором, к примеру, вагоне, выглядывает из окна, и видит — сзади, вдали — широкой, огромной дугою, под небом, низким и темным, весь поезд: вагон за вагоном… — Сергей Сергеевич? Невероятно… И сидя в поезде, глядя в окно, я пытался представить себе эту встречу (только что мною описанную…) — и думал, конечно, о той — да — невстрече с Сергеем Сергее вичем, — о той невстрече, с которой я начал, — о том мгновении, следовательно — я поворачиваю обратно — с которого (думал я…) — с которого я и начну… Был снова пасмурный, серый, осенний, задумчиво, тихо, печально — как будто силясь что-то припомнить — но вместе с тем, в глубине этой печали, чему-то, может быть радуясь, вспоминая — осенний, серый и пасмурный, печально, тихо, задумчиво проплывавший за окнами день. Мы ехали в Павловск, волшебное место.

— Вот с этого — я поворачиваю обратно — вот с этого я и начну… вот с этого мгновения… в сумерках… Я уже знал, как сказано, где — здесь, в деревне за дюной — я еще не знал, разу меется, когда это будет — зимою, весною;

— и — как бы то ни было — когда бы то ни было — сидя в поезде, глядя в окно, пытался представить себе какую-то, первую, скажем, фразу, вторую и третью…;

и вспоминал, как мы шли вместе с Максом (сидев шим напротив, смотревшим в окно…) — к той же станции и по той же тропинке, по которой я шел, один — в августе…;

а значит, думал и о самом этом августе, неправ доподобно-далеком, об этом августе, темном и пасмурном — таком же пасмурном, может быть, как проплывавший за окнами темный, пасмурный день.

— Да и как же не думать о нем? Оттуда все исходит, туда все возвращается;

там, в глубине его, в дожде, тумане и холоде, таится, может быть, что-то… с тех пор, быть может, утраченное… Макс, сидевший напротив, улыбался, я помню — проплывавшим мимо дере вьям.

— И я скажу о нем сразу же, сразу же… во второй, к примеру, главе… И потом, когда мы сошли с поезда, — и деревья остановились, день тоже, — и Павловск, волшебное место (где я очень давно не бывал и куда он, Макс, созвонив шись со мною, предложил мне съездить в тот день — погулять в парке — почему бы и нет?..) — Павловск, волшебное место, с его холмами, аллеями, — влажным воз духом и дымкой в низинах, — с его серым, осенним, огромным, нависшим над дере вьями небом, — разворачивался, раскрывался, распахивался перед нами (заворачивал, закрывал, запахивал нас в себе, в себя…) — я думал по-прежнему о Сергее Сергеевиче:

устроителе, режиссере, — о встречах с ним и невстречах, — и о театре: на маленькой площади, — и о том — единственном, конечно, событии, о котором (так думал я, может быть…) мне тоже стоит, наверное — предстоит, наверное — сказать почти сразу, — о котором мне еще нечего, пожалуй, сказать, — которое втайне присутствует здесь, в моей истории, с первой страницы, — и конечно, об августе: начале всего…;

и он, Макс, по-прежнему улыбался — улыбкой, всякий раз, отмечая внезапное, всегда внезапное появление знакомых статуй, притаившихся за деревьями, — павильонов, беседок, — лужайки с еще по-летнему зеленой травою, — ручья с мостиком, отражавшимся в ти хой воде, — островерхой башенки на берегу… И так, значит, шли мы, все дальше и дальше, по пустынному, огромному, под серым небом, Павловску, через парк, по холмам и снова по парку.

И конечно, теперь, когда я уже знаю, что будет дальше и что — вернее: кого — мы встретили (встретим…) в глубине одной, очень длинной, бесконечно раскрывав шейся перед нами и вдруг, когда мы встретили, наконец, увидели, наконец, его — вернее: ее — закрывшейся, запахнувшейся за нами аллеи, — все это: и эта аллея, по которой мы шли, и пожелтевшие липы, и желтые листья, и далекие очертанья дворца, и пруд, оставшийся где-то внизу, и скамейки, и статуи, и вся эта наша поезд ка (в Павловск: волшебное место…) — все это кажется мне теперь простым прибли жением к ней, еще не названной, но уже — почти — появившейся;

тогда же (думаю я теперь…) все это было, конечно, само собою, само по себе;

и мы просто шли, очень медленно, по раскрывавшейся перед нами аллее;

и он, Макс, улыбался, шагая;

и я уже ни о чем — в свою очередь — ни о чем, быть может, не думал;

и отделяясь от меня самого, какие-то — уже почти не мысли, быть может, тихо звучали рядом (ря дом со мной, рядом с Максом…), завершая самих себя, замолкая;

и когда мы увидели ее, наконец — завершились, замолкли;

и она, сидевшая на скамейке, подняла голову, и посмотрела на нас, приближавшихся к ней, и снова ее опустила;

а мы все шли и шли, очень медленно, по этой бесконечной, осенней и темной аллее, все приближа ясь и приближаясь к ней, уже появившейся;

шли так же медленно, долго, как мы шли с ним когда-то, навстречу друг другу, в какое-то, отчасти похожее на этот день, темный и пасмурный, пасмурное и темное утро, в августе, в начале всего;

и было так же тихо, совсем тихо вокруг;

и она, Соня, тихо сидевшая на скамейке…: вот так (ду маю я теперь…) — вот так, вот так мы и кружим в пространстве.

Мы кружим в пространстве, сближаясь и расходясь, проходя мимо и оборачи ваясь: — и так же медленно, долго шли мы — в обратную сторону, и было все так же тихо, совсем тихо вокруг, и только темный гравий аллеи поскрипывал у нас под нога ми, и тихо шуршали листья: — и когда мы подошли к ней — с другой стороны, и она, Соня, вновь подняв голову, посмотрела на нас, на меня и на Макса, на Макса и опять на меня, аллея, до сих пор раскрывавшаяся, распахивавшаяся перед нами, запахнулась, исчезла, оставив нас, значит, втроем, в глубине этого пасмурного, тихого и темного дня, в парке и в Павловске, среди сомкнувшихся, над нами и вокруг нас, деревьев.

Макс, подойдя к Соне, напомнил ей об их кратком — печально-кратком: сказал он — знакомстве.

— Вы меня, конечно, не помните… — Нет, отчего же, я отлично вас помню… и помню тот вечер, на море, два года назад… И тут я заметил вдруг — и он, Макс, тоже, конечно, заметил — и тут мы оба вдруг заметили — книгу, лежавшую у нее на коленях;

и сказав Максу, что она его помнит, узнав его, улыбаясь, но с еще как будто замедлившим, не поспевшим за нею удив ленным выражением лица, глаз, она положила ее, обложкой вверх, на скамейку: — и это, к нашему собственному удивлению, оказался некий роман, отлично известный Максу и отлично известный мне: одно из тех, весьма немногочисленных сочинений, в которых — при полном несходстве — я видел, и вижу, некое тайное, необъяснимое, скрытое, и все-таки несомненное для меня соответствие —моей собственной (так ду маю я теперь…) еще только приближающейся к осуществлению истории (если это история…) — моему собственному, если угодно, роману;

— роман, который я пере читывал и вчера, и сегодня, который я беру сейчас в руки — вот сейчас: шум прибоя за дюной — перелистываю, снова откладываю (я привез его, конечно, с собою: среди прочих — немногих — втайне связанных с моей историей книг…).

— Как странно, что вы читаете его здесь, — сказал Макс (не глядя на Соню…) — именно здесь… Он не смотрел на нее;

он смотрел лишь на этот роман, в столь хорошо нам знако мой, белой с черными полосами обложке;

Соня же, не глядя ни на роман, ни на Мак са, ни на меня, медленно, тихо, я так и не понял откуда возникшей в ее руке, сухой и сломанной веткой чертила, на темном гравии, тонкие, сплетавшиеся, расходившиеся, бесконечные линии… — И все-таки странно, что вы читаете его — именно здесь. Он чем-то похож, не прав да ли, на этот парк… со всеми его аллеями… ручьем, дворцом на холме… — Еще более странно, — сказала Соня, — что вы его — тоже читали. Мне каза лось, — она подняла голову, посмотрела на Макса, — мне казалось, кроме меня самой, его вообще никто не читал.

— О нет, я читал, я много раз читал его. Мне дал его, кстати… — Я, живущий теперь здесь, на берегу моря, на краю мира, дал его некогда Максу.

— Ах, вот как… Макс представил меня.

Мне же, в свою очередь, посоветовал прочесть его тот, уже упомянутый, но еще не введенный мною на эти страницы персонаж моей, если угодно, истории (моего собственного, если угодно, романа…), с которым он, Макс — вот так мы и кружим в пространстве — встретился, повернув обратно, объяснившись со мною, ранним ут ром, морозным и зимним, в трамвае с обледеневшими стеклами… — Да, вы правы, — говорила, тем временем, Соня, — в нем есть, действительно, что-то от этого парка… со всеми его холмами, аллеями… И он так же меняется. Он меняется непрерывно.

— Он проводит линии, очерчивает пространство… — Он сам создает свои предпосылки… полагает свои границы — и тут же снима ет их… — Он как будто приближается — втайне — к чему-то… — В нем есть, значит, некая приблизительность… — Но вместе с тем, — сказала Соня, — в нем есть и некая безусловность, сравни мая, может быть… — С безусловностью этих деревьев… — Этих холмов… — Этого дворца, наконец, от холмов, деревьев — неотделимого.

И рассмеявшись, она встала со своей скамейки, я помню;

и по вновь распахнувшей ся перед нами, липовой и темной аллее, мы пошли, все так же медленно, к этому — от холмов, деревьев неотделимому — безусловному, с каждым шагом приближавшемуся дворцу;

и прошли, я помню, по внешней его галерее;

и обошли его, я помню, кругом;

и спустились по лестнице;

и пошли вдоль ручья;

и после многих мостиков дошли, я пом ню, до круглого, с колоннадой — Соня, войдя в нее, исчезла, появилась опять — пави льона;

и отдалившись, за пожелтевшими кронами, то исчезал, то вновь появлялся дво рец;

появлялись, исчезали беседки, решетки…;

и только в поезде, по дороге обратно, я попросил у Сони, взял в руки этот — в белой, с черными полосами, обложке — вот он — втайне связанный с моим собственным романом — роман;

и открыл его, я помню, где-то в начале;

и где-то в конце;

и Макс — мы сидели с ним рядом, Соня напротив — сказал ей, что — вот, еще неделю назад мы были с ним, как он выразился, не очень дале ко от тех мест, где, некогда, они и познакомились с Соней;

и она спросила, где именно;

он ответил;

и снова, но теперь уже в другую, разумеется сторону, проплывал за окнами день, серый и пасмурный;

и я снова думал, наверное, о моем — моем собственном, если угодно, романе, об этом медленном — так думал я, может быть — со всеми его пово ротами, изменениями, смещениями перспективы — здесь, теперь, начавшемся, нако нец-то, движении…;

и смотрел, конечно, на Соню — вспоминавшую, вместе с Максом, подробности их знакомства: печально-краткого: вновь сказал Макс…;

и только в поезде, не без удивления, узнал я, что — как и мы — она жила — и живет: сегодня утром я по лучил от нее письмо — там, в том, огромном, таинственном, невероятном, покинутом мною городе — в Москве: скажем просто — куда — на другой день встретившись возле Исаакиевского и на третий возле Казанского, я помню, собора — куда мы и возврати лись: втроем, дня через три.

Как все это странно, в самом деле… Уже без всяких сомнений весна;

уже цве тет, повсюду, сирень;

уже зимние вещи забыты, спрятаны в шкаф;

уже та прозрачная влажность в воздухе, легкая дымка, которая, в самом начале лета, так удивительно на поминает, на мгновение, об осени;

уже то дерево, на которое он, Макс, смотрел когда то, утром и вечером, обрело свои прежние, парящие, зыбкие очертанья… И я уже пробовал, пару раз, войти в воду, еще ледяную;

и я опять езжу, почти каждый день, на заново смазанном, собранном мною велосипеде — и точно так же, как мы ездили некогда с Максом — крутя педали, пригнувшись к рулю… И так же, как некогда, пролетают деревья, поляны;

и понемногу сужаясь, чернеет, среди сосен, шоссе;

и тихим шепотом, стрекотом, быстрыми брызгами отзываются, в уг лубленьях асфальта, последние лужи, уже просыхающие…;

и я доезжаю до перекрестка;

сворачиваю направо;

или еду прямо, все дальше и дальше, ни о чем не думая, отдаваясь движению, ощущению скорости, ветру, мельканию сосен;

и проехав пятнадцать — нет, восемнадцать: если верить указателям — километров, за ручьем, у бывшей мельницы, теперь заколоченной, сворачиваю, опять же, направо, к морю и снова к морю: я знаю все это, теперь, наизусть: я мог бы вычертить схему и план этих мест, со всеми шоссе, пово ротами (тропинками в дюнах, просеками в лесу…);

вечером, по дороге обратно, уже в сумерках, тормозя, оборачиваюсь: там, сзади, за соснами, уже горит — уже гаснет закат, и впереди уже ночь, и я въезжаю в нее, возвращаюсь в деревню…;

и на другой день, по кончив с писанием, снова еду куда-нибудь.

К сожалению, туда, вглубь, к холмам, полям, перелескам, сейчас еще не проехать:

лесная дорога размыта, колеса вязнут в грязи.

Я встаю совсем рано теперь, так рано, как я вставал, быть может, лишь в августе, в начале всего, и как я разучился вставать за все, с тех пор прошедшие годы.

И каждое утро, проснувшись — когда здесь, в деревне за дюной, еще холодно, сыро, но уже тает, в яснеющем воздухе, уже редкий, тонкий туман, и еще лежащая, конечно, повсюду, на траве, на всех ветках, роса уже вспыхивает, уже, вдруг, загорается, и остро, нежно пахнет зеленью, влагой, и куда-то совсем далеко убегают все тени, тень дома, тень дерева — проснувшись, каждое утро, я выхожу, разумеется, на море, и поднявшись на дюну, вдруг, всякий раз неожиданно, вижу, за соснами — солнце, уже ослепительное, — и всякий раз останавливаюсь: море, в мерцаньях и отблесках, кажется, удивительным образом, выше берега, сосен — и как будто идет под уклон, понемногу спускаясь к уже белеющему на солнце песку… И накатываются, и вновь отступают, и медлят, и ударяют ся о песок — оттуда, откуда-то, из сиянья, мерцанья бегущие волны;

и по самой кромке воды я дохожу, всякий раз, до разрушенного, давным-давно, как уже говорилось, разру шенного причала, опор и бревен, отражающихся в воде;

и вновь поднявшись на дюну, вновь — и вновь оборачиваюсь.

И выпив кофе, каждое утро, занимаю я, если угодно, свою — свою, так скажем, по зицию: здесь, в этой комнате, возле этого, уже настежь распахнутого окна;

и все стихает вокруг;

и даже редкий шум волн, резкий крик чаек — тут же снова сливается с окружа ющей меня тишиною… — Все, что мы говорим, всегда, увы, приблизительно. Только то, что приходит само и само говорит о себе, только оно безусловно… Мы возвратились, значит, в Москву, в этот огромный, таинственный, невероятный, самый странный на свете город, — в этот город, как будто взорванный изнутри, сохра нивший свое название, лишенный названий, — (и я вспоминаю теперь бессонную, в поезде, ночь, отчасти похожую, разумеется, на все прочие, в других поездах, бессонные или почти бессонные ночи, но вместе с тем, втайне отмеченную, втайне выделенную — из всех прочих ночей —ее, Сониным, почти незримым, на нижней полке, присутстви ем, — и как я лежал в темноте, прислушиваясь: к стуку колес, дребезжанью чего-то, голосам в коридоре, — и как, уже почти под утро, Макс, смутной тенью, спустился с со седней полки, открыл и снова закрыл за собою дверь из купе в коридор, — и я пошел за ним следом, — и обнаружил его в самом конце вагона, в так называемом тамбуре, — и там, в тамбуре, горел, разумеется, свет, — и закурив сигарету, глядя в окно — где от ражения наших лиц, наших рук уже проплывали сквозь туманные сумерки, и первые очертанья деревьев уже отделялись от темноты, и огни промелькнувшей станции ка зались серыми, тусклыми — Макс, с проплывавшим сквозь деревья лицом, сказал мне вдруг нечто… незабываемое, нечто такое, однако, что я еще не решаюсь, теперь, пов торить…) — и когда мы возвратились в Москву, наступило, сразу же, позднее, совсем позднее время: осень, зима.

Я почти не виделся с Максом;

мы оба виделись с Соней (она тоже, как выясни лось, жила в старой, поддающейся или почти поддающейся описанию части города, совсем недалеко от тех мест, где жил я…);

однажды — поздно вечером, у меня дома — я все рассказал ей.

Все: обо всех персонажах, событиях, изменениях, смещениях перспективы;

пово ротах, уже намеченных мною;

соответствиях, тайных прообразах;

возможных скреще ниях предполагаемых линий;

предпосылках, границах, запретах… — И значит, истинный герой твоей истории — ?..

— Разумеется… Она рассмеялась;

мы вышли на улицу.

Были желтые листья по краям мостовых;

прозрачные отсветы в тающем небе;

редкие звезды над темными крышами.

— Вот здесь мы шли… идем… будем идти… — И вон там… когда-то… когда-нибудь… И потом мы еще долго стояли на крыльце ее, Сониного, двумя полукружиями во двор выходившего дома;

и к тому времени уже очень хорошо мне знакомые, смутно белеющие тополя во дворе чуть-чуть, я помню, колебались, клонились под ветром;

и невидимая, проехала по переулку машина;

свет фар ее скользнул по соседней крыше, вершинам деревьев, последним листьям на ветках;

и все опять стихло, стемнело;

и вдруг пошел дождь;

звезды исчезли;

пряной прелью пахнуло откуда-то;

и положив руку на перила крыльца, рядом с Сониной, я сказал ей, что — вот, теперь я могу начи нать… наконец;

и она улыбнулась… наверное;

и было это тревожное, радостное, забы тое… нет, не забытое мною ощущение — мокрой древесины под ладонями, неровной и трудной, мелких капель, навсегда остающихся на пальцах…;

и я еще постоял под дождем;

и она выглянула, я помню, помахала мне из вдруг загоревшегося, в левом полукружье, окна;

и теперь я уже действительно мог — начинать;

но еще медлил, еще ждал — до весны;

прождал, значит, и осень, и зиму;

и только весною, решившись, уехал, наконец, в эту маленькую, за дюной притаившуюся деревушку, где я живу и теперь, один, поворачивая обратно.

И был, конечно, последний день, в Москве, там, весенний, ясный и путаный, с вне запными порывами ветра, внезапным снегом, солнцем, столь же внезапным, с легки ми, быстрыми, то сверкающими, высокими, то вдруг темными, низкими, улетающими сквозь снег — и уже морскими какими-то облаками;

и в этот день мы встретились с Максом у Сони;

и потом, вечером, снова встретились с ним: у него;

и была опять, ко нечно, бессонная, опять в поезде, ночь;

и стук колес, и голоса в коридоре;

и деревня, когда я приехал, еще просматривалась, конечно, насквозь;

и последние льдины еще лежали у самого берега;

последние пятна снега в тех тенистых местах, где пляж пере ходит в дюну;

и заняв, наконец, свою, если угодно, позицию, волнуясь и радуясь, про вел я самые первые, тонкие, первые линии… И вот теперь уже лето;

листья;

сирень;

и почти жара;

вдруг прохлада;

и туман, и ветер, и тишь;

и покончив с писанием, я вновь, как некогда, отправляюсь, на велосипеде, куда-нибудь;

и каждый вечер вновь выхожу, разумеется, на море;

и там, над дальним мысом, над лесом, еще горит — еще гаснет закат;

сужается, стягивается, краснеет, бледнеет;

и последние, тающие, розоватые от блески еще бегут по облакам, по воде;

и лишь повернув обратно, всякий раз неожи данно, я вижу — море, уже померкшее, небо, уже погасшее;

и как будто вхожу в сон, возвращаюсь в ночь, засыпаю… И оно уводит меня все дальше и дальше, это медленное, не знающее остановки, каждый день прерываемое, но и каждый день возобновляемое мною движение, все дальше и дальше, куда-то, по каким-то, впервые открывающимся дорогам...

Был, значит, некий август, дождливый и темный — август: начало всего.

Я жил — впервые — один: в пустом доме, в опустевшем поселке. Было холодно, сыро;

листья, еще не падая, желтели и вздрагивали на ветру;

небо, окутанное туманом, мелким дождем, тихой моросью, опускалось все ниже и ниже, и ухватившись за крыши домов, за кроны деревьев, натягивалось, наконец, серой сплошной пеленою;

земля в лесу была уже черной, влажной, вязкой.

Я жил в опустевшем поселке, один, в пустом доме: в том же доме, в том же посел ке, где я жил всегда, каждое лето.

И значит (думаю я теперь…) — и значит, все было так же: тот же дом, и тот же поселок, — тот же лес, та же станция, — и те же кусты сирени в окне, и тот же забор, и те же ели, и та же дорога, чернеющая за ними.

Все было так же;

но все это (знакомое мне наизусть…) — все это виделось мне — как будто впервые: и как если бы я не только не видел, ни разу, этих елей, этих кустов, но вообще ничего, никогда.

Впервые в жизни я остался один — все изменилось.

Были те же деревья, те же дороги;

тот же лес, та же станция;

дома и улицы;

тро пинки и просеки;

падение капель, дрожание листьев;

холод, туман.

Но что-то вдруг зазвучало оттуда;

позвало и окликнуло;

что-то прежде неведо мое, ранее незнакомое проступило вдруг сквозь эти деревья, дома;

мелкий дождь, ти хую морось.

И я смотрел вокруг, удивляясь, и бродил по улицам, по лесу, сам не зная зачем, просто так.

И были, я помню, бесконечные, долгие, бесконечно-долгие вечера;

ночи, уже осен ние;

шелест веток, отзвуки поездов…;

и каждое утро, проснувшись, я выходил, как ска зано, из дому;

и шел к станции, и в магазине у станции, если он был открыт, покупал что-нибудь к завтраку…;

и вот так, в какое-то, похожее, в общем, на все остальные, холод ное, раннее, еще совсем тихое утро, — вот так я впервые — как будто впервые — увидел Макса, еще безымянного: медленно, совсем-совсем медленно шли мы навстречу друг другу, с каждым шагом все ближе, и казалось, нам так никогда и не встретиться, — и так же… да, так же медленно падал, я помню, один-единственный, сорвавшийся с дерева лист, мокрый, первый и желтый — так медленно, что казалось, ему вообще не долететь никогда до земли — кружился, кружился, падал, не долетал, долетел, — и он, Макс, помедлив, свернул вдруг куда-то влево, в одну из дач, и калитка, с ржавым скрипом пружины, захлопнулась, тоже помедлив, за ним.

Я остановился, как сказано;

я узнал его;

я не мог лишь вспомнить его имени:

Макс;

еще не названное, оно словно замерло в воздухе, в утренней дымке, застыло и притаилось;

другой дорогой, краем леса, по узкой, с выступавшими из земли корня ми тропинке пошел я, как сказано, к станции.

Я шел и шел по ней;

я и сейчас еще помню, как долго я шел по ней и как стегала по ногам трава, оставляя на брюках длинные темные полосы.

Шум поезда вдалеке — и вот он, через поляну, набирающий, отходя от станции, ско рость;

и вот он уже исчезает среди деревьев, и только шум его еще долго, еще очень и очень долго отзывается в воздухе. И так же долго стоял я, на опушке леса, один, прислушиваясь и, кажется, еще различая, вдали, и стук колес, и то неясное колебание, дрожание, дребез жание чего-то, какое создает всякий быстро идущий поезд…;

и затем дошел, как обычно, до станции;

возвратился домой;

и только под вечер, как сказано, когда уже начинало тем неть и в поселке загорелись уже фонари, мы снова, действительно, встретились с Максом.

Он догнал меня;

он посмотрел мне в лицо: вот так (думаю я теперь…) — вот так мы и кружим в пространстве.

Он улыбнулся, когда я сказал ему вы (я не помню лишь вашего имени…);

он на звал свое имя.

Мы уже были, когда-то, знакомы: помню ли я, спросил он: помню ли я, напри мер, как мы ездили, на велосипедах, вот по этим же самым улицам, вместе с кем-то, и помню ли с кем, и как его, Максов, сломался — да, помню, пожалуй…;

и как, в другое лето, куда-то, если я помню, на поезде — в соседний поселок? — наверное…;

и как мы ходили в кино — в кино? — ну конечно, у станции… — Там ведь было раньше кино, у станции, за магазином… — Было: я помню.

Ничего этого не было больше;

был только вечер, туман, мокрые листья, мелкие капли, по рукаву стекавшие на руки;

был Макс, шагавший рядом со мною: Макс, с которым мы и вправду ездили на велосипедах, когда-то (и куда-то, в другое лето, на поезде…), но который (так думал я и так думаю я теперь…) — который уже ничего или почти ничего общего не имел для меня с тем, каким-то, уже невообразимым бо лее Максом.

— Ну да, мы были просто дети, — сказал он.

— А теперь?

— А теперь, уже, наверное, нет.

И под совсем тихим, наискось, в отсвете фонарей, струившимся, падавшим и ле тевшим дождем мы шли, я помню, все дальше и дальше, по нашей и по другой улице, налево, направо и еще раз направо… — Я в первый раз живу здесь — один.

— Я тоже, — сказал я.

— Я вообще впервые остался один.

Мы посмотрели друг на друга;

мы оба вдруг рассмеялись.

— Я тоже, — сказал я.

Август: начало всего.

И на другое утро он сам зашел ко мне, постучал в дверь и оказался вдруг на поро ге;

и через заднюю, в глухом заборе, калитку мы вышли, как сказано, в лес;

и в лесу уже пахло грибами, осенью, горькой прелью, влажной землею;

и вот: поляна, прогалина;

туман над поляной;

тропинка, терявшаяся в траве;

тихий зов, нежный оклик, безмол вный призыв… — И чего же они хотят от нас, эти деревья, кусты, эти осины, орешник?.. А ведь чего-то они хотят от нас, чего-то им надобно… Мы вновь посмотрели друг на друга, я помню;

мы оба остановились, на краю поляны, в лесу.

— Чего же, чего же они хотят? Ты знаешь? Вот и я не знаю, — сказал он.

И вот: еще поляна, другая прогалина;

и через поляну, вдали — дерево, дуб, с раздвоенным внизу стволом;

и затем — мы повернули направо — просека, прямая и ровная, сужавшаяся в сумрачной дымке;

еловый лес и сосновый;

мох и папоротник;

гулкое эхо… — Как будто впервые все это… — Как будто впервые… Да, август, август, начало всего.

И еще я вспоминаю какой-то, чуть более светлый, чем все остальные, — с вне запными проблесками, разрывами облаков, — смутно-дымчатый, серый, но вдруг как будто яснеющий, тающий, уже почти готовый раскрыться, — и все-таки скрыва ющий, прячущий свое сияние день, — и как мы шли с ним по той, уже много раз упомянутой, с выступавшими из земли корнями и мокрой травою тропинке, которая, краем леса, выводила, как сказано, к станции: по той же самой, значит, тропинке, по которой нам предстояло идти с ним впоследствии, много позже, повернув обратно, проваливаясь в снег, в темноте: мы не знали, конечно, мы и не догадывались об этом…;

и мы не свернули к станции;

мы пошли, я помню, направо, вдоль железной дороги;

и вошли, наконец, в березовую, всю в просветах, проблесках редкую рощу;

и что-то мерцало, сияло за облаками, туманной завесой;

и белые, в темных крапинах, стволы застывших берез как будто отражали, чуть-чуть приглушая его, нам невидимое сия ние;

и он, Макс, ушел, я помню, вперед;

и уходил все дальше, все дальше, теряясь сре ди деревьев, в трепещущем воздухе;

вновь появляясь;

и я смотрел ему вслед, не в силах справиться с изумленьем, волненьем, прислушиваясь к призыву, думая об ответе;

и в конце концов догнал его, Макса;

и он вдруг сказал мне, я помню, что это его последнее лето — здесь, и что вообще начинается, быть может, какая-то, совсем другая, навер ное, жизнь;

и вдруг остановился;

я тоже.

Там были, я помню, березовые, осиновые, с уже потемневшими краями, кругами волокон, но еще пахнущие древесиной, опилками бревна;

черное пятно от костра;

ос татки золы, прибитой дождем.

— Спички? Спички у меня есть… И не в силах загореться, мокрый хворост, собранный нами, трещал, дымил, гас;

сворачиваясь, вспыхивала берёста;

еловая ветка, которую я бросил в костер, чадила, шипела, трещала;

запах дыма смешивался с запахом леса… И глядя в огонь, он снова заговорил со мною о будущем, и о том, что мы будем делать с ним через месяц, через год, через два;

и вдруг замолчал, улыбнулся;

пожал плечами;

длинной, кем-то когда то оструганной и с одного конца уже обгоревшей, разумеется, палкой поворошил, я помню, в огне;

и подняв голову, посмотрел — я тоже — на медленно, медленно, в мер цающем небе, среди редких ветвей, желтых листьев, исчезавший, терявшийся дым… — Да, ответить, ответить… как же: ответить?..

И были еще, конечно, какие-то — я уже не помню их — дни;

и последний, тем ный и пасмурный, опять темный, совсем пасмурный день;

и в этот день мы встрети лись, я помню, у Макса;

и дошли до станции, до магазина у станции;

и магазин, у стан ции, оказался закрыт, замок висел на двери;

и предложив мне — раз так — сходить в другой, дальний магазин, у шоссе, Макс, я помню — подожди, подожди-ка — пошел, по мокрой траве, к той, в задах магазина, заколоченной, в чем тут же и убедились мы, двери, где был некогда вход — в уже упомянутое: им, Максом — а значит, и мною: на этих страницах — кино. Там показывали, в самом деле, кино: в другие годы: в малень ком, с белыми стенами и фанерными, очень старыми, всегда скрипевшими креслами, зале;

теперь, в августе — то ли потому, что поселок опустел, все разъехались, то ли еще по какой-то, неведомой нам причине — никакого кино здесь, во всяком случае, не было;

дверь была заколочена;

и мы стояли, молча, в мокрой траве, под мелким дождем;

и отъезжая от станции, промелькнул за деревьями поезд;

и кто-то проехал на велосипеде, в плаще с закрывавшим лицо капюшоном, по асфальтовой, от магази на к станции ведущей дорожке;

и он, Макс, вдруг улыбнувшись, сказал мне, что была ведь… была ведь и другая дверь, всегда запертая, с другой стороны;

и я сказал, была, была, кажется;

и мы обошли магазин, я очень хорошо это помню;

и та, другая, дейс твительно, дверь на сей раз оказалась почему-то незапертой;

простая палка просунута была между ручек, ржавых скоб, припаянных к створкам;

мы вытащили ее — дверь распахнулась;

сырым холодом пахнуло на нас;

и едва освещенный темным, серым и пасмурным светом, проникавшим сквозь открытую дверь, ложившимся на пол, зал был таким же, каким был он и в прошлом, и в позапрошлом году, — совсем, совсем маленьким, — с теми же, фанерными, креслами, — белыми, вымазанными известкою стенами, — и тремя окнами, забранными все той же, черной, плотной и пыльной, не пропускавшей света материей…;

и тускло, серою белизною, отсвечивал, я помню, экран;

и было, конечно, то маленькое, квадратное, в глубине зала, над последним ря дом, окошко, откуда, пробиваясь сквозь темноту, выходил некогда длинный, желтый, понемногу расширявшийся луч стрекотавшего, за стеной, аппарата;

и откуда теперь, вдруг, послышался резкий, стрекочущий, щелкающий, испуганно-радостный щебет какой-то, невидимой, птицы;

удары клюва;

шум крыльев;

и Макс, прислушиваясь, по дошел к окошку, привстал на цыпочки, обернулся;

и пошел обратно, к экрану;

и вновь обернулся;

и сказал мне, что — вот, все это мы видим в последний раз… наверное;

может быть…;

в последний раз, как будто впервые.

В последний раз, как будто впервые;

и я сел в кресло, я помню;

и снова встал;

и сиденье, подпрыгнув, ударилось, с глухим стуком, о спинку;

и глухо, печально, от четливо звучали наши шаги в тишине;

и за дверью был дождь;

и далекие деревья;

и черные ветви;

и низкое — нет, как будто приподнявшееся над деревьями небо;

и мы еще постояли в дверях;

и в последний раз оглянулись;

как будто впервые;

и он, Макс, найдя ее в мокрой траве, просунул прежнюю палку между ржавых скоб, припаянных ручек;

и опять прошумел, промелькнул за деревьями поезд;

и мы пошли, наконец, не оглядываясь, в тот, дальний — и действительно: очень далекий — магазин, у шоссе, до которого мы ни разу, как выяснилось, ни он, Макс, ни я, не доходили: пешком.

Мы видели его, в другие годы, проезжая мимо, приезжая из города — вместе с кем-нибудь, конечно, из взрослых — Макс улыбнулся — на машине или, например, на такси.

— А мы и поймаем машину, — сказал он.

Но никаких машин не было;

был только дождь, холод, коченеющие ладони;

пус тые дома, мокрые крыши.

И очень и очень долго мы шли под дождем, — все дальше и дальше от кино, от станции, — налево, направо, — по той, нашей, — по другой, очень длинной, самой длинной в поселке, вдоль леса тянувшейся улице (я помню… я конечно помню все это наизусть;

я мог бы вычертить схему и план этих мест, — этих улиц, — просек, — тропинок в лесу…) — прошли ее, — вновь повернули, — поселок кончился, — улица превратилась в дорогу, — слева, внизу, остался подернутый тиной, рябью, темный и пасмурный пруд, — кусты, отражавшиеся в воде, — лодка, качавшаяся у мостков.

— И дальше я еще никогда не ходил… — Я тоже. Никогда, никогда… И это было, я помню, так, как если бы мы перешли вдруг какую-то — впервые перешли вдруг — границу, отделявшую — от всего остального и прочего — тот за мкнутый в себе мир (лес, поселок и станция…), в котором, почти не думая о его грани цах, пределах, мы жили каждое лето, всегда, и в прошлом, и в позапрошлом году…;

как если бы мы впервые оказались снаружи, с веселым чувством побега…;

и мы шли, я помню, быстро, легко, по дороге, по которой никогда не ходили, черневшей и заги бавшейся среди незнакомых нам сосен;

и он, Макс, шагая рядом со мною, то вынимал, то снова засовывал руки в карманы;

и смотрел, шагая, по сторонам;

и чем дальше мы шли, тем сильнее делалось это чувство — побега, и это осеннее, потаенное ощуще ние — жизни, отпущенной впервые на волю…;

и я сказал ему, что я мог бы идти и идти вот так, бесконечно;

и он сказал, что он тоже, наверное…;

а между тем, мы уже слышали — за поворотом — шум машин, шум шоссе;

и повернув, увидели это шос се — и эти машины, с тревожным шипением пролетавшие по мокрому, скользкому, во все стороны брызгавшему асфальту, — и какие-то — мне казалось, я вообще ни когда их не видел — туманно-тающие поля за шоссе, — и какую-то другую дорогу, терявшуюся среди этих полей. И в магазине — он оказался очень похож на тот, наш, закрытый — с такими же или почти такими же, ведущими к входу ступеньками — пе рилами над крыльцом — высоким стеклянным прилавком — полками в глубине — купили мы, как сказал Макс, всего — и хлеба, и сыра, и каких-то, я помню, консервов, и — сосчитав деньги — бутылку вина, первую, как выяснилось, бутылку вина, вообще нами купленную…;

и выйдя из магазина, и оглянувшись, увидели сворачивавший с шоссе грузовик;

и он, Макс — для меня, но, показалось мне, и для него самого, Макса, почти неожиданным, легким, плавным движением — взмахнул рукою, выбросил ее в воздух и вновь, выдохнув, опустил;

и грузовик, проехав, остановился;

мы подбежали к нему;

Макс, договорившись с водителем, сказал мне: в кузове: в кузове мы поедем;

и мы поехали, действительно, в кузове, сидя, в глубине его, на каких-то ящиках, качавшихся и гремевших. И все грохотало, гремело вокруг нас;

и пробегал по щекам, трепал воло сы влажный, дорожный, сырой далью отзывавшийся ветер;

и безмерным, огромным казалось — над убегающими деревьями — небо;

и — совсем-совсем маленьким, когда мы въехали в него, наконец, как будто сжавшимся показался поселок;

быстро-быстро промелькнули знакомые улицы;

Макс, перегнувшись, постучал по крыше кабины;

гру зовик, дернувшись, затормозил.

И мы еще долго провожали его глазами — он поехал куда-то к станции — скрыл ся за поворотом — и потом пошли по той, нашей улице — к Максу;

— и потом еще очень долго, как сказано, весь вечер сидели у него, на веранде.

И понемногу темнело за окнами;

и чем темнее становилось вокруг, тем ближе придвигался к веранде сад;

и Макс, когда мы поужинали, снова заговорил со мною о прошлом, о позапрошлом лете, о сломанных велосипедах, вечерних встречах возле кино…;

о том, что мы тогда еще помнили, а после как будто забыли: так думаю я те перь;

еще помнили: уже вспоминали;

и от выпитого нами вина все чуть-чуть путалось:

шелест веток, отзвуки поездов…;

и вдруг засмеявшись, он сказал мне, что все это… все это очень грустно;

и я спросил, что именно;

он сказал, вообще все;

и мы оба засмея лись, я помню;

и я сказал ему, что мы, конечно, увидимся с ним в Москве;

и он сказал, да, конечно, увидимся;

и выйдя на улицу, я посмотрел, в последний раз, на горевшие за деревьями, мокрыми листьями окна его веранды;

и дошел до дому, смеясь сам с собою;

и заснул — и тут же проснулся. И когда я проснулся, я помню — все уже было иначе;

была ночь;

была такая, вдруг, ясность — во мне;

такое чувство — внезапного, вновь, пробужденья;

и так четко, так точно отделялись друг от друга все звуки;

всплес ки, шорохи за окном;

и так влекли, так манили;

и так ясно, вдруг, увиделся мне весь этот день, уже закончившийся;

и весь это август, уже завершившийся;

и кино, и зал, и дорога, по которой мы шли;

и грузовик, и небо над высокими кронами;

и все просе ки, и все тропинки в лесу;

и поезд… поезд, я помню, пролетев сквозь падение капель, сквозь шелест веток, шум сада, распахнул вдруг такое огромное, с такими безмолвны ми — я видел их, закрывая глаза — полустанками, — разъездами, станциями, — мос тами и реками, — такой тревоги исполненное пространство: — что, не выдерживая, я зажег свет, — оделся, — снова вышел на улицу.

Да, звезды: звезды среди невидимых облаков;

и темные очертания дома;

и калит ка, и ладони, и капли;

и… на другое утро, как сказано, Макса там уже не было.

И я побродил еще немного по улицам, по лесу, и постоял у тех бревен, в березовой роще, где мы жгли с ним костер, и в конце концов уехал, как и он, Макс, в Москву, в этот огромный, опять-таки, таинственный, невероятный, самый странный на свете город, — в этот город, где старое так причудливо сплетается с новым, дозволенное с запретным, поддающееся с не поддающимся описанию, — и где, вскорости, мы снова встретились с Максом.

И здесь пауза (думаю я теперь…) — здесь два года, с которыми я не знаю что де лать: и как если бы (думаю я…) — как если бы нечто (и даже все…), уже начавшись (в августе, в августе…), еще, странным образом, медлило, и таилось, и пряталось — где то, за краем жизни, за поворотом… И все-таки заполним ее, эту паузу: заполним ее все-таки… чем-нибудь.

Отступая в прошлое, события и вещи меняют свою природу. Совсем иначе видим мы их;

время, лежащее между ними и нами, высвечивает их как будто своим, — своим собственным, — прозрачным, пронзительным, — тем же самым, может быть, светом, какой светит… да, снова светит сегодня здесь, в этой маленькой, за дюной притаив шейся деревушке, где я живу по-прежнему, один, поворачивая обратно.

И всматриваясь отсюда, теперь — в тот, там, покинутый мною город, — и хотя он кажется мне, теперь и отсюда, чем-то почти немыслимым, невозможным: как если бы его никогда и не было вовсе, — всматриваясь отсюда, теперь, вопреки всему и прежде всего, я вижу там, в том городе, некие, еще возможные, почти возможные улицы, пе реулки: проходы, арки, дворы: тот дом, например, тот двор (с клумбой, скамейкой…), где жил я — еще так недавно, уже так, в общем, давно;

ту арку, выводившую из двора в переулок;

тот, между трех, с одной, и трех, с другой стороны, очень старых, но и очень хорошо сохранившихся, бледно-зеленой краской выкрашенных домов (с фронтонами, с подобьем кариатид…) к ближайшей улице ведущий проход: проход, всякий, поч ти всякий раз, когда я шел по нему и как бы часто я по нему ни ходил, поражавший меня своей неожиданной, среди кривых улиц, загибавшихся переулков, прямизной, соразмерностью, внезапной и уверенной перспективой;

ту улицу, наконец, спускав шуюся к красной, кирпичной — с далекими куполами за нею — стене;

еще улицы, еще переулки;

бульвары, аллеи;

преображенные временем, пронзительным светом, они влекут меня — почти так же, быть может, как влекут меня, здесь и теперь, эти крошечные, у моря в соседней деревушке километрах в пяти от нашей, с совершенной ясностью друг от друга отделенные домики, далекие сосны;

почти так же, быть может, как влекут меня те, другие, дачные улицы, кусты и деревья, мелкий дождь и тихая мо рось — так навсегда и оставшиеся: в августе, в начале всего.

Все это было — и есть, разумеется — там, в том городе, мною покинутом.

И все это было — бывало — разумеется, зимним, осенним…;

и был, значит, ве тер;

листья;

были, конечно же, облака;

и — что же? — и густая синь вечернего неба над, скажем, желтыми, красными кронами;

и сиреневый отблеск крыш перед самым закатом;

и те, скажем, светлые, снежные, как будто тающие и почти прозрачные ночи, когда, просидев весь вечер у меня, в моей комнате, мы выходили вместе с Максом на улицу;

я шел провожать его;

странно легкими, в отсветах фонарей, казались мне очертанья карнизов, решеток, обведенные снежной каймою;

совсем неподвижно, как будто вообще неспособная к движению, стояла приткнувшаяся где-нибудь на ночь, в проеме арки, машина;

бульвар терялся в сугробах;

снег скрипел под ногами;

и еще говоря, быть может, о чем-нибудь — впервые прочитанном, договаривая, не в силах договориться, сворачивали мы в один, в другой переулок, налево, направо…;

и еще долго, иногда очень долго бродили по улицам, пустынным и замершим;

и почти так же, быть может, как бродили, в августе, по лесу;

почти так же, быть может, как, впос ледствии — здесь, вдоль моря, по дюнам… Да, все это — или, вернее: вот так, преображенное временем, все это вспомина ется мне теперь;

но (с другой, роковой стороны…) — но я уже никогда не забуду, как сказано, того ощущения невозможности, провала, разрыва…, которое вдруг охваты вало меня на каком-нибудь огромном, ревущем, полном машин, людей, возбужде нья проспекте, в каких-нибудь снежных, ранних, текущих и растекавшихся сумерках;

или, например, на какой-нибудь, заметенной снегом окраине, среди грязно-белых, и вполне одинаковых, домов, пустырей, скользящих прохожих;

или, скажем, в метро:

в метро, в этом призрачном, подземном, электрическом сумраке, где все исчезало: и дома, и деревья, и снег, и листья, и улицы…;

и только необозримые, серые и черные толпы двигались, сталкивались, обгоняли друг друга;

и так странно, мучительно те рялись все направления;

и поезд въезжал на станцию с какой-то — не той стороны;

и станция оказывалась вдруг — перевернутой;

и я уже сам не понимал, может быть, где я, собственно, нахожусь.

Все это тоже было — и есть, наверное — там, в том городе, покинутом мною;

все го этого: ничего этого как бы — нет, как бы — не было.

Странный город, удивительный город. Название его сохранилось;

названия — ис чезли;

все тонет — в безымянной безмерности.

Да, все безмерно, огромно;

и все кажется — взорванным: как если бы (так думаю я теперь — или так думал я, может быть, в шуме и грохоте, в тоске и спешке возвращаясь, к примеру, домой…) — как если бы некий мир, некий город, здесь когда-то стоявший — распался, разбился: и вот — на том же месте, среди обломков, развалин — возникли ка кие-то улицы, проспекты, дома, ни с чем не соотнесенные, ни к чему не причастные…;

вне мира, вне города.

Есть (еще и еще раз…) — есть вещи, поддающиеся, и есть — не поддающиеся описанию. Первые могут случиться на бумаге — бумага не рвется;

о вторых мы только упоминаем с опаской.

Есть вещи поддающиеся, и есть — не поддающиеся описанию;

но (так думаю я теперь…) — но тот дом, где жил — Макс, всегда казался мне, и до сих пор кажется: из всего неописуемого — самым неописуемым, из всего немыслимого — самым немыс лимым, наименее возможным — из всего невозможного. Темной громадой нависает он над рекою, над городом, над другими домами — перерастая их все и как бы вбирая их все в себя…;

Макс же (думаю я теперь…) видел его каждый день (каждый вечер и каждое утро…) — из окна своей комнаты. Он жил в боковом, или, вернее, в проти воположном по отношению к главному зданию крыле;

окно его комнаты выходило во двор;

— и всякий раз, когда, переехав на троллейбусе через мост, я заворачивал за угол, поднимался на лифте, нажимал на кнопку звонка, — и он, Макс, открывал мне дверь, впускал меня внутрь, — всякий раз, войдя в его комнату, я подходил, я помню, к окну, и раздвинув шторы, смотрел на эту темную, заслонявшую небо громаду, не в силах в нее — поверить…;

Макс, как только я отходил от окна, тут же вновь задергивал шторы. Он вообще жил с закрытыми шторами, Макс, отгораживаясь от неописуемо го;

в его комнате — при условии, разумеется, тщательно задернутых штор — было, пожалуй, что-то неприступное, уединенное. Совсем тихо было здесь, в этой комнате:

с книжными полками вдоль одной стены и столом, прислоненным к другой, с двумя креслами и диваном, наконец, в глубине, — в этой комнате — при условии, разуме ется, задернутых тщательно штор — как будто плывущей над городом (уже невиди мым…), над другими (невидимыми…) домами. И лишь выходя на улицу, садясь, к примеру, в троллейбус, вновь видел я и эти другие (неописуемые…), и его, Максов (решительно неописуемый…) дом;

всякий раз почти с облегчением возвращался я в старую часть города, еще, в общем, возможную.

Но в жизни (так думаю я теперь…) — в жизни есть ведь не только улицы, не толь ко дома. В жизни есть еще — что же? — некие отношения, некие события, некие об стоятельства…;

сама жизнь, короче: та жизнь, к примеру, которой жил я, живущий теперь — здесь, — та, к примеру, которой он, Макс, жил там, в том, огромном, неве роятном, таинственном, самом странном на свете городе (вне мира, вне города…) — и в которой, на каждом шагу, каждый день, мы сталкивались с чем-то сомнительным, неописуемым, невозможным. Не только город: все прочее тоже — распалось, тоже — разбилось…;

мы же (так думаю я теперь…) — мы не просто — сталкивались, и не прос то — видели все это: подобно тому, как мы видели, к примеру, дома, проспекты и ули цы, еще возможные или уже, к примеру, немыслимые: — мы оба, каждый на свой лад (хотя и сходным образом: точнее я сказать не могу: пока не могу…) участвовали, и не могли не участвовать, в некоей, если угодно — как будто превышавшей нашу собствен ную жизнь, вбиравшей ее в себя — в некоей, тоже, если угодно, жизни, решительно, решительно неописуемой.

Мы не соглашались с нею, конечно: мы оба, однако, платили ей свою дань: если не каждый, то почти каждый день: если не каждое, то почти каждое утро.

Она надвигается, она охватывает;

не участвовать в ней мы не можем;

а между тем, ей словно не хватает чего-то, в ней словно отсутствует нечто.

В ней есть некая принудительная обязательность, подавляющая безусловность;

а между тем, ее и вообще как бы нет — нет, как бы — не было: так думаю я теперь.

И — хватит, хватит пока об этом.

То, что не поддается описанию, описывать, конечно, не следует: роман, сказал мне некогда некто, еще не введенный мною на эти страницы, но уже втайне упомяну тый мною, роман — это сумма запретов.

— Роман — это сумма запретов…;

и всматриваясь отсюда, теперь (из этой малень кой, еще и еще раз, за дюной притаившейся деревушки, с ее утренним, по-прежнему, холодом, пронзительным, по-прежнему, светом, и с этими — теперь уже летними, долгими и ясными вечерами ее, затихающими деревьями, луной, поднимающейся над ними…) — всматриваясь, теперь и отсюда, в тот, там, покинутый мною город, — вновь, в спасительном смещении перспективы, я вижу там, в том городе — улицы, еще возможные, переулки, еще дозволенные, — и какие-то, скажем, осенние, — какие-то весенние, скажем, — ветреные и тихие дни, — и первые желтые, — и первые зеленые листья, — и зимние ночи, — и снег, повторяющий очертанья решеток, очертанья кар низов, — и сугробы, и отсветы фонарей, — и какие-то летние, ясные, долгие — почему бы и нет? — вечера, луну над крышами, затихающие деревья… Отдаляясь во времени, еще и еще раз, события, вещи меняют свою природу.

Но есть блаженные минуты, как сказано: блаженные минуты, когда мы видим настоящее так, как видим обычно лишь прошлое, с той же отрешенностью, с тем же вниманием, как будто отсутствуя, но может быть именно потому присутствуя в нем:

блаженные минуты, с почти мучительной остротою, удивительно часто случавшиеся с Максом в ту осень, когда, не в силах остановиться, он бродил и бродил по городу, по улицам, переулкам — и набрел, среди прочего, на одну, очень маленькую, как сказа но, площадь.

Был, значит, некий август, дождливый и темный: начало всего;

и была, значит, некая осень, очень ветреная: начало чего-то.

Да, ветер: ветер набрасывался на город, гонял по улицам листья, мусор, обрывки газет, — и подгоняемый им, отдаваясь ему, Макс (истинный герой моей истории: если это история…) уходил все дальше и дальше, куда-то, — и блуждания его каждый день начинались сначала, варьировали на разные лады все те же улицы, переулки, прохо ды, и охватив и проиграв уже известное, прибавляли к нему всякий раз еще и малую толику неведомого: еще одну улицу, еще один переулок… Он как будто впервые открывал для себя этот город, самый странный на свете (и прежде всего, разумеется, его старую, поддающуюся или почти поддающуюся описа нию часть, от его, Максова, неописуемого, еще раз, жилища отделенную, как уже гово рилось, рекою…);

но вместе с тем и в то же самое время что-то совсем иное открыва лось — открылось ему в ту осень.

Что это было? Был ветер (еще и еще раз…);

была, в этом ветре и на этом ветру, блаженная, мучительная тревога;

мучительная, блаженная обостренность всех впечат лений;

внезапное расширение каких-то, неведомых прежде границ;

тайный трепет;

волшебная дрожь… Он шел, следовательно, все дальше и дальше;

и вдруг, замерев — в мгновенной, вдруг обступавшей его тишине, в чудесной паузе, в чарующем промежутке: между чем то и чем-то — между вдохом и выдохом — видел улицу, по которой он шел, и потря сенные ветром деревья, и летящий по ветру лист, и солнце, бегущее по карнизам…;

почти восторг охватывал его временами. Как будто впервые видел он все это: почти так же, быть может, как увидели мы когда-то, в августе, в начале всего, совсем другие, дач ные улицы, дома и деревья, мелкий дождь и тихую морось, — но вместе с тем и в то же самое время: с какой-то, доселе ему неведомой, до сих пор ему недоступной, невероят ной, почти пронзительной ясностью, восхищавшей и поражавшей его самого.

И это (так думал он, может быть…) — и это (так думаю я теперь…) — и это было, наверное, так, как если бы он, Макс, блуждая по улицам, вдруг и совсем неожиданно, нашел в себе некую, единственную и неподвижную точку, с которой, и только с кото рой, он мог увидеть, и действительно видел: деревья, дома.

Он нашел ее — он находил ее: все снова и снова.

— Вот, думал он, может быть, вот я иду здесь, по этой улице, решительно мне незнакомой;

и вот ветер, вот облако;

вот машина проехала;

вот лист летит с дерева;

и вот она, эта волшебная, эта неподвижная точка — во мне;

стоит найти ее — и все сти хает, все проясняется… Свернем сюда, в переулок?.. Ах, я уже знаю его… там, дальше, бульвар… бульвар и аллея… листья и ветер… и вот я иду здесь… Нет, что же, что же я думал?.. Продлить свою мысль: вот что важно, вот в чем все дело… И он пытался, в самом деле, продлить свою мысль;

как будто впервые он открывал для себя ее длительность, протяженность;

он измерял ее: дойдет ли она, вместе с ним, вон до той арки, скамейки, свернет ли, вместе с ним, в переулок…;

и в тайном созвучии с его шагами, с поворотами улиц, порывами ветра, она достигала вдруг такой ясности и такой остроты, о которых он, может быть, и не подозревал до сих пор, отчетливости, ни с чем не сравнимой;

она двигалась — он видел ее движение;

он следил за нею: почти так же, быть может, как следил он — за летевшим по ветру обрывком газеты, за сменою света, теней на асфальте: с той же отстраненностью, с тем же вниманием.

И она действительно доходила вместе с ним: до арки, скамейки;

и сворачивала вместе с ним в переулок;

и вдруг обрывалась, терялась: точно так же, как вдруг теря лись, исчезали из виду дома, листья, асфальт, тени и свет на асфальте;

и лишь выходя на бульвар, он вдруг снова ловил ее, возвращался: откуда-то…;

и снова, и снова нахо дил в себе эту единственную, неподвижную точку, с которой, и только с которой, он мог увидеть и видел: решетку, отделявшую бульвар от улицы, деревья, гравий аллеи.

И тот (так думаю я теперь…) в августе, в начале всего, впервые услышанный нами — призыв: он слышал его и здесь: по-прежнему или, может быть, снова слышал его: и хотя здесь, в городе, на этих улицах, среди этих домов, услышать — расслышать его было, конечно же, гораздо, несравненно труднее. Но он все-таки слышал его (на этих улицах, среди этих домов…);

и заглушаемый шумом ветра, шумом и грохотом города, призыв этот, здесь — или, вернее: теперь, осенью, с ее блаженной тревогой, пронзительной ясностью, мучительной обостренностью всех впечатлений, — призыв этот звучал так настойчиво, как может быть еще никогда — и даже в августе, в начале всего — не звучал;

Макс, остановившись и замерев, всматривался, к примеру, в какое-ни будь, с уже облетавшими листьями, дерево, — в какой-нибудь вяз, липу: с мгновенной голубизной, синевой, просвечивавшей сквозь уже по-осеннему черные ветви, — в нача ле бульвара, — удивленный и очарованный.

— И чего же они хотят от нас, эти деревья, с их стволами и ветками… этот вяз, эта липа?.. Они хотят, может быть, чтобы мы их — увидели?.. Вот, я их вижу… — Да, я вижу его, это дерево — прямо напротив — этот вяз: совсем старый, навер ное — этот лист, оторвавшийся, упавший на землю — это сплетение веток — голубиз ну, синеву… Да, я вижу его, это дерево… В нем есть — что же? — в нем есть, может быть, некая, ни с чем не сравнимая безусловность;

вот оно: прямо напротив… Но вот и я;

вот я;

вот я смотрю на него… Бульвар же почти всякий раз повторялся в его блужданиях. Он шел, очень мед ленно, по боковой, обычно, аллее, особенно любимой им, то есть Максом, за ее совер шенную прямизну, бесконечную протяженность, волшебное ощущение перспективы, глубины, отдаления — или, наоборот, приближения к чему-то, упорно и медленно отдалявшемуся…;

ветер, перелетая через нее, шумел как будто снаружи, в вершинах деревьев;

в ней самой было тихо. И были пятна солнца на темной земле;

листья, шур шавшие у него под ногами;

скамейки, убегавшие вдаль, с чудесной четкостью отделен ные друг от друга, но как будто сближавшиеся, уменьшавшиеся вдали;

аллея, понем ногу сужавшаяся: — медленно, совсем-совсем медленно шел он по ней иногда, — и теряясь в ее глубине, перспективе, взгляд его скользил, ускользал…, и потом опять возвращался к нему, — и он опять останавливался: перед каким-нибудь деревом: ли пою, вязом.

— И чего же, чего же они хотят от нас, эти деревья… эта липа, тот вяз?..

— Они хотят, чтобы мы их — увидели?.. они призывают нас, быть может — к усилию?.. Да, к усилию, думал он, конечно, к усилию… Он и совершал усилие… прямо напротив;

и пытался, и продлевал его… сколько мог;

и делал один шаг;

оглядывался;

делал еще один;

и в последний раз оглянувшись, уже не оглядываясь, шел, так же медленно, дальше — по этой ровной, прямой, сужавшейся понемногу аллее: настолько ровной и настолько прямой, что, лишь до половины пройдя ее, может быть, он, Макс, уже видел, вдали — в волшебном, чарующем отдалении — ее конец, выход: мгновенный просвет между — еще неразличимыми, конечно, деревья ми…;

и хотя он прекрасно знал, разумеется, что аллея, а вместе с ней и бульвар, — что бульвар и аллея заканчивались, обрывались на некоей, очень шумной, широкой, полной машин, людей улице, — и что, когда он выйдет на эту улицу, нечто, в нем самом, тоже, скорее всего, оборвется, закончится: — нечто, в нем самом, не только не обрывалось, но в этом медленном, неуклонном приближении: к уже известному, заранее заданному, — в эти несколько, предположим, минут, покуда он шел: по аллее, — в это краткое, заранее ограниченное, но может быть именно потому чудесно растянутое, осязаемо длительное мгновение, — нечто, и даже все, обострялось, усиливалось, блаженно и радостно;

затаив дыхание шел он;

откуда-то, изнутри, видел он каждый свой шаг;

откуда-то, издалека — пятна солнца на темной земле, скамейки, с совершенной четкостью отделенные друг от друга;

все казалось — убедительным, безусловным;

достоверным и обязательным;

несом ненным, не подлежащим сомнению;

ощущение перспективы почти совпадало, быть мо жет, с ощущением — счастья.

И он выходил, в самом деле, на широкую, шумную — не столь широкую и не столь шумную, может быть, как тот, какой-то, уже упомянутый мною проспект (где он садился обычно в троллейбус…) — но все-таки: мучительно возбужденную, перепол ненную: людьми, машинами, улицу;

он спешил уйти с нее;

сворачивал в переулок, на лево, направо…;

и покуда он шел так, нечто, в нем самом, действительно: обрывалось;

кружилось;

мысли путались;

взгляд, не в силах ни на чем задержаться, перескакивал с одного на другое: — и подгоняемый этим яростным, этим неистовым ветром, оглу шенный и охваченный им, шел он: все дальше и дальше, все быстрей и быстрее, не ос танавливаясь, не глядя по сторонам: — и вдруг, в проеме арки, в глубине какого-нибудь двора, — вдруг как будто спохватывался;

замирал: почти в испуге, быть может;

и вновь, с прежней ясностью, видел этот двор, например, знакомый ему или нет, все равно, и ка кую-нибудь, снова, решетку, клумбу, скамейку, и отражение облака, промелькнувшее в дальнем окне… И значит (так думаю я теперь…) — и значит, что-то еще — что-то совсем иное, опять-таки, открывалось — и открылось ему в ту осень.

— Что это, что это было?

— Это налетает, как ветер, и как ветер уносит куда-то… И вот мы идем, не в силах остановиться… уходим, не оборачиваясь… — Да: продлить свою мысль… Но я не в силах продлить ее: вот в чем все дело… Как будто впервые, блуждая по городу, открывал он ее, мысли — расширявши еся: чудесно и радостно — расширявшиеся, но все же: границы. Она действительно доходила с ним вместе: до конца бульвара, к примеру;

и сворачивала вместе с ним в переулок;

но затем, как сказано, обрывалась, терялась;

кружилась и путалась;

и рас падалась, наконец, на какие-то, отдельные, случайные мысли, ему, Максу, уже непод властные.

Он пытался собрать их;

иногда мог, иногда не мог собрать их, конечно.

— Но ведь вот же, вот я иду здесь;

и вот ветер, вот облако;

вот лист летит с дерева… И вот я снова нашел ее, эту неподвижную точку — во мне. Она есть — ее не было;

ее мож но найти — ее можно и потерять. И все кружится, все исчезает… Он находил ее — он снова ее терял.

Деревья обращались к нему — он не смотрел на них. Листья, обрывки газет взы вали к нему, пролетая — он шел, уходил, не оглядываясь, не в силах остановиться.

— К усилию призывают они?.. к усилию, которого мы не выдерживаем… — Мы не выдерживаем его, мы не справляемся с ним… И так было, конечно, всегда, думал он. Он, Макс, — он не видел этого раньше.

Ему просто неоткуда было это увидеть. Теперь было откуда. Теперь, то и дело спох ватываясь, все ясней и яснее видел он, в самом себе, эту смутность, бессилие мысли, ускользанье, скольженье… Она ускользала от него, еще и еще раз;

она распадалась, может быть, на какие-то, отдельные, случайные мысли;

она превращалась, может быть, в мысль: для кого-то другого… — Вот именно: для кого-то другого… Он сам не знал, разумеется, что ему со всем этим делать. Так не может быть, ду мал он, нет, так не может быть… Так не может быть, но так было. И вновь, и вновь, останавливаясь, всматривался он в эту путаницу случайных, его собственных, неподвластных ему самому, в эту сумя тицу смутных, путаных, к кому-то другому — к кому же? — обращенных, может быть, мыслей: уже, конечно, исчезнувших, пролетевших: вновь, увы, налетевших — он шел дальше — как ветер.

Как ветер, как ветер…;

и ветер, как сказано, ветер, все снова и снова, изо дня в день набрасывался на город;

и гонял по улицам листья, и мусор, и обрывки газет;

и Макс, отдаваясь ему, каждый день, все снова и снова пускался в свои блуждания;

и все повто рялось, кружилось;

повторялись улицы, переулки;

проходы, арки, дворы;

почти каж дый день повторялся бульвар;

аллея, прямая и ровная;

липы, вязы, сплетение веток;

скамейки, убегавшие вдаль;

призыв, превышавший его возможности;

усилие, которого он не выдерживал;

искомая ясность;

смутность, пугающая и постыдная… — Мы почти всегда… с кем-нибудь… говорим… Мы не совпадаем… сами с со бою… И — и летел по ветру, и дрожал на ветру, и медленно, медленно опускался, и вновь, встрепенувшись, взлетал обрывок какой-нибудь, к примеру, газеты…;

и он, Макс, оста новившись и замерев, все снова и снова спрашивал себя самого, что же ему со всем этим делать…;

и не знал, конечно же, что.

Ветер рванул дверь: и уже во дворе, пытаясь снова закрыть ее и глядя при этом на небо, с разорванными, то и дело менявшими свои очертания, сливавшимися и вновь, друг от друга, отделявшимися облаками, — с внезапными просветами, проблесками:

голубизны, синевы, как будто тоже летевшей, улетавшей куда-то, — закрывая дверь, посмотрев на небо и опуская глаза, я вдруг увидел его, Макса: в проеме арки, совсем неожиданно: еще мгновение он был ясно очерчен пронзительным, под арку, наискось ложившимся светом, — и потом, конечно, исчез, — и осталось только чистое, в арке, на ветру полинявшее небо, тоже куда-то летевшее. Я выбежал в переулок;

я увидел его со спины, уходящим. Он шел как-то странно, неловко и неуверенно, подняв голо ву, останавливаясь, вращая руками и крутя головой;

в походке, в руках его виделось мне: изумление. И все это: листья, облака, ветер;

дома и деревья;

Макс, который, по странной прихоти света, чем дальше он уходил, тем отчетливей, яснее и безусловнее вырисовывался на фоне листьев, ветра и облаков;

домов и деревьев: — все это уноси лось куда-то, проносилось, улетало, летело.

Я не догнал его;

я посмотрел ему вслед и пошел своей дорогой.

Макс же шел и шел дальше, и охватив и проиграв уже известное, очутился, зна чит, на маленькой, совсем маленькой — угол одного дома, торец другого, стена третье го — площади: — и вот, в глубине ее, на повороте в уже совсем ему, Максу, незнакомую улицу — такой же, как и все остальные на площади, — маленький, двухэтажный, — старый и ветхий, — и так же косо стоявший, — и так же, вместе с листьями, облаками, уносившийся и летевший куда-то — дом.

Но что-то выделяло его, этот дом, из всех прочих, на площади: то ли, может быть, жестяной, над входом и над тремя, ведущими к входу ступеньками, проржавевший по краю навес, — то ли, может быть, новая, покрытая, наверное, лаком, отсвечивавшая и блестевшая на ветру, с большой медной ручкою, дверь, — то ли: в окнах, может быть, что-то?..;

Макс, переходя через площадь и предполагая, должно быть, увидеть рядом с дверью (с навесом…) какую-нибудь табличку с каким-нибудь, ничего никому не гово рящим названием — одно из тех невозможных, загадочных сочетаний слогов, букв, не только не собирающихся в слова, но как будто застывших в своей мучительной, друг от друга, отъединенности — одно из тех пугающе странных обозначений, короче, которые (думал он, может быть…) так часто встречаются нам в наших, к примеру, блужданиях по этому странному… ах, пугающе странному городу, — Макс, переходя через пло щадь, еще и сам не знал, наверное, что это было;

подойдя же к дому, никакой таблички не обнаружил: и в окнах… да, театра, оказались цветные, раскрашенные и разрисован ные плакаты, афиши, — и черно-белые, очень блеклые фотографии, — и рядом с две рью (с навесом…) объявления о предстоящих спектаклях.

Сергей Сергеевич, как уже говорилось, распахнул дверь, едва не сбив его с ног, и столкнувшись с ним на пороге, рассмеявшись и в то же время весьма решительно от страняя его рукою, сказал ему, чтобы он — входил, наконец.

— А я и не знал, что здесь — театр… Но Сергей Сергеевич ничего не ответил на это — вполне наивное замечание;

и наверное не услышал его;

дверь закрылась;

Макс, войдя с улицы (с площади…), разли чал, в полумраке, лишь смутные очертания лестницы, еще какую-то дверь, и кажется, на стене, еще какие-то плакаты, афиши…;

и потом увидел, под лестницей, окошечко кассы;

и сидевшая в кассе девушка (сообщив ему, между прочим, что это был не кто иной, как… да: Сергей Сергеевич, наш режиссер…) продала ему, на ближайший спектакль, билет.

Ветер, как сказано, стих (смирился и отправился восвояси…);

пошел снег, холод ный, липкий и скользкий;

на другое утро растаял;

и было несколько, между осенью и зимою, странно тихих, пустых и как будто пустынных, очень долго тянувшихся дней, в один из которых (блуждания его сами собою закончились…) он вновь дошел до ма ленькой площади и снова оказался в театре.

Он не предполагал, разумеется, что это — тоже, если угодно, открытие будет иметь в его жизни какие-нибудь — или, во всяком случае, сколько-нибудь значитель ные последствия;

ни о каких последствиях он и вовсе, должно быть, не думал. Ему, пожалуй, понравилось все это: и маленькая площадь, с ее одиноким фонарем — такая маленькая, что казалось, она возникла случайно, по недосмотру или ошибке: дома, по ошибке и недосмотру, раздвинулись — стоит им сдвинуться вновь, и она исчез нет, превратившись в простой перекресток;

— и косые ступеньки у входа, и жестяной, над входом, проржавевший по краю, навес, — и темная, непонятно куда ведущая лест ница, и касса под нею, — и нечто вроде фойе, с тремя, кажется, лавками у стены;

— и особенно зал: зал — совершенно ясно я вижу его отсюда — напомнивший ему, Максу, зал, к примеру, какого-нибудь, деревенского или, скажем, пригородного кино: тот зал того кино, например, куда он ходил когда-то — еще до августа, еще до начала (и куда мы зашли с ним в последний, темный и пасмурный день, в августе, в начале всего…).

В самом деле, здесь, в театре (на маленькой площади…) — здесь были такие же, как будто вымазанные известкою стены;

и такие же фанерные, без обивки, очень ста рые кресла;

и окна, забранные черной, плотной, тяжелой, не пропускавшей света ма терией, здесь тоже, удивительным образом, были. Здесь была, впрочем и разумеется, сцена (без занавеса…) — там ее, разумеется, не было — здесь были две, почему-то, колонны, справа и слева от ведущего к сцене прохода;

и в том месте, где там был вход (справа, если встать лицом к ней, от сцены…) здесь — а впрочем, и здесь была некая, неизвестно куда, опять-таки, ведущая дверь, для зрителей, по-видимому, запретная.

Вход же располагался здесь прямо против сцены, на другом конце уже упомянутого мною прохода;

Макс, войдя в зал — и тут же вспомнив, тут же узнав его — обернулся:

нет, того маленького квадратного окошка (оно могло бы здесь быть над входом, над дверью…) здесь, конечно же, не было.

Он пришел рано;

зал, когда он вошел в него, был почти пуст;

фанерное кресло заскрипело под ним… да, тем же, протяжным, долгим, пронзительным скрипом. Он встал, осмотрелся — сиденье кресла ударилось, с глухим стуком, о спинку;

он снова сел — скрип, ожидание.

И покуда он сидел так, глядя на сцену, и зал, очень медленно, наполнялся людь ми — странное, совсем особенное, одновременно тревожное и радостное ощущение охватило его, должно быть: город, улицы, переулки, дома, арки, дворы, и даже ма ленькая площадь с ее одиноким фонарем, и даже косые, у входа, ступеньки, и жестя ной, над входом, навес, — все это исчезло куда-то: и как если бы там, за черными окна ми, ничего этого уже не было и быть не могло, но был только зал, была только сцена, две колонны, скрип и стук кресел, зрители, понемногу входившие в зал: — странное, тревожное, радостное, отчасти, по каким-то другим театрам, ему, Максу, уже, конечно, знакомое, но здесь, в этом маленьком зале, отчасти знакомом, особенно острое ощу щение — укрытости и в то же время оторванности: от всего, от себя.

И затем погас, разумеется, свет, — и было это единственное, всякий раз волную щее мгновение, когда все затихает, — и нечто уже готово начаться, но еще медлит: не известно где, за кулисами, — и вот, вот, наконец, начинается: мгновение, впрочем (так думал, может быть, Макс, сидя в кресле, — и так, во всяком случае, думаю я теперь, здесь, поворачивая обратно…) — мгновение, впрочем, почти никогда не сдерживаю щее — своих обещаний. В самом деле, зал затих, сцена вспыхнула, действие началось:

и это (так думаю я теперь…) — и это был, значит, какой-то, более или менее удачный спектакль: по какой-то, более или менее удачной пьесе, знакомой ему или нет, все равно, — спектакль, похожий, в общем, на уже виденные им, Максом, когда-то и где то, в других театрах, спектакли (и вовсе, конечно, не тот — с тайной радостью я упо минаю о нем — совсем не тот, конечно, спектакль, который сам я видел впоследствии, много позже, некоей, еще нигде не отмеченной, ранней весною впервые оказавшись в театре: на маленькой площади: — его еще не было в ту далекую осень…) — какой то, следовательно, более или менее удачный, еще раз, спектакль: спектакль, впрочем, который — с одной стороны разочаровав его, Макса, своим несомненным сходством с уже виденными им, когда-то и где-то, спектаклями, не сдержав обещаний — с дру гой, и почти независимо от того, что, собственно, происходило на сцене, но может быть, именно потому, что все это происходило не на какой-нибудь, а на этой, именно, сцене, перед этим залом, в этом театре, — который понравился ему точно так же, как понравился ему сам театр: сцена и зал.

Да, ему понравилось все это, еще и еще раз;

и хотя, возвращаясь, к примеру, домой (по уже отчасти знакомой ему, пустынной и тихой улице;

выходя на проспект и садясь, к примеру, в троллейбус…), он, Макс, ни о каких последствиях, конечно, не думал, — и хотя (так думаю я теперь…) по сравнению с его подлинными открытиями все это от ступало, пожалуй, на какой-то второй, задний план и даже казалось, наверное, чем-то, скорее, случайным: — все это, тем не менее — и по дороге, в тот вечер, домой — и на другой день, и через два дня — вдруг — как бы в скобках или, может быть, на полях — отзывалось в нем: его самого, Макса, удивлявшим, должно быть, влечением: к чему-то, еще не изведанному, — ожиданием, тревожным и радостным… Как бы то ни было, он снова — и снова оказался в театре;

входя в зал, перед на чалом спектакля, увидел вдруг Сергея Сергеевича (устроителя, режиссера…) — и тот, в свою очередь, не только увидел, но и узнал его, к немалому его удивлению, кивнул ему, улыбнувшись, — и пройдя, вместе с кем-то, Максу, разумеется, незнакомым, вдоль сцены, скрылся за уже упомянутой мною, для зрителей не предназначавшейся дверью;

Макс, когда спектакль закончился, подошел к ней, постоял у нее — но не решился ее открыть.

И еще через несколько, таких же, пустынных и тихих дней (осень не превращалась по-прежнему в зиму…) он опять увидел Сергея Сергеевича, на мгновенье, в антракте;

после спектакля, надеясь встретить его, задержался в зале, в фойе;

с пальто в руках по медлил у гардероба;

не встретил;

вышел на улицу;

оглянулся — Сергей Сергеевич шел за ним следом.

— А… это вы тогда мялись в дверях;

я узнал вас… Была поздняя осень, был вечер, сырой и печальный, — и как если бы это само собой разумелось, Макс, замедляя шаги, пошел рядом с Сергеем Сергеевичем, вместе с ним, по пустому и тихому переулку, в какую-то, ему, Максу, как будто незнакомую сторону… Да, говорил Сергей Сергеевич, отвечая на его вопросы, театр открылся, в общем, недавно, несколько лет назад. Нет, в нем играют не только настоящие, с позволенья сказать, актеры;

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.