WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«© Евгений КЛЮЕВ, 2007 — полная авторская редакция текста и иллюстраций. ...»

-- [ Страница 3 ] --

— Существуют же грифоны, — безразличным голосом произнес в открытое про странство Бон Слонопут. — А кроме того, если Вы пристально вглядитесь хоть в Гул лимена, хоть в Шармоську… О перспективах такого пристального вглядывания Бон Слонопут, в которого тоже, кстати, не мешало бы вглядеться попристальнее, не сообщил — и Петропавел, на всякий случай, не стал вглядываться, а просто сказал, обращаясь к Всаднику Лу кой ли:

— Большое спасибо, что меня не заставляют быть еще и конем.

Продолжение этого разговора сулило ему совершенно очевидные неприятности, и он принялся принюхиваться изо всех сил, чтобы произвести хорошее впечатление, по крайней мере, как Еж. Искусство принюхивания оказалось непростым: Петропавел потратил уйму времени, чтобы овладеть им как подобает. Когда охотникам показа лось, что он принюхивается вполне сносно, все облегченно вздохнули:

— Ну, наконец-то… Теперь за тебя не придется краснеть хотя бы как за Ежа. Мо жешь идти в кусты. Только не забывай все время принюхиваться.

Петропавел, недоумевая, зачем он это делает, начал выполнять приказ.

— Ты на четвереньках иди: на четвереньках Ежа, не на своих двоих. Иначе полу чается, что ты принюхиваешься, как Еж, а ходишь, как человек. Глупость же получа ется!

«Действительно глупость, — думал Петропавел словно во сне. — Тем более что на четвереньках-то ходить поинтересней будет, чем принюхиваться. Впрочем, при нюхиваться тоже здорово: идешь, принюхиваешься!.. Даже неизвестно, что лучше — принюхиваться или на четвереньках ходить. И то и другое прекрасно!» Не сказать, чтобы Петропавел был совсем не способен взять свои мысли под кон троль: если, конечно, попытаться взять их под контроль… если, конечно, рывком… Но было лень. Что-то большее, чем только усилия охотников, заставляло его проделывать все эти сложные эволюции. «Взялся за гуж — не говори, что не Еж!» — оформилось в его затуманенном мозгу. Мозгу, который, похоже, и впрямь спал. Правда, теперь уже было совсем невозможно вспомнить, на каком месте жизни случилось заснуть… мо жет быть, задолго до пирога с миной — может быть, задолго после...

В кустах было сыро — особенно животу, который — в соответствии с требования ми охотников — Петропавлу приходилось волочить по земле. И, что характерно, едва только он втягивал живот, как издали раздавалось: «Не щади живота своего!» — после этого живот, разумеется, приходилось снова опускать на мокрое… Вдруг Петропавел услышал нечто другое:

— Эй, Еж!

Какая-то невидимая сила вытолкнула его, как пробку, наружу.

— Тебе понятно? — прозвучал знакомый голос.

— Мне все понятно, — ответил он в соответствии со здешними традициями.

— Замечательная это, однако, должность — Еж, — с сарказмом произнесла ми ниатюрная Королева Цаца. — Любому, кто становится Ежом, сразу же все понятно… Вы только посмотрите на него: ему все понятно! Каково, а?

— Ату его! — без предупреждения завопил Бон Слонопут, и Петропавел понял, что теперь уносить ноги придется ему, поскольку именно на него в данный момент объявлялась охота. Бросив последний взгляд на охотников, он увидел, что Всадник Лукой ли опять на коне.

«И чего я добился? — не бегу рассуждал Петропавел. — Вмешался в охоту на Ежа, изловил его — кто меня просил? Стоял бы себе в сторонке, наблюдал бы за про исходящим, так нет: стал Ежом! Ежом отпущения…» — Да не шумите вы так! — через плечо крикнул он охотникам, которые что-то уж очень разошлись. — У меня из-за вас все мысли перемешались!

— А ты, Еж, не размышляй в полевых условиях. Тебя, между прочим, сейчас го няют, так что твоя задача — просто-напросто стремить свой бег, — объяснил ему в спину Тридевятый Нидерландец, уменьшавшийся по мере приближения.

— Я и стремлю его, — огрызнулся Петропавел, а потом на всякий случай поин тересовался, куда именно тут положено стремить свой бег.

— Это не твоя забота, — сообщил Тридевятый Нидерландец. — Тем более что «своим» бег только называется… — Все только называется, но не существует! — напомнило Безмозглое-без-Глаза, на секунду приоткрыв глаза: оно бежало в состоянии сна.

— «Своим» бег этот только называется, — повторил Нидерландец, не обращая внимания на Безмозглое, как тут и было принято, — на самом же деле этот бег совер шенно не твой и не мой.

— А чей? — Понятно, что вопрос этот задал Петропавел. Задав вопрос, он оста новился выслушать ответ.

Преследователи остановились тоже.

— Отвечайте на вопрос, — напомнил Петропавел, чтобы они не забыли, зачем остановились.

— Вы приняли то, что есть, но Вы не поняли того, что есть, — так ответила Коро лева Цаца. — И сколько Вы ни принюхивайтесь, сколько ни ползайте на животе, до Ежа Вам все равно далеко, как… как до Тридевятого Нидерландца. Еж — это не прос то млекопитающее. Еж — это образ жизни. И ответ «мне все понятно» надо выстра дать — иначе грош ему цена.

— Я выстрадываю… — сказал Петропавел, стоя на четвереньках с мокрым живо том.

— Ну-ну, — поощрила его Королева Цаца и сокрушенно крикнула: — Ату его! — с грустью добавив: — К сожалению.

Этот клич был правильно воспринят как Петропавлом, так и охотниками: все сорвались с места. Охота продолжалась!

...На данном ее этапе произошло нечто странное: Петропавел — явно против воли — начал петлять. Его мотало из стороны в сторону, причем всякий раз лицо его при этом выражало бескрайнюю степень изумления. Петли становились все более замысловатыми — и позади себя Петропавел услышал фразу:

— К нему приходит опыт. Искусство быть Ежом — это искусство, но искусство быть гонимым Ежом — искусство вдвойне.

Кажется, действия Петропавла за все последнее время впервые оценивались по ложительно.

* * * Есть еще замечательная такая считалочка: ею пользуются, когда играют в прятки — бе зобидную одну игру... хотя, с другой стороны, конечно, смотря как спрятаться. Можно ведь и так спрятаться, что тебя не найдут никогда, но это крайность, каждому ясно!

А считалочка начинается, можно сказать, даже романтично:

«Вышел месяц из тумана...» Впрочем, как посмотреть... Кому-то может показаться, что после такого начала ничего хорошего ждать не приходится. И показаться не без оснований, потому как хорошее из ту мана не выходит. Из тумана плохое выходит: воры выходят, убийцы выходят. И не просто так выходят, а для совершения грязного преступления. Совершат свое грязное преступление — и опять в туман, только их и видели! Стало быть, если что-то (или кто-то) выходит из тумана — держи ухо востро.

Даже если это всего-навсего как бы и месяц.

Так и тут: придирчивый слушатель сразу же захочет представить себе, зачем конкретно этот месяц мог бы выйти из тумана. Ответа долго ждать не приходится: вторая строка про ясняет почти все. И действительно подтверждает самые мрачные наши догадки. Вот она, эта строка:

«Вынул ножик из кармана».

Все понятно? Даже те, кто считал рассуждения по поводу первой строки данной, каза лось бы, невинной считалочки пустыми придирками, теперь уже, по меньшей мере, насторо жатся. А насторожившись, вынуждены будут согласиться: для «придирок» имелись, наверное, кое-какие основания. То есть если уж выходят из тумана, значит, в кармане не цветок. И не кусок торта. В кармане нож. Иного не дано.

И настает время разобраться с этим так называемым месяцем, точнее, с тем, кого наибо лее наивные из нас — на основании ложно понятой первой строки — принимали за месяц.

Хотя, с другой стороны, что оставалось делать, если нам так прямо и сообщалось: вышел, дескать, месяц из тумана... Как же, месяц он, дожидайтесь! Когда у него карман, а в кармане нож! И когда он этот нож сразу «вынул»! Зачем же так быстро-то?… Мало ли что у кого в кар мане — совсем необязательно при первом знакомстве карманы выворачивать. Тем более что никто и не просил особенно: ну, лежит у тебя что-то в кармане — так это твое дело. Лежит, на пример, открытка с видом на море — носи, пожалуйста, ее при себе, пользуйся, не запреще но, но что ж ты эту открытку-то всем с порога прямо под нос суешь? Может быть, она никому, кроме тебя, и не интересна. А у тебя даже не открытка — у тебя нож, так это ж думать надо!

...Причем прошу заметить: никаких подробностей о том, как именно осуществлялось данное действие (предъявление ножа) намеренно не приводится. Ведь и нож из кармана тоже по-разному можно вынуть: можно вынуть тайно, или озираясь, или опустив глаза. Так хоть предполагалось бы наличие какой-никакой совести... Но нет же: выходка по извлечению ножа из кармана выглядит просто разнузданной. Прямо в наглую нож выхватывается — и все. Как будто перед нами пьяный хулиган в темном переулке, которому море по колено и который уверен в своей безнаказанности. Эдак... с вызовом даже: плевать мне, дескать, что вы все там обо мне подумаете, а вот у меня нож — и я его вынимаю из кармана!

Из кармана, значит... В том смысле, что нож не за голенище сапога спрятан, не за пазу хой — в тряпицу завернутый, нет! В кармане он, ножик этот! Выходил «месяц» из дома, сунул в карман на всякий случай — зарезать там кого или еще что... Чтоб легче достать было: руку в карман и — ррраз! Прямо какой-то заранее на все готовый преступник, с которым и днем-то лучше не встречаться, не то что ночью!… Однако особый цинизм ситуации в том, что как раз днем он и не выходит из тумана, — сидит себе в тумане, носа не кажет. А как ночь — он тут как тут:

«Буду резать...» Это следующая, значит, строчка. В дрожь вгоняет несовершенный вид глагола. Нет, бан дит не предупреждает: зарежу! Он заявляет: буду резать — подчеркивая, так сказать, продол жительность действия, а может быть, и неоднократность его. Не то чтобы «всажу нож куда попало и убегу» — отнюдь! Буду резать: с чувством, с толком, с расстановкой — то направо, то налево, то одного, то другого... Чтобы жертвы валились в разные стороны, как снопы. И обратите внимание на особую модальность этого заявления, на эдакий противоестественный кураж: вот, дескать, захочу — и буду резать. И никто меня не остановит, у меня справка. А мало вам резать — так еще и бить буду. Прямо так и декларируется:

«Буду бить!» Синтаксический параллелизм — вот что тут особенно ужасает. Мы слышим не случай ный выкрик обезумевшего маньяка — нет, это целостная, хорошо продуманная программа действий, как бы расписанная по этапам:

а) буду резать, б) буду бить.

То есть фактически воспользуюсь ножом, выхваченным из кармана, на полную катушку, совершив все действия, которые фактически можно совершить данным инструментом наси лия.

Слава Богу, что про расчленение ничего не говорится, хотя, в общем, слово «резать» уже само по себе достаточно подозрительно в этом плане: не намек ли это на такие гнусности, которые даже вербализации не поддаются?..

И теперь вот какой вопрос: а за что? Каковы мотивировки столь чудовищных поступков, от одной мысли о которых оторопь берет? Что касается мотивировок, то они просто кощунс твенны.

Язык не поворачивается повторить вслед за этим «месяцем»:

«Все равно тебе водить!» Что за цинизм! Это ведь то же самое, что сказать: все равно ты человек второго сорта.

Которому я ноль внимания, кило презрения! Понятно ведь: пока остальные, более прыткие, будут разбегаться кто куда, чтобы затаиться в самых недоступных местах, ты-то все равно ни куда не денешься: тебе же водить! То есть стоять с закрытыми глазами, спиной к убийце и выполнять свой долг. Тут-то, в момент выполнения тобою твоего долга, я и появляюсь: по вернешься, глаза откроешь — здра-а-авствуйте! Вот он я, месяц — с ножом, уже вынутым из кармана и с программой резать и бить. Тут уж, как говорится, пиши пропало. На сотни миль вокруг — никого, а тебе, дурачку — водить, то есть плутать в тумане, тщетно разыскивая спря тавшихся от убийцы в укромных местах сотоварищей... И как раз пока ты этим занимаешь ся, я тебя и буду резать, буду бить. Вот когда раскрывается страшный смысл этого ужасного, ужасного несовершенного вида: я не то чтобы многих буду резать и бить, как некоторые на ивные люди предполагали, — я тебя одного как многих буду, и буду, и буду... С чувством, с толком, с расстановкой!

И — никакого просвета в конце...

Такая вот считалочка. Недаром, стало быть, в словаре Владимира Ивановича Даля упо минается: «На месяце видно, как Каин Авеля вилами убил (как брат брата вилами заколол)»...

Да и в народе месяц называли еще «месик» (от «месить»), а это у псковичей — опять же по Далю — «драчун», «забияка»... Ну, хорошо, пусть драчун, пусть забияка, но не в такой же па тологической форме!

Все-таки лучше считаться как-нибудь по-другому, мягче, нежнее: дескать, светит месяц, светит ясный, светит белая луна... все равно тебе водить!

Хотя вообще-то и так считаться тоже… немножко странно.

Глава Конец охоты и начало траурной церемонии Когда Петропавел начал основательно уставать, он позволил себе еще раз остано виться — естественно, остановились и преследователи.

— Я хочу спросить… — Не много ли вопросов для жертвы? — не дали ему спросить как следует.

— Меня просто интересует то, что касается данной охоты… — вы ее задумали как удачную?

— Смотря для кого удачную, — неудачно, по мнению Петропавла, сострил Плас тилин Бессмертный. — Ну, скажем, вариант пленения тебя более или менее устроит?

Вот тебе раз! Он, Петропавел, избавивший их всех от страшного плена Муравья разбойника, в честь чего даже учредили хоть и мимореальный, но все же Музей Бревна, Убивавшего Муравья-разбойника… стало быть, сам он теперь пленник? У них же?

— Хороша благодарность… — сказал он усмехаясь.

— Благодарность… за что? — живо поинтересовались в толпе.

— За избавление от рабства, — не стал темнить Петропавел.

— Мы не рабы, рабыни мы! — пошутила Шармоська, симпатичная, но сильно склонная к полноте дамочка без возраста и национальной принадлежности, а Смеж ное Дитя выстрелило в Петропавла из рогатки, попав ему камнем в ухо. Ухо несильно заболело.

— «За избавление от рабства!» — расхохоталось Дитя. — Заява, конечно, крутая.

У меня буквально забрало упало — я подчеркиваю слово «буквально»!..

— Ты хочешь сказать, мальчик, что не я освободил вас?

— Ты Еж, — напомнил ему ребенок (или старик), — а косишь под героя. Еж — классный клиент, но отнюдь не с героическим прошлым.

— Я не всегда был Ежом… — Да и я не всегда был смежным, дурилка ты картонная!

— Вообще все уже изменилось, — философически заметило Безмозглое-без-Глаза.

— Но я ведь не окончательно стал Ежом… — полуспросил Петропавел.

— Время покажет, — тут же утомилось Безмозглое-без-Глаза, с удовольствием закрывая оба глаза.

Между тем остальные, не участвовавшие в разговоре, каким-то образом успели сгруппироваться вокруг Петропавла подозрительно тесным кольцом.

— Уносите ноги, Еж или кто Вы там! — промелькнул слева направо Блудный Сон.

— Поздно, — в пространство ответил Петропавел и понял, что он почти в плену.

«Итак, я Еж, — сказал он теперь уже себе. — И не просто Еж, но Еж плененный… Интересно, долго ли будет продолжаться эта игра?» — Почему Вы употребляете такое странное слово — «игра» — Блудный Сон про мелькнул в обратном направлении. — Все по-настоящему.

— Давно ли?

— Это уж как Вам угодно.

— Но Вы же сами говорили про инсценировку… Разве все это больше не инсце нировка?

— Для них, может быть, еще инсценировка. Но не для Вас.

«Для них»?.. Петропавел едва успел поймать последнее высказывание Блудного Сона за этот коротенький хвостик. — Постойте! — хотел он крикнуть Блудному Сону, единственному из всех здешних обитателей, который, оказывается, был вне этой ком пании, — иначе откуда в его речи «они»? «Они», а не «мы»!

— Прошу прощения, дорогой Еж, — не дал ему крикнуть Остов Мира, — но я вынужден прервать Ваш незаслуженный отдых и официально заявить, что Вы окруже ны. Для Вас, по сценарию, настало время метаться из стороны в сторону. Мечитесь, пожалуйста, и тут же прекращайте бесполезное это занятие.

— Угу, — сказал Петропавел, упал вперед и сильно-сильно замахал руками. Од нако домахивал руками он уже на земле. Полет не состоялся.

— И неудивительно, — словно бы откомментировал его падение Остов Мира. — Ежи не летают. Это и Ежу понятно. Эй, Еж!

— Да? — Петропавел поднялся с земли и, предупреждая очередной вопрос, ус тало сказал: — Мне все понятно.

— Следовательно, будем рассматривать этот душой исполненный полет в качес тве попытки метаний. С метаниями, стало быть, покончено. Клетку, пожалуйста! — Голос Остова Мира прозвучал, как голос шпрехшталмейстера на арене цирка.

Из-за ближайшего угла Смежное Дитя легко выкатило металлическую клетку на колесиках, чрезвычайно тесную. Дверца распахнулась — Петропавел, ни о чем не спрашивая, протиснулся внутрь: кажется, клетка была предназначена для ежа нату ральной величины. Дверца захлопнулась.

— Гуманисты! — сказал он изнутри. — Чем отличается ваш поступок от моего с курткой, когда я поймал Ежа… первого Ежа?

— Ну, то был далеко не первый Еж — и не последний, как мы видим. А потом, если прежняя охота действительно должна была закончиться неудачно, это еще не го ворит о том, что и данная охота тоже. Данная-то как раз предполагалась как удачная. С удачной охотой вас! — и автор спича, опять же Остов Мира, громко зааплодировал.

— Надо у самой жертвы спросить, как прошла охота! — весело предложил Ой ли-с-Двумя-Головами. Предложение, естественно, прозвучало дуэтом.

— Как прошла охота? — спросили у Петропавла практически все сразу.

— Спасибо, плохо, — буркнул Петропавел, согнутый в три или в четыре погибе ли. — Но меня интересует, что дальше?

— Дальше? — почти не используя голоса, переспросил Ваще Таинственный. — Ну… тебя немножко подрессируют — дрессировке ты, скорее всего, хорошо подда ешься, — а потом… потом, скорее всего, будут водить.

— Разве это Ежа водить должны? — заозирался по сторонам Петропавел. — Это Слономоську водить должны!

— Слономоськи у нас больше нет, — тихо, как на кладбище, ответил Ваще Таинс твенный и смахнул со щек девять-десять скупых мужских слез. Остальные кто тяжело вздохнул, кто разрыдался в голос. — Сразу же после охоты начнется траурная церемо ния… Петропавел кисло усмехнулся:

— Тут никого из тех, кто был, больше нет… хоть по каждому траурную церемо нию устраивай!

— Зачем же по каждому — нервы-то трепать? Нам и одной пока хватит. И по том… если ты сам вызвался быть Слономоськой… — с коня сказал Всадник Лукой ли.

— Я Еж! — запротестовал Петропавел, не припоминая, когда это он вызывался быть еще и Слономоськой.

— Что Вы несете? — ужаснулся Блудный Сон, появившись и исчезнув одновре менно.

В ответ на ответ Петропавла все удовлетворенно крякнули, словно стая уток.

— Еще недавно — до того, как стать Ежом, ты утверждал с такой же категорич ностью, что ты не то Петр, не то Павел, — сказал довольно большой по размеру, с Го лиафа, Центнер Небесный. — И что? Сделался Ежом как миленький. Теперь пришло время как тому же миленькому стать Слономоськой… Если ты сам настаиваешь на том, что водят не ежей, а исключительно слономосек.

— Я ни на чем не настаиваю, — махнул рукой Петропавел («Слава Богу!» — про несся мимо Блудный Сон), — кроме одного («Ну, вот!» — разочаровался он же): вы пустите меня из клетки.

— Почему? — искренне удивились присутствующие.

— Мне это унизительно. Я… я клянусь, что никуда не убегу.

— Унизительно? — заволновались все сразу, проигнорировав факт клятвы. — Не понятно тогда, зачем Вы там сидите и унижаетесь! Выходите, пожалуйста: клетка ведь не заперта. Охота прошла удачно, Еж был пойман и был посажен в клетку… чего ж еще?

Петропавел вышел на свободу, разминая затекшие члены. Едва он покончил с членами, как издалека вблизь подъехал роскошный лимузин — и все стали бурно приветствовать невысокого господина, одетого в красное, словно палач.

— Кто это? — с опаской спросил Петропавел у стоявшего рядом Пластилина Бессмертного.

— Это Творец Съездов или кто-нибудь еще, — без опаски ответил Пластилин Бессмертный и принялся расцеловываться со вновь прибывшим.

— Так-так-так-та-а-ак, — засуетился господин в красном, нацеловавшись с Плас тилином и остальными вдоволь. — Съезд, посвященный траурной церемонии, разре шите считать закрытым.

Стало быть, все же Творец Съездов… Правда, Петропавлу на минуту подума лось, что съезда как такового не будет, раз его закрыли, не успев открыть, но оказалось иначе. «Закрытый» на языке Творца Съездов означало, что посторонние на съезд не допускаются.

— Мне уйти? — с надеждой спросил Петропавел у внушавшего безграничное до верие Центнера Небесного.

— С какой стати, когда ты Еж?.. Кстати, это Еж, — обратился Центнер Небесный к Творцу Съездов, указывая на Петропавла.

— Я так и думал, — ответил тот парадным голосом и полез целоваться. Целовал ся он долго и страстно, как когда-то Шармен.

— Итак, мы закрыли съезд от посторонних глаз, — наконец продолжил он, с удо вольствием, словно только что съел сахарную вату, утирая губы, — дабы в узком кругу отметить печальное событие, а именно — безвременный уход от нас Слономоськи… или как там его звали, неважно. Поскольку все, наверное, забыли, кто такой был Сло номоська и как он выглядел, я нарисую его словесный портрет. Слономоська, уходя от нас, был ребенок пяти-шести лет от роду. И не просто ребенок, а очаровательный ребенок.

— Это неправда! — само собой вырвалось у Петропавла. — Я совсем недавно ви дел его… зрелым!

— Кончай знобить, Еж! А то я мусоров приглашу, с позволения присутствую щих! — взвилось Смежное Дитя.

— И я приглашу, — беззвучно подхватил Ваще Таинственный, серым волком глядя на Петропавла. — Ну и что из того, что ты видел Слономоську совсем недавно?

Творец Съездов, может быть, ваще никогда его не видел, но это нисколько не мешает ему иметь о Слономоське собственное мнение… Простите, что прервали Вас на самом интересном для нас месте, — поклонился Ваще Таинственный Творцу Съездов.

— … а очаровательный ребенок! — как ни в чем не бывало повторил Творец Съез дов. — Ребенок с золотыми волосами и небесно-голубыми глазами, поразительно хрупкое и нежное существо. Ребенок этот жил в ладу с самим собой и со всем миром, он был сама гармония… Петропавел хмыкнул — против воли.

— До каких же пор! — Бон Слонопут, косо глядя на Петропавла, стукнул кула ком по спящему Безмозглому-без-Глаза. — Вы мешаете оратору, ме-ша-е-те!

— Извините, — оробел за Безмозглое-без-Глаза Петропавел. — Я просто поду мал… не лучше ли дать слово какому-нибудь очевидцу, чтобы тот рассказал, каким действительно был Слономоська?

— Да кому это нужно? — всхлипнула Шармоська. — Кому тут нужен образ толс того, зажравшегося, да еще и аморального борова со всеми его невестами? Слономось ка был… был закадычным другом многих из нас — так к чему напоминания, которые так больно ранили бы сердце!

— Если он был другом, то тем более странно и даже кощунственно… — Ладно Вам, моралист! — вмешался Остов Мира. — Непонятно разве, что гос подин Творец Съездов предлагает свое, художественное, я бы даже сказал, высокоху дожественное видение Слономоськи? Он показывает нам его таким, каким мы его не знали, открывает в нем новые, неожиданные стороны, что для всех нас чрезвычайно ценно… Продолжайте, пожалуйста, господин Творец!

—… сама гармония, — нимало не смущаясь, действительно продолжил оратор.

— Вы еще не устали тут распоряжаться? — мелькнул в отдалении Блудный Сон.

А Петропавел и впрямь устал. Он уже не воспринимал ничего из того, что слы шал.

— … в почетный караул у словесного портрета Слономоськи, — это он все-таки воспринял, — назначаются Бон Слонопут и Шармоська.

«Бред какой-то! — сказал себе Петропавел. — Получается, сам Слономоська по частям стоит в почетном карауле у своего портрета, причем словесного!» А Творец Съездов от посредственных обязанностей приступил к непосредствен ным. Откуда ни возьмись возникли столы со всевозможной снедью — и участники це ремонии принялись есть как заведенные, забыв про все на Белом Свете. Петропавел даже не подозревал, что тут могут так объедаться. Его самого к трапезе не пригласили, Бон Слонопута с Шармоськой — тоже.

— Сколько же они вот так будут стоять в почетном карауле на пустом мес те? — спросил Петропавел у шедшего за катившимся апельсином Тридевятого Нидерландца.

— А пока не свалятся! — ответил тот, догнал апельсин и съел его на месте пре ступления, пожаловавшись Петропавлу: — Несытный апельсин. Я хотел что-нибудь болееутоляющее!

После обильной еды гастрономическая оргия превратилась, наконец, в цере монию, в ходе которой все церемонились страшно: никто не ходил — все прохажи вались, никто не разговаривал — все беседовали, никто не плакал — все проливали слезы. Кроме того, церемонившиеся интенсивно обменивались взглядами… Какие-то удивительно вежливые дети из другой оперы, имея в маленьких руках большие гир лянды живых и мертвых цветов, на цыпочках медленно ходили вокруг да около, ис полняя наиболее грустные песни народов мира.

— Церемонней, еще церемонней! — поддавал жару Творец Съездов, демонс трируя истинное мастерство в деле, которому был предан как могучей душой, так и тщедушным телом. Время от времени он читал специально отобранные из сокровищ ницы мировой литературы стихотворные строки — причем особенно выразительно звучали те, в которых были слышны мотивы смерти (безвременной или своевремен ной), ухода (по собственному желанию или по желанию родных и близких), погребе ния (обычного или заживо). Стихотворные строки изысканно перемежались с неболь шими докладами Творца Съездов — наиболее впечатляли доклады на вечные темы, словно подчеркивавшие бренность всего живого и ценность всего мертвого.

Нацеремонившись, все проголодались и опять принялись за еду, причем за ту же самую.

Бон Слонопут и Шармоська, вцепившись друг в друга, валились со всех ног.

Внезапно Петропавел услышал в отдалении стук копыт. Мимо проскакал… сна чала Петропавлу показалось, что это Ой ли-с-Двумя-Головами на коне Всадника Лу кой ли. Но Ой ли-с-Двумя-Головами в две глотки пожирал блюдо за блюдом.

А фигура проскакавшего мимо всадника была печальна, печальна, печальна… Трудно сказать, что заставило Петропавла упасть вперед и сильно замахать ру ками.

— Еж улетает на фиг! — заорало Смежное Дитя, бросаясь к Петропавлу, кото рый опять оказался на земле, теперь уже с разбитым до крови носом. Однако, не об ращая внимания на нос и на Смежное Дитя, он поднялся и решительно направился к Летучему Жуану, пытавшемуся за один присест на край стола съесть телячью ногу.

— Почему я не могу взлететь? — строго спросил Петропавел у Летучего Жуана.

— Ужи и ежи, как мы знаем из классики… — поверх телячьей ноги намекнул тот и отвернулся.

Петропавел обошел его с другой стороны.

— Может быть, мне объяснит это Тридевятый Нидерландец?

— Может быть… если там у них в Тридевятых Нидерландах этому учат!

— Понятно, — сказал Петропавел, направился прямиком к Ой ли-с-Двумя-Голо вами и бестактно поинтересовался: — Откуда у Вас две головы?

— От рождения и не твое дело откуда, — ответили две головы по-разному.

— На коне поскачем? — предложил Петропавел беззаботным голосом.

— Вот еще и я не сумасшедший, — последовал двойной ответ.

Ага… Но у проскакавшего мимо всадника было две головы, причем это был определенно не Ой ли-с-Двумя-Головами: Ой ли-с-Двумя-Головами находился в поле зрения. Кстати, Всадник Лукой ли тоже находился в поле зрения, да и голова у него единственная!.. А кроме того, совсем недавно я умел летать — теперь же не умею, значит… — Ну вот, дошло, наконец! — совсем интимно, в самое ухо, шепнул вездесущий Блудный Сон.

Глава Ничего этого не было Какими путями приходит Понимание — Бог его знает. Факты копятся, копятся, копятся — щелк!.. «Дошло, наконец!» Впрочем, «дошло» — это, конечно, сильно сказано. Так говорят тогда, когда че ловек отчетливо осознает то, чего раньше не осознавал. В данном же случае человек (Петропавел, разумеется) как не понимал ничего, тем более отчетливо, так, честно го воря, и не понял. То есть еще хуже: теперь ему казалось, что не понимает он гораздо сильнее, чем прежде. Между прочим, объяснить непонимание ничуть не проще, чем понимание. Понимание, кстати, можно вообще не объяснять: понимаешь — и пони май себе. А вот что касается непонимания… Ужасно утомительно объяснять, напри мер, чего именно ты не понимаешь: ведь то, чего ты не понимаешь, надо сначала как-то назвать… а как оно называется — поди знай!

Впрочем, случай с Петропавлом был особый: то, что он понимал раньше, и то, что ему предлагалось понимать сейчас, было отнюдь не одно и то же — это-то он как раз понимал. Но на таком понимании, увы, далеко не уедешь.

— Съезд по случаю траурной церемонии разрешите считать продолжающим ся, — сбил его размышления жизнерадостный возглас Творца Съездов.

— Разрешаем, разрешаем! — жизнерадостно же откликнулись любители, по-ви димому, всяческих съездов, вскакивая из-за столов, как сумасшедшие, и принялись самозабвенно аплодировать до упаду. Когда, наконец, все они попадали с ног, Творец Съездов заявил:

— Необходимо срочно принять резолюцию съезда. Разрешите зачитать резолю цию.

Ни у кого не было сил разрешить — и Творец Съездов приступил к чтению без разрешения, предварительно сбегав к лимузину, с трудом достав из багажника и до ставив к месту продолжения съезда неподъемную урну с символическим прахом Сло номоськи:

«Резолюция съезда, посвященного траурной церемонии В ходе осуществления траурной церемонии по случаю ухода Слономоськи из жизни съезд незаметно для присутствующих постановил:

1. считать Слономоську отныне не существующим ни физически, ни духовно;

2. более точно выяснить день ухода Слономоськи из жизни Слономоськи и за дним числом объявить этот день Днем Всемирного Траура;

3. рассмотреть список кандидатов на замещение вакантной должности Слоно моськи и заместить эту должность одним кандидатом (список из одного кандидата прилагается).

Конец резолюции».

— О, какая милая и странная резолюция! — закричала Королева Цаца, облива ясь слезами Пластилина Бессмертного. — Вношу предложение считать эту резолю цию маленьким шедевром. Кто за это предложение — прошу побледнеть.

Побледнели все.

— Принято единогласно.

— Разрешите огласить список кандидатов на замещение вакантной должности Слономоськи? — опять попросил разрешения вежливый Творец Съездов.

Ему разрешили.

— Будем голосовать поименно или списком?

— Поименно и списком! — предложил Пластилин Бессмертный.

— Зачитываю поименно.

Творец Съездов хотел выдержать паузу, но не выдержал и крикнул:

— «Еж»!.. Кто за эту кандидатуру, прошу голосовать.

Все опустили какие-то разноцветные бумажки в урну с символическим прахом Слономоськи.

— Зачитываю список. «Еж»!.. Кто за этот список, прошу голосовать.

Процедура с бумажками повторилась.

— А на самом деле — чей прах в урне? — спросил Петропавел у находившегося рядом Смежного Дитяти.

— Хрен его знает, если позволительно прибегнуть к этому фигуральному выра жению, — ответил частичный малыш. — Должно быть, Творец Съездов пришил кого по дороге.

Петропавел покачал мудрой головой Ежа.

— Предложение принято единогласно всеми, кроме Ой ли-с-Двумя-Головами, принявшим предложение двугласно. Кандидат избран!

— О, какой милый и странный кандидат! — прозвучал резюмирующий вопль Королевы Цацы.

Все взгляды обратились к Петропавлу.

— Я подумаю, — сказал он.

Стало очень тихо, хотя и до этого было очень тихо.

— У меня испортилось хорошее настроение, — заявил Творец Съездов и лег на землю.

— У него испортилось хорошее настроение! — зашушукались участники съезда в страшной, как смерть, панике.

— Что ж ты делаешь-то, шельмец? — подскочил к Петропавлу Тридевятый Ни дерландец — настолько близко, что превратился просто в точку. Однако в точку угро жающую. — Ты ведь ритуал нарушаешь! А это огорчает Творца Съездов, которого тут не принято огорчать!

— Сначала надо объяснить, что принято, что нет… а потом предъявлять претен зии, — с благородным металлом в голосе отозвался Петропавел.

— Ну и ежи пошли! — прямо-таки обомлел Ой ли-с-Двумя-Головами. — Всем ежам ежи.

Тридевятый Нидерландец согласился с ним, описав согласие речевыми средс твами:

— Я киваю головой. — Он все еще стоял настолько близко от Петропавла, что так и представлял собой точку, компонентов которой (головы, рук, ног) увидеть было нельзя. — Киваю головой и ярюсь. Пусть кто-нибудь напомнит этому Ежу, что тут принято, что нет.

— Тут принято и не принято одно и то же, — охотно взял на себя инициативу Пластилин Бессмертный.

— Понятней не скажешь! — восхитилась Королева Цаца.

— Стало быть, не будучи согласен стать Слономоськой, Еж, тем не менее, согла сен стать Слономоськой, — от фонаря заключил Бон Слонопут, уже просто лежавший возле словесного портрета Слономоськи.

— Что и заставляет нас приветствовать, а также не приветствовать Слономоську в лице и теле Ежа! — не изменил себе Пластилин Бессмертный.

— Интересно, как вы это будете делать — «приветствовать, а также не приветс твовать», — не удержался Петропавел.

— Да уж сделаем как-нибудь, — пообещали участники съезда и разделились на две группы: первая из них поприветствовала Петропавла словом «привет», вторая де монстративно отвернулась.

Неизвестно почему у Творца Съездов сразу же улучшилось плохое настроение — и он принялся бегать кругами, как бы резвяся и играя, потом скомкано попрощался со всеми сразу и укатил в своем роскошном лимузине, крикнув напоследок:

— Все свободны и счастливы!

Петропавел отошел в сторону с лицом, с которым отходят в мир иной.

Не прошло и минуты, как — с выражением свободы и счастья во взоре — к Петропав лу, потирая чьи-то чужие руки, приблизился Ваще Таинственный.

— Ну-с, где тут у нас Слономоська? — интимным шепотом поинтересовался он.

— Меня же сначала дрессировать надо, — несколько даже капризно ответил Пет ропавел и добавил еще более капризно: — Я ведь не готов пока… — По этому поводу можешь не беспокоиться! — заверил его Ваще Таинствен ный. — Мы с Пластилином, между нами говоря, прекрасные дрессировщики.

— Да уж, помню, — мрачно согласился Петропавел.

— Как это ты можешь помнить? — камерно рассмеялся Ваще Таинственный?

— Были попытки… — Петропавлу показалось, что он намекнул на очевидные вещи.

… Оказавшиеся, впрочем, не столь уж очевидными.

— Минуточку, минуточку! — Ваще Таинственный вгляделся в Петропавла, как в даль. — О каких это попытках, с твоего позволения, идет речь?

— Да как же… — начал было Петропавел и вдруг осекся — эдаким стартовым пистолетом. Ваще Таинственный, со всей очевидностью, не знал об уроках, которые давал Петропавлу Ваще Бессмертный. — Простите, — продолжил тогда Петропа вел, — что-то я не могу припомнить, при каких обстоятельствах мы с Вами познако мились: в голове, видите ли, все перепуталось… то я Еж, то Слономоська — уследи тут за собой!

— А не было никаких особенных обстоятельств — вот ты их и не помнишь. Прос то однажды в ответ на твое заявление о том, что тайное всегда станет явным (а ты лю бишь такого рода заявления за их… надежность, так сказать!) я вдруг возьми да и возникни перед тобой из ниоткуда — причем с обещанием: дескать, это тайное, я то есть, никогда не станет для тебя явным. Что и подтверждается: ты же до сих пор не знаешь, кто я и откуда пришел… Петропавел напряг свою память так, что вспомнил годы жизни фараона Тутан хамона, количество истребленных гугенотов, а заодно и подробности восстания луд дитов, но вспомнить эпизода, описанного Ваще Таинственным, так и не смог. Данного эпизода не было, не происходило!

— И… когда же все это случилось? — осторожно поинтересовался он.

— Да тогда, когда королева Цаца кокетничала с тобой, надеясь, что об этом не узнает Центнер Небесный, который как раз и летал над вами в виде Грамма. Почему, собственно, он и следит за тобой с тех пор! — Ваще Таинственный с участием посмотрел на Пет ропавла и покачал головой: — В столь юном возрасте такие провалы в памяти — это извините!

— Я правда не помню ничего! — с ужасом сказал Петропавел. — То есть я помню все. Но другое.

— Ну, в общем, это, конечно, дело твое, что помнить. Наша память — вещь зага дочная… — Да я не о том! А Муравей-разбойник… Муравья-разбойника-то я убивал?

— Гм, муравей… Сыновей Разбойника я знаю, слышал о них. Есть еще Кумовья Разбойника, тоже гадкая компания. Но вот чтобы у Разбойника был еще и мура вей… Что ж… мир действительно распался — и обломок этого распавшегося мира, видимо, ударил Петропавла по голове. Его лишили последней уверенности — уверен ности в том, что он видел своими глазами. Оказывается, ничего этого не было. И новые имена его старых знакомых… да нет никаких новых имен и старых знакомых нет! Есть имена, напоминающие другие имена, и есть существа, напоминающие другие существа, но ведь между «быть» и «напоминать» целая пропасть! И в пропасть эту бесследно провалился огромный кусок жизни — вот оно как… В конце концов, нет имени, ко торое не напоминало бы другого имени, как нет существа, не напоминающего дру гое. Что можно на этом родстве построить? Ни-че-го! Но Всадник-с-Двумя-Головами!

Он-то ведь практически только что проскакал мимо — эдакий привет из той жизни, в которой тоже не все было понятно, но к которой он, Петропавел, хоть привык… или начинал привыкать.

Опять упав лицом вниз, он изо всех сил замахал руками. Нос на сей раз остался цел, зато грудь Петропавел отшиб изрядно.

— Поразительна склонность этого Ежа к воздухоплаванию! — восхитился Лету чий Жуан, перелетев с земли на ветку высокого тополя. — Он просто попирает законы природы, бедное животное… — Я не животное! — с достоинством сказал Петропавел.

— Защищается! — умилилась Королева Цаца. — Наивный какой… Вы, значит, так до сих пор и полагаете, будто противостояние способно что-нибудь изменить? Не лучше ли плыть по волнам, а, Еж?

— Это зависит от направления ветра, — заумничал Петропавел, — которое не всегда совпадает с направлением, нужным тебе.

— А интересно было бы послушать о направлении, нужном Вам, — что это все таки за курс? — раздумчиво сказала Королева Цаца.

— Курс на Спящую Уродину или… или на то место, где она спала, — Петропавел опустил глаза.

— Это Вы сами выбрали для себя такой курс?

— Да нет, мне просто сказали, что оттуда начинается дорога к моему дому.

— Дорога к Вашему дому начинается отсюда, — очень серьезно сказала Королева Цаца, — и к Спящей Уродине никакого отношения не имеет. Спящая Уродина есть миф. Ориентироваться на миф — занятие безрассудное.

— Но ведь мне нужны хоть какие-то ориентиры, — на шаг отступил Петропа вел. — А то меня тут уже дрессировать собираются!

— Все не случайно, — вздохнула Королева Цаца. — Как знать, а вдруг ориенти ры возникнут именно в процессе дрессировки? Может быть, дрессировка для того и существует...

Между тем Пластилин Бессмертный и Ваще Таинственный, взявшись за руки, уже с любовью взирали на Петропавла. Остальные тактично отошли в сторону. Петро павлу ничего не оставалось, как приблизиться к дрессировщикам и, на всякий случай, прикинуться диким зверем. Для этого он два раза невыразительно рыкнул.

— Мяса сырого хочешь? — едва шевеля губами, спросил Ваще Таинственный и услышал вполне честный ответ:

— Ни за что!

— Хочет! — тихонько поделился Ваще Таинственный с Пластилином Бессмер тным, после чего достал из-за пазухи кусок сырого мяса и с улыбкой протянул его Петропавлу.

— Что мне с ним делать? — спросил тот, принимая кусок.

— Ну, как же… есть! И тем самым вырабатывать условный рефлекс. В следую щий раз ты ради такого куска будешь готов на многое.

— Сомневаюсь что-то, — покачал головой Петропавел. — Вряд ли данный кусок станет мне так дорог.

— А ты скушай, — посоветовал Пластилин Бессмертный.

— Ежи вообще-то насекомых едят… и всяких таких, вроде устриц, — тускло блес нул Петропавел.

— Мы тебя не как Ежа дрессируем, а как Слономоську, запомни, — Пластилин Бессмертный многозначительно переглянулся с Ваще Таинственным. — Тебя же по том водить будут. На-по-каз. А кому это нужно — Ежа напоказ водить? Кто на Ежа смотреть-то пойдет? Ежи в диковинку не бывают!

— Не стану я сырое мясо есть, — откровенно сказал Петропавел. — Пусть меня лучше так водят, если… если иначе нельзя. И вообще, я очень сомневаюсь, что на меня — дрессированного или нет, — кто-нибудь специально придет смотреть.

— Еще как придут! — горячо, но бесшумно заверил его Ваще Таинственный. — После всего, что ты тут натворил, ты у нас просто живая легенда.

— И что же, интересно, я тут… натворил? — спросил Петропавел, сделав вид, что вообще-то он в курсе, но виноватым себя отнюдь не считает.

— Как — «что»? А кто Гуллимена во время корриды к борту арены шпагой пригвоз дил — его, между прочим, до сих пор оторвать не могут?! Около него, кстати, мимореаль ный музей хотят учредить — Музей Бычка в Тумане… — Послушайте! — Петропавел потерял-таки контроль над собой. — То, что Вы рассказываете… когда все это происходило? И действительно ли со мной происходи ло? Может быть, Вы что-то путаете?

Ваще Таинственный и Пластилин Бессмертный рассмеялись — из этого, по-ви димому, должно было следовать, что они ничего не путают никогда. Петропавел как то сразу поверил их смеху: задавать дальше вопросы не имело смысла, но он задавал.

— А вот могу я узнать, глубокоуважаемый Пластилин… Бессмертный, почему Вы так надолго задержались в одном облике? Не скучно это Вам?

— С одной стороны, разумеется, ужасно скучно… зато с другой — ужасно весело!

Не забывайте, пожалуйста, о том, о чем лучше всего забыть: я бессмертный. То есть всегда наличествующий в мире. Но, если же я позволю себе наличествовать в разных обликах, тогда о том, что я бессмертный, буду знать я один. Этого для меня, конечно, маловато. А впрочем, вполне достаточно.

Нет, у него действительно было много общего с Пластилином Мира, у данного Пластилина Бессмертного, что, собственно, и интересовало Петропавла. Однако вел себя второй Пластилин так, словно к первому никакого отношения не имел, — это-то и казалось подозрительным… Видно, и на самом деле не так уж он прост, этот Плас тилин. Чьи это были слова? А-а, Блудного Сона! Вот кто действительно сейчас нужен Петропавлу. Однако именно сейчас Петропавла, к сожалению, дрессировали — вре мени на поиски Блудного Сона у него не было как никогда.

Глава Свиные сардельки с золотыми пуговицами — Ну, что ж… — менее чем вполголоса обратился Ваще Таинственный к Пласти лину Бессмертному, откровенно игнорируя находящегося рядом Петропавла, — мясо Слономоська принял, но есть не стал, а впал в состояние рефлексии.

— Это и плохо и хорошо, — откликнулся Пластилин Бессмертный совершенно в духе Пластилина Мира. — Плохо потому, что условный рефлекс пока не выработан, а хорошо потому, что состояние рефлексии для Слономоськи важнее, чем наличие реф лекса. Я бы сказал так: Слономоська без рефлекса возможен, без рефлексии — нет.

— Стало быть, мы на верном пути! — еще менее чем вполголоса подвел предва рительный итог Ваще Таинственный. — Мы достигли главного: существо, которое по лучило кусок мяса, не пожирает его, а рефлексирует! Это ли не свидетельство в пользу эффективности нашей педагогической системы?

— Вы задаете тихий риторический вопрос, многоуважаемый коллега! — с чувс твом глубокого интеллектуального удовлетворения отвечал Пластилин Бессмертный.

— Теперь, мой дорогой, наша задача — добиться того, чтобы данное существо не просто рефлексировало, но рефлексировало, будучи водимым.

— Вадимом?.. Мы назовем его Вадим? — не расслышав слов, сразу же потерял смысл разговора Пластилин Бессмертный.

Ваще Таинственному с трудом удалось втолковать ему разницу между гласными «о» и «а», после чего Пластилин Бессмертный устыдился себя и с живостью обратился к собеседнику:

— Кто из нас двоих рискнет и начнет водить его?

— Боюсь, что Вы, — быстро, но предельно негромко ответил Ваще Таинственный.

— Не бойтесь, — тут же успокоил его Пластилин Бессмертный. — Бояться надо мне. За Вас… потому что водить его, кажется, придется Вам.

— Это только кажется, что мне. А на самом-то деле — Вам! — Ваще Таинственный любезно улыбнулся.

— Совершенно все равно, кто из вас двоих начнет водить меня, — попытался при мирить их Петропавел. — Дело в том, что я вовсе не опасен.

— Никто и не думает, что ты особенно опасен… просто важно соблюсти некото рые формальности, связанные с нашей работой дрессировщиков, — в один голос ска зали два дрессировщика.

Попрепиравшись еще некоторое время, они, наконец, решили водить Петропав ла вдвоем — и водить, на всякий случай, поблизости от наблюдателей, которые сби лись в пугливую кучку возле ближайшего кустарника.

Петропавел поглядел на дрессировщиков, да и на наблюдателей, и вдруг понял, что статус его весьма ощутимо изменился. Если с Ежом, которым он был еще недав но, все они считали возможным не церемониться, то Слономоську, которым он стал теперь, явно побаивались.

— Дай поводок надену? — услышал Петропавел с довольно почтительного рас стояния уважительную интонацию.

— Милости прошу, — ответил он, хорошо понимая условность какого бы то ни было поводка на существе, в структуру которого входит слон.

Ремешок, поясок, ленточку — в общем, черт-те что кое-как закрепили на шее… смешно. Впрочем, так-то оно и лучше: Петропавел в роли Слономоськи чувствовал себя способным разорвать даже кованую цепь. А тут — чуть ли не трогательно: вот тебе, дескать, поводок — исключительно элегантности ради.

И они — Пластилин Бессмертный и Ваще Таинственный — осторожно повели Петропавла, держась от него на расстоянии, заданном длиной поводка. Легонько пе реступая с ноги на ногу, Петропавел пошел за ними, продолжая размышлять о по лученной от дрессировщиков странной, ох, какой странной информации… Кусок сырого мяса он все еще держал в руке, не решаясь выбросить: мало ли зачем может пригодиться сырое мясо!

— Мяса так и не съел, — практически молча заметил наблюдательный Ваще Та инственный, — однако рефлексировать продолжает, даже будучи водимым.

— Вы говорите обо мне так, — позволил себе наконец вмешаться Петропавел, — словно я уже умер и не слышу ваших слов!

— Он все еще остается способным на членораздельную речь, — продолжал на блюдения Ваще Таинственный, как бы подтверждая абсурдное предположение Пет ропавла. — Мясо несет в руке. Может быть, отобрать у него это мясо и съесть самим?

— А не укусит? — спросил Пластилин Бессмертный, недоверчиво поглядывая на Петропавла.

— Вы же бессмертный! — сказал, как ничего не сказал, Ваще Таинственный. — Кроме того, попытка не пытка… — Пытка, да еще какая! Он ведь зубами, наверное, кусать будет… — Пластилин Бессмертный задумался. — А если я отпущу поводок и, незаметно пробегая мимо него, выхвачу кусок мяса невероятно резким движением?

— Ваще отпустите поводок? — с ужасом зашептал Ваще Таинственный. — И мне, что же, одному тогда поводок держать?

— Да заберите вы свое мясо! — Петропавел швырнул кусок прямо под ноги дрес сировщикам.

— Он становится агрессивным, — как бы и не констатировал Ваще Таинствен ный, у самой земли подхватывая мясо на лету и засовывая его за шиворот Пластилину Бессмертному. — Надо показать ему наше превосходство над ним.

— А в чем мы превосходим его? — ежась от скользкого мяса за шиворотом, сам себя спросил Пластилин Бессмертный и сам себе ответил: — В численности. Надо убе дить Слономоську, что нас больше, чем его… Но как мы это сделаем? — Он страшно растерялся.

— В принципе доказать это на практике не составляет особого труда: достаточно просто выстроиться перед ним в шеренгу по одному и рассчитаться на «первый-вто рой». Тогда ему сразу придет в голову, что он — по причине крайней своей малочис ленности — не способен ответить нам тем же, ибо, даже если он скажет «первый», то подхватить эту реплику будет некому. Таким образом, он и убедится практически, что его гораздо меньше, чем нас. Другое дело, устроит ли его столь примитивный способ доказательства. Как существо рефлексирующее он, скорее, предпочел бы не которое умозрительное построение, способное натолкнуть его на мысль о нашем превосходстве.

— Вы правы, коллега! — с жаром подхватил Пластилин Бессмертный, кажется, обожавший всяческие умозрительные построения.

— И в таком случае цепочка наших доводов могла бы выглядеть следующим об разом… — обстоятельно начал сызнова Ваще Таинственный.

Петропавел с величайшим интересом следил за этой увлекательной игрой ума.

Он даже забыл о том, что в данный момент идет дрессировка, — настолько поглотила его всепобеждающая жажда знаний.

— В основе процесса оперирования целыми величинами… а я надеюсь, что все участники данной непростой ситуации представляют собой целые величины, лежит… — Не продолжайте, — перебил Ваще Таинственного Пластилин Бессмертный. — Данная версия непригодна: придется дополнительно доказывать, что мы целые вели чины. В случае с Вами это просто, поскольку Вы Ваще Таинственный, а не В Частности Таинственный, однако в случае со мной… Считать ли меня целой величиной в данный момент, если как раз в данный момент я представлен лишь в одном из своих возмож ных образов?

— М-да… — сник Ваще Таинственный, но тут же и воодушевился: — Тогда лучше всего объяснить наше превосходство с помощью множеств!

— Вот это другое дело! Мы с Вами суть множество, а он — нет! Мы два, а он один.

— Ну-у-у… — разочаровался в собеседнике Ваще Таинственный. — Так не пой дет. Что такое «два» и что такое «один»? Эти абстракции даже Ежу не были бы понят ны. Тут самый важный момент — переход от конкретных предметов к числам. Будем переходить постепенно. Возьмем свиную сардельку и золотую пуговицу.

— Где возьмем? — тщетно озадачился практичный Пластилин Бессмертный.

— Не юродствуйте, коллега! — на ухо, но строго оборвал его Ваще Таинствен ный. — Итак… возьмем множество свиных сарделек и множество золотых пуговиц.

— Множество? — задохнулся от радости Пластилин Бессмертный.

— И будем считать, — не давая себя сбить, продолжал Ваще Таинственный, — одну свиную сардельку из первого множества эквивалентной одной золотой пуговице из второго множества. Это очень важно.

— Конечно, будем считать! — почувствовав ответственность, согласился покла дистый Пластилин.

— Спасибо. Тогда, в том случае, если одной свиной сардельке из первого множес тва соответствует одна золотая пуговица из второго множества и при этом остаются лишние свиные сардельки… (тут внимательно слушавший Пластилин изловчился и, выхватив из-за шиворота кусок мяса, с жадностью проглотил его прямо сырым), полу чается, что множество свиных сарделек шире, чем множество золотых пуговиц, — ра зумеется, при том условии, что лишних золотых пуговиц не остается.

— Ну, это уж как пить дать! — с огромной уверенностью в постоянной нехватке золотых пуговиц подтвердил Пластилин Бессмертный. И еще внимательнее стал слу шать дальше. Однако дальше последовал только вывод:

— Стало быть, у нас с Вами есть способ неопровержимо доказать, что нас гораздо больше, если рассматривать нас как множество свиных сарделек, а его — как множес тво золотых пуговиц. — Тут Ваще Таинственный со значением кивнул на Петропавла, давно уже стоявшего с широко раскрытым ртом.

— Так давайте докажем ему это! — обрадовался Пластилин.

Ваще Таинственный посмотрел на него с большим подозрением.

— Мне казалось, — тихо и сухо произнес он, — что это уже давно доказано.

— Когда? — Пластилин совершенно оторопел.

— Только что, — тише и суше некуда ответил Ваще Таинственный.

— Это… это когда речь шла о золотых сардельках и свиных пуговицах? — весь запутался Пластилин Бессмертный.

Ваще Таинственный вздохнул. Ваще Таинственный зевнул. Ваще Таинственный отвернулся. Причем отвернулся со словами, только теоретически прозвучавшими:

— Если Вы не любите метод больше жизни, мне не о чем с Вами разговаривать.

— Я люблю метод, — смутился Пластилин Бессмертный. — Но не этот… — Он помолчал и вдруг с вызовом заявил: — Мне больше жизни нравится метод доказательств от противного.

— Ах, вот что! — всплыл из речевого небытия Ваще Таинственный. — Так раньше надо было сказать: откуда же я знаю, какой именно метод Вы любите больше жизни.

Значит, от противного?

Пластилин кивнул и, внезапно засмущавшись, признался:

— Правда, я не совсем уверен, что правильно понимаю «противное». Поэтому можно сказать, что больше жизни я этот метод люблю, скорее, бессознательно… — «Противное» все понимают правильно, — окончательно справился с голосом Ваще Таинственный. — Впрочем, сейчас я объясню Вам некоторые тонкости — и тогда Вы согласитесь, что данный метод вполне заслуживает того, чтобы его любили больше жизни еще и сознательно.

— Буду Вам весьма признателен, — Пластилин Бессмертный вежливо склонил голову.

— Итак… прежде всего нам следует выбрать само противное, для наглядности даже очень противное. И от него доказывать. — Ваще Таинственный поднял глаза к небу, словно очень противное находилось там.

— Еж был очень противный, — напомнил Пластилин Бессмертный. — Но Еж сейчас в бегах. Что же касается того существа, которое стало Ежом впоследствии… — Не будем о нем, — в некоторой степени безмолвно попросил Ваще Таинствен ный. — Об отсутствующих не говорят плохо.

Петропавел тут же хотел напомнить о своем присутствии, но решил, что с него и так довольно выслушивать о себе разные гадости.

— Кто у нас самый противный после Ежа?

— Вы, коллега, — просто сказал Пластилин Бессмертный.

— Ну, доказывать что-либо от себя Ваще не принято, — заскромничал Ваще Та инственный, потом продолжил: — Сразу после меня идете Вы, Вы тоже довольно противный, причем в каждом Вашем образе. Но доказывать что бы то ни было от Вас я считаю ниже своего достоинства.

— Честно говоря, — разоткровенничался Пластилин Бессмертный, — мы тут все противные. Так что какое угодно предположение смело можно доказывать от любого из нас.

— Пожалуй, Вы правы, — Ваще Таинственный обернулся к кустарнику, у кото рого организованно молчала толпа посторонних наблюдателей, остановил взгляд на Безмозглом-без-Глаза и так, чтобы его почти расслышали, произнес:

— Оно противное. Пусть подойдет.

Засыпая на ходу, Безмозглое-без-Глаза поплелось к эпицентру событий. Ждать пришлось минут двадцать, потом еще минут двадцать, поскольку во сне оно забрело слишком далеко.

— Так, — изнывая от нетерпения доказывать, приступил к делу Ваще Таинствен ный и, проведя жирную черту на земле возле нижней части Безмозглого-без-Глаза, предупредил всех заинтересованных: — Доказывать будем отсюда. Перед нами про тивное Безмозглое-без-Глаза, которое с этого момента мы для краткости будем назы вать просто Противное-без-Глаза.

— А давайте его и потом тоже, и всегда так называть! — счастливым голосом предложил Ой ли-с-Двумя-Головами.

— Давайте, — согласился Ваще Таинственный. — Докажем от него, то есть от Противного-без-Глаза, что один меньше, чем два. Для этого сразу же опять перей дем от абстрактных чисел к конкретным предметам, а именно — к глазам. Так проще всего, поскольку глаза — зеркало души. Предположим, что перед нами не Против ное-без-Глаза, а Противное-без-Глаз. Тогда, если верна данная посылка, следовало бы считать, что перед нами слепое Противное или Противное слепое, что то же. Однако, как ни противно нам рассматриваемое существо, утверждать, что оно слепое, значит противоречить здравому смыслу, поскольку, со всей очевидностью, данное противное существо зрячее, даже отсюда… — В ходе доказательств Ваще Таинственный далеко отодвинулся от первой жирной линии на земле и провел вторую жирную линию там, где теперь стоял. — Вы видите меня, эй, Противное-без-Глаза? — слишком громко для него спросил он.

Безмозглое ответило: «Ну!» — не просыпаясь.

— Видит!.. Стало быть, оно противное, но зрячее, а отнюдь не слепое. И, стало быть, доказательство от Противного-без-Глаза привело нас к абсурду, чего, честно говоря, я и ожидал с нетерпением. Поэтому исходную посылку следует считать неверной.

— А кто посылал посылку? — сердито крикнуло Смежное Дитя.

На него зашикали, чтобы дослушать рассуждения Ваще Таинственного до конца.

— То есть перед нами не Противное-без-Глаз, но Противное-без-Глаза, а следова тельно, отсутствие одного менее значимо, чем отсутствие двух, или, наоборот, отсутс твие двух более значимо, чем отсутствие одного.

— А кто здесь отсутствует? — опять заорало Смежное Дитя.

— Какое противное это Дитя! — во всеуслышанье заявил Пластилин Бессмерт ный. — Надо было от него доказывать.

— Я лучше знаю, от кого доказывать, — тихонько обиделся Ваще Таинственный.

— В этом никто не сомневается! — поспешил исправиться Пластилин Бессмер тный. — Но дитя, согласитесь, противное… Простите, что нечаянно перебил Вас. Мы внимательно слушаем дальше.

— Я уже закончил, — через паузу сказал Ваще Таинственный. — Странно, что от меня еще чего-то ждут. По-моему, доказательство было построено блестяще.

Поняв, что мыслительный процесс завершен, все расслабились и широко заулы бались Ваще Таинственному, давая понять, что ими овладело состояние истинного ин теллектуального восторга.

— Теперь, когда мы убедили его (о Петропавле продолжали говорить в третьем лице, будто его здесь не было) в том, что численное преимущество на нашей стороне, он, безусловно, сменит свою агрессивность на нашу доброжелательность — и тогда можно будет смело водить его дальше, дальше и дальше… вплоть до самого некуда, — размечтался Пластилин Бессмертный и устало добавил: — Ибо, как мы видим, Сло номоська полностью и окончательно подготовлен к настоящему вождению… Слоно моськи.

Петропавла — видимо, в чисто демонстрационных целях — еще совсем недолго поводили по близлежащим окрестностям и оставили в покое. Примечательно, од нако, что, водя его, на него же совершенно и не обращали внимания, как если бы не водили его вовсе… Петропавлу стало казаться, что отныне он невидим — иначе непо нятно было бы, на каком основании столь явно игнорируется живое все же существо!

Его Живое Существо. Его Единственное Живое Существо!

* * * Еще мне хочется рассказать одну бесконечно печальную историю про одну бесконечно не счастную обезьяну. Впрочем, мало кто согласится со мной, узнав о том, что это за история и что это за обезьяна. Потому как вспоминать обо всем случившемся почему-то принято весело, с такой, знаете ли, шутовской интонацией, чуть ли не нараспев произнося:

«Обезьяна без кармана потеряла кошелек...»... ну, и так далее. Хотя, если вдуматься, то нет во всей мировой поэзии существа, более обиженного судьбой, чем эта обезьяна. Так что веселиться особенно нечего...

М-да, более обиженного судьбой и более невинного. Ибо какие бы то ни было претензии к обезьяне у нас пропадают сразу, уже после первой строки. Точнее, у нас даже не успевает возникнуть никаких претензий: глупо ведь, только услышав слово «обезьяна», тут же предъяв лять к ней претензии. Обезьяны не для того существуют, чтобы предъявлять к ним претензии.

Тем более — если нам незамедлительно сообщается:

«Обезьяна без кармана(!)» То есть перед нами не просто абы какая обезьяна, но обезьяна заведомо обделенная.

Что ж с того, что карманов у обезьян в принципе не бывает, — и нам легче представить себе обезьяну без кармана, чем с карманом... это слабое утешение! Ведь если бы мы услышали, скажем, о лысом человеке без волос, такой акцент нас тоже едва ли утешил бы. Напротив, нам стало бы еще горше: мало того, что лысый, так еще и без волос! И можно уже ничего не гово рить больше ни об этом человеке, ни об этой обезьяне: с момента знакомства и тот, и другая прощены навеки. Иными словами, что бы они ни сделали, как бы ни проявились — они не виноваты! Да и что уж такого страшного сделала эта обезьяна? Подумаешь, потеряла коше лек! Тоже мне преступление... Во-первых, она без кармана. А во-вторых, она же свой кошелек потеряла, наверное! Во всяком случае, у нас нет причин заподозрить, что это был чей-то еще кошелек — иначе бы нам сказали чей. Но нам не говорят чей. И вообще действующих лиц в этой истории пока только одно — обезьяна. Значит, и кошелек — ее. Кому какое дело, поте ряла обезьяна свой кошелек или нет!

Это касается только самой обезьяны, которая вправе делать с собственным кошельком все, что ей заблагорассудится: потерять, отдать нищим, съесть, наконец...

Но — нет! Оказывается, не вправе. Возмездие приходит не медля: страшное, безличное возмездие, о котором сообщается глаголами в третьем лице. В третьем лице множественного числа!

«Ее взяли...» Мало кого оставит равнодушным такая формулировка. И такой глагол. Жуткий и оди нокий, выступающий в изолированной синтаксической позиции. Дальше будут подробнос ти, но никто уже не хочет знать подробностей, потому что все понятно. «Взяли» — глагол предельно общего значения при всей его кажущейся конкретности. И только совершенно уж бездушный человек начнет уточнять: простите, как это взяли? Что значит — взяли? Любому же мало-мальски впечатлительному слушателю и без того тошно. Поздно уже уточнять: ко роткий будет разговор.

А разговор и правда короче некуда: только шаг вперед и уже — расстреляли. Без суда и следствия. Прямо тут, на месте «преступления». Чтобы, дескать, другим неповадно было терять свои кошельки. Итак:

«Ее взяли, расстреляли...» Сколько времени прошло? Да всего ничего: только мы успели познакомиться с обезья ной, как ее тут же и расстреляли... Поразительно скупыми средствами передана эта трагедия абсолютно бесправной личности, которая не уполномочена даже распорядиться собственным кошельком. В трех глаголах — целая судьба: потеряла — взяли — расстреляли!

О дальнейших событиях людям со слабой нервной системой задумываться не рекомен дуется. Поскольку все, что происходит потом, находится вообще за гранью рассудка. Расстре лянную, мертвую обезьяну... фактически не существующую уже — «... посадили на горшок».

Что и говорить, это душераздирающая сцена. Надругательство над трупом обезьяны...

есть ли ему оправдание? И что это за компания такая, которая с холодным цинизмом совер шает действия одно другого страшнее? Просто в голове не укладывается, как это возможно. И какая изобретательность! Казалось бы, мало ли куда можно посадить умерщвленное сущест во: на поляну под дерево, прислонив спиной к стволу, чтобы существо издалека производило впечатление как бы живого, или, скажем, на порог какого-нибудь дома, привалив труп к стен ке: то-то, дескать, испугаются хозяева, когда увидят, что это!.. Разные существуют возможнос ти. Но мертвую обезьяну сажают на горшок! Это вызов. Вызов всем сразу. Всем, в ком осталась еще хоть капля сострадания.

Но убийцам и этого мало. То, что нам предстоит узнать в следующий момент, способно свести с ума. «Такого не может быть!» — единственно понятная реакция на следующее сооб щение:

«А горшок — горячий!» Представляете себе? И правильно, не нужно представлять, ибо представить себе это нельзя. С холодной расчетливостью садисты сначала разогрели горшок, на который они уже раньше предполагали посадить убитую обезьяну, и все это время сохраняли горшок горячим...

и горшок действительно не успел остыть, о чем свидетельствует заключительная фраза текс та:

«Обезьяна плачет...» Фраза эта убеждает: перед нами глубоко реалистическое произведение. Пытка раска ленным горшком настолько ужасна, что способна довести до слез даже покойника — сущес тво, вроде бы, бесчувственное! И вот обезьяна плачет — кстати, это единственный глагол на стоящего времени во всем повествовании. Глагол, как бы размыкающий страдания обезьяны в вечность. Все, о чем сообщалось до этого, имело конец. Но бесконечны муки покойной обе зьяны...

Нет, сердце уже почти разорвалось. И нужно срочно придумать какое-нибудь другое развитие событий — хотя бы такое:

Обезьяна без кармана потеряла кошелек.

Ее тут же приласкали, посадили на горшок.

А горшок холодный...

Вообще-то тут тоже все как-то не так… Каждый из нас помнит, что даже после того, как приласкают, сесть на холодный горшок не слишком большое удовольствие. И быть уверен ным, что, сидя на холодном горшке, обезьяна рассмеется, — это, конечно, довольно безрас судно.

Глава Забыться и заснуть Видимо, каких-то новых событий следовало теперь ожидать только после прибы тия в НАСЕЛЕННЫЙ ПУНКТИК: Петропавел предположил, что водить по-настояще му его будут уже там. А до тех пор он впал в состояние как бы анабиоза, будучи ведомым по незнакомым ему дорогам. С ним никто не разговаривал — правда, кормили. Редко, нерегулярно и отнюдь не тем, чего ему хотелось бы. Неожиданно для себя Петропавел полюбил словосочетание «фу ты — ну ты» и часто пользовался им в пути. Как-то в ответ на очередное его «фу ты — ну ты» он услышал знакомый голос:

— Поменять бы Вам слова-паразиты, что ли! Пора уже!

— Ну, слава Богу!.. — Петропавел подпрыгнул бы, если б не избыточный вес Сло номоськи. — Долго же Вас не было слышно!

— А я не говорил ничего — вот и не было слышно, — объяснился Блудный Сон. — Когда я говорю, обычно бывает слышно. Видно вот меня плохо… — Понятно, понятно, — заторопился Петропавел, желая только одного: не упус тить на сей раз Блудного Сона. — Скажите, мне показалось, что однажды… давно уже, во время траурной церемонии, кто-то проскакал на коне… с двумя головами?

— На коне с двумя головами? Это что-то новенькое! — весело ответил Блудный Сон. — Коней с двумя головами я пока не видел.

— Да нет же! Всадник был с двумя головами! Но это не Ой ли… Ой ли тогда ря дом со мной был и сказал, что на конях не скачет… — Не все, кто с двумя головами, должны скакать на конях, — умозаключил Блуд ный Сон.

— Разумеется! — торопился Петропавел. — Вот у меня и возник вопрос к Вам: не был ли это Всадник-с-Двумя-Головами?

— Минутку! — Блудный Сон, по всей вероятности, задержался около Петропав ла. — У меня-то об этом зачем спрашивать? Ведь не я же видел всадника, а Вы… и, судя по Вашему рассказу, это был всадник именно с двумя головами!

— Я имею в виду того всадника, прежнего — Всадника-с-Двумя-Головами! У кото рого имя такое было: Всадник-с-Двумя-Головами.

— Таких имен не бывает, — твердо сказал Блудный Сон. — Это все равно, что сказать: «Вот человек с тремя подбородками» — и считать такое описание именем дан ного человека. «Как Вас зовут?» — «Человек с тремя подбородками, а Вас?» Оно даже и не очень прилично получается… Мало ли у кого какие недостатки!

Петропавел чувствовал, что тупеет уже окончательно.

— Дело в том, — очень обстоятельно начал он снова, — что раньше… еще рань ше я был знаком с одним всадником. Его называли… за глаза, кажется, Всадник-с-Дву мя-Головами.

— Так это же совсем другое дело — называть за глаза! Что ж Вы мне голову моро чите, которая у меня одна? Есть множество невоспитанных особ, способных за глаза еще и не такое сказать.

— Да я не про то… Вы вообще-то понимаете, о каком именно всаднике идет речь?

— Понимаю: о всаднике с двумя головами. Но если Вы хотите спросить меня, о каком именно всаднике — из всадников с двумя головами! — Вы говорите, то такого всадника я не знаю.

— Я говорю об одном вполне определенном Всаднике-с-Двумя-Головами, я видел его раньше… тогда же, когда был знаком со всеми остальными: с Шармен, с Бон Жуа ном, с Белым Безмозглым… И когда они велели мне целовать Спящую Уродину.

— По-моему, Вы просто немножко запутались в образной системе, — загадочно, как Ваще Таинственный, сказал Блудный Сон. — Ну, хорошо… оставим эти носталь гические мотивы. Допускаю, что во время траурной церемонии где-то в отдалении и проскакал именно тот самый всадник с двумя головами, Вам знакомый, — и что же?

— А то, что я с ума схожу, вот что! Или уже сошел.

— Это не одно и то же, — вскользь заметил Блудный Сон.

— Для меня одно и то же! Потому что события последнего времени — они вооб ще уже… полный вперед! Я и раньше-то не понимал, где я, а теперь и подавно.

— Да Вы все там же, не надо так нервничать, — минуты две-три Блудный Сон помелькал молча. — И не надо засыпать и задумываться столь часто, потому что, про снувшись или очнувшись в той же самой точке, в которой Вы заснули или задумались, Вы можете продолжить движение уже чуть-чуть в другом направлении, то есть ока заться в параллельном мире, который, между прочим, все это время тоже эволюцио нировал… бок о бок с тем миром, в котором Вы находились до этого. То есть фактичес ки Вы в прежнем пространстве и прежнем времени, но на боковой, факультативной, скажем, линии… Мне казалось, Вы это уже сообразили — или должны были знать такие вещи.

— Предположим! — плохо понимая Блудного Сона и даже не стараясь понять его как следует, отрезал Петропавел. — Но если уж мне никак не выбраться отсюда до мой, то я хочу, по крайней мере, туда, где был сначала! Где Всадник-с-Двумя-Головами!

— Вот наказание-то… — вздохнул Блудный Сон. — А чем Вас Ой ли не устраива ет? Он тоже с двумя головами!

— Ой ли не должен быть с двумя головами, он должен быть Лукой ли! Он из Ан дерсена. А Всадник-с-Двумя-Головами — это… потому что у Майн Рида есть Всадник без головы вообще и потому что у какого-нибудь другого всадника в мире, следовательно, две головы… Там было все яснее ясного! А тут попробуй пойми — с какой такой стати этот Ой ли оказался вдруг с двумя головами… — И тут все яснее ясного, — спокойно сказал Блудный Сон. — Просто непривыч но немножко. Для Вас.

— Но я не хочу привыкать, понимаете?

— Понимаю, однако сие от Вас не зависит. Вам придется привыкнуть: Вы же здесь, а не там, в данный момент. Но, между прочим, та жизнь, о которой Вы вспоминаете, она тоже продолжается… очень недалеко отсюда.

— Без меня?

— Почему же без Вас? С Вами.

— Но я-то здесь!

— Вы так потому говорите, что по-прежнему считаете, будто у Вас только одно существо! Вот и… как бы это выразиться… пользуетесь им одним. Остальные же свои существа Вы бросили на произвол судьбы — и они там, на произволе судьбы, не ве дают, что творят.

— Все равно ведь эти жизни… две эти жизни, про которые Вы говорите… — Пардон, я говорю про гораздо более чем две жизни.

— Неважно! Но все эти жизни — они же не пересекаются?

— А как Вы тогда попали из одной в другую? Как тогда на траурной церемонии оказался Всадник-с-Двумя-Головами, Ваш старый знакомый? Выходит, что могут и пересечься. И если бы Вы пользовались даже не всеми — хотя бы некоторыми из своих существ, то, попадая с одной линии на другую, куда меньше удивлялись бы происхо дящему там. И не пытались бы наводить там порядок до тех пор, пока Вас об этом не попросят.

— А что я делаю… то есть как я веду себя сейчас там, Вы не знаете?

— Почему же не знаю? Знаю.

— Расскажите! Расскажите мне об этом!

— Об этом бессмысленно рассказывать… это надо прочувствовать самому. Вы же там живете — не я! Тут важно только самосознание, самоощущение — все прочее есть фуфло, как сказала бы Смежная Королева.

— Тут так говорит Смежное Дитя… И Петропавел задумался — впервые за все время разговора. А потом неожидан но для себя отомстил Блудному Сону, причем чисто геометрически:

— Параллельные прямые не пересекаются!

— Вы все тот же… — умилился Блудный Сон. — Кто ж Вам сказал, что они пря мые?

— Так если параллельные, значит ведь, прямые? А если не прямые, значит… — Уроки Ваще Таинственного пошли впрок. Ставлю Вам «отлично», — сказал Блудный Сон, скучая где-то далеко в стороне.

— У меня еще только последний вопрос… они там все чем заняты, пока я тут черт знает во что превращаюсь?

— Музей открывают. Мимореальный Музей Бревна, убивавшего Муравья-раз бойника.

Петропавел вздохнул. Действительно, как обидно, что он не с ними!

А Блудный Сон вдруг взял да и перестал мелькать.

— Мелькайте дальше! — потребовал Петропавел. Но потребовал тщетно, дога дываясь, что так тут лучше не разговаривать.

— Он опять занят беседами с самим собой, наш милый, наш странный Слоно моська! — услышал Петропавел: именно это сообщила Королева Цаца интимно ле тевшему рядом с ней Центнеру Небесному — так же, как и все остальные, она, види мо, не считала факт присутствия Петропавла сколько-нибудь значимым и напрямую к Петропавлу не обращалась.

— Философ! — добродушно рассмеялся Центнер Небесный — впрочем, при всем добродушии интонации слово это прозвучало как «идиот».

— Да, философ! — крикнул Петропавел в два раза громче, чем мог. На крик даже не обернулись.

Что же это такое происходило-то, а? Кажется, на него не просто не обращали внимания — его самым элементарным образом не слышали, словно голос его вообще не сообщал воздуху необходимых колебаний. Возникало впечатление, что он находит ся под стеклянным колпаком, который изолирует его от окружающих. Один только Блудный Сон каким-то образом сохранял способность к взаимодействию с ним.

Если его все равно не слышат, решил Петропавел, имеет смысл, по крайней мере, разрядиться. Решение было приведено в исполнение немедленно.

— Эй вы, мерзавцы! (— Не слышат! —) То, что я подчиняюсь вашим дурацким распоряжениям, еще не значит, что вы победили! Я в любой момент могу плюнуть на все это и порвать ваш смехотворный поводок! Теперь, когда во мне столько весу, кое-кого из вас я мог бы и растоптать очень даже спокойно. Так что имейте в виду: я все-таки Слономоська!

— Ура! — взвизгнула Шармоська. — В нем проснулось самосознание! Он сказал:

«Я все-таки Слономоська!» Тут все они бросились к Петропавлу, принялись пожимать ему конечности — и трудно было понять, как случилось, что голос его стал вдруг слышен.

— Долго еще будет продолжаться этот идиотизм? — сразу же воспользовался Петропавел падением звукового барьера.

Ответа не было. И ему опять показалось, что никто ничего не услышал.

— Не пора ли кончать со всем этим? — повторил он. — А если кому-то очень недостает Слономоськи, пусть сам попробует сделаться Слономоськой, не обременяя других, так сказать.

— А хрен ли Слономоська больше ничего не говорит? — закапризничало Смеж ное Дитя, словно Петропавел действительно не произнес ни слова. — Пусть говорит!

— Видишь ли, детка, — начал объяснять Ваще Таинственный, — когда в живом существе просыпается самосознание, данное живое существо чаще всего впадает в шоковое состояние: слишком уж сильным оказывается потрясение. Дай Слономоське прийти в себя, не торопи его… Вспомни о том миге, когда ты впервые осознал себя человеком!

— А с чего ты взял, дед, что я человек, позвольте полюбопытствовать? — смежно, как ему и полагалось, высказалось престарелое Дитя, путая пустое «Вы» с сердечным «ты». — Я торчу от таких фишек!

За время этого диалога Петропавел совершенно случайно понял кое-что, имевшее отношение непосредственно к его теперешнему положению.

— Позвольте мне как Слономоське… — сказал он специальным эксперименталь ным голосом — и даже продолжать не стал.

Его услышали, зашептались:

— Внимание! Он говорит! Слушайте Слономоську!

— Да пошли вы со своим Слономоськой… — снова сказал он теперь уже обыч ным своим голосом и снова не стал продолжать.

После мучительной паузы Смежное Дитя заныло:

— Он опять не говорит! Я ему сейчас просто вломлю промеж ушей!

Так и есть… Худшие предположения Петропавла оправдались: его слышали толь ко тогда, когда он говорил, что называется, от имени Слономоськи, то есть когда он был Слономоськой. Стоило ему вернуться в свое естественное состояние — его переставали воспринимать органами слуха. На него вообще не обращали внимания. Да, веселая те перь начнется жизнь. Раздвоение личности уже обеспечено… Стоп-стоп-стоп: раздво ение личности! Или — мания двуличия, как называл это Слономоська. Ну, конечно!

Значит… Значит, Слономоська тоже не всегда был Слономоськой — знавал он, значит, и другие времена. Кем же он был? Неужели человеком? Хотя ведь… Это было открытие: оказывается, Петропавел не мог с достаточной определен ностью сказать, был Слономоська человеком или нет даже в тот момент, когда Петро павел его впервые увидел. Конечно, Петропавел помнил, что перед ним предстало су щество, отдаленно напоминающее слона и моську сразу, причем довольно громадное, но вот человеческое существо или… или нечеловеческое? Вопрос этот внезапно показался Петропавлу неразрешимым абсолютно. Аб-со-лют-но.

— Я должен сосредоточиться, — грозно сказал сам себе Петропавел. — Я должен собраться.

— Уйдем отсюда, — предложил всем присутствующим Ваще Таинственный. — Не будем мешать ему пробуждаться.

И они на цыпочках покинули Петропавла. Он остался один как перс.

Он сосредоточился. Он собрался. Ясности не было. Слономоська возникал в его памяти как слово. Возникал как понятие. Но никакого конкретного объекта не стояло за этим понятием, несмотря на то, что об объекте этом Петропавел как будто знал все:

и что натура его крайне противоречива, и что Слономоська хотел как-то покончить жизнь самоубийством, но не мог решить, кого именно убить в себе — слона или мось ку, и что у него есть невеста — Тридевятая Цаца, она же — Спящая Уродина… Впрочем, ни той, ни другой как будто не существовало: Тридевятая Цаца не то вообще распалась… не то, наоборот, объединилась со Смежной Королевой и с Лету чим Нидерландцем, которые, в свою очередь, не то распались, не то объединились с другими… или и распались, и объединились. А про Спящую Уродину вообще те перь ничего не понятно… Хоть Блудный Сон и утверждает, что тут (где «тут» — тоже большой вопрос!) все так и было и что Петропавел раньше тут тоже бывал — и прав да, когда бы в противном случае он успел пригвоздить Гуллимена к борту арены шпа гой? — а кроме того, бывал еще и не тут, а там, где находился в соответствии с его, Петропавла, представлениями!

«Я б хотел забыться и заснуть!» — пропел вдруг Петропавел и засмеялся. Засме ялся, надо сказать, довольно глупо. И как раз в этот самый миг — бывают же совпа дения… совпадения совпадений! — мимо него опять проскакал Всадник-с-Двумя-Го ловами: теперь-то уж Петропавел точно разглядел, что не какой-нибудь вообще — с двумя головами, а именно тот самый!

— Постойте! — крикнул Петропавел.

Всадник остановился — немыслимо далеко.

— Простите, — Петропавел употребил на это «простите» весь голос, который у него был. — Вы и есть тот самый Всадник-с-Двумя-Головами?

И тут же подумал: «Что за глупый вопрос я задал!», но Всадник-с-Двумя-Голо вами уже кивнул и — исчез. А куда исчез, неизвестно: направление определить было невозможно.

— Какая нелепость! — вслух сказал Петропавел.

— Никакая не нелепость, — ответил Блудный Сон, снова возникший ниотку да. — Всадник-с-Двумя-Головами — молчаливый персонаж, за все это время он не проронил ни слова. Так что ему действительно можно задавать только те вопросы, на которые допустимы однозначные ответы. А больше он Вам ничего не скажет. Пока.

— Тогда Вы говорите! — потребовал Петропавел и испугался своей требователь ности. Но Блудный Сон, казалось, не обратил на это внимания.

— Я, конечно, скажу. Если Ваш запрос будет сформулирован корректно, а… а не как всегда.

Петропавел напрягся, как зонтик.

— Слономоська — человек?

— Так… — приостановился Блудный Сон. — Запрос сформулирован как всегда, чего и следовало ожидать. Насколько я понимаю, Вас в данный момент интересует, человек ли Вы, ибо Вы и есть Слономоська.

— Да нет! — нетерпеливо отвечал Петропавел. — Даже если я Слономоська, то не я себя интересую, а тот Слономоська… ну, как это сказать… экс-Слономоська, он человек?

— Для меня это вопрос праздный, — твердо ответил Блудный Сон. — Как и для всех тут: уверяю Вас, ответа на него никто не знает. Это же не оговаривалось!

— Где не оговаривалось?

— Ну, здесь… И там тоже. Это нигде не оговаривалось. Просто… Слономоська предъявлялся как некоторая данность — и все! Да обычно это и не оговаривается нигде и никем. А то странно было бы: «Здравствуйте, меня зовут так-то и так-то, я человек».

Стало быть, не оговаривается. Зачем же Вы спрашиваете, человек он или нет, если нам не дано это знать?

— Просто я никак не могу вспомнить… — А что касается всех остальных — про них Вы вспомнили? Про Ежа, например:

он кто — животное? Сам по себе животное, животное в своем представлении или живот ное в Вашем представлении? И — когда Вы были Ежом, а Вы ведь успели уже им по бывать, — Вы были животным? Животным для себя или для других? Животным в пред ставлении человека, которым Вы еще были, или животным в представлении человека, которым Вы уже не были, то есть фактически животным в представлении животного?

Петропавел слабо загородился конечностью от призрака Блудного Сона. В точ ности он не знал даже того, когда именно перестал быть Ежом и сделался ли Слономось кой, а если перестал и сделался, то сохранилось ли в нем что-нибудь от человека… или никогда и не было в нем ничего от человека, а напротив, всегда он представлял собою метафизическую субстанцию, говорящую метафизическую субстанцию, по меткому, как латышский стрелок, выражению Таинственного Остова… Да, он мог связно рас сказать о том, кем его считали или за кого принимали, но вот кем он действительно при этом был… и был ли?

Глава Страшный сад Теперь Петропавла привели отнюдь не в НАСЕЛЕННЫЙ ПУНКТИК. Когда Бе лый Свет, на котором разыгрывались события последнего времени, подошел к концу, Остов Мира вдруг объявил голосом гида:

— СТРАШНЫЙ САД.

Петропавел не то чтобы оробел, но сильно проникся: словосочетания такого рода действуют независимо от обстановки, а потом… кто их всех тут знает, верить им, в конце концов, или нет! А Белый Свет, между тем, и впрямь несколько… потемнел, что ли.

Кстати, было не очень понятно, водят его уже или просто ведут, а это ведь далеко не одно и то же! Хотя… зеваки-то кое-какие попадались, правда, не толпы зевак и не на улицах, а так… отдельные и в чистом поле. Но появлялись ли они в связи со Слоно моськой или вне всякой связи со Слономоськой, этого у них на лбу написано не было. А если и было, то слишком мелко.

— Как Вы думаете, коллега, — Пластилин Бессмертный взял Ваще Таинственного под руку, — Слономоська когда-нибудь выйдет из того ступорального состояния, в которое его погрузила мысль о том, что он Слономоська?

— Я бы на его месте не вышел, — лично прореагировал Ваще Таинственный. — Мысли типа «Слономоська есть Слономоська» ваще безысходны, а потому надеяться фактически не на что.

— Но нам ведь нужно с ним как-нибудь взаимодействовать! — сразу же заволно вался Пластилин Бессмертный. — Иначе глупо получается: Слономоська существует, но не мыслит. Во всяком случае, не говорит о том, что мыслит.

— Мыслить и говорить о том, что мыслишь, — разные вещи, — напомнил Ваще Таинственный. — Говорить о том, что мыслишь, — это уже называется «общаться», а не «мыслить».

— Общение и мышление в принципе исключают друг друга, — сказало в проме жутке между двумя зевками Противное-без-Глаза (так тут теперь называли Безмозг лое — впрочем, ему было все равно, как тут теперь его называли).

— Из этого высказывания, — с радостью подхватил противоречивый Пластилин Бессмертный, — как раз и следует, что Слономоська мыслит: он же не общается ни с кем!

Ваще Таинственный погладил Пластилина по голове — ласково, словно чужое дитя.

— Дело в том, — ни с того ни с сего начал Петропавел, не зная, как он будет про должать, — … что я не вижу выхода из создавшегося во мне положения… — … и это совершенно естественно, — тихо поддержал его Ваще Таинственный.

— Значит, Вы, — в свою очередь поддержал Ваще Таинственного Пластилин Бес смертный, с непонятной радостью посмотрев на Петропавла, — на пути к тому, чтобы стать бессмертным, ибо только бессмертие есть полное отсутствие какого бы то ни было выхода!

— Почему только бессмертие? — оживилось вдруг полумертвое Противное-без Глаза. — Безмозглость — это тоже полное отсутствие выхода. Тем более что безмозг лость в данный момент вакантна.

— Каких-то полдня всего вакантна! — поспешил придраться Пластилин Бес смертный.

— Не спорьте со мной, а то засну навеки, — пригрозило Противное-без-Глаза, и испуганный Пластилин умолк. — Все уже условились называть меня не Безмозг лым-без-Глаза, а Противным-без-Глаза, к чему я отношусь абсолютно без интереса, но таким образом безмозглость как признак, как метафизическое свойство, согласитесь, зависает в пространстве… — Зависает, зависает! — подлым голосом поддакнул Старик-без-Глаза, вполне аутентичный старик, вообще лишенный детских черт, что поразило Петропавла чуть ли не больше всего остального в этой истории.

— Вы же были Смежным! — крикнул ему Петропавел.

— А ты — смешным! — не растерялся Старик-без-Глаза и рассеялся в окружаю щей действительности.

— … тем более, — продолжало Противное-без-Глаза, — что пациент уже иден тифицировал себя в качестве Слономоськи, а большего от него и не добиться. То есть никакого развития характера, по-моему, не предполагается. — Противное-без-Глаза зевало теперь даже не через слово — через слог.

Петропавел понял, что пациент — это он. Если бы у него было хотя бы немного свободного времени, он, может быть, продуктивно и поразмышлял бы о том, не су масшедшего ли все-таки дома он пациент… Но времени не было ни секунды!

— К тому же, тут давно очередь на Слономоську выстроилась, — все еще герои чески не засыпая, продолжало активизировавшееся Противное-без-Глаза. — Кому не понравится-то, когда его водят?

— Э-э, нет! — Петропавел вмиг осознал ситуацию. — Я уже привык быть Слоно моськой, мне… мне это приятно, а вот Безмозглым — ни за что!

Собеседники повели себя так, будто он опять ничего не сказал, хотя явно услыша ли сказанное.

— А Бессмертным у него еще будет время побыть. Вагон времени! — мрачно схох мил Ваще Таинственный.

— Между прочим, еще Нидерландец хотел Безмозглым побыть! — мелочно за метил Пластилин, сделав вид, что ему как бы обидно за обделенного друга. — Полета ли бы с его, более или менее!..

— Да он уже Тридевятый давно, Ваш Нидерландец, и попробуй узнай, чем он там у себя, за тридевять земель занимается, — может, спит как сурок! — нахамил от сутствующему Ваще Таинственный.

— Пусть этот Безмозглым будет, Нидерландца нет нигде! — Появившийся от куда ни возьмись Грамм Небесный, оказывается, уже слетал за тридевять земель и все разузнал.

— Ну, пусть! — утешился собственной непоследовательностью Пластилин и за дел за живое Грамма: — Вот уж кому-кому, а Вам бы в первую очередь не мешало амп луа поменять… Варьируетесь тут, понимаете ли, в пределах одного жанра!

Но Грамма Небесного и след простыл… и даже замерз.

— Я не хочу быть Безмозглым! — заметался в совершенно разные стороны Петро павел.

На него посмотрели плохо. И сказали:

— На Ежа Вы согласились чуть ли не со скандалом, от Слономоськи руками и ногами отбивались, теперь от Безмозглого нос воротите, хотя, как бы это сказать, на счет мозгов у Вас… А что поразительно — так это патологическое стремление занять ту или иную… гм, должность навсегда! Просто синдром штатности какой-то. В каждом случае: если уж кем стать — так навеки! Вы конформист. Или коммунист.

— Должность? — Петропавел все-таки нашел, к какому слову придраться.

— Ну, не должность, не должность!.. — плаксиво затянул Пластилин, а Ваще Та инственный, взглянув Петропавлу прямо в глаза Слономоськи, тихо взорвался:

— Все-таки ужасно трудно с Вами! Как с мертвецом… Петропавел не успел отреагировать надлежаще строгим образом, поскольку вместе со всеми ему пришлось обернуться на страшный шум. Какие-то гонцы, по хоже, докладывали о поступлении новых сведений — в том числе и насчет Спящей Уродины, что особенно сильно взволновало Петропавла: Спящая Уродина все еще ос тавалась его последней надеждой!

— Где ее нашли? — он едва протиснулся к источнику информации. Им оказался Гуллимен, которого, наконец отгвоздили от борта арены, как не без облегчения пред положил Петропавел.

Гуллимен имел вид повесы и был явно под хмельком.

— Ее не нашли, — уточнил он, глядя на Петропавла так, словно ничего не случи лось во время той памятной им всем корриды. — Просто о ней прошел слух.

— Как это «прошел слух»?

— Ну, так, как говорят «прошел дождь» или «прошел год», — дружелюбно по яснил Гуллимен.

Между тем Гуллимена уже ставили в курс актуальных событий: повесу под хмель ком живо заинтересовала вакансия Слономоськи.

— Нет никакой вакансии! — из оставшихся сил упорствовал Петропавел.

— Вот настырный! — вздохнул Ой ли-с-Двумя-Головами. — Ну, хорошо: хочешь, мы посмертно объявим тебя Почетным Слономоськой, если тебе так дорог этот образ?

Будешь Безмозглым Почетным Слономоськой!

— Не буду! — с безысходной решительностью заявил Петропавел. — Я вообще ухожу отсюда.

— Очень сожалеем, но теперь это абсолютно исключено.

Хор голосов прозвучал как никогда слаженно. И как никогда окончательно.

— А в чем дело? — как никогда окончательно испугался Петропавел.

— Дело в позиции. Еще одной позиции. Занимаемой конкретно Вами. Без кото рой уже не обойтись, — такими короткими фразами объяснил суть дела Остов Мира.

А напоследок выдал длинную: — Количество возможных комбинаций напрямую за висит от количества имеющихся в распоряжении позиций.

Петропавел не понял — тоже как никогда окончательно, в чем и признался.

— Не понял — не надо, — не мудрствуя лукаво ответил Остов Мира. — Тем более что Ваще Безмозглому и необязательно что бы то ни было понимать.

— Безмозглому — кому?!

То, что выяснилось впоследствии, Петропавел отказывался переваривать. Как из тумана, всплывали перед ним доводы: что-то насчет пресловутой вакантной позиции Безмозглого, которая, дескать, вынужденно вакантна, а кроме того, насчет усталости Ваще Таинственного быть настолько Таинственным и желания его стать Белым Таинс твенным, ибо позиция Белого вакантна случайно или по недосмотру, и, наконец, на счет освобождения в связи с этим позиции Ваще, на которую пока ваще никто не пре тендует. В силу каковых обстоятельств Петропавлу и предлагалось теперь сделаться Ваще Безмозглым.

Ничего более отвратительного, чем Ваще Безмозглое, он себе не представлял. И именно этим ему полагается быть теперь?

— Я свободная личность! — декларировал Петропавел.

— Это понятно, — поняли его. — Но обстоятельства… Они стеклись таким обра зом, что в данной точке пространства и времени для данной свободной личности сущест вует только одна свободная позиция и, значит, только одна возможность воспользоваться своей свободой.

Петропавел принялся немотивированно выкрикивать отдельные звуки.

— Ну, что тут скажешь? — дружно развели руками присутствующие. — Ваще Безмозглое.

Придя в себя, Петропавел спросил:

— А готовить меня к этой новой… должности не будут?

— Да нет, — сказал Ваще Таинственный, начиная понемногу белеть. — У тебя и так все славно получится. Тебя будто сама природа создала быть Ваще Безмозглым!

— И на пень меня сажать не надо?

— Так это Белое Безмозглое на пне сидело… на какой-то поляне, забыл назва ние, — объяснил Грамм Небесный, на мгновение случившись возле, — а ты же Ваще Безмозглое. Тебе-то зачем на пне сидеть?

— Вроде, незачем, — согласился Петропавел. — А где я тогда буду сидеть?

— Сиди тут, если хочешь, — разрешили ему. — А мы побежали передавать из уст в уста миф о Спящей Уродине, о которой прошел слух.

— Я тоже хочу передавать, — альтруистично проявился Петропавел.

— Ну, передавай… — разрешили ему и это, срываясь с места гурьбой и тут же коллективно развивая необратимую скорость.

— Как это делается из уст в уста? — чуть не насмерть задохнулся на бегу Петро павел.

— А вот так! — Гуллимен подпрыгнул и заорал во все горло: — Как известно, прошел слух!

Ему ответил дружный раскат (впрочем, тут же и закат) хохота.

— Так вот, слух прошел — и опять ни слуху, ни духу, — Гуллимен развел ру ками. — И все снова выглядит так, как будто этот миф придуман не нами. Очень смешно.

— Очень смешно, — серьезно подтвердили остальные, продолжая нестись с не обратимой скоростью.

— А этот миф придуман вами? — еле выдохнул Петропавел.

— Теперь уже неважно кем!.. Когда что бы то ни было уже придумано кем бы то ни было, вопрос об авторстве теряет всякий смысл, — по-быстрому объяснил Пласти лин Бессмертный. — Продолжайте передавать из уст в уста, — обратился он к Гулли мену. — Ужасно интересно!

— Так вот! Миф обрастает свежими подробностями. Поговаривают, что Спящая Уродина все это время не столько спала, сколько… — … бодрствовала? — не выдержал Петропавел.

— Экий ты… конкретный! — Гуллимен словно в первый раз увидел Петропав ла. — Раз не спала — так обязательно бодрствовала? Да нет… насчет того, бодрствовала она или нет, ничего не известно. Поговаривают же, что она не столько спала, сколько снилась.

— Снилась… кому? — схватился за соломинку Петропавел.

Соломинка тут же и обломилась — Гуллимен опять развел руками и поинтере совался:

— Не слишком ли много вопросов, если учесть, что у Вас мозгов совсем нет?

— Это… просто так говорится, что нет! — той же монетой отплатил Петропа вел.

— Просто так ничего не говорится!

Ну, здравствуйте!..

— Тут все, между прочим, только и делали, что убеждали меня в обратном! — воскликнул Петропавел. — А именно в том, что слова говорятся просто так — безо всяких оснований.

— Может быть, говорятся-то и без оснований, — Гуллимен вздохнул, — но, как правило, для чего-то. То есть безосновательные заявления тоже могут преследовать не кую цель. Высказывание обычно беспочвенно, но обычно не бесцельно.

… Внезапно те, кто бежали впереди, резко остановились — бегущие следом по падали на них. Петропавел, до того тащившийся сзади, оказался на самой вершине пирамиды.

— В чем дело? — спросил он оттуда, как с трибуны.

— СТРАШНЫЙ САД… начинается, — раздался сдавленный — в частности, им самим — шепот. И чрезвычайно стройная до этого момента пирамида развалилась в полном беспорядке. Петропавла отшвырнуло в сторону. Где-то на пути в сторону он потерял сознание.

Очнувшись, он только и успел произнести:

— Не будь я Ваще Безмозглым… — С какой это стати? — услышал он рядом с собой. — С какой это стати ты при своил себе мое амплуа, когда я давно уже в очереди?

Рядом с ним стоял совершенно очевидно Безмозглый Нидерландец с дурными на мерениями в руках.

— Тихо-тихо, — попытался урезонить его Петропавел, с опаской поглядывая на дурные намерения, — я Ваще… — И о Ваще думать забудь! — прервал его Безмозглый Нидерландец. — Ваще теперь Тридевятый: его просто никогда уже не видно — он постоянно за тридевять зе мель, даже на окрик не отзывается… Э-э-эй, Ваще Тридевятый!

Отзыва действительно не было.

Ну, слава Богу!.. В голове Петропавла стало светло, как в больнице. Теперь, когда все их дурацкие вакансии заняты, он может наконец стать тем, кем был когда-то… вот только бы вспомнить, Петром или Павлом!

Он машинально огляделся по сторонам, словно ища того, кто помог бы ему отве тить на этот вопрос… Никого подходящего не было. Тогда Петропавел хотел закрыть глаза, чтобы сосредоточиться, но тут прямо из-под земли вынырнул перед ним всад ник. Всадник-с-Двумя-Головами. И белый его конь стал перед Петропавлом в точности как лист перед травой — Петропавел даже удивился разительному сходству коня с листом.

— Не спи! — только и сказал Всадник-с-Двумя-Головами.

Впервые за время их знакомства он произнес слова — причем выглядело все так, словно Всадник-с-Двумя-Головами за этим и прискакивал!

Глава Oh, come to me, oh, come!

Петропавел хоть и старался выполнить приказ Всадника-с-Двумя-Головами не спать, но как следует не понимал, выполняет он его или нет, поскольку все-таки не вполне, вроде бы, наяву наблюдал странные видения… Например, Ой ли-с-Двумя-Головами прогуливался совсем недалеко от него в об нимку с Ой ли-Лукой ли: видимо, они обсуждали что-то исключительно важное — даже более важное, чем совершенно невозможная их встреча. Смежное Дитя сосредо точенно водило по небольшому лужку Слономоську, в похоронах которого, сколько помнил Петропавел, то же самое дитя совсем недавно еще участвовало, а Шармоська внимательно наблюдала за этой процедурой, не обращая внимания на Бон Слонопу та, почему-то сильно домогавшегося ее, кажется, ласк.

Похоже, что пересеклись, наконец, все возможные линии — как параллельные, так и непараллельные: водимый Смежным Дитятей Слономоська на полном серьезе и в ходе вождения исхитрялся обнимать теоретически необъятную Тридевятую Цацу (интересно, еще как невесту или уже как жену?), а Бон Жуан преспокойно разговари вал с Ваще Бессмертным, не испытывая, вроде бы, никаких неудобств от того, что Ваще Бессмертный явно мужчина.

И все они возникали из остатков Белого Света без разбора — те, с кем он познако мился сначала, и те, с кем он познакомился потом… даже те, с кем он вообще не был знаком никогда!

Петропавел почти угадывал имена некоторых из них: вот это, наверное, Смеж ный Всадник (он выглядит, как кентавр), а это, допустим, Тридевятая Королева — Ко ролева, все владения которой находятся слишком далеко отсюда и потому кажутся не объятными;

или вот… еще одна Королева, но Белая и почему-то с черной повязкой на одном глазу, зато очередное Дитя — милое Бессмертное Дитя — печально смотрит вокруг двумя веселыми глазами Пластилина Мира… или Летучего Пластилина… или Пластилина Съездов. Таинственный Еж деловито шмыгает туда-сюда, по-прежнему все понимая, но никому об этом не рассказывая.

— Oh, come to me, oh, come! — неизвестно откуда взявшись, пропела Шармен и, испытующе глядя на Петропавла, с исключительной задумчивостью произнесла: «Су щее не умножается без необходимости», — после чего незамедлительно приступила к обычным для нее лобзаниям… с ним.

Для Петропавла нетривиальность даже этой, наполовину приевшейся уже ситу ации состояла в том, что за процессом лобзаний сам он наблюдал как бы со стороны… да нет, просто совсем со стороны, в лобзаниях, вроде, и не участвуя. Хотя Шармен, со всей очевидностью, лобзала именно его, в это же самое время другой он с некоторого расстояния мог видеть, как именно это делалось. В определенном смысле ему даже было жаль себя… эдакой отстраненной жалостью случайного свидетеля не особенно пристойной сцены. Впрочем, сцена эта занимала, по-видимому, его одного. Осталь ные пристально вглядывались в даль.

В ту самую даль, откуда что-то летело.

Летевшее было ужасным.

— Это Птеропал, Птеропал! — завизжала крохотная и, кажется, синтетичес кая Пластмоська, злодейски глядя на прежнего, то есть не лобзаемого Шармен, Пет ропавла.

Прежний Петропавел почувствовал смутную вину и захотел как-нибудь опреде ленно отнестись к появлению нового персонажа — почти тезки все-таки! Но внезапно обнаружил, что разглядывать летевшего, подобно остальным, не в состоянии: поза, в которой он находился, не давала возможности поднять голову… и вообще шевель нуться.

Что-то случилось с ним за то время, пока он предавался беспокойному созерца нию всеобщих метаморфоз. Казалось, масса его увеличилась во много тысяч раз — и понятно, что управляться с таким тоннажом он еще не умел. Поэтому, когда тот, кого Пластмоська назвала Птеропалом, приблизился, Петропавел увидел только его ко нечности — сплошные когти, лишенные какого бы то ни было мяса, словно измоча ленные долгими странствиями по каменистым дорогам… — Ну, все, — синтетически подытожила Пластмоська, — сейчас начнется!

Петропавел хотел спросить, что именно начнется, но не справился с отяжелев шими легкими, в то время как другой Петропавел, его двойник, без передышки лобза емый Шармен, вообще был не в состоянии что-нибудь заметить.

— Увы, все — поддержало Пластмоську Бессмертное Дитя и по-взрослому горь ко вздохнуло: — Птеропал этот наведет здесь порядок… пропали мы!

— А если Муравья-разбойника позвать?.. Хотя ведь богатырским пописком тут явно не отделаешься. А вместо Муравья-разбойника есть кто-нибудь? — послышался голос Белого Летучего… странно, что Петропавел узнал этот никогда не слышанный им голос.

— Не то Сыновья, не то Кумовья Разбойника… Впрочем, они нам не помощники, поскольку удались не в мать, не в отца, а в прохожего молодца.

— Печально.

И в ответ на это «Печально!» Петропавел краем глаза увидел, как приближается к Птеропалу другое существо — скорее всего, не менее жуткое на вид.

— Петродактиль, — шепнула Пластмоська, и шепот ее потонул в грохоте и трес ке: то сошлись в страшной битве Птеропал и Петродактиль.

Боковым зрением Петропавел наблюдал, как падают друг на друга массы дере вьев и скал, как меркнут последние остатки Белого Света и как свет превращается сна чала в красный, а потом в черный… И ничего уже было не разобрать в этом дыму, в этом чаду, в этом СТРАШНОМ САДУ — казалось, все, что было, пропало без следа, сгинуло с лица земли, да и лица земли уже не стало видно за чудовищными сдвигами земной коры… Из глубокой тишины раздался наконец чистый голосок Бессмертного Дитяти.

— Мне кажется, — сказал голосок, — да… мне кажется, что они победили друг дру га. И разлетелись в разные стороны.

— Умница, — выползая откуда-то из бездны, будничным голосом отозвался Бе лый Пластилин. — Удивительно точная формулировка: победить друг друга. Только бессмертные способны на столь точные формулировки. Впрочем, кто из нас не бес смертен — более или менее!

Еле прокашлявшись, Белый Бон, одетый не к месту парадно, произнес в задум чивости из-под обломка невесть откуда взявшегося в этих краях ледника:

— Говорят, так выглядела земля после гибели Атлантиды или что там у них стряс лось... Слава Богу, что хоть посветлело!

— … О, любовь моя! — крик Шармен свидетельствовал о перемене объекта вни мания.

Белый Бон распахнул объятия — все поняв, но праздника на лице не имея.

— Ну, каково? — Петропавел, медленно трезвеющий после ласк Шармен, услы шал около себя знакомый бестелесный голос. — А Вы, дорогой мой, существа свои все-таки, как перчатки, меняете! Заснуло одно — и Бог с ним, если другое бодрствует!

Или — если Вам кажется, что оно бодрствует, хотя на самом деле бодрствует, может быть, именно то, которое Вы считаете спящим. Или еще какое-нибудь Ваше существо бодрствует — например, в данный момент отсутствующее… Однако сейчас Петропавлу было не до самоанализа. Освободившись от Шармен, он видел вокруг себя, в рассеянном белом свете, первозданный хаос и пытался как-то разместиться в нем, что оказалось сложно. Множество частично знакомых ему су ществ праздно толпилось у подножья душераздирающе огромной горы, замыкавшей пространство СТРАШНОГО САДА и заслонявшей как горизонт, так и все возможные пути, кроме уже известных.

— Ну… и что дальше? — обратился сразу ко всем Петропавел, не вполне от четливо понимая сущность тех событий, что имели место, когда Шармен лобзала именно его.

— Поздно спрашивать, голубчик! — за всех ответил Блудный Сон, оказывается, все еще бывший рядом. — Я, видите ли, за Вами.

— За мной? — Петропавел потряс головой. — Что это значит — «за мной»?

— Дело в том, что я ведь проводник… Харон, если угодно! — В голосе была лег кая, как пушинка, насмешка.

— Проводник — куда?

— Туда-сюда. Из одного состояние в другое. — Множество пушинок полетело в разные стороны.

— Вы же были Блудный Сон! — укорил его Петропавел.

— Блудный Сон я и есть, — заверил голос. — Одно другому не мешает.

— То есть все мы все-таки видим сон… — вслух размышлял Петропавел. — При чем один и тот же сон. А один и тот же потому, что это сон блудный.

Самому Петропавлу его вывод показался весьма грациозным.

— Ну, насчет всех я бы не стал обобщать, — быстро обособился некто, кого Пет ропавел мог бы назвать, скажем, Ваще Бон. — Что касается меня, то я никакого сна, тем паче блудного, в данный момент не наблюдаю.

Остальные тут же присоединились к Ваще Бону, если это, конечно, был он. Так и выяснилось, что, кроме Петропавла, никому ничего сейчас не снится, а Петропав лу, стало быть, снится… раз уж он позволяет себе такие заявления и вообще слышит голоса!

— Получается, Вы — только мой сон?

— Пожалуй. Но оно и понятно: другим для того, чтобы перейти из одного со стояния в другое, проводник не требуется. Они просто пребывают во всех своих воз можных состояниях сразу — во избежание недоразумений… ну, чтобы потом уже не удивляться ничему.

— Стало быть, что же… Вы тут все живете нормальной разнообразной жизнью, а я один — сплю?

— Ну, как Вам сказать… То Ваше существо, которое задает этот вопрос, со всей очевидностью, не спит. Однако что касается другого Вашего существа — во-о-он того! — Блудный Сон промелькнул справа налево, в направлении горной гряды, — то оно спит как убитое. Насчет остальных Ваших существ пока нет ясности. Впрочем, двое из них, кажется, победили друг друга в роковой схватке и разлетелись по частично сохранившемуся в легендах Белому Свету… Петропавел не слышал конца реплики. Он изо всех сил вглядывался в горную гряду и узнавал… узнавал свои черты — в изгибах уступов, в напластованиях пород, в переливах света.

— Да это же… это же Спящая Уродина! — вдруг крикнул он и смертельно испу гался своего крика. — Но она ведь миф!

— Выходит, для кого как… Для Вас, стало быть, не миф.

— Разве меня не разыгрывали — все это время… разве меня не разыгрывали?

— Может, и разыгрывали… только Вы ведь не позволили себя разыграть! Так что… разыгрывали, разыгрывали, да и заигрались!

— И, значит, я, именно я… — Значит, именно Вы… а не Вы — так другой, не все ли равно кто! Хотя… спра ведливости ради, заметим, что в этой жизни Вам предлагалось многое, но Вы слишком уж страстно отвергали любую новую роль. На данный момент роли распределены — и практически все вакансии заняты. Спящая Уродина — единственное, что осталось, — и то потому, что она все время спала!.. Да не грустите Вы так: Спящая Уродина — это весьма… весьма монументальная роль... И Вам она очень к лицу.

… Надо ли говорить, что вновь возникшая перспектива целоваться, да еще цело ваться теперь уже с собой, и даже страшнее — с собой как со своей возлюбленной, Петро павла не сильно обрадовала.

— По-моему, это противоестественно, — хрипло сказал он в никуда.

— Противоестественно — что? — спросил Бессмертный Ой ли.

— Себя целовать — вот что! Как свою же возлюбленную… — Ну, если есть другие варианты… — на минутку проснулось Противное-с-Дву мя-Головами.

— Поговорим о других вариантах! — отфистулил Петропавел.

— Например, один из других вариантов — забыть, что у Вас есть дом, — очень деликатно подсказала Таинственная Королева. — И тогда рассматривать возникшую проблему возврата домой как несуществующую. Еще один вариант — вспомнить, что у Вас есть дом. И тогда рассматривать как несуществующие все прочие проблемы — в том числе и проблему насчет… поцеловать Спящую Уродину — кем бы она ни была!

— Даже если она — я сам! — с отчаянием продолжил Петропавел.

— Можно подумать, это я виновата, что Вы такой, какой Вы есть! — обиделась Таинственная Королева и отвернулась, заметив в сторону с обольстительной улыб кой: — Подумаешь, трагедия — себя поцеловать!

— Я не могу забыть, что у меня есть дом! — сказал себе Петропавел. — Я не да вал разыграть себя только потому, что все время помнил об этом. Мне важно было вернуться. За это я готов заплатить любую цену и считать не существующими любые проблемы.

Что ж… оно и действительно трудно: забыть, что у тебя есть дом.

Для Петропавла же это означало буквально следующее: ему предстояло-таки по целовать себя как свою возлюбленную.

Ничего более глупого ему не предстояло еще никогда.

Теперь задача, которая ставилась перед ним в самом начале, то есть поцеловать какое-то там существо как свою возлюбленную — казалась ему пустяковой. В принци пе, как целуют возлюбленных, Петропавел знал. Так он готов был поцеловать даже некую абстрактную уродину — хоть спящую, хоть бодрствующую. Однако поцело вать так себя… Нет, ну, как-нибудь поцеловать себя — это еще куда ни шло. Но что бы так… Впрочем… Приходило на ум кое-что утешительное, из одной какой-то жизни:

насчет чмокнуть куда придется — давали же ему, помнится, такой совет! Совет, ко нечно, хороший, но вот проснется ли она… то есть проснусь ли я! — от такого поце луя?

Хотя ведь, с другой стороны, кому как не мне это знать, проснусь я или не про снусь! А с третьей стороны… на черта мне вообще просыпаться — еще одному мне?

Что я с собой двумя делать буду?

Петропавел подошел к праздной толпе у подножья другого себя. Праздная тол па неохотно обратила к нему свои многочисленные взоры. Вообще к Петропавлу тут, кажется, окончательно утратили интерес — как к тому, который существовал теперь в неприглядном виде Спящей Уродины, так и к тому, который был, что называется, au naturel… если можно так выразиться. Не то он стал для них совершенно уже при вычным и потому как бы вовсе и не выделялся из общей массы, не то на него просто махнули рукой.

— Простите, как Вам с ним живется? — спросил он у Ваще Бессмертного, кивая на Ваще Таинственного.

Ваще Бессмертный и Ваще Таинственный едва взглянули друг на друга. Тут же к ним подошел Ваще Тридевятый и подлетел Ваще Летучий.

— Вас интересует, как кому именно с кем именно тут живется? — Квартет прозву чал весьма слаженно.

К произвольно образовавшейся группке начали подтягиваться Пластилин Бес смертный и Пластилин Мира, Таинственный Остов и Остов Мира… Замаячил смут ный силуэт Тридевятой Цацы, легко подбежала Королева Цаца… — Да-да, уточните, пожалуйста, что Вас действительно интересует: как кому имен но из нас с кем именно из нас живется! — Хор звучал не менее слаженно, чем квартет.

— Секунду, — отчаянно и браво сказал Петропавел, впрочем, не очень уверен ный в том, что он и есть Петропавел, но решившийся, тем не менее, на последнюю в этой жизни попытку упорядочения сущего. — Давайте построимся по порядку. Да вайте разобьемся на пары… — Мне с кем в пару встать? — упала прямо с неба, чуть не раздавив всех в лепеш ку, Тонна Небесная.

— Вам пока ни с кем! — поспешил и других насмешил Петропавел. — Пусть сна чала остальные разберутся. Вот Пластилин Бессмертный пусть встанет в пару с Плас тилином Мира… — С кем из них? — на пятьдесят два подобия и бесподобия рассыпался, как кар точная колода, Пластилин Мира, множась и множась дальше без остановки.

— Ладно, — оставил его в покое Петропавел. — Пусть тогда Белое Безмозглое… — Белое или Противное? — вяло спросили со стороны.

— Белое! — рявкнул Петропавел. — Белое Безмозглое, я же сказал!

— Без-Глаза или с глазами? — еще раз спросили со стороны.

— Белое. Безмозглое. Просто, — слово за словом выговаривал Петропавел. — М да… Белое. Безмозглое. Просто. Встанет. Рядом. С Дитя… Дитёй… Нет, со Стариком без-Глаза.

— Обычным или Смежным? — уточнило Смежное Дитя.

— А с кем мне встать в пару? — не дав Петропавлу ответить, выкатился из-под горы Слономоська. — Учтите, что я страшно противоречив и мне ни за что не понра вится предложенная Вами кандидатура.

Петропавел посмотрел на него. На Шармоську и Пластмоську. На Гуллипута, Гуллимена, Бона Слонопута… Перевел взгляд на стоявших рядом с ними, за ними… Насколько хватало глаз — всевозможные сущности, казавшиеся теперь одной сущ ностью, заполнили пространство СТРАШНОГО САДА под едва слышный напевчик Шармен: «Oh, come to me, oh, come!» — А что там… после СТРАШНОГО САДА? — ни у кого тихо спросил Петропавел.

— Конец Света, — тихо ответил ему никто. — Или Начало Света.

— Мне туда, — просто сказал Петропавел никому.

— Молодец, — просто сказал ему никто. — Или болван.

И с улыбкой и слезой медленно отправился Петропавел туда. Рисовавшийся на фоне темного неба силуэт уже не казался ему ни похожим на него, ни непохожим, ни прекрасным, ни уродливым — он манил Петропавла как некая граница, граница меж ду Концом и Началом Света, и граница эта была Возлюбленной… Коснуться границы, поцеловать ее… Он шел легко: дорога через СТРАШНЫЙ САД оказалась для него свободной — кажется, толпа сама расступалась перед ним или просто не имела плотности. Так же легко прошел он и сквозь гору, не замечая сопротивления материи мира и пригото вив уста для поцелуя.

Белый Свет был за горой. Белый Свет и Лес, в котором росли деревья и травы, в котором пели птицы — в общем, всего было достаточно… «Как в ЧАЩЕ ВСЕГО», — сказал он вслух. И, больше не отдавая себе отчета в том, какое из его существ произ несло эти слова, какое — бесформенной громадой осталось лежать за спиной, какие отправились по сотням дорожек, разбегавшихся в разные стороны, и какое, наконец, выбрало этот, кажется, правильный путь домой, он припустил через ЧАЩУ ВСЕГО по едва заметной тропке… Когда тропка закончилась, Петропавел ступил на небольшую зеленую лужайку.

Трава на ней становилась все реже и реже: вот уже начали мелькать паркетные пли точки… паркет… Кое-где на паркете, правда, виднелись еще отдельные травинки, но вот исчезли и они.

«Неужели? — Петропавел боялся даже подумать о доме, как боялся думать все время, пока пребывал в этой дикой, в этой нелепой местности, даже названия кото рой он так и не узнал. Да и к чему название, в самом деле?.. Неужели я дома? Дома, где никто не будет терзать меня странными своими вопросами и смущать странными своими ответами, где никто не станет упрекать меня в недостатке каких-то никому не нужных качеств, считать отважным идиотом, морочить мне голову… Дома!.. Я забуду все это, как страшный сон, как наваждение, я выброшу это из головы!» Он вернулся.

По знакомой комнате ходили родные люди. Они приводили помещение в поря док: взрыв пирога с миной наделал дел, но уборка уже заканчивалась. И опять накры вали на стол: теперь, кажется, пора было ужинать.

Он вернулся.

Часы на стене заиграли свою музыку.

— Который час? — спросили из соседней комнаты.

— Девять, — прозвучало в ответ.

Он вернулся.

На кухне звенели чашки. Там смеялись: чья-то шутка, вроде бы, имела успех.

Пахло ванилью, как в детстве.

Он вернулся.

Действия домашних были быстрыми, точными и уверенными. Изредка обмени вались только самыми необходимыми словами — такими же быстрыми, точными и уверенными.

… Он наклонился и сорвал у самых своих ног маленькую зеленую травинку — последнюю память о ЧАЩЕ ВСЕГО. Огляделся: не видел ли кто. Никто не видел. Он повертел травинку в руках и поднял глаза.

— Травинка, — сказал он. — Из ЧАЩИ ВСЕГО.

— И… что теперь делать? — спросили со смехом и добавили: — Расставь-ка сту лья по местам.

… И вдруг, прижав травинку эту к самому сердцу, он побежал.

Паркету не было конца, но первые растения уже пробивались, а потом то тут, то там — все реже и реже — замелькали только отдельные паркетные плиточки и — кон чилось.

Как далеко, оказывается, было до лужайки — маленькой зеленой лужайки у на чала тропы! Но вот и лужайка, вот уже и тропа позади… Горная гряда выглядела те перь гораздо более материальной, чем прежде. Только узкий проход, по которому, на верное, и вышел на Белый Свет Петропавел, тускло светился в толще горной породы.

Подозрительно гудели горы, нужно было спешить… Он помчался вперед по тесной расщелине, что-то обваливалось у него за спиной, обломок камня сильно ударил его по ноге. В двух шагах от него случился обвал — только бы успеть. Рушились уступы, камни заслоняли проход, становившийся все менее проходом.

Не широкими, как в первый раз, но тесными — ах, какими тесными! — воротами приходилось проникать ему теперь в этот мир… И рухнула горная гряда. Петропавел едва успел выскользнуть с противополож ной стороны расщелины. Облегченно вздохнув и даже не обернувшись, он побежал по равнине. Его Большой Выбор был сделан, а обвал отрезал пути назад. Впрочем, что такое «вперед» и «назад», «вправо» и «влево», «вверх» и «вниз», он уже не понимал.

Как не понимал и того, в скольких разных направлениях одновременно устремилось множество его или не его существ по Белому Свету.

— Привет, Пластилин Тридевятый! — услышал он в свой адрес и кивнул на ходу Ой ли-без-Глаза.

По равнине во весь опор проскакал Ваще-с-Двумя-Головами, на ходу обернув шись и помахав ему рукой.

Но он уже не видел приветственного жеста, поскольку в ту же самую минуту, почувствовав себя Летучим Дитятей, взмыл высоко в небо… * * * Тоже вот есть странная одна история, начинающая весьма и весьма обыденно:

«Жили-были дед да баба».

Тут все нормально: деды и бабы действительно живут на свете — и прежде тоже жили, так что ни в какие противоречия с нашим опытом начало это не вступает. Дальше тоже все как будто в порядке:

«Была у них курочка Ряба».

Очень хорошо! У дедов и баб, как правило, в самом деле водится какая-нибудь жив ность — чаще всего курочки, в крайнем случае — одна курочка. Впрочем, не задерживаемся на этом сведении: сведение вполне ординарное — чего ж тут! История будет, видимо, проста, как сам народ. И следующая подробность только упрочивает нас в нашем предположении:

«Снесла курочка яичко».

Это отлично! Все идет как по маслу: дед и баба — живут, курочка — имеется, яичко — несется… сама жизнь дышит в бесхитростном этом повествовании. Правда, следующий факт немножко беспокоит — я имею в виду:

«Яичко не простое — золотое».

Неожиданно, но что ж делать: идеализирует народ свою жизнь!.. Всегда, кстати, этим и отличался, — стало быть, примем золотое яичко как допущение. Предположим: и такое, де скать, тоже бывает. Но тогда уж будем помнить: яичко у нас золотое, а не простое, так что...

И тут (с этого прямо места!) — история вдруг начинает развиваться довольно дико. Дейс твия персонажей становятся почему-то совершенно немотивированными. Судите сами:

«Дед бил, бил…» Вопрос: зачем? Зачем дед «бил» яичко, и не просто «бил», а «бил, бил!» — многократно и, видимо, тупо... с тупым, как говорится, равнодушием! Яичко-то золотое, это же очевидно!

И дед, вроде бы, должен был его таковым и считать — во всяком случае, нам ничего не сооб щено о том, что дед мог заблуждаться. Да и с чего бы ему заблуждаться? Стало быть, он не заблуждался, но все-таки «бил»! В то время как золотые яйца — не бьются. Потому-то и вос принимается нами в качестве закономерного результата следующее сообщение:

«Не разбил».

Понятно, почему не разбил? Понятно. А вот бабе непонятно!

«Баба била, била».

Экая дурная баба! Мало того, что сама ничего не понимает, так еще и на примерах глу пого деда ничему не учится!

«Не разбила».

... чего и следовало ожидать! Очертания истории прозрачны: в одном хозяйстве снесла курочка золотое яичко, а хозяева, видимо, все-таки пребывают относительно яичка этого в заблуждении: золота они отродясь не видели — вот и лупят по яичку, как по обычному, наме реваясь, видимо, внутрь заглянуть... простаки!

Читаем дальше:

«Мышка бежала, хвостиком махнула — Яичко упало и разбилось».

... Ми-ну-точ-ку! Что сделало яичко? Разбилось... В то время как золотые яйца не бьются!

Мы, казалось бы, уже приняли это к сведению, и никаких вопросов на сей счет у нас не возни кало. А на самом-то деле не дед и не баба, получается, заблуждаются — получается, это мы заблуждаемся всю дорогу... Но — попробуем сделать еще шаг:

«Плачет дед, Плачет баба».

Извините... с чего бы это? Ведь за минуту до разбиения яйца мышью сами они стре мились к тому же результату! Теперь результат достигнут: яйцо разбито — так что смотри внутрь сколько хочешь, изучай, как говорится, состав... А они — в слезы. Очень непоследова тельные получаются дед и механически повторяющая его действия баба. Или они настолько мелочны, что им важно, кто именно разбил яйцо? Но тогда так бы и сказать в начале: «Жили себе мелочный один дед и мелочная одна баба...» — тогда бы в их поведении ничего удиви тельного не было!

«А курочка кудахчет:

Не плачь, дед...» Стоп! То, что курочка «кудахчет», — в этом, разумеется, ничего необычного нет: курочки обычно только и делают, что кудахчут. Но данная курочка не просто кудахчет — она челове ческим языком кудахчет, как бы походя (нарочито походя!) нам об этом ни сообщалось! Но тогда сам собой напрашивается еще один вопрос: если курочка умеет говорить, чего ж она раньше-то молчала? Почему ж, как немая, следила за бессмысленными поступками деда и бабы — не возмутилась, не объяснила ситуации? Очень подозрительная какая-то курица: эда кая курица-психолог, тестирующая простодушных деревенских жителей, вконец уже — вмес те с нами — замороченных!

Так вот, она и говорит:

«Не плачь, дед, не плачь, баба, Снесу я вам яичко другое — не золотое, а простое!» Тоже мне утешение: плакали-то они о золотом!.. И вообще — будь яичко с самого нача ла простым, никакой трагедии не произошло бы: дед благополучно разбил бы его с первого раза и без посторонней помощи. Даже баба бы разбила... Но на этом история кончается. Что ж это за история-то такая?

А вот представим себе:

«Жили себе дед и баба. Была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко — яичко не простое, а золотое. Обрадовался дед, обрадовалась баба. Взяли оно золотое яичко, понесли на рынок. И там за это золотое яичко дали им десять тысяч простых. Сто яичек они съели, а остальные протухли…».

Не знаю, устраивает ли такая история вас, но меня... — как-то вдруг не очень.

«Автобиография» для форзацев Несколько слов о Е. В. Клюеве Всякий раз, когда меня просят сказать несколько слов о Е.В. Клюеве, я испыты ваю большие затруднения, поскольку с Клюевым я знаком очень плохо — настолько плохо, что на несколько слов сведений о нем у меня бы не набралось. Сведений набра лось бы, пожалуй, только на одно слово, но этого слова я лучше не стану произносить, чтобы не отпугнуть читателей.

Поэтому я расскажу о Клюеве с чужих слов — тем более что в них нет недостат ка.

* * * Клюев родился некоторое время назад, причем зря он это сделал. Любой на его месте поступил бы по-другому, но Клюев поступил как всегда — и с тех пор что-либо изменить было уже невозможно. Об этом Юрий Давыдович Левитанский, предпочи тавший выходить от Клюева после девяти вечера, гораздо позднее сказал на всю при хожую: «Родиться — дело нехитрое».

* * * Клюев родился в очень неблагополучной семье. Отец, Василий Михайлович, был старше матери, Людмилы Германовны, на 70 лет, в то время как мать была старше отца только на 58 лет, что изначально создавало в семье известный дисбаланс и, разумеется, впоследствии не могло привести ни к чему хорошему. Рассказывают, что мать Клюева посвятила всю свою жизнь Клюеву, тогда как его отец посвятил всю свою жизнь поис ку ответа на вопрос, зачем она это сделала. Ответ никогда так и не был найден.

* * * Свои детские годы Клюев вспоминал неохотно, однако под пытками начинал рассказывать о них охотно — и тогда уже потока воспоминаний было не остановить никакими вооруженными до зубов силами.

* * * О своих школьных годах Клюев не вспоминал вообще. На соответствующий воп рос, заданный ему напрямую, он обычно отвечал: «Школьные годы — чудесные: с кни гами, с дружбою, с песнями...» — но тут же сбивался и умолкал, потому что дальше слов не помнил. Впрочем, однажды, опять же под пытками, ему удалось воспроиз вести не только этот текст, но и некоторые другие — в частности, тексты сыгранных им в детстве ролей: таких, как принц Вишенка, принц Клаус, принц Болталон и Сын Полка...

* * * Руководитель драматического кружка при клубе «Октябрь» Александр Федоро вич Годлевский, очень любивший мятные конфеты, говорил, что из Клюева мог бы получиться замечательный актер детского театра. Но Клюев поразительно быстро со старился — и замечательного актера детского театра из него не получилось.

* * * Однажды Клюев поступил в университет на факультет русского языка и русской же литературы, поскольку плохо знал как то, так и другое, а хотел знать хорошо. Од нако достичь этой цели он не смог, ибо на протяжении всех пяти лет обучения разго варивал со своим учителем — Романом Робертовичем Гельгардтом, постоянно курив шим ароматную трубку — только и исключительно по-немецки.

* * * Скудных знаний русского языка, которыми располагал Клюев, ему хватило толь ко на то, чтобы прочитать уральские сказы Бажова — причем со словарем, которым Бажов сопровождал ранние издания. По сказам Бажова Клюеву и пришлось защи щать диплом. Известно, что Клюев не погиб при защите диплома. Воспользовавшись этим, Николай Александрович Гуляев, всегда носивший черный костюм с черным галстуком, принял Е.В. Клюева к себе на кафедру теории литературы, о чем вскорости сильно пожалел: Клюев тут же отправился сначала на защиту Родины в качестве сол дата, причем опять не погиб, а потом - на защиту диссертации про неавторские типы повествования. При ее защите он не погиб тоже.

* * * Однажды Клюев познакомился с Марией Владимировной Шульгой, любившей пить очень крепкий кофе и смотреть на проделки Клюева сквозь пальцы, ибо тогда Клюев выглядел как бы сидящим за решеткой. Там ему, между прочим, и было мес то, однако он, не зная своего места, проводил все время на кафедре русского языка и переводов под руководством Марии Владимировны Шульги. Из-за этого кафедру русского языка и переводов даже пришлось закрыть — причем на всякий случай вместе с институтом, которому кафедра эта принадлежала. К Марии Владимиров не Шульге Клюев до самой своей смерти относился с такой нежностью, что всегда плакал при воспоминании о ней: эта дурная привычка сохранилась у него и после смерти.

* * * Когда Клюев должен был заниматься наукой, он занимался поэзией. А когда должен был заниматься поэзией — наукой. Однажды Дмитрий Сергеевич Лихачев, летом предпочитавший вести научные беседы в саду, сказал ему: «Почему Вы во вре мя разговора смотрите на жасмин, а не на собеседника — словно поэт!» Клюев усты дился и отвел глаза от жасмина. Когда он снова посмотрел на жасмин, тот отцвел.

* * * Как-то раз Клюев по просьбе Людмилы Михайловны Штутиной, курившей толь ко очень мягкие сигареты, написал одну книгу. Книга называлась «Между двух стуль ев» и вышла в издательстве «Педагогика». Все подумали, что это учебник, стали по нему жить и вскоре умерли. Впоследствии один из умерших возмущался: «Почему нужно было издавать эту книгу именно в “Педагогике”»!

* * * Больше всего на свете Клюев любил дефисы и постоянно напичкивал ими свои книги, компрометируя тем самым русскую орфографию. Странно, что автором пре дисловия к первому изданию романа «Между двух стульев» стал Михаил Викторович Панов, всю свою жизнь искренне жалевший русскую орфографию и даже написав ший о ней знаменитую книгу под названием «А все-таки она хорошая!» * * * На обложке первого издания повести Клюева «Между двух стульев» имя автора было указано так: «Евгений Клюев». Переиздавая повесть через несколько лет, изда тели допустили ошибку: на обложке второго издания в имени Клюева оказалось два «ни» — «Евгениний Клюев». А на обложке следующего, третьего, издания стояло уже три «ни» — «Евгенининий Клюев». Конец этой странной традиции положил Андрей Хегай, не любивший темного пива: осуществляя четвертое издание книги, он — вмес то ожидаемых четырех «ни» — ограничился одним, таким образом вернув автору его доброе имя.

* * * В юности тогда еще живой Клюев беспрестанно писал романтические стихи — в частности, про путешествие к Земле Королевы Мод. Александр Александрович Ре форматский, никогда не менявший своих привычек, прочитав подборку, сказал: «А Вы модник!» Клюев очень смутился, жалея, что надел на встречу джинсы.

* * * Клюев всегда боялся ученых и старался убежать от них. Как-то, заметив это, Сте пан Григорьевич Бархударов, обычно очень веселый в середине дня, сказал ему: «По сидите со мной еще — как с человеком, а не как с учебником!» Но Клюев и на сей раз испугался и убежал.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.