WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«© Евгений КЛЮЕВ, 2007 — полная авторская редакция текста и иллюстраций. ...»

-- [ Страница 2 ] --

— Допускаю, — откликнулась Смежная Королева, — что пока Вы их действи тельно не губили. Все впереди. Дерзайте! Вы ведь правдоборец и за правду не пожа леете живота своего, даже не допуская мысли о том, что Ваша собственная правда — это еще не вся правда, не правда всех людей на земле, хотя, быть может, и правда большинства.

— Меньшинство должно подчиняться большинству! — на автомате выдохнул Петропавел и — испугался себя.

А Смежная Королева рассмеялась:

— О, дорогой мой, не во всем, не во всем... Большинству не приходят в голову гениальные идеи, но оно охотно пользуется гениальными идеями единиц. А ведь что такое, по существу, любая гениальная идея? Любая гениальная идея — только новая аналогия, новый тип смежности, когда два очень далеких явления вдруг оказываются рядом, в то время как об их родстве никто из живущих не подозревал. Но вот человек указал на это родство — и оно тотчас же стало очевидным для всех. Впрочем, может быть, и не тотчас же... — уж как повезет! Это еще и от нас зависит: насколько легко наше воображение может перенести нас с травинки на облако.

— При чем тут травинка и облако? — проворчал Петропавел.

— Просто еще одна аналогия. Предположим, воображение наше привыкло дви гаться так: с травинки на цветок, с цветка на кустик, с кустика на дерево, с дерева на об лако. Но чье-то воображение вспорхнуло с травинки на облако — сразу, вдруг осознав нечаянную их близость. Так вот, пока есть такие люди, пока подобные Вам еще не по губили их, я буду у них Королевой — даже несмотря на то, что здесь, на земле, у меня и места-то нет, где бы я могла собрать их всех: я ведь не владею ничем! — Смежная Королева очень грустно рассмеялась, а потом добавила: — Сейчас Ваша остановка.

Хотите сделать финт ушами?

При появлении в речи «финта ушами» Петропавел понял, что правая полови на Смежной Королевы пробуждается. Не успев никак отнестись к этому, поскольку дом стукнулся об землю, он действительно сделал финт ушами — от сильного толчка вылетев в один из дверных проемов, сопровожденный восклицанием: «Рисуйте ноги, друг мой!» Он отлетел на такое далекое расстояние, что дом Смежной Королевы исчез из поля его зрения.

Глава По ту сторону понимания Итак, дом Смежной Королевы исчез из поля его зрения, но в тот же миг это поле погрузилось в полную тьму, как будто кто-то огромный заслонил солнце. «Спящая Уродина проснулась сама!» — ужаснулся Петропавел, живо представив себе страш ные последствия такого пробуждения.

Через некоторое время туча сфокусировалась в подобие облика — и вот уже пе ред Петропавлом вверх ногами предстало еще одно в высшей степени странно одетое существо.

— Тридевятая Цаца, — представилось существо и тут же спросило: — Почему Вы стоите вниз головой?

Уже от одного этого вопроса все поплыло перед глазами Петропавла, и он едва удержался на ногах.

— Чтобы нам было удобнее разговаривать, я тоже стану вверх ногами, — Триде вятая Цаца любезно перевернулась в воздухе. — Ну, как я Вам? — любуясь произве денным впечатлением, спросила она.

— Потрясающе! — честно восхитился Петропавел.

Он и на самом деле в жизни не видел ничего подобного. Тридевятая Цаца ока залась довольно высокой, одетой в серый мужской костюм английского сукна поверх, по-видимому, бального платья. Бусы из огромных ракушек почти закрывали грудь.

Голову украшала шляпа сомбреро со страусовыми перьями, а ноги были босы. Все вместе выглядело не столько нелепо, сколько как-то грандиозно. Причем лица разгля деть не удавалось: попробуйте-ка на таком фоне!

— А зачем Вам все это? — поинтересовался Петропавел с уважением.

— Вы о моей одежде? Многие интересуются. — Тридевятая Цаца горделиво при осанилась. — Но ведь каждый должен быть во что-то одет.

— Конечно! — С этим Петропавел от всей души согласился. — Странно только, что костюм надет у Вас на платье...

— Странно, — откликнулась Тридевятая Цаца. — Я вообще странная. Поговорите со мной — тоже будете странным!

— Зачем? — Петропавел не понял прелести перспективы.

— Да так! — беспечно ответила Тридевятая Цаца и тут же спросила: — Странно, что я так ответила?

— Очень! — признался Петропавел.

Тридевятая Цаца улыбнулась и расплакалась. Петропавел смутился.

— Не надо, — жалобно сказал он. — Зачем Вы так... это лишнее.

— Ой, я такая странная! — напомнила она и хрюкнула. — А знаете ли Вы, что я и вообще-то — оптический обман?

— Что Вы имеете в виду?

— Ах, да ничего! — рассмеялась Тридевятая Цаца. — Странно, правда?.. Призна юсь Вам, что в данный момент я нахожусь от Вас за тридевять земель. Это очень дале ко, — серьезно уточнила она.

— Но Вы же тут! — уличил ее Петропавел.

— Да ничего подобного! Если бы я была тут, Вы бы вообще меня не увидели.

Дело в том, что у меня есть одна страсть — уменьшаться по мере приближения и на оборот... Я люблю нарушать законы перспективы. Судя по тому, что сейчас я Вашего роста, я где-то не совсем вблизи. Впрочем, Вы можете потрогать меня... или опустить в ведро с керосином: уверяю Вас, Вы ничего не почувствуете. Как и я.

Петропавел, проигнорировав второе предложение, ткнул пальцем в плечо Три девятой Цацы. Та ойкнула.

— Вы же сами предложили мне потрогать Вас, — оправдался он.

— Ах да!.. Как странно: я все забыла о себе! Я ведь не только оптический обман — я еще и тактильный обман... ну, то есть обман осязания. Кроме того, я — обман обо няния. Например, тут — у себя за тридевять земель — я надушена очень крепкими духами. Но Вы же там этого не чувствуете?

— Чувствую — и еще как! — Петропавел поморщился, определив, наконец, ис точник тошнотворно сладкого запаха.

— Да?.. Ну, пусть. А впрочем... я же опять все перепутала! Именно сегодня я не надушена никакими духами, а Вы их чувствуете! Это и есть обман обоняния.

— Вы меня запутали совсем, — угрюмо сказал Петропавел. — Вообще-то Вы су ществуете?

— Я существую. Но я с этим не согласна. Мур-р-р... Ведь я не дана в чувственном опыте. Наоборот, я — обман чувств. Вы знакомы со Смежной Королевой? Что Вы о ней скажете?

— О ней ничего определенного не скажешь! — усмехнулся Петропавел.

— Это потому, что Вы, наверное, смотрели то на одну, то на другую ее половину, а так оно сбивает... На самом деле, она ничем не отличается от прочих — по внешнос ти, я имею в виду: заурядная, в общем-то, внешность. Но это в сущности. А Вы, должно быть, не умеете видеть сущности — и видите две половины... Значит, Вам будет трудно со мной: я ведь вся не такая, какой кажусь в реальном мире. — И Тридевятая Цаца кокетливо улыбнулась, умудрившись при этом так и не показать лица. — Собственно говоря, меня нет в реальном мире: я нахожусь в возможном мире. Или где-то еще… Смежная Королева — та все-таки пограничное явление, а я... я вообще за границей понимания — адекватного понимания, имею в виду.

— Вы — галлюцинация? — Петропавлу показалось, что он раскусил Тридевятую Цацу.

— Фи! — поморщилась она. — «Галлюцинация»!.. Я — обман чувств, говорю же!

Скорее уж иллюзия, чем галлюцинация.

— Не вижу разницы, — отрубил Петропавел.

— Ни одной? — ужаснулась Тридевятая Цаца. — Галлюцинация и иллюзия — это даже две разницы, причем большие! При галлюцинациях объекта нет в действитель ности. А при иллюзиях объект есть — вот он! — Цаца опять приосанилась. — Но вос принимается он ложно. Как я, — скромно добавила она, должно быть, во избежание дальнейших недоразумений. — Впрочем, меня необязательно считать и иллюзией.

Меня можно считать кофемолкой или Эйфелевой башней... А? Как я Вам — в качестве кофемолки?

— Не очень, — честно ответил Петропавел.

— Ну и зря, — огорчилась Тридевятая Цаца. — Увидеть во мне кофемолку Вам мешает знание языка. Забудьте язык, которым Вы пользуетесь, — и тогда Вам будет удивительно легко считать кофемолкой меня... А давайте поиграем: в дальнейшем мы с Вами вместо «да» станем все время говорить «нет», ладно?

— Но на каком основании? — захотел ясности Петропавел.

— Да ни на каком! — возбудилась Тридевятая Цаца. — Можно подумать, будто Вам понятно, на каком основании «да» означает согласие, а «нет» — несогласие. Само по себе слово ни к чему не отсылает определенному: это только люди соотносят слова со всем, с чем им заблагорассудится. Стало быть, Вам ничто не мешает соотнести «да» с несогласием, «нет» — с согласием, а меня — с кофемолкой. Или с Эйфелевой баш ней, как Вам больше нравится.

— Мне никак не нравится. И потом, существуют обычаи! — сказал Петропавел голосом капризной старухи.

— Ах, я не придерживаюсь обычаев, я такая странная!.. Между прочим, значения слов со временем искажаются сами по себе — я только немножко ускоряю этот про цесс, помогая словам. А Вы говорите по привычке, хотя привычка — это всего-навсего умение неправильно объяснять новые явления старыми причинами... Впрочем, не хо тите играть в «да» и «нет» — не надо! — она смерила Петропавла точным взглядом и резюмировала: — Просто Вы — крепдешин.

— Давайте лучше обсудим, правильно ли я иду к Слономоське, — неестественно бодро предложил Петропавел.

— Путь к Слономоське обсуждать нечего: все пути ведут к Слономоське. А Вы сейчас сдадите мне экзамен на Аттестат Странности.

— С какой стати? — вознегодовал Петропавел.

— Да ни с какой! Напрасно Вы ищете для всего логические объяснения. Поступ ки ведь могут иметь не только логические причины, но, скажем, еще и чисто психоло гические или даже невропатические... Отвечайте на мои вопросы. Если разговор Вам неприятен, что нужно сделать?

— Прекратить его!

— Двойка! — Тридевятая Цаца хихикнула. — Правильный ответ: если разговор неприятен, его надо продолжать до бесконечности.

— Зачем? — Петропавел действительно захотел это понять, но Тридевятая Цаца только пожала плечами и задала второй вопрос:

— Если человек толстый, какое прозвище ему лучше всего дать?

— Пончик, — сказал Петропавел все, что знал об этом.

— Опять двойка! Правильный ответ: если человек толстый, больше всего ему под ходит прозвище «На всякого мудреца довольно простоты»!

— Это не прозвище, а пословица...

— Неважно! — возразила Тридевятая Цаца. — Третий вопрос: если Вам холодно, что следует предпринять?

— Одеться потеплее, — уже безо всякой надежды отвечал Петропавел.

— И снова двойка! Правильный ответ: если Вам холодно, следует сойти с ума.

— Разве от этого станет теплее?

— Кто знает... — зевнула Тридевятая Цаца. Потом она долго-долго смотрела на Петропавла и вдруг покачала головой: — Ну, Вы недале-е-екий! Видела я недалеких, сама не слишком далекая — всего каких-то тридевять земель, но Вы уж такой недале кий... И я, хоть зарежьте меня, никогда не выдам Вам Аттестата Странности.

— Да пропади он пропадом, Ваш Аттестат Странности! — Петропавел просто вышел из себя. — Я и аттестатом зрелости обойдусь!

— Так я и думала! — развела руками Тридевятая Цаца. — Едва лишь увидев Вас, я решила: этот обойдется аттестатом зрелости. Стало быть, милый мой... что же Вам сказать? Никогда не читайте книг! Дальняя смысловая перспектива для Вас закрыта навеки. Вы на всю жизнь обречены воспринимать только буквы — одни буквы, и ни чего больше. То, что кажется маленьким, для Вас так и останется маленьким навсегда.

А то, о чем вообще умалчивают, Вам и вовсе недоступно. Потому-то Вы, наверное, и ходите вверх ногами... Странно я закончила, правда? Ах, да, Вы ведь не можете это го оценить! — Тридевятая Цаца перевернулась в воздухе и отодвинулась на полша га. — Хотите на прощанье еще одну странность? Я скажу Вам то, чего Вы не поймете, маленький Вы человечек! Большой Смысл, Главный Смысл — всегда очень далек. А Здравый Смысл всегда очень близок. Привет!

И она зашагала, видимо, вдаль, все увеличиваясь и увеличиваясь в размерах, пока не заслонила небо. Сделалось темно и жутко.

Петропавел развернулся и побрел в сторону: иметь дело с Тридевятой Цацей — близкой ли, далекой ли — ему больше не хотелось.

А когда тьма рассеялась, прямо перед глазами его обозначилась дверь, на ко торой размашистыми буквами было написано: «ХАМСКАЯ ОБИТЕЛЬ». Он толкнул дверь и чуть не наткнулся на стоявшего за ней человека — не то старообразного юно шу, не то моложавого старика.

— Ваще Бессмертный, чтоб я сдох, — представился тот, нагрубив, как показалось Петропавлу, самому себе, и без остановки продолжал: — Сейчас я буду тебя учить.

Урок первый...

— По какому предмету? — вмешался Петропавел в неестественный ход собы тий.

— Ни по какому. Это урок ваще.

— Не бывает уроков «ваще» — бывают уроки по каким-нибудь предметам! — ог рызнулся Петропавел: ему не понравилась сама идея.

— Слушай, кто тут учитель — ты или я? — сразу заорал хозяин ХАМСКОЙ ОБИ ТЕЛИ.

— Этого пока никто не определял.

Ваще Бессмертный извинился за упущение и определил:

— Учитель тут я, а не ты. Внимай моим словам.

— Очень надо! — Петропавел насупился.

— Если ты пришел взаимодействовать со мной, взаимодействуй. Жанр приказа предполагает подчинение. Все прочие реакции неуместны.

— Но кто сказал, что Вы вообще… ваще имеете право мне приказывать? Насчет этого нет никаких указаний! — ерепенился Петропавел.

— Сейчас ты их получишь, — заверил его Ваще Бессмертный и подошел к ста ромодному буфету. Он достал оттуда какой-то кулек, вынул из него небольшую часть содержимого, приблизился к Петропавлу и больно схватил за ухо. Тот вскрикнул, а Ваще Бессмертный, ловко воспользовавшись моментом, сунул ему в рот то, что извлек из кулька. Речевой аппарат Петропавла мгновенно вышел из строя.

— Вяленая дыня, — пояснил Ваще Бессмертный. — Восточная слабость. Отсюда и первое указание: молчать!

Этого указания Петропавлу уже не требовалось: склеилось все, что было во рту.

— Указание второе: за мной! — и, схватив железными пальцами Петропавла за руку, Ваще Бессмертный потянул его в другую комнату, оказавшуюся ванной. «Какие они тут все сильные...» — по дороге думал уже привыкший никому не сопротивляться Петропавел.

Ваще Бессмертный бросил Петропавла в ванну и навис над ним, как судьба.

— Указание третье: слушай, что я говорю, ибо я — твой учитель. Я буду учить тебя всему ваще, поскольку, как мне показалось, ты ваще ничего не знаешь. Стало быть, надо начинать с азов... Азовское море! — с воодушевлением заорал он и пустил воду. — Рез вая птица долетит до его середины!

Петропавел брыкался, но Ваще Бессмертный крепко прижимал его ко дну ван ны, самым подробным образом рассказывая об Азовском море (площадь — 39 тысяч квадратных километров, самое глубокое место — 15 метров). Последняя цифра удиви ла Петропавла, и он выразил удивление бровями. Не обратив на это внимания, Ваще Бессмертный рассказывал дальше — и было ваще непонятно, для чего он все это затеял.

Петропавел сильно заерзал, когда вода полилась ему в рот и в уши, но тут же полу чил довольно энергическую затрещину. Он не сообразил, что Ваще Бессмертный хотел этим сказать, потому что уже утонул. Впрочем, утонув, он не умер, а продолжал жить и, что самое страшное, слышать повествование Ваще Бессмертного. Голова работала ясно, но ничего не понимала. Зачем ему рассказывают про Азовское море? Почему вообще… ваще такой странный выбор: именно Азовское? И наконец — чего ради так долго?

Однако говорение не прекращалось, и утонувший Петропавел отчаялся уразу меть, к чему клонит этот Ваще Бессмертный: тихо, как подобает утопленнику, он ле жал под водой.

Внезапно учитель заговорил на немецком языке, что возмутило Петропавла сверх всякой меры. Он собрался с силами и забулькал, но Ваще Бессмертный свобод ной рукой схватил с вешалки полотенце и под водой затянул им рот утопленника, накрепко связав концы полотенца у того на затылке. Чрезмерность насилия потрясла Петропавла.

— Так будет еще лучше, — по-фински произнес Ваще Бессмертный, и Петропавел даже не удивился, что не только опознал язык, но и понял сказанное. — Да, — хлопнул вдруг себя по лбу мучитель, — есть тут у нас одно золотое правило: Меньше задашь вопросов — меньше получишь ответов, — потом он странно хмыкнул и вроде бы не впопад заметил: — Меньше всего вопросов задают мертвецы: они не задают ваще ни каких вопросов.

И на языке дружбы, понятном каждому, Ваще Бессмертный продолжил рассказ об Азовском море. Говорил он быстро, но выразительно: стенал, хохотал, выл и за катывал глаза, стоя уже по пояс в воде. Когда же вода накрыла Ваще Бессмертного с головой, а потом заполнила всю ванную комнату, он вдруг отпустил Петропавла, неожиданно потеряв к нему всякий интерес.

Петропавел принял сидячее положение и ошарашенно посмотрел на Ваще Бес смертного. Под водой тот сделался тихим, лег в раковину и загрустил оттуда. Несмот ря на озлобленность, Петропавел внезапно почувствовал острую нежность к Ваще Бессмертному, в раковине напоминавшему старую улитку. Ему захотелось прижать к себе эту улитку и чем-нибудь утешить ее, но он сдержался.

— Тебе, небось, до лампочки, что я грущу? — угрюмо осведомился Ваще Бес смертный по-арабски.

Петропавел помотал головой. Тогда Ваще Бессмертный вылез из раковины, под плыл к Петропавлу и обнял его. Это очень сблизило их — и они принялись плавать и играть в воде, как две маленькие рыбки.

— Да выплюнь ты эту дыню! — возмущенно крикнул вдруг Ваще Бессмерт ный. — Не нравится — так что ж ты ее мусолишь во рту? Ни тебе поговорить, ни тебе посмеяться... И повязку эту свою дурацкую сними: плаваешь тут, как баба!

Петропавел с негодованием сорвал повязку и выплюнул дыню в воду. Она всплы ла. Едва освободив рот, Петропавел возопил:

— Что все это значит?

— Азовское море? О, оно значит для меня многое...

— А для меня — ничего не значит, — отрезал Петропавел.

— Тебя и не спрашивают, — отрезал по отрезанному Ваще Бессмертный. — Как бы там ни было, ты все равно не имеешь права вынимать мое Азовское море из моей системы представлений, помещать в твою и там понимать.

— Да я вообще… Ваще не намерен его понимать!

— Твои намерения тут никого не интересуют. Тут каждого интересуют мои наме рения. Осознай это — и все сразу станет на свои места.

Петропавел отвернулся, демонстрируя нежелание осознавать.

— Тебе нехорошо здесь? — лирически поинтересовался Ваще Бессмертный и, обидевшись на молчание Петропавла, уплыл в угол ванной. Оттуда он сказал: — Я поведаю тебе свою историю, мой юный друг.

— Прямо тут, в воде? — уточнил Петропавел.

— А чего? — невозмутимо откликнулся Ваще Бессмертный. — Тут славно, на взморье! — он набрал полные легкие воды и начал: — Обычно говорят: «Я родился тог да-то и тогда-то, там-то и там-то...» А я не рождался никогда и нигде. Я всегда тут был.

— Пожалуй, так не может быть, — не удержался Петропавел.

— Может, — уверил его Ваще Бессмертный. — Может быть по-всякому. Я точно никогда и нигде не рождался. Это и правильно, иначе как бы я мог быть бессмерт ным? Если ты помнишь, есть такой Кощей Бессмертный — так вот, он никакой не бессмертный, потому что смерть его — на конце иглы, игла — в яйце, яйцо — в утке, утка — в ларце, а ларец — на дубу. Этак каждый может сказать: я, например, безде тный, а дети мои — во дворе, а двор — около дома, а дом — в деревне, а деревня — в Крыму, а Крым — на Украине... Какой же ты бездетный, если у тебя на Украине дети?..

Вот я — другое дело. Я совершенно бессмертный, то есть Ваще Бессмертный, я никогда не умру. Следовательно, я никогда и не рождался.

— Следовательно, Вас нет, — неожиданно даже для себя жестоко заключил Пет ропавел.

— Тоже мне — открытие! — Ваще Бессмертный залег на дно. — Развернуть перед тобой концепцию иллюзорности бытия, что ли... — Он свернулся калачиком, поду мал и произнес: — Не буду я ничего разворачивать. Ну, нет меня — так нет: не велика тетеря для общества! Горько другое: I have never been a child!

Сказав так, Ваще Бессмертный тут же перешел неизвестно на какой, но хорошо понятный Петропавлу мертвый язык:

— Поэтому я не испытал тягот и радостей детства. Моя мать никогда не корми ла меня молоком: во-первых, у нее никогда не было молока, поскольку, во-вторых, ее и самой-то никогда не было. Мой отец никогда ничему меня не учил: во-первых, я и так всегда все знал, а во-вторых, никакого отца у меня тоже не было. Учителя не били меня: по причине их отсутствия я бил себя сам смертным боем. Это очень упрощало жизнь... Я часто думаю: будь я Ваще Смертный — я бы и хоронил себя сам. Тогда это упростило бы и смерть. К счастью, смерть мне упрощать незачем... Вот так случилось, что я ваще все знаю — потому-то ко мне и надо относиться как к учителю Ваще всего.

Правда, я еще ваще никогда никого ничему не учил. Ты — мой первый блин. А первый блин, как говорится, всегда курам насмерть... ты уж извини, если что не так.

— Нет-нет, все нормально! — поспешил успокоить его Петропавел, но Ваще Бес смертный вдруг зашмыгал носом и ни с того ни с сего зарыдал.

— Что с Вами? — Петропавел чуть не всплыл от неожиданности.

— О-о-о, это слово! — запричитал Ваще Бессмертный. — У меня с ним столько связано!.. Картины прошлого встают перед глазами... Все-таки чертовски неудобно рыдать в воде! — отвлекся он, но тут же зарыдал дальше с утроенной энергией. — За чем, зачем ты произнес это слово при мне!

— Простите... — сконфузился Петропавел, — но какое именно слово Вас так рас строило?

— Слово «нормально»! — белугой взревел Ваще Бессмертный. — Боже, сколько раз я слышал его!

— Честно говоря, не понимаю, почему такое простое слово, как «нормально»...

— Не повторяй его, о бездушный! — взвыл Ваще Бессмертный. — Тебе и не по нять, до какой степени чутким к звучащему слову может быть живой организм, какие глубины способно всколыхнуть оно в нем! Ты ведь не прожил моей жизни, а берешься судить о том, что значит для меня то или иное слово... Ах, оставь, оставь мне хотя бы это право: у меня же, кроме него, ничего нет! Меня и самого-то, как видишь, нет!

— А я — есть? — осторожно спросил Петропавел.

— На твоем месте, — прекратив рыдать, неожиданно сухо сказал Ваще Бессмер тный, — я бы из одного почтения к себе... то есть, ко мне! — не задавал этого вопроса.

Неловко как-то получается: меня, такой глыбы, — нет, а ты, такая моль, — хочешь быть! — Тут он приблизил свое неопределенное лицо к лицу Петропавла и очень се рьезно произнес: — Ты есть. И то, что ты есть, накладывает на тебя очень большие обя зательства по отношению к нам — тем, кого нет... Но, кажется, начинается шторм… Петропавел посмотрел вверх: потолка ванной комнаты уже действительно не было видно;

тускло мерцала лампочка, мотаясь в разные стороны.

— Сколько бедных рыбаков погибнет сегодня! — горестно вздохнул Ваще Бес смертный. — Да и ты, наверное, погибнешь: ты ведь смертен?

— До нас шторм не опустится, — грамотно сообщил Петропавел.

— Плохо ты меня слушал, — укорил его Ваще Бессмертный. — Какова макси мальная глубина Азовского моря?

— Кажется, пятнадцать метров! — с ужасом вспомнил Петропавел.

— Значит, опустится, — развел руками Ваще Бессмертный.

— Что же делать мне... смертному? — Петропавел поверил и струсил.

— Давай на поверхность: может, вынесет волной... на брег, — архаично закончил Ваще Бессмертный и, не сочтя необходимым проститься, быстро поплыл в западном направлении.

— Погодите! — крикнул Петропавел. — Как мне дальше к Слономоське?

— У кого ты это спрашиваешь? — обернулся Ваще Бессмертный. — Если у меня, то меня, как ты справедливо заметил, — нет...

Когда его не стало видно за толщей воды, у Петропавла даже сердце защемило.

Вот ведь несчастье: пусть Смежная Королева двойственна, пусть Тридевятая Цаца за сколько угодно километров отсюда, но они хоть есть, а тут... надо же, такая глыба — и виден, и слышен, и осязаем, и целостен, ан — нету его, не существует!

Петропавел всплакнул бы, если б не шторм. Тут времени терять было нельзя, и, покинув ХАМСКУЮ ОБИТЕЛЬ, он устремился навстречу спасительной волне.

* * * Как-то сама собой вспоминается история про одну, извините за выражение, бабу. Впро чем, выражение это не мое, а народное: «Баба сеяла горох …» — видите ли. Прямо тут уже мож но облегченно вздохнуть: история обещает быть сельскохозяйственной, а не... ну, в общем, сами понимаете. Итак, совершается нечто общественно-полезное, а именно посевная. При чем посевная совершается бабой. Пусть так, хотя, конечно, отдельная конкретная баба могла бы и сажать горох, а не сеять его, поскольку сажают в огороде, а сеют на поле — и обычно сеют не бабы, а сеялки. Но баба сеет — ладно, дело ее.

Итак, сеет баба горох, то есть пребывает, как бы это поточнее сказать, в естественных ус ловиях, на природе то есть. В чистом как бы поле. На присутствие чистого поля мы, в общем то, вправе рассчитывать. Момент эдакого приволья даже акцентируется:

«Баба сеяла горох — Прыг-скок!

Прыг-скок!» Иными словами, есть где бабе нашей порезвиться. Либо труд ей не в тягость, либо она сумасшедшая, поскольку сеять горох и осуществлять «прыг-скок» по иным причинам, вроде бы, ни к чему. Если это, конечно, не ритуальный танец... В любом случае у нас, видимо, есть все основания порадоваться за данную бабу: пусть себе прыгает, как дитя. Впрочем, недолго бабе прыгать, ибо выясняется, что находится она в условиях, не вполне приемлемых для про ведения посевной.

Следующее сведение буквально поражает нас как гром среди ясного неба:

«Обвалился потолок»… Страшная догадка приходит на ум: баба сеет и прыгает в помещении. Если бы с самого начала у нас была бы хоть тень подозрения по поводу того, где происходит все описываемое, мы бы, может быть, дальше ничего и выяснять не стали. Тут подлость в чем состоит: сначала нашу бдительность усыпляют эдакой пейзанской жанровой сценкой, а потом, не объявляя о перемене места действия, прямо на голову обрушивают свод — и следующие «прыг-скок» отдаются в наших ушах слабым акустическим эффектом запоздалого эха. Что же еще, если не эхо, эти третье и четвертое (!) «прыг-скок»:

«Обвалился потолок — Прыг-скок, прыг-скок...» А впрочем, тут и мудрить особенно нечего: просто баба до-пры-га-лась. Чего, кстати, сле довало ожидать. Внутреннее перекрытие рухнуло, видимо похоронив под собою нашу бабу.

Здесь бы и истории конец, а кто слушал — молодец, да не так-то все, оказывается, скверно.

Дело в том, что бойкая баба жива и продолжает функционировать — правда, в каком-то странном режиме. Нам говорится об этом так:

«Баба шла, шла, шла...» То есть бросила сеять горох и куда-то отправилась, о горохе совершенно забыв. К гороху мы уже больше не вернемся никогда, как бы нам этого ни хотелось. Результаты труда оказа лись погребенными под обломками потолка, а бабе хоть бы что: она решила прогуляться.

Стало быть, баба определенно жива и, как выясняется, голодна… «Баба шла, шла, шла — Пирожок нашла — Села поела, опять пошла».

Есть в поведении бабы какая-то отвратительная разухабистость, свидетельствующая, в частности, о поистине безграничной тупости. Разве чудом уцелевшее после обвала сколько нибудь тонкое человеческое существо так вот просто усядется есть где попало и что попа ло — какой-то валяющийся на дороге пирожок? Вроде бы будничная такая сцена: села поела, подняв еду с земли, — хорошо, кстати, что там вообще еда лежала, потому как бабе все равно, видимо, было что съесть, — и, самое ужасное, опять пошла, наплевав просто на все на свете.

Автоматическая какая-то баба. И поразительно живая — живее всех живых.

Ну, и как говорится, — шла бы себе куда собралась. Так нет же. Наевшись, баба и вовсе потеряла голову — как по-другому можно объяснить разнузданные балетные па, которые эта уже надоевшая нам баба принялась совершать на наших глазах?

«Встала баба на носок...» Вот, значит, что она еще, оказывается, умеет. Это фуэте в ее возрасте (а баба предпола гается, видимо, все-таки не слишком молодой — прямо скажем, хочется думать, что это баба в годах) оскорбительно для зрения. Дальше баба начинает просто, извините за подробность, кобениться:

«Встала баба на носок, А потом — на пятку...» Тут самое неприятное — «а потом». Баба кобенится не просто абы как, а размеренно, откровенно и напоказ. Все остальное уже и вовсе неприлично: она устраивает просто какой-то шабаш. Даже непонятно, что именно на нее так подействовало, — впрочем, это и неважно...

Важно другое: баба начинает отплясывать, окончательно, видимо, лишившись рассудка и путая жанры:

«Стала русского плясать, А потом — вприсядку!» А тут уж и вовсе невозможно постичь: почему вприсядку баба пляшет «потом», после русского, когда это вроде как одно и то же, и что это вообще за танец такой разнузданный, которым заканчивается история про бабьи проделки?

Нет чтобы представить нашему вниманию героический рассказ о том, как баба сеяла го рох, но, увидев, что в одной из изб обвалился потолок, срочно вызвала бригаду ремонтников:

починив потолок, ремонтники разошлись по домам, а баба вернулась к прерванному заня тию и засеяла 10 га горохом. Вот...

И попробуй догадайся, какая история хуже.

Глава Милое искусство, коварное искусство Пока Петропавел соображал, какая из волн спасительная, одна волна накрыла его с головой, и, вспомнив о том, что он смертен, бедняга даже глупо выкрикнул в пространство: «Спасите!» — но, как ни странно, получил ответ.

— Не шуми, — сказали ему, — и так ничего не слышно.

— Спасите! — шепотом повторил он, хотя, — может быть, из-за волн — вокруг никого не наблюдалось.

— Что ты имеешь в виду?— раздался возле самого уха Петропавла тихий против ный голос.

Несмотря на критическую ситуацию, его возмутила такая постановка вопроса.

— Это самое и имею в виду! — проревел он. — Спасите, имею в виду.

— Да не шуми же ты! — цыкнули сверху. — Я и так прекрасно тебя слышу. А больше тут никого нет, так что и разоряться нечего... А я хочу знать, каково фактичес кое значение предложения «Спасите!». Ты говоришь, что оно и означает «Спасите!».

Так это само собой разумеется. Твой ответ совершенно бессодержателен — и мне при ходится усомниться в осмысленности твоего высказывания, а значит, и в твоих умс твенных способностях. Раскрой смысл предложения, ну? Что ты подразумеваешь?

Чтобы не тратить сил на препирательства в воде, Петропавел ответил лако нично:

— То и подразумеваю, что говорю.

— Непонятно, — послышалось в ответ. — Всегда говорят одно, а подразумевают совершенно другое. И этим твоим «Спасите!» тоже можно много чего подразуметь.

Можно, конечно, и невинные вещи подразуметь — что-нибудь типа «Помогите мне...

укажите путь, составьте компанию — будем, дескать, вдвоем плыть к берегу, так оно легче...». Но ведь не исключено и другое: «Давайте-ка, мол, ко мне, мой дорогой, я тут в Вас вцеплюсь мертвой хваткой, отдохну, потом брошу Вас, чтобы Вы утонули, а сам, набравшись сил, бодро поплыву дальше!» Потому-то мне и желательно знать, что именно ты подразумел в данном случае. На этом, между прочим, основано искусство подтекста.

— Прекратите издевательства... — задыхался Петропавел, — мне сейчас не до подтекста!

— Ты торт слоеный ел когда-нибудь? — невозмутимо поинтересовался тихий противный голос. — Тогда представь себе высказывание как торт: высказывание тоже многослойно. Попробуем с этой точки зрения рассмотреть «Спасите!» — высказыва ние, сделанное тобой. Само по себе слово «спасите» — это верхний слой торта, то есть крем, собственно говоря. Под ним — разные слои, опускаясь по которым, мы доходим до фундамента — подлинной сущности высказывания: в данном случае ее можно вы разить словами «больше всего на свете мне дорога собственная шкура»... А крем — это еще не весь торт.

Петропавел давно уже не слушал: он молча боролся со стихией.

— Почему ты молчишь? — в самое ухо спросили его.

— Не люблю... разговаривать... в шторм.

— О, так уже лучше! — похвалил голос.

— Слушай, отвяжись, а? Я не разговариваю с теми, кого не вижу.

— А ты считай, что это телефонный разговор!

— Идиот! — рявкнул Петропавел. — Чего ради — по телефону... в воде?

— Пожалуй, ты прав, — согласился голос. — Ладно, начинай считать волны. Шес тая вынесет тебя на берег. Он уже близко.

...Шестая волна вынесла Петропавла на берег, а на седьмой волне кончился шторм. Петропавел раскинул руки и закрыл глаза.

— Отдыхаешь? — тут же услышал он возле себя.

— Спасибо, очень тебе обязан, — сказал Петропавел в никуда. — Ты кто? Мы ведь не познакомились в море.

— Таинственный Остов, — был ответ. — Разве не видно?

— Не видно.

— Правда, что ли, не видно? — ужаснулся голос. — Но ведь речь моя позволяет тебе предположить наличие некоторого тела!

— Позволять-то позволяет...

— Ну, если есть какие-то сомнения, предположи хотя бы наличие духа, — огра ничился Таинственный Остов. — Пусть я буду метафизическая субстанция... говоря щая метафизическая субстанция. В конце концов, язык — тоже форма существования.

Можно ведь существовать в языке, не существуя в действительности, так многие дела ют. Разреши и мне.

— Пожалуйста, — разрешил Петропавел, — существуй как хочешь.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался дотошный собеседник.

— Это и имею в виду.

— Так-таки это и имеешь?

— О Господи, — вздохнул Петропавел, — как с тобой трудно говорить!

— Можно подумать, что говорить вообще — просто! Я, например, не всегда по нимаю, почему люди так смело берутся говорить: ведь подчас такое может подразу меться, о чем ты ни ртом, ни ухом не ведаешь!

— Само собой, — наставил собеседника Петропавел, — ничего подразуметься не может. Каждый отдает себе отчет в том, что он подразумевает и подразумевает ли что-нибудь вообще.

— Что ты имеешь в виду? — испугался Таинственный Остов.

— Я всегда имею в виду то, что говорю. — Петропавел утомился.

— Можно подумать, что это всегда от тебя зависит. Ты, значит, умнее Тютчева?

— Я? Умнее... Тютчева? Я такого не говорил. Да и при чем тут Тютчев?

— Допускаю, что не говорил. Но подразумевал. Тютчев сказал: «Нам не дано пре дугадать, как наше слово отзовется». А послушать тебя — так получается, что предуга дать это очень легко. Стало быть, ты мнишь себя умнее Тютчева.

Петропавел молчал.

— Умнее Тютчева считают себя только дураки. Ты дурак, — поставил диагноз Таинственный Остов.

— Слушай, — довольно миролюбиво предложил Петропавел, несмотря на то что злость уже била в нем ключом, — давай разойдемся по-хорошему. Мне совер шенно не улыбается выслушивать все это... тем более от собеседника, которого я даже не вижу.

— Что ты хочешь этим сказать? — возмутился Таинственный Остов. — Бестактно намекать на физические недостатки кому бы то ни было!

— Во-первых, не тебе говорить о такте, — Петропавел позволил-таки себе мини мальный протест. — А во-вторых, я ни на что не намекал. Мне это вообще не свойс твенно.

— Да уж, — почти успокоился Таинственный Остов. — Я заметил, что ты чрез вычайно плоско выражаешь свои мысли. Стало быть, ты вряд ли достиг совершенства в искусстве импликации... то есть подразумевания. И неудивительно, что, имплици руя... подразумевая какой-нибудь смысл, ты хорошо отдаешь себе в этом отчет. Про стые смыслы легко имплицировать: например, вместо просьбы «Подайте, пожалуй ста, соль» можно обойтись замечанием «суп совсем не соленый» — и сразу подадут соль. Но это чепуха. Впрочем, более тонкие вещи тебе недоступны.

— Ну-ну... — поощрил собеседника Петропавел, потому что Таинственный Ос тов ненадолго умолк. — Продолжай обвинения.

— Я тебя ни в чем не обвиняю, я даже завидую тебе как человеку поверхностному.

Блаженны нищие духом — и блаженны, пусть в меньшей степени — нищие ухом, ко торые не ведают, в какие дебри может завести язык, которые вовсе не слышат доброй половины смыслов в доброй половине слов! Они просто открывают рты — и говорят, точно так же как открывают те же рты — и едят... А язык — деликатная штука, правда, знают об этом немногие — горстка хороших поэтов. Ты к ним не относишься.

— Пусть это тебя не волнует, — горячо пожелал собеседнику Петропавел.

— Меня это и не волнует, — успокоил его Таинственный Остов. — Меня другое волнует — Язык. На носителей языка — и на тебя в том числе! — мне начхать. А вот Язык — жалко. Язык — это растение нежнейшее, капризнейшее! Он — как садовая роза, которая хранит в себе воспоминания о бесконечном числе метаморфоз, о не прерывных преобразованиях многих и многих поколений розы дикой. И Язык — он тоже кое-что хранит в себе: национальную историю, национальную культуру. Ведь у слов прекрасная память... Они помнят, кто, когда, сколько раз и в каких значениях употреблял их с тех самых пор, как стоит мир. Любое слово обросло уже бессчетным множеством смыслов — и его невозможно употребить так, чтобы реализовался лишь один из этих смыслов. А потому — независимо от того, хочется мне подразумевать или нет — я все равно что-нибудь да подразумеваю... Ты же пытаешься низвести язык до первобытного уровня, отбрасывая все, что он накопил в себе. Ты берешь в руки ножницы и начинаешь подстригать лепестки розы под полубокс. Какое счастье, что Язык не принадлежит тебе! Впрочем, он не принадлежит никому: его можно портить, но испортить нельзя...

Петропавел, сколько возможно, выдержал возникшую паузу и окликнул Таинс твенный Остов — сначала один раз, потом еще...

Но невидимый собеседник исчез, унеся с собой тайный смысл своих смутных слов.

— М-да, — обобщил Петропавел. — Ваще Бессмертного хоть и нет, но он виден!

А этот и не виден даже: поди пойми — есть он или нет его... — и неожиданно для себя заключил: — Хорошо бы, если б он — был!

...Петропавел уходил от моря. Он забыл спросить дорогу к Слономоське и шел наугад. Ни с того ни с сего ноги начали разъезжаться в разные стороны: кажется, под песком был лед. Вскоре песок совсем исчез, и Петропавел с величайшей осторожнос тью зашагал уже просто по льду. Внимание его привлек какой-то предмет впереди.

Петропавел двинулся к нему и издалека еще различил табличку — вроде тех, что ста вятся на газонах.

На табличке было написано «КАТОК СОЗНАНИЯ», а под этой надписью три стрелки указывали разные направления. Против каждой стрелки значилось:

направо — «Получишь то, что захочешь, но не удержишь»;

налево — «Удержишь то, что получишь, но не захочешь»;

прямо — «Захочешь то, что удержишь, но не получишь».

Петропавел просто обомлел от такого выбора: сначала ему показалось, что учте ны все возможные выходы из ситуации, в которую он попал, — и дело только за тем, чтобы правильно определить направление будущего движения. Глаза разбегались от предложений. Однако, поразмыслив, он понял, что, по существу, выбора никакого не предлагается, потому как, в конце концов, все равно ведь ничего не приобретаешь. В первом случае — приобретенного не удерживаешь, то есть как бы и не получаешь, во втором — сам же от приобретенного отказываешься за ненадобностью, а в третьем — цепляешься за то, чего, при всем при том, не имеешь. Иными словами, все одинаково плохо — и, куда ни идти, результат тот же... Очевидный тупик. Петропавел уставился на табличку в полном замешательстве.

Внезапно его посетила мысль, что кто-нибудь, может быть, сейчас наблюдает за ним и посмеивается. Мысль погостила в сознании и улетела, а на смену ей прилетела вьюга. Но не успел Петропавел испугаться, как вьюга кончилась, не внеся, вроде бы, никаких изменений в ландшафт. Впрочем, внеся: табличка уже отвернулась от Петро павла — и ему пришлось зайти с другой стороны, чтобы еще раз прочесть написан ное: «КАТОК СОЗНАНИЯ»... Однако теперь получалось, что все стрелки указывают в направлениях, прямо противоположных первоначальным.

Он сел на лед и задумался. Безразлично, куда идти: никакой выбор не будет пра вильным. Но почему же, почему так? И есть ли вообще надежда выбраться из этой местности, где в полном беспорядке чередуются леса, моря, ледяные пустыни и где обитают бредовые существа, вызывающие только самые смутные представления о ви денном и слышанном, а во всякой критической ситуации, словно волшебным щитом, прикрывающиеся искусством?

«Искусство... — с ненавистью подумал Петропавел, — это оно шутит со мной! Это оно подстерегает человека на каждом шагу — полузабытым воспоминанием, всплыв шей в сознании книжной подробностью и еще... обмолвкой, недослышкой, которые тоже искусство! Это оно заводит в дебри и морочит там. И человек, замороченный им, уже не видит мира таким, каков он есть. А что дается ему взамен этого мира?

Получишь то, что захочешь, но не удержишь... Это же очень точно! Все, чего ни поже лаешь, дает тебе искусство, но дает не насовсем, лишь подержать дает — а задумаешь оставить у себя, смотришь — фюить! — улетело, исчезло, растаяло: ищи — свищи!..

Вот только что было у тебя все — и даже такое было, о чем и мечтать нельзя! — что же случилось? Как выпустил ты это из рук, как не заметил, что сразу все — выпустил, потерял, утратил? Поглядишь — нет ничего, и старуха сидит у разбитого корыта...

Золотая рыбка искусства!

Удержишь то, что получишь, но не захочешь... И это верно, ах, как верно! Можно исхитриться — и силою ума или просто силой проникнуть в самую тайну искусства, в святилище его, но вот проник: где же тайна? Ее нет, а то, что ты держишь в руках... че репичный обломок, несколько строк на бумаге — это не нужно тебе, потому что — за чем? Ты ведь хотел другого, ты о другом мечтал, когда тайком входил в святилище. Так что же держать в руках черепичный обломок, несколько строк на бумаге — брось их:

тайны в них не больше, чем в волшебном фонаре, который тоже можно разобрать — посмотреть, что там внутри, и удивиться: только — это?.. Хрупкая веточка искусства!

Захочешь то, что удержишь, но не получишь... Что ж, правда и это — горькая прав да, горчайшая из всех правд. Потому что именно так. Если и захочешь, и возьмешь, и будешь держать в руках — не получишь все равно: принадлежало тебе и считалось твоим, а твоим — не было. Ничьим не было, но время, но ветер прибивали это то к одному берегу, то к другому — вот и к твоему берегу... да не твое! Владей день один, владей годы, владей жизнь целую — все равно не твое, не приручишь: да, я с тобой, и больше: да, я люблю тебя, — но это ровным счетом ничего не значит, и нет тебе в этом ни радости, ни покоя... Синяя птица искусства!

Так, поняв все сразу, Петропавел двумя пальцами крутанул табличку вокруг оси — и она завертелась, как рулетка, даже быстрее, чем рулетка: 27 красный! — мимо, 42 черный! — мимо — эй, смотрите, кому повезет, если повезет кому-нибудь в этой игре, где ставки не равны, а выигрыши равны, и они — проигрыши!..

Не глядя больше на это вращение, Петропавел снова двинулся наугад: не все ли равно, милое искусство, коварное искусство!.. — и уже не увидел, как Всадник-с-Дву мя-Головами убрал табличку за пазуху с поверхности льда.

Глава До и после бревна Ледяная пустыня кончилась гораздо более внезапно, чем началась: Петропавел дошел-то всего-навсего до горизонта — а за ним тут же и открылось летнее поле, у обочины которого он увидел маленькую упитанную рыбку. Рыбка была обута.

— Шпрот-в-Сапогах, — раскланялась рыбка, и Петропавел, приветливо улыб нувшись, представился тоже. Потом, чтобы его сразу не заговорили, поспешил задать вопрос:

— До Слономоськи далеко мне еще?

— Если пешком, то порядочно.

— А как можно по-другому? — с надеждой спросил Петропавел.

— Да по-всякому можно. Можно, например, камнем по затылку.

Петропавел пристально взглянул на рыбку:

— Вы такой злобный шпрот?

— Да нет! Это не я — это Дама-с-Каменьями. В-о-о-он она на вышке сидит. И пропускает лишь того, кто разгадает жуткую загадку одну.

Петропавел поглядел вдоль обочины и действительно увидел смотровую вы шку.

— Шаг вперед — и Вы на том свете. Она меткая, как индеец. Правда, и добрая, как мать. Никогда без моего предупреждения не убивает.

— Может, как-нибудь... в обход? — поежился Петропавел.

— Не советую. Там с одной стороны — Волка-Семеро-Казнят, а на другой — во обще Дохлый Помер. Если только туда, где КАТОК СОЗНАНИЯ, но на катке Вы ведь побывали уже...

— И трудная загадка?

— Чертовски. Какая-то загадка Свинкса просто.

— Ладно, давайте загадку.

— Да Вы что? А камнем? — Шпрот-в-Сапогах прямо-таки остолбенел.

— Ну, камнем же не сразу. Сначала идет загадка. Загадывайте.

— Во даете! — восхитился Шпрот-в-Сапогах. — Подсказать отгадку? — Благода рю Вас, я сам.

Шпрот-в-Сапогах заплакал и прошептал сквозь слезы:

— Сколько будет дважды два... четыре? — при этом он взял в руки два черных флажка.

— Я знаю несколько разгадок этой загадки. — Ни один мускул не дрогнул на лице Петропавла. — Классические варианты разгадок следующие: дважды два четыре будет зеленая дудочка или колбасная палочка...

— Довольно, довольно! — радостно закричал Шпрот-в-Сапогах и, схватив два красных флажка, принялся сигналить о чем-то в сторону смотровой вышки.

— Кроме того, — невозмутимо продолжал Петропавел, — дважды два четыре будет детская считалочка, елочка-моталочка, бифштекс натуральный рубленый с лу ком, люля-кебаб с рисом, «Степь да степь кругом»...

— Хватит! — с испугом закричал Шпрот-в-Сапогах.

— И, наконец, — закончил Петропавел, — спросите у Дамы-с-Каменьями, не хо чет ли она сама получить камнем по затылку?

Шпрот-в-Сапогах испуганно замахал красными флажками. В ответ со смотровой вышки тоже замахали красными флажками.

— Она благодарит Вас и говорит, что не хочет, — пролепетал Шпрот-в-Сапогах.

— Тогда привет ей ото всех — начиная с Бон Жуана и кончая Таинственным Ос товом, — сказал Петропавел и шагнул на стерню.

— Погодите, — закричал ему вслед Шпрот-в-Сапогах. — Там есть одна тонкость!

Там не просто поле — там АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ.

Но Петропавел даже не расслышал этого, так далеко он уже шел. Идти было приятно — несколько настораживало, правда, полное отсутствие хоть какого-нибудь ветерка над полем. Тут Петропавел взял и запел хорошую походную песню, из кото рой почему-то получилось вот что:

«Муравей, муравей в шапочке, В тюбетеечке — жалобно ползешь!

Раз ползешь, два ползешь, три ползешь...» И — словно в ответ на это — в атмосфере начались вдруг знакомые Петропавлу волнения, а над полем понесся богатырский пописк.

«Черт меня дернул запеть эту песню!» — ругал себя Петропавел: мысль о встрече с Муравьем-разбойником, да еще на открытом месте, его ужасала. Однако богатырс кий пописк все усиливался, и, не помня себя от страха, Петропавел хрипло выкрикнул в никуда:

— Эй, Муравей-разбойник, выходи на честный бой!

— Как бы не так! — богатырский пописк приобрел еле уловимые очертания слов. — В честном-то бою ты меня победишь. А ты вот попробуй в нечестном победи!

Мне в нечестном бою нет равных.

Петропавел, едва держась на ногах, безуспешно пытался сообразить, что такое нечестный бой, когда вдруг на краю поля появилась гонимая ураганным ветром и пос лушно, хоть и бесконвойно, продвигавшаяся вперед колонна, в составе которой ему удалось различить несколько знакомых фигур. Чем ближе подходила колонна, тем больше их обнаруживал Петропавел: Бон Жуан, Ой ли-Лукой ли, Белое Безмозглое, Пластилин Мира, Старик-без-Глаза, Гуллипут и дальше — Тридевятая Цаца, увели чившаяся до невероятных размеров, Всадник-с-Двумя-Головами, Смежная Королева, за ней кто-то незнакомый (может быть, Тупой Рыцарь?), потом Ваще Бессмертный… Они понуро брели по полю, над которым уже вовсю свирепствовали стихии. А вот и замыкающие — они летели! — Гном Небесный и влюбленный в небо Летучий Нидер ландец...

В мгновенье ока Петропавел оказался возле колонны:

— Сколько вас? — воскликнул он. — Куда вас гонят?

— Свали в туман! — услышал он родной разнорегистровый голос Смежной Ко ролевы. — Все мы — пленники Муравья-разбойника.

Петропавел просто озверел от этого сведения. Еще бы не озвереть: крохотная букашка, продукт народного суеверия — и так распоясаться! Мало того, что его и вообще-то не видно невооруженным глазом... стоп! Мысль показалась Петропавлу продуктивной. Вот что! Необходимо вооружить глаз! Только вооружив глаз, можно по бедить Муравья-разбойника.

Теперь надо было срочно решить, какой именно глаз вооружать — правый или левый. Конечно, левый: левый у него единица, а правый — минус 0,5! Чтобы выиграть время и деморализовать противника, Петропавел громко крикнул в бурю:

— Эй, Муравей-разбойник! — голос его звучал сильно и нагло. — Если не хочешь честного боя, тогда я вооружаю глаз!

— Какой — правый или левый? — богатырски пропищал хитрый Муравей-раз бойник.

— Левый! — злорадно гаркнул Петропавел.

— Ну, мне конец! — в богатырском пописке отчетливо послышался страх.

— Думаю, что да! — сухо, но громко крикнул Петропавел и захохотал.

Однако чем вооружить левый глаз? Под рукой ничего не было, а левый глаз уже разошелся и жаждал крови.

Внезапно в единственном глазу Старика-без-Глаза Петропавел увидел соринку и, как ни был занят размышлениями, заметил:

— У Вас соринка в глазу.

Замечание прозвучало вполне вежливо.

— А у себя в глазу бревна не видишь? — в обычной своей нахальной манере осве домился изнуренный старик.

— В каком глазу? — Голос Петропавла перекрыл вой бури.

— Да вот же, в левом! — ответил старик и, как бы между прочим, добавил: — Глаз, вооруженный бревном, — страшная сила.

— Помогите! — все поняв, богатырским пописком пискнуло откуда-то с юго-вос тока — и навстречу богатырскому этому пописку Петропавел мощно метнул левым глазом свое бревно. Толстенное и длинное, оно с грохотом упало на землю, похоронив под собой Муравья-разбойника...

А из разоруженного левого глаза Петропавла упала на место бесславной этой смерти чистая слеза.

И стало тихо вокруг. И выросли цветы. И Гном Небесный запорхал с цветка на цветок, собирая в зеленую эмалированную кружку сладкий нектар.

— Выпьем за нашу победу в нечестном бою! — воскликнул он бодро и единым залпом осушил кружечку. Прочие облизнулись...

Тут Петропавел вдруг начал ощущать в себе сильные перемены. Глазом, из кото рого выпало бревно, он видел мир совсем не так, как прежде. Ничто в его знакомых уже не казалось ему странным: ни размалеванная пустота на лице Белого Безмозгло го, ни колебания в возрасте Старика-без-Глаза, ни даже постоянно-переменный рост Гуллипута, ни повадки Шармен... А это вот что за незнакомое лицо — длинное и ху дое, похожее на лошадиную морду страшной доброты?

— Разрешите представиться... — начал Петропавел.

— Представлялись уже, — проворчал незнакомец. — Раньше ты меня просто не видел: у тебя бревно в глазу было. Таинственный Остов.

Петропавел бросился к нему на шею, но тот, все так же ворчливо, отстранился:

— Довольно... Ты же не Шармен, ей-богу!

Между тем все вокруг увлеклись уже общим делом, больше не обращая на Пет ропавла никакого внимания. Они подвязывали к выпавшему из его глаза бревну толс тые канаты, чтобы отнести это бревно в надлежащее место и там учредить, как понял Петропавел по отдельным возбужденным возгласам, «Мемориальный Музей Бревна, Убивавшего Муравья-разбойника». Петропавла насторожила форма причастия: это было причастие несовершенного вида.

— Почему вы употребляете в названии причастие несовершенного вида? — об ратился он к суетившемуся поблизости Гному Небесному.

— Потому что по отношению к несовершенным действиям употребляются гла голы и причастия несовершенного вида, — ответил эрудированный Гном. — А в дан ном случае никакого действия совершено не было.

— Что значит — «не было»? — растерялся Петропавел. — Как же «не было», ког да было? Я ведь убил Вашего Муравья-разбойника и спас вас от плена и гибели!

— А ты всегда лезешь не в свое дело, мешая истории развиваться естественным об разом. И мы уже к этому привыкли, — походя отчитал его Гном Небесный. — К счас тью, здешние события не зависят от тебя, так что ты не убил, а убивал, не спас, а спасал...

то есть события происходить-то происходили, да не произошли. Муравей-разбойник жив и, даст Бог, здоров, только уж теперь долго не появится из своей ЧАЩИ ВСЕГО.

А наш священный ужас, как и водится, неизбывен — стало быть, ничто не изменилось!

Правда, у тебя из глаза наконец выпало бревно, но это твоя проблема... У нас же, как говорится, и волки сыты, и овцы в теле.

— Тогда чему вы все так радовались? — спросил Петропавел.

— Жизни... — развел руками Гном Небесный. — Вечной Жизни и... многообра зию форм ее проявления. Не понимаю, что тебя тут смущает.

— Но зачем вам в таком случае мемориальный музей? Ведь мемориальный му зей — это увековечивание памяти о ком-то умершем... У вас же, получается, никто не умер!

— Какой-какой музей? — переспросил Гном Небесный. — Произнеси-ка это слово по слогам!

— Ме-мо-ри-аль-ный...

— Мы такого музея не учреждаем. Мы учреждаем музей Мимо-реальный. У нас тут все мимореальное.

И Гном Небесный стремглав полетел вслед за остальными, уже тащившими куда то мимореальное бревно.

Петропавлу же ничего не оставалось делать, как отправиться своей дорогой. Что бы не думать о случившемся, он снова стал напевать, правда, теперь уже совсем безо бидную песенку:

«Жир был у бабушки — смерть от глюкозы!

Вот как, вот как — смерть от глюкозы!» Он хотел было задуматься над горькой судьбиной неизвестно откуда взявшейся в песне жирной бабушки, но не успел, потому что внезапно стемнело. Сделалось как-то жутковато, и, чтобы убедить себя в том, что бояться нечего, Петропавел громко крик нул в темноту:

— Ау-у-у!

— Уа-а-а! — тут же раздался из сумерек детский плач.

Петропавел вздрогнул: детского плача он как-то совсем не ожидал. Не хватало только наткнуться на конверт с грудным младенцем!

Он осторожно двинулся в направлении плача, внимательно глядя под ноги. Плач стих. Петропавел остановился: может быть, ребенок не один, может быть, он с мате рью? Тогда глупо к нему идти. Не пойду.

— Уа-а-а! — снова донеслось до него.

— Это я зря, едва ли... — громко сказал Петропавел себе, но договорить не успел, услышав сразу же:

— Слесаря вызывали? — причем голос был хриплым.

Вопрос озадачил Петропавла. Не вполне понятно было, как мог оказаться ночью в поле слесарь и что с этим слесарем тут делать? Вероятно, к тому же, у слесаря был ребенок: ведь Петропавел отчетливо слышал детский плач. А может быть, это не сле сарев ребенок, и слесарь просто украл у кого-нибудь ребенка?

— Мы не вызывали слесаря! — строго ответил Петропавел, нарочно употребив множественное число: для острастки — и тут же еще более строго спросил: — Сле сарь, это Ваш ребенок или нет?

— Дед! — отозвался слесарь.

Петропавел не поверил слесарю. Можно, конечно, допустить, что он тут со своим ребенком и дедом, но плакал-то явно не дед, а ребенок!

— Почему тогда у деда детский голосок? — проницательно поинтересовался Петропавел.

— Дед сам невысок! — Кажется, слесарь был балагуром...

Петропавел решил все-таки внести ясность в положение дел и, стараясь, чтобы голос его прозвучал особенно мужественно, сказал:

— Вот что, слесарь... Все это очень странно. Почему Вы явились сюда с семьей?

Может быть, Вы... Вы кто-то другой, а не слесарь?

— Дорогой, я не слесарь! — ответил слесарь.

— Вы надо мной издеваетесь?

— Раздевайтесь!

Петропавел несколько струхнул. Прозвучавший в темноте приказ напоминал на чало разбойничьей сцены.

— Вы, что же, серьезно? — спросил Петропавел.

На сей раз ответ оказался уже и вовсе невразумительным:

— Вы тоже Сережа.

Петропавел задумался, почему это он Сережа и кто тут еще Сережа, кроме него, и примирительно пробормотал:

— Наверное, Вы отчасти правы... В какой-то степени каждый из нас Сережа, а если так, то, должно быть, и я, как другие, тоже немножко Сережа («Что я несу! — ду мал он. — Это просто бред сумасшедшего!»). Я рад, но мне очень...

— Оратор, короче! — оборвали из тьмы.

Петропавел умолк, ожидая худшего. Худшего не происходило.

— Тут кто-то спрятался!.. — игриво произнес он, несмотря на то, что душа у него ушла в пятки.

— Никто тут не стряпает, — ответили ему. — Стряпать тут не из чего. Это АС СОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ. В нем не растет ничего, кроме ассоциаций.

— АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ? — повторил Петропавел и вдруг напрямик спро сил: — Простите, а с кем я все-таки говорю?

— Хрю-хрю! — раздалось над полем.

— Там у Вас еще и поросенок?

— Нет, — в голосе послышалась усмешка. — Паросенок прибывает в шесть ноль ноль.

— Куда прибывает? — не понял Петропавел.

— К третьей окраине поля. Тут все очень продумано: первая окраина охраняет ся Дамой-с-Каменьями. Ко второй окраине в шесть ноль-ноль прибывает Паровоз, к четвертой — там начинается ОЗЕРО РИСА — Пароход, а к третьей — Паросенок. Тут три вида парового транспорта.

— Паросенок... — задумчиво проговорил Петропавел и признался: — Никогда не слышал о таком транспорте.

— Не думай, что ты слышал обо всем, что происходит в мире,— посоветовали из тьмы. — Это самое банальное заблуждение.

— Ну да!.. — воскликнул вдруг Петропавел. — Вспомнил: даже выражение есть странное: «Класс езды на Паросенке»! Я никогда его не понимал.

— Вот видишь, и выражение есть!..

— Но все-таки с кем я разговариваю? Это я к тому, что Таинственный Остов тоже сначала был не виден, а потом... виден стал.

Во тьме вздохнули:

— Меня ты никогда не увидишь. Я — Эхо. Странно, что ты до сих пор этого не понял.

— Эхо? — Петропавел был потрясен.

— Ты что-нибудь имеешь против?

— Да нет... Я только привык думать, что Эхо лишь повторяет чужие слова — даже не слова, а окончания слов.

— Интере-е-есно, — обиженно протянуло Эхо, — на основании чего это ты при вык так думать? Отвыкни!.. Повторяет слова не Эхо, а попугай. Не надо путать Эхо с попугаем.

— Извините меня... — Петропавел сконфузился. — Дело в том, что всегда, когда я раньше слышал Эхо...

— Раньше ты, наверное, плохо слышал, — посочувствовали в ответ. — Эхо никог да и ничего не воспроизводит в том же самом виде, в котором получает. Точность — въедливость королей, и точность скучна. «Ау» — «уа», «Вы, что же, серьезно?» — «Вы тоже Сережа», «Я рад, но мне очень...» — «Оратор, короче!» — если это и повторы, то творческие: пусть довольно бедные, но ничего более интересного ты и не произнес.

Повтор хорош тогда, когда он смысловой: просто пересмешничать — глупо... Ну-ка, скажи что-нибудь, да погромче!

— Э-ге-ге-гей! — охотно заорал Петропавел.

— Спаси-ибо, — уныло протянуло Эхо.— И что прикажешь с этим делать?.. Вот тебе наглядный пример автоматического речепроизводства: в подобных ситуациях люди всегда кричат «ау» или «эге-ге-ге-гей!» чисто механически, не отдавая себе в этом отчета. Язык владеет человеком... — Эхо вздохнуло.

— Человек владеет языком! — с гордостью за человека сказал Петропавел.

Эхо хмыкнуло.

— На твоем месте я не делало бы таких заявлений: право на них имеют очень немногие. Большинство же просто исполняет волю языка, подчинено его диктату ре — и бездумно пользуется тем, что подбрасывает язык. Мало кто способен на пре образования.

— Подумаешь, преобразования! — расхорохорился Петропавел. — К чему они?

Достаточно ведь просто знать точное значение слова.

— У слова нет точного значения: ведь язык — это тоже всего лишь Эхо Мира. — Эхо помолчало и предложило: — Ну, как — сыграем напоследок?

— Опять играть... Во что?

— Ты выкрикиваешь что-нибудь в темноту, а я подхватываю.

Теперь Петропавел подумал, прежде чем кричать, и выкрикнул довольно удачно:

— Белиберда!

— Бурли, бурда! — донеслось в ответ. — Так говорят, когда варят какую-нибудь похлебку;

это заклинание, чтобы она быстрее варилась: «Бурли, бурда, бурли, бурда, бур ли, бурда!» — Понятно, — сказал Петропавел. — Еще выкрикивать?

— Выкрикивай все время!

Тогда Петропавел усмехнулся и выдал:

— Асимметричный дуализм языкового знака!

— А Сима тычет дулом вниз, разя его внезапно! — незамедлительно откликну лось Эхо.

— Ничего не понятно, — придрался Петропавел. — Кто такая Сима? И кого она разит?

— Ты просто не знаешь контекста. А вне контекста слова воспринимать бесполез но: они утрачивают смысл... Значит, идет бой... — воодушевилось Эхо.

— Где идет бой? — не успел включиться Петропавел.

— В контексте!.. В контексте может происходить все, что хочешь. Мне угодно, чтобы в контексте шел бой. И Сима — предположим, есть такая героиня, известная врагам своей отвагой и беспощадностью, а зовут ее Сима — так вот, Сима скачет на коне в первых рядах бойцов. И вдруг она обнаруживает, что в винтовке кончились пат роны. Сима в отчаянии. А бой продолжается. Неожиданно Сима замечает, как прямо под ноги ее коню бросается враг. Тут бы и застрелить его отважной Симе, но вот беда:

нет патронов! И тогда сторонний наблюдатель, — например, ты! — видит, как враг прицеливается, чтобы убить безоружную Симу, а Сима тычет дулом вниз, разя его вне запно! —Эхо умолкло, тяжело дыша.

— Какая-то глупая история получилась, — честно признался Петропавел.

— Каков материал — такова и история, — обиделось Эхо. — Интересно, на что ты рассчитывал, когда выкрикивал эту чушь?

— Не чушь! — Петропавел высоко ценил дружбу. — Так Белое Безмозглое всегда говорит. А что касается этой невероятной легенды про Симу...

Эхо засопело — видимо, Сима все-таки была дорога ему как тема — и закаприз ничало:

— Нет. С Симой так было!

— Бред. Сивой Кобылы! — неожиданно для себя отыгрался Петропавел и удивил ся: это его собственное маленькое ассоциативное поле откликнулось в нем. И тотчас же замкнулись все цепочки, для которых раньше не хватало звеньев — полузабытых, перемешанных, переиначенных, то есть, в конце концов, переработанных образов, пришедших из книг, пословиц и поговорок, устойчивых выражений, ставших частью его фантазии, его памяти, его речевого опыта, его юмора и его ошибок...

И он рассмеялся навстречу Эху, а Эхо рассмеялось навстречу ему, потому что они поняли друг друга: фантазия свободна, она — золотая бабочка, живущая один день, один миг: взмах крыльев — и прощай! Она уже другая, уже изменилась, превратилась в маленький цветок, который раскрылся на мгновение — и нет его, пропал, осыпался, а лепестки роем белых облачков плывут по небу: одно — бабочка, другое — цветок, третье — лента, четвертое, пятое, шестое...

И начался рассвет, и выкатился оранжевый бубен солнца, и мир заплясал под веселую музыку маскарада — зыбкий, неуловимый, чудесный!

А ровно в шесть к третьей окраине АССОЦИАТИВНОГО ПОЛЯ на всех парах примчался прекрасный розовый Паросенок и перекликнулся с Паровозом у второй окраины и Пароходом у четвертой. Он был новеньким, этот Паросенок! И Петропавел вскочил на него, а с Петропавла, в свою очередь, соскочил кто-то маленький и лохма тый, очертя голову ринувшись назад по АССОЦИАТИВНОМУ ПОЛЮ: это был не большой медведь, который наступил Петропавлу на ухо еще в детстве и только теперь слез. А Паросенок загудел и со страшной скоростью понесся вперед — у Петропавла даже дух перехватило: он никак не ожидал, что может показать такой класс езды на Паросенке!

Глава Мания двуличия Паросенок развил немыслимую скорость: Петропавел даже удивился, когда уви дел, что — взмыленный и задыхающийся — их все-таки догнал Гном Небесный. Мол ча сунув Петропавлу какую-то бумажку, он сразу же безнадежно отстал. «Следить за тобой прекращаю, — было написано там, — невозможно угнаться. Гном...» Так и доставили Петропавла на площадь какого-то города. В городе этом, каза лось, никто не жил. Петропавел огляделся и наугад отправился по одной из улиц. Чем дальше он шел по ней, тем яснее слышался гул, по-видимому, толпы.

Неожиданно улица сделала поворот — и Петропавел увидел еще одну улицу, очень широкую: она была запружена людьми, которые никуда не двигались. Мало того, что они заполнили мостовую, они еще высовывались изо всех окон и свисали со всех балконов.

— Что случилось? — спросил Петропавел у кого попало, и спрошенный Кто По пало возбужденно забормотал:

— Дело в том, что кого-то водят по улицам... Как видно, напоказ, что в нашем НАСЕЛЕННОМ ПУНКТИКЕ — редкость.

— Слона! — подсказал Петропавел.— По улицам слона водили...

— Если бы слона! — не дослушал Кто Попало. — Вы только посмотрите на него, попробуйте протолкнуться!

Петропавел попробовал и протолкнулся — правда, не без труда. На маленьком пятачке свободного пространства какие-то ребята действительно водили по кругу существо, производившее очень двойственное впечатление. В общем-то, на первый взгляд, просматривалось отдаленное сходство со слоном, но, присмотревшись, вы уже не увидели бы этого сходства и сказали бы, что существо напоминает, скорее, до машнее животное из мелких. Оно не то было, не то не было покрыто шерстью, не то имело хобот, не то не имело хобота и казалось не то агрессивным, не то совершенно миролюбивым. В сознании Петропавла мелькнула не вполне отчетливая ассоциация с Гуллипутом, но он не смог удержать ее и стал просто смотреть, как существо это ма ленькими кругами водили… — И чего это вы его тут водите? — насмотревшись, спросил Петропавел.

— А они в диковинку у нас! — раздался подготовленный ответ.

— Кто?

— Да вот такие, как этот.

Между тем водимое существо выглядело уже изрядно замученным. Петропавел изо всех сил сосредоточился на нем и внезапно вычислил:

— Да это же Слономоська, путь к которому долог и труден!..

— Ну, слава Богу! — отозвалось существо и, обратившись к толпе, заявило: — Вот вам простой логический пример того, как некто, предварительно обдумав, кто такой Слономоська, искренне принимает меня за Слономоську, поскольку считает, что я Слономоська, каковым я de facto и являюсь в его глазах.

— Оно разговаривает! — раздались отовсюду крики ужаса, люди в панике броси лись врассыпную: миг — и улица опустела.

— Вы по какому вопросу? — раздраженно спросил Петропавла Слономоська.

— Спящая Уродина, — лаконично ответил Петропавел, понимая гнев Слоно моськи по поводу глупости людей.

Слономоська вздрогнул:

— А что с ней?

— Ничего-ничего, — счел необходимым успокоить его Петропавел. — Просто я хочу попросить Вас проводить меня к Спящей Уродине... или рассказать, как пройти.

Я должен поцеловать ее.

— Спящая Уродина — моя невеста, — неожиданно сообщил Слономоська. — Я поставлю ее в известность об этом после сна.

— Поздравляю Вас, — промямлил Петропавел, не веря своим ушам. — Я, видите ли, и не собирался на ней жениться: только поцеловать — и все...

— Целовать без намерения жениться — свинство! — гневно выкрикнул Слоно моська.

— Да просто так нужно, поймите! По преданию... — стал оправдываться Петро павел.

— В тексте предания упомянуто Ваше имя? — осведомился Слономоська.

— Еще не хватало! — не сдержался Петропавел. — Слава Тебе Господи, нет!..

— Ну, милый мой... Зачем же тогда Вы берете на себя такие полномочия? Вы напоминаете мне человека, который, случайно завидев судно, готовое к спуску на воду, разбивает о его нос бутылку шампанского и провозглашает: «Нарекаю это судно “Ко ролева Элизабет”», после чего судно все равно остается безымянным, потому как дать ему имя может не кто угодно, а только тот, кому предоставлены соответствующие полномочия.

— Но я же не сам решил целовать Спящую Уродину! Так решил народ. Мне-то уж, во всяком случае, это удовольствия не доставит.

Слономоська заплакал и запричитал:

— Это свинство с Вашей стороны — так отзываться о ней! А целовать без удоволь ствия — дважды свинство. Вы свинья, голубчик! Даже две свиньи.

— Прекратите истерику, — сказал Петропавел. — Спящая Уродина не заметит, кто ее поцеловал. Она проснется после этого. А во время поцелуя она все еще будет спать как мертвая. И видеть сны.

— Да она не проснется и от Вашего поцелуя, — внезапно успокоился Слономось ка. — В предании говорится: «...и поцелует Спящую Уродину как свою возлюбленную».

Вам так не поцеловать.

— Так ее никому не поцеловать, — обобщил Петропавел. — Трудно предполо жить, что в нее кто-нибудь влюбится.

— В Вас просто широты маловато для такого предположения, — сделав это заяв ление, Слономоська, кажется, почувствовал себя отчаянным парнем и бросил Петро павлу в лицо: — Я влюблен в Спящую Уродину.

Петропавел смутился:

— Прошу прощения... только я что-то не соображу никак, почему бы Вам самому не поцеловать тогда ту, в которую Вы влюблены.

Слономоська сразу весь сник:

— Видите ли... я бы хотел, чтобы Вы меня правильно поняли... я не могу: это как-то уж слишком само собой разумеется. А все, что слишком само собой разумеется, идет вразрез с моей природой. Природа моя ужасно противоречива.

— И что же? — Петропавел ничего не понял.

— Ну... и... Дело в том, что у меня тяжелое наследственное заболевание — мания двуличия. Все, что не содержит в себе противоречия, исключено для меня. Я влюблен в Спящую Уродину и хотел бы жениться на ней, но, поскольку именно такое положе ние дел не противоречит поцелую, как раз он-то для меня и невозможен.

— Это настолько серьезно? — спросил Петропавел.

— Очень, — снова заплакал Слономоська. — Когда я понял, что могу сделать Спящую Уродину несчастной, если предложу ей жизнь без поцелуев, я решил покон чить с собой. Но и это оказалось невозможным. Я так и не сумел решить, кого убить в себе — Слона или Моську: ведь в соответствии с моей противоречивой природой, убив одного, я должен был сохранить жизнь другому. И я понял тогда, что весь я не умру.

— М-да, — сказал Петропавел. — Печальная история. А чего Вы на меня-то взъе лись, если сами не собираетесь целовать Спящую Уродину?

— Но ведь Ваша природа не столь противоречива! Для Вас ненормально целовать не любя? Поэтому, прежде чем целовать Спящую Уродину, Вы как нормальный чело век — а я надеюсь, что передо мною нормальный человек! — обязаны влюбиться в нее.

В противном случае я растопчу Вас. — Петропавел посмотрел на страшного Слоно моську и понял, что тот растопчет. — Однако, — продолжал между тем Слономось ка, — влюбиться в нее Вы, конечно, не сможете. Она страшна, как смерть.

— Не скажите, — задумчиво возразил Петропавел. — Смерть страшнее. — Сло номоська улыбнулся, восприняв это заявление как комплимент Спящей Уродине, а Петропавел с грустью подытожил: — Но Вы скорее уговорите меня жениться на ней — это все-таки во многом внешняя сторона дела, — чем влюбиться в нее: тут уж, как говорится, сердцу не прикажешь!

Они помолчали. Ситуация казалась безвыходной.

— Я думаю, — очнулся вдруг Слономоська, — что при решении вопроса нам нужно исходить из интересов Спящей Уродины. Она все-таки женщина. Кого из нас она предпочтет?

— Конечно, Вас! — уверенно ответил Петропавел. — Страшных всегда к страш ным тянет.

— Правда? — обрадовался Слономоська и рассмеялся.

Петропавел хотел ответить, что, дескать, правда, но он не был так уж уверен в ис тинности последнего суждения и смолчал насчет страшности, а сказал следующее:

— Это можно узнать только от нее самой. Однако она спит, и черт ее разбудит!

— Не черт, а кто-то из нас, — уточнил Слономоська. — Если Вы, то я Вас рас топчу.

— Помню, — нарочито небрежно заметил Петропавел.

— Итак, что же мы имеем? — начал рассуждать Слономоська. — Во-первых, мы имеем меня, который любит и хочет жениться, но не может поцеловать. Во-вторых, мы имеем Вас, который хочет поцеловать и, в крайнем случае, если я правильно понял Ваше заявление, мог бы жениться, но не в силах полюбить. Состав явно неполон. Нам необходим третий, который любит и хочет поцеловать, но не может жениться.

— А на кой он нам? — не понял Петропавел.

— Если предлагать Спящей Уродине выбор, то нехорошо предоставлять в ее распоряжение часть вместо целого. Если Вы, например, угощаете меня яблоком, то в высшей степени невежливо предлагать мне уже надкушенный плод. Итак, есть ли у нас кандидатура? — Слономоська задумался и приблизительно через час восклик нул: — Она у нас есть! Это Бон Жуан. Самое страшное для него — жениться, а любить и целовать он, в крайнем случае, согласиться может!

— Но она же спит! — иерихонской трубой возопил Петропавел. — Как же мож но предлагать ей какой-то выбор — спящей?

— Спит, спит!.. — проворчал Слономоська. — Подумаешь, спит! Мы все спим!

Проснется — опять уснет, ничего с ней не сделается. Вопрос, между прочим, для нее важен — не для нас! А не захочет проснуться — пусть дрыхнет, пока не подохнет во сне!

Петропавла, конечно, удивил такой тон в адрес невесты, но он сделал вид, что все в порядке.

— Есть более серьезная проблема, чем ее сон, — озабоченно продолжал Слоно моська. — Предположим, будить ее придется Бон Жуану: мы ведь не знаем ее — вдруг она злая, как собака? — а он умеет разговаривать с любыми женщинами. Но вот в чем дело: как объяснить все это Бон Жуану, если он вообще не вступает в беседы с лицами мужского пола? Может быть, нам переодеться?

— Я переодеваться не буду! — немедленно заявил Петропавел: ситуация и без того казалась ему достаточно идиотской — не хватало еще сложностей с полом!

— Ну, а мне просто ни к чему, — самокритично сказал Слономоська. — Меня в любой одежде узнают.

Петропавел не понял, зачем тогда надо было это предлагать — тем более, во мно жественном числе, но не проронил ни звука.

— Стало быть, для разговора с Бон Жуаном нам нужен посредник. И им должна быть женщина.

— Шармен! — ехидно встрял Петропавел.

Слономоська поморщился, не услышав иронии:

— Для Шармен нужно создавать специальные условия, — например, посадить ее под стеклянный колпак, чтобы она не могла оттуда обнимать и целовать Бон Жуана, когда будет с ним говорить. А потом, я и сам не хотел бы подвергать себя опасности, пока объясняю ей задачу. Тем более что я жених. Так что Шармен отпадает.

— Белое Безмозглое! — продолжал издеваться Петропавел.

— Ни в коем случае! — простодушно воскликнул Слономоська. — Во-первых, оно проспит все объяснения и заснет на собственных, а во-вторых, ни у кого нет ника кой уверенности в том, что оно действительно женщина! Не думаю, чтобы Бон Жуан закрыл на это глаза.

Тут Слономоська принялся метаться по площади, пока наконец не вскрикнул: — Вот она! Нашел!.. С Бон Жуаном будет говорить Тридевятая Цаца. Тем более что Три девятая Цаца — моя невеста.

— Вторая? — поразился Петропавел.

— То есть как — «вторая»? — тоже поразился Слономоська.

— Погодите, погодите... — Петропавел очень заинтересовался. — Вы же сказали, что Спящая Уродина — Ваша невеста!

Слономоська задумался:

— Какой Вы, право!.. Прямо как на суде! На Страшном суде!.. Действительно, не что в этом роде я говорил. Не знаю, как такое случилось... Видите ли, я не употребляю слов в жестких значениях: во-первых, они сами не очень любят жесткие значения, а во-вторых, это слишком ко многому обязывает. И трудно потом выкручиваться. Я же имею обыкновение заботиться о своих тылах: будучи чертовски противоречивым, я всегда должен иметь возможность отступить в надежное укрытие. Хм... Спящая Уро дина — моя невеста. Тридевятая Цаца — моя невеста. Знаете, я не думал над данным противоречием. Будем считать его несущественным.

Петропавел даже крякнул от изумления.

— Почему Вы крякаете? — поинтересовался Слономоська.

— Да потому что как раз данное противоречие нельзя считать несущественным!

Ради чего же тогда огород городить и добиваться от Спящей Уродины признаний с помощью Тридевятой Цацы, если сама Тридевятая Цаца — Ваша невеста? Тут все не понятно!

Слономоська молчал и думал.

— Никак не возьму в толк, о чем Вы, — признался он наконец. — Ясно ведь, что мои высказывания о невесте в настоящий момент представляют собой суждения фи лософские, а не эмпирические... Но даже если бы это были эмпирические суждения, Вам-то какая разница?

— Ну-у, я исхожу из того... — Петропавел задумался, из чего же он исходит: обоз начить это оказалось трудно, и он обозначил общо: — Я исхожу из… порядка вещей.

Есть порядок вещей! — воодушевился он. — В соответствии с ним, даже если у челове ка, как это бывает на Востоке, несколько жен, то невест — одновременно! — не может быть несколько.

— А с чего Вы взяли, что у меня их несколько?

— По крайней мере, две!

— Откуда же две? — заторговался Слономоська. — Одна у меня невеста, только по-разному называется: Спящая Уродина и Тридевятая Цаца... Поясню это на приме ре, — Слономоська неизвестно откуда взял мел и вычертил на асфальте схему, кото рая, как выяснилось впоследствии, не имела отношения к его дальнейшим рассужде ниям. — Вообразите, что на пальце у меня украшение.

— Не могу, — честно сказал Петропавел: у Слономоськи не было пальцев.

— Неважно, — поспешил заметить Слономоська. — Так вот, на пальце у меня украшение с большим камнем. Вы подходите ко мне и спрашиваете: «Что это у Вас на пальце, Слономоська, — кольцо или перстень?» — «Не знаю точно», — отвечаю я Вам.

Теперь скажите, сколько, по-вашему, украшений на моем пальце?

— Одно, — ответил Петропавел, все еще недоумевая.

— Действительно, одно, — подтвердил Слономоська. — Только оно может назы ваться и так, и эдак. Следовательно, и невеста у меня одна.

— Извините! — не хотел сдаваться Петропавел. — Кольцо и перстень — это обоз начения одного и того же предмета, это синонимы, а Спящая Уродина и Тридевятая Цаца — не синонимы. Это имена, и они относятся к разным лицам!

— По-моему, Вы следите только за поверхностным уровнем моих высказываний, а надо ведь считаться не только с тем, что выражает слово своей оболочкой, но и с тем, что оно в принципе может выражать! Пусть упомянутые имена относятся к разным лицам, зато к одному понятию: невеста, — резюмировал Слономоська.

Однако, по мнению Петропавла, резюмировать было еще рано:

— Вы же не с понятием дело иметь будете, а с живыми существами!

— Именно с понятием — при чем тут живые существа? Хороши живые сущес тва — одна вообще не дана в чувственном опыте и находится за тридевять земель, а другая на сегодняшний день спит как мертвая, то есть все равно, что отсутствует в мире! — Слономоська сокрушенно вздохнул и вычертил еще одну бесполезную схе му. — Ладно. Приведу другой пример. Предположим, я говорю, что преподношу Вам на день рождения гусыню. Но я только заявляю об этом, а гусыни не даю. Сделал я Вам в таком случае подарок или нет?

— Конечно, нет! — воскликнул Петропавел.

— А по-моему, сделал! — обиделся Слономоська. — Пусть я не подарил Вам гусыни, но что-то все-таки подарил — понятие подарил, фиктивную философскую сущность подарил... Тоже немало! — Он сделал паузу и гневно добавил: — Человек Вы, между прочим, расчетливый и меркантильный!

Пропустив этот вывод мимо ушей, Петропавел сосредоточился на заинтересо вавшей его подробности — и тут его осенило:

— Значит, речь идет о фиктивных философских сущностях! Но из этого следует, что у Вас вообще нет невесты как таковой.

— Неплохо, — поощрил Слономоська. — Вы были бы правы, если бы то, что у меня есть невеста, не следовало из более ранних моих высказываний. А их было два.

Произнесу эти высказывания от третьего лица: Тридевятая Цаца — невеста Слономось ки;

Спящая Уродина — невеста Слономоськи. Стало быть, в качестве предпосылки годит ся утверждение: у Слономоськи есть невеста.

— Да пусть у Слономоськи будет хоть пять невест! — вспылил Петропавел, кото рому все это уже надоело.

— Пусть! — покорно согласился собеседник. — Нам с Вами дела нет до Слоно моськи.

— То есть как? — оторопел Петропавел. — До самого себя Вам, что ли, нет дела?

— Почему «до самого себя»? Ведь это Вы квалифицировали меня как Слономось ку! А я не Слономоська, точнее, Слономоська — не я. Если бы я был Слономоськой, я не стал бы разговаривать с Вами после того, как убедился в том, что Вы — свинья.

Даже две свиньи.

— Сами Вы две свиньи! — дошел до ручки Петропавел.

— Не надо быть таким обидчивым, — мягко заметил Слономоська, — Вам это не идет. Поговорим лучше о деле, которому мы служим... Через час сюда прибудет Паросенок — мы сгоняем за Тридевятой Цацей — хорошо бы ей быть где-нибудь поб лиже: вдали она уж очень велика! — и за Бон Жуаном, доставим их сюда, и я, завязав вам всем глаза, поведу вас всех к Спящей Уродине. Путь к ней долог и труден, а знаю его один я, но тайну эту унесу с собой в Вашу могилу.

Услышав про могилу, Петропавел только покачал головой.

… Поразительно было уже то, как Паросенок мог, не сбавляя скорости, везти на себе такую громадину — Слономоську, хотя на самом деле под силу ему оказались и четыре пассажира, опять-таки включая пресловутого Слономоську. Впрочем, все четверо были благополучно доставлены к НАСЕЛЕННОМУ ПУНКТИКУ — только на окраину, чтобы не будоражить горожан и не пробуждать в них желания Слономоську водить.

На протяжении всего пути Бон Жуан любезничал с Тридевятой Цацей, не обра щая никакого внимания на спутников, что, впрочем, не раздражало последних: они были заняты — непрерывно дулись друг на друга и раздулись до невероятных раз меров, чуть не вытеснив с ограниченного все-таки пространства Паросенка как Бон Жуана, так и Тридевятую Цацу. А Тридевятая Цаца всю дорогу вела себя неописуемо странно: она выла по-волчьи и пыталась разрисовать фломастером плащ Бон Жуа на — причем хотелось ей цветами, а получалось — плодами.

Уже на окраине города, улучив момент, пока Бон Жуан смывал с плаща плоды в маленькой луже, где лежал Б.Г.Мот, Слономоська кое-как втолковал Тридевятой Цаце, что от нее требуется. Она, кажется, поняла это, выразив понимание весьма причуд ливым образом: конским храпом с перемежающейся хромотой. После объяснения Слономоська увел все еще сердитого на него Петропавла, чтобы Тридевятая Цаца в спокойной обстановке могла рассказать Бон Жуану о его задачах.

Когда же прошло достаточно времени для того, чтобы Бон Жуан осознал зна чимость возложенных на него обязанностей, Слономоська вместе с Петропавлом вернулся к оставленной паре, и взорам их открылось ристалище: пара сражалась в крестики-нолики, забыв обо всем на свете. Не обратив на это внимания, Слономоська заговорил:

— Друзья, римляне и сограждане! — он цитировал не «Юлия Цезаря» Шекспира, а «Охоту на Снарка» Льюиса Кэрролла, но никто из присутствующих ни того ни дру гого не читал и цитаты не опознал. — Наши с вами задачи, пожалуй, посложней, чем у Бомцмана, Булочника, Барристера, Бандида и других!.. — Слономоська настойчи во продолжал без ссылок цитировать никому не известный текст. — Вспомним этих славных людей: им достаточно было только поймать Снарка — целовать же его было необязательно. А нам с вами целовать Спящую Уродину придется обязательно! И от того, правильно ли мы ее поцелуем, зависит наше будущее. Я не стану рисовать его в радужных красках: очень может быть, что все мы погибнем от руки или ноги Спящей Уродины, когда она наконец проснется. Но это пустяки. Подобной смерти бояться не надо!..

Друзья! Трудно сказать, что ожидает нас, — ясно одно: так продолжаться боль ше не может. Отныне Спящая Уродина не должна лежать непоцелованной где-то там, далеко от нас. Она должна лежать среди нас — поцелованной...

—...или мертвой! — неожиданно ввернула Тридевятая Цаца и дико захохотала.

— Что Вы имеете в виду? — испуганно спросил Слономоська.

— Ах, да ничего! — прошептала Тридевятая Цаца на ухо Слономоське, после чего, наклонившись к уху Бон Жуана, гаркнула туда: — Это я так! Для странности! — А тот горячо зааплодировал в ответ.

— Чему Вы аплодируете? — возмутился Слономоська.

Бон Жуан повернулся к нему спиной и громко спросил у Тридевятой Цацы:

— Разве этот Слономоська — женщина? Почему он хочет, чтобы я разговаривал с ним? Спросите его самого о его поле!

Тридевятая Цаца спросила. Слономоська ответил, что он не женщина. И доба вил, что он мужчина.

— Как он ответил? — поинтересовался Бон Жуан.

Тридевятая Цаца, все переврав, повторила ответ Слономоськи — и почему-то получилось, что он не только не женщина, но и не мужчина. А Бон Жуан сказал в пространство:

— Как часто мы по собственной воле оказываемся в дурацком положении!

— Выступаем в полночь! — рявкнул вдруг Слономоська, прекратив косвенные препирательства с Бон Жуаном.

Это заявление возмутило уже Петропавла:

— Почему в полночь? Другого времени, что ли, нет?

— Это самое неудобное время, какое я могу предложить! — мстительно произнес Слономоська, мстя непонятно кому.

Петропавел глубоко вздохнул и спросил:

— Когда же у вас тут полночь?

— Полночь уже наступила! — быстро откликнулся Слономоська. — Так что мы опоздали и должны теперь очень спешить.

Глядя на ослепительное солнце, Петропавел просто вознегодовал:

— Вот еще, спешить! До сих пор не спешили, а теперь будто что случилось: мы — разве в какое-нибудь определенное время должны ее целовать?

— О да! — проникновенно заговорил Слономоська. — Спящую Уродину лучше всего целовать на рассвете... Может быть, на вид она действительно тошнотворна, од нако масштабность ее как явления природы восхищает! Она велика и могуча, слов но… — Тут Слономоська поискал подходящего сравнения и нашел его: — Словно ве ликий и могучий русский язык.

— Как же Вы собираетесь на ней жениться? — уличил его Петропавел. — Вам… не много ли будет?

— Нет, мне нравятся рослые, — отвечал простодушный Слономоська.

— А Вы уверены, что она вообще-то проснется от поцелуя?

— На сто процентов! Конечно, если поцелуй будет сладок… Прекратите же нако нец игру! — крикнул он Бон Жуану и Тридевятой Цаце. Те игру продолжали.

— Может быть… если мы собрались уже в последний путь, — вздохнул Петропа вел, — настало время пригласить остальных? Все-таки историческое событие… — Обойдутся! — грубо сказал Слономоська. — Поцелуй Спящей Уродины — это таинство. Скажите спасибо, что Вас пригласили!

Петропавел не понял последнего заявления, но смолчал и подумал, что, если путь к Спящей Уродине действительно долог и труден, то имело бы смысл, скажем, выспаться — необязательно же выступать именно в сегодняшнюю полночь!

— Дождались бы завтрашней полночи, — проворчал он. — Глядишь, послезавтра на рассвете и были бы на месте.

— Послезавтра? — с доброй улыбкой посмотрел на него Слономоська. — Даже если мы выступим сегодня, то успеем лишь к рассвету сто сорок девятого дня.

— Какая точность расчетов! — изумился Петропавел. — А если кто-нибудь из нас сломает ногу в пути?

— Придется убить его, — просто ответил Слономоська. — А самим поспешить дальше.

— Но тогда ведь состав будет неполон! А Вы утверждали, что нужен полный со став.

— Пожалуйста, соблюдайте разницу между тем, что высказывается, и тем, что утверждается. Я действительно высказывал что-то в этом роде, но ничего подобного не утверждал.

Тут Слономоська глубоко вздохнул, чтобы в его тяжелые легкие набралось по больше воздуха, и истошно заорал:

— Вперед!

Самозабвенно резавшиеся в крестики-нолики Бон Жуан и Тридевятая Цаца, вздрогнув, сорвались с места и в мгновение ока скрылись из виду.

Слономоська выругался.

— Разве они тоже знают, где лежит Спящая Уродина? — воскликнул Петропа вел. — Этого же, кроме Вас, не знает никто!

— А откуда у Вас такая уверенность, что они именно туда? — Слономоська опять вздохнул. — Ох, наказание Господне… А Вы не заметили, в какую сторону они унес лись?

Петропавел заметил и показал.

— Ну, что ж… Попробуем поверить, что они на правильном пути. За мной!

И тут его как ветром сдуло.

* * * «Ехал грека через реку...» Такое, значит, у этой истории начало.

И тут, прежде всего, надо разобраться с половой принадлежностью героя (героини), что, к сожалению, весьма затруднительно. Может быть, этот вопрос и допустимо квалифициро вать как праздный, однако все-таки интересно: если она мужчина, то почему «грека», а если он женщина, то почему «ехал»? В общем, какая-то несуразность во всем этом сразу же ощущает ся: нам, вроде бы, с самого начала пытаются заморочить голову, нас прямо с порога начинают дурачить в открытую. С единственной, по-видимому, целью: выбить почву из-под наших ног, иными словами — подорвать в нас веру в собственные интеллектуальные возможности.

Во-первых, дескать, у нас не все в порядке с проблемой половой идентификации личнос ти, а во-вторых — с проблемой идентификации национальной. Действительно, националь ную принадлежность особы, ехавшей через реку, определить ненамного проще, чем половую.

Есть некоторая вероятность, что особа эта греческого происхождения. Но особ греческого происхождения именуют либо «грек», либо «гречанка» — и уж никак не «грека»... Это самое «грека» заставляет усомниться в подлинности едущего через реку персонажа, но — увы. Нам ничего не остается, как удовольствоваться таким национально-половым гибридом (упорядо чив, правда, грамматические характеристики и тогда уж последовательно сочетая слово «гре ка» с формами женского рода), и посмотреть, что там с этим гибридом происходит дальше. А дальше события развиваются так:

«Видит грека: в реке рак».

Ну, в целом это, конечно, можно принять (если уж мы «греку» приняли!) — правда, тоже не без оговорок.

Вообще-то раки, как известно, локализуются на дне реки. Дна же в данном случае, по ситуации, вроде как не должно быть видно. Ведь сам факт того, что грека через реку ехала (а не шла через нее вброд), заставляет предположить известную глубину, делающую данную реку, как бы это сказать, судоходной. Стало быть, наша глубокая река должна была быть не мыслимо прозрачной, чтобы на дне ее оказалось возможно увидеть рака и особенно — иден тифицировать его в качестве такового, а не в качестве, например, краба. (Кстати, это заставля ет предположить в греке недюжинные зоологические познания: с такого расстояния — и не ошибиться!..) Приходится допустить, что столь высокая степень прозрачности в самом деле имела место — и грека действительно увидела сквозь толщу воды рака, и идентифицировала его, предположим так: передо мной рак.

Что же делает грека дальше?

А дальше грека ведет себя в высшей степени странно, о чем сообщается в следующих выражениях:

«Сунул грека руку в реку...» Этот поступок не поддается осмыслению в сколько-нибудь рациональных категориях.

Будем исходить из того, что грека обладает хотя бы некоторыми предварительными знания ми о раках. Иначе, зорким глазом увидев сквозь толщу воды некоего представителя подвод ной фауны, грека не могла бы соотнести его с классом ракообразных и пребывала бы в полном неведении относительно того, кто там разгуливает по дну реки. На деле же грека опознала в раке — рака, а также, скорей всего, предположила наличие некоторых вытекающих отсюда последствий. И, тем не менее, грека безрассудно сует руку в реку, непонятно чего дожидаясь.

В общем и целом, поведение греки в данной ситуации мыслится как, мягко говоря, ано мальное, а сама грека — как, извините, круглая дура. Ведь для человека, обладающего столь обширными зоологическими познаниями (а именно таким человеком уже зарекомендовала себя в наших глазах грека), совершенно очевидно, что последует за этим сованием руки в реку. Однако сование все-таки состоится, заканчиваясь, как тому и надлежит быть, в высшей степени плачевно:

«Рак за руку греку цап!» Смириться с данным финалом нет сил. Перед мысленным взором вереницей проходит унылая череда абсолютно тождественных и столь же бредовых ситуаций: например, ехал не гроид через реку, видит негроид: в реке крокодил, сунул негроид голову в реку... или: ехал индеец через лес, видит индеец: в лесу берлога гризли, сунул индеец туловище в берлогу... и так далее.

В каждом конкретном случае интеллектуально полноценное существо воздержится от подобных действий. И это заставляет предположить, что «грека» не есть представитель Гре ции, давшей миру образцы самой высокой интеллектуальной деятельности, а что, напротив, «грека» — это, скажем, кличка, означающая умственно отсталого субъекта или что-нибудь в этом роде.

В любом случае данную историю следовало бы переписать — хотя бы таким образом:

ехала, дескать, гречанка через реку и, предположив наличие рака в реке, захватила с собой корзину с тухлым мясом. Опустив в реку эту корзину, гречанка собрала на тухлое мясо мно жество раков, которых по одному и перебила на берегу.

Правда, зачем она это сделала и почему должна была быть именно гречанка, останется, по-видимому, загадкой.

Глава Этот тот свет Слономоська исчез из виду так быстро, что Петропавел даже не успел опом ниться. А когда он опомнился, вокруг был только Белый Свет. Белый Свет — и ничего больше. Все, что Петропавел знал про Белый Свет, — это то, что по нему идут. И он пошел по Белому Свету, проклиная свою нерасторопность.

— Нерасторопность, — внятно говорил он на ходу, как бы обращаясь к нерасто ропности, — я проклинаю тебя!

Сказав так раз пять-шесть, он услышал в ответ:

— Ну и правильно.

При этом мимо него быстро прошел кто-то. Настолько быстро, что Петропавел даже не успел разглядеть, кто это был. Он так и спросил:

— Кто это был?

— Я это был, — и опять кто-то стремительно прошел мимо, и опять конец фразы Петропавел услышал уже вроде как издали. Короткой, кстати, фразы.

— И что же? — растерялся он. — Вы уже ушли?

— Такое впечатление, что да.

… и уследить этими мельканиями было совершенно невозможно.

Ну, ушел так ушел. С ушедшим нет смысла и разговаривать. Приняв это реше ние, Петропавел продолжал идти по Белому Свету.

— Правда, я опять приходил, — сначала сзади и тут же спереди донеслось до него.

— Как-то Вы ненадолго приходите, — на всякий случай сказал Петропавел. И в ответ мимо него — этакой ласточкой — пролетел смех.

— Весельчак! — тяжело вздохнул Петропавел, пытаясь сосредоточиться на мыс ли об утраченном Слономоське. Попытка оказалась неудачной: мимо все время ходи ли взад-вперед.

— Кто бы Вы ни были, Вы немножко мешаете мне сосредоточиться, — напрямик заявил Петропавел, не переставая идти по Белому Свету. — А я бы очень хотел сосре доточиться, потому что я лишился существа.

— Подумаешь! — Теперь голос звучал насмешливо. — У каждого из нас гораздо больше, чем одно существо.

— Я имел в виду Слономоську, — уточнил Петропавел.

— А я — Вас, потому что Слономоська никогда Вам не принадлежал. Нельзя ли шиться того, что тебе не принадлежит. А лишиться одного из своих существ — это не трагедия.

— Маскарад жизни? — вспомнил Петропавел вслед удаляющемуся голосу.

— Только отчасти — жизни, — все еще издалека, но уже с другой стороны отоз вался некто. — Маскарад — это шутки Пластилина. На самом деле он гораздо тоньше, этот Пластилин. Просто иногда прикидывается поверхностным.

Петропавла слегка огорчил столь развязный тон в адрес Пластилина Мира, но он счел возможным промолчать. А хождение взад-вперед продолжалось. И это раздра жало.

— Может быть, настало время познакомиться? — осведомился он без особой уч тивости.

— Вам со мной?

— Нам друг с другом, — строго возразил Петропавел.

— А я с Вами знаком. Тут о Вас каждому пню уже известно.

— Вы пень? — аккуратно сострил Петропавел.

— Я Блудный Сон, — не в тон сказали рядом. — Если это Вам что-нибудь говорит.

Петропавел честно подумал и честно сказал:

— Говорит. Но не это.

— А какому из Ваших существ что-нибудь говорит пусть даже не это?

Петропавел вопроса не понял. И ответа не знал. Когда собеседнику это стало ясно, он заметил откуда-то слева:

— Никак не ожидал, что после всего случившегося Вас может поставить в тупик такой простой вопрос.

— Ну, насчет простого вопроса… — нерешительно начал Петропавел и реши тельно закончил: — У меня одно существо.

— Это шаг назад, — сокрушился Блудный Сон спереди. — Впрочем, теперь я понимаю, почему именно Вам поручена такая глупость… целовать Спящую Уродину!

Все-таки Вы единственный кандидат. Нечего было с Бон Жуаном и огород городить.

Петропавел прекратил идти по Белому Свету и сел в сторонке. Он сел, чтобы спросить:

— Чего Вы от меня хотите, а, Блудный Сон?

— Почему Вы думаете, что все от Вас чего-то хотят? На самом деле от Вас как от… Вас, то есть от Вас как такового никому ничего не нужно, — Блудный Сон, каза лось, мелькал уже со всех сторон.

— Ну… положим, кое-что нужно. Чтобы я, скажем, поцеловал Спящую Уродину как свою возлюбленную, — с некоторой даже гордостью заметил Петропавел, стряхи вая с плеча несуществующую пылинку.

— Да полно Вам! — долго рассмеивался и наконец рассмеялся Блудный Сон. — Нашли себе занятие… кавалер!

Петропавел — тоже смешком, правда, нервным — поддержал странную шутку, но, как говорится, делу дать хотя законный вид и толк… В общем, он разъяснил Блуд ному Сону следующее:

— Видите ли, тут все очень серьезно. В соответствии с легендой, издавна быту ющей в этих краях, должен прийти «бесстрашный и глупый человек, чтобы поцеловать Спящую Уродину как свою возлюбленную»… — И кто же этот бесстрашный и глупый человек? — перебил Блудный Сон.

— Я, пусть это и нескромно звучит, — скромно сказал Петропавел и очутился просто-таки в кольце смеха.

— Вы шутите? — прорвалось сквозь смех.

— Да какие уж тут шутки! — Петропавел поднялся, чтобы идти дальше.

— Ну и ну! А Вы еще удивительней, чем о Вас рассказывают! В первый раз наблю даю человека, который с такой охотой соглашается с тем, что он не только бесстрашен, но и глуп. И даже испытывает от этого гордость. Эко Вас заморочили… Петропавел почувствовал, что весь Белый Свет уходит у него из-под ног.

— Вы хотите сказать… Вы хотите сказать, — он явно не находил слов, этот бедный Петропавел, — что меня разыгрывали… разыграли? Что мне элементарно морочили голову?

— Ну уж, элементарно! — чуть ли не разгневался Блудный Сон. — Тут элемен тарно ничего не делается: тут мастера высшего класса. Они достигли совершенства в своем искусстве.

— Искусстве морочить голову? Значит, весь этот спектакль… такой долгий и подробный… — Инсценировка, я бы сказал. Спектакля на сей раз не ставили — обошлись инс ценировкой. Спектакль требует очень больших затрат энергии и обстоятельной про работки.

Петропавел почувствовал себя вправе оскорбиться, что и сделал тотчас же.

— Получается, — раздельно сказал он, — я такой дурак, что… Продолжать не стал, оставил как есть.

— Получается, — сочувственно согласился Блудный Сон.

— Ну, все ясно, — Петропавел поднялся и побрел по Белому Свету, не думая больше об утраченном Слономоське.

Действительно, если все это только инсценировка… Может быть, обратной до роги вообще нет? Может быть, пора уже как-нибудь обживаться тут, обзаводиться хозяйством — или чем они здесь обзаводятся? Похоже, ничем не обзаводятся… вот тоска! Нет, но как же так получилось? Взорвался пирог с миной… А потом сразу же начала происходить вся эта чушь. Или с тех самых пор мне просто снится сон?

— Вот-вот, в высшей степени продуктивная мысль!

Петропавел не отвечал. Петропавел влачился по Белому Свету. Но тогда выходит, он просто заснул во время званого ужина, чего решительно никак быть не могло. С какой это стати — взять и заснуть! Кроме того, значит, он и сейчас спит, а это уже вовсе, извините, абсурд. Все-таки, по большому счету, человек ведь отдает себе отчет в том, спит он в данный момент или не спит. Но даже если человек не отдает себе в этом отчета… — Вот-вот, вторая в высшей степени продуктивная мысль!

… отчета, то и тогда есть способ стряхнуть сон усилием воли до того, как он пре вратится в кошмар! И человеку это обычно удается. Если… если же не удается, стало быть, это не сон. Догадка вызвала у Петропавла озноб. Стало быть, это смерть!

— Вот-вот, третья… — Хватит считать! — рявкнул Петропавел и — испугался.

Если теперь он все-таки на Том Свете — правда, опять же странно, что он не за метил, когда умер, — вряд ли стоит так орать на его обитателей. Какой-то и впрямь он подозрительный, Белый этот Свет… — Прошу извинить меня, — начал Петропавел как мог вежливо, — но я вот еще не собрался тут у кого-нибудь спросить… мы, что же, на Том Свете?

— На «том» — это, простите, на каком? — с изысканным любопытством поинте ресовался Блудный Сон.

— Ну… на лучшем, — неуклюже польстил Петропавел.

— В известном смысле — на лучшем, — лаконично поддержал его Блудный Сон.

Петропавел решил, что комментариев не будет, но комментарии были, и стран ные:

— Если мы с Вами, дорогой Вы мой, сумеем договориться, что считать лучшим, что худшим.

«А он провокатор, Блудный этот Сон! — подумал Петропавел. — Вот скажи я сейчас, что лучший — это тот свет, то есть этот свет… нет, именно, конечно, тот — не тот вообще, а тот, на котором мы сейчас находимся, то есть этот…» Петропавел запу тался окончательно и спросил в лоб (улучив момент, когда, по его представлениям, лоб Блудного Сона промелькивал мимо):

— Я, простите, жив или умер?

— Это как посмотреть… или откуда посмотреть.

— Меня вообще-то интересует не философская сторона этого вопроса, а… как бы это сказать, практическая, физиологическая то есть.

— Что Вам сказать? — Кружение Блудного Сона, кажется, несколько замедли лось. — Практически Вы живы. Но вообще-то Вы не по адресу обратились. Я отвечаю только за философскую сторону бытия. И в этом плане мог бы сказать, что одно су щество в Вас уже умерло, другое все еще живо, но скоро умрет, третье спит, однако вот-вот проснется, четвертое думает, что спит, а на самом деле бодрствует, пятое на блюдает за этим бодрствующим и думает, что само бодрствует, а между тем спит и это ему снится… — Благодарю Вас, я все понял.

— Вы прямо как Еж! — восхитился Блудный Сон. — И все же… еще минутку!

Я очень рекомендовал бы Вам поразмышлять о том из Ваших существ, которое воз намерилось на полном серьезе целовать мифическую и спящую Уродину, считая себя бесстрашным глупым человеком и, по-видимому, таковым являясь, во исполнение од ной допотопной легенды… И о другом Вашем существе, которое догадывается, что все допотопные легенды сомнительны, и, кроме того, вообще склонно оспорить тезис о своем бесстрашии и глупости, считая себя, скорее, трусливым и умным!

— Я не хочу и не буду размышлять обо всем этом, — Петропавел держался ру ками за голову. — Мне тут навязали чужую легенду, убедили в необходимости ей сле довать, я следовал… а теперь говорят: «Не следуй ей, это чепуха, тебя разыгрывают!» Я просто теряюсь… — Но ведь вопрос не в том, разыгрывают — не разыгрывают… — А в чем?

— А в том, насколько Вы сами позволяете себя разыгрывать… — Я не позволяю! Не позволяю! — дважды сделал заявление Петропавел.

— Вот и пеняйте на себя. Хозяин барин!

— Но… получается, тут вообще верить никому нельзя! Между прочим, и Вам в том числе.

— Я Сон, с меня взятки гладки. Снам хочешь верь, хочешь нет, знаете ли… — Так мне не целовать Спящую Уродину? Не устраивать всего этого… с Бон Жу аном и прочими? Инсценировка, значит… Да где же Вы?

— Я, как бы это сказать, блуждаю поодаль, — такой ответ услышал Петропавел.

Но это был ответ на последний его вопрос — вопрос для него, кстати, не очень важ ный. А о Спящей Уродине — ни слова.

Петропавел подождал сколько вытерпел и, не дождавшись, пристальным взгля дом исследовал пустынные окрестности Белого Света, чтобы… Ничего давно уже не осталось от всех его «чтобы» — и от этого последнего «чтобы» тоже ничего не оста лось.

— Зачем я живу? — с отчаяньем почти крикнул он.

— Вот хорошая постановка вопроса, — одобрил издали Блудный Сон. — Теперь бы только не ответить на него — и тогда Вы само совершенство.

— Можете считать меня совершенством прямо сейчас, — грустно пошутил Пет ропавел. — Я не отвечу, — он вздохнул. — Выработали мы замечательный план со Слономоськой, чтобы я мог, в конце концов, поцеловать эту пресловутую Спящую Уродину, если она, конечно, предпочтет меня… — Чтобы? — Блудный Сон даже задержался на мгновение — впрочем, виден не стал все равно.

— Чтобы она пробудилась от сна… — Чтобы?

— Чтобы, пробудившись от сна, встала и освободила мне дорогу!

— Чтобы?

— Да что ж Вы заладили-то, ей-богу!.. Чтобы по этой дороге мне уйти домой и — жить дальше! Но всех этих «чтобы» уже не существует.

— Жить дальше — и только-то? Живите дальше здесь… где это тоже не возбра няется.

Петропавел усмехнулся.

— Интересное дело! Чего ради мне жить здесь, если у меня вообще-то дом есть?

И потом, другие у меня планы, понимаете?

— Понимаю, чего ж тут не понять? Человек предполагает, а Бог… — Вы думаете, это… Бог вмешался?

— Экий Вы, однако! Что за формулировки — «вмешался»! Вы бы хоть понимали, что Бог не может вмешаться, потому как вмешиваются обычно в чужие дела. А для Бога нет «чужих дел», ибо все в руках Божьих — о каком, извините, «вмешательстве» идет речь? Просто-напросто Ваши прежние планы не соответствовали Божьему про мыслу. Просто-напросто Вы ошиблись… ошибались — и только.

— Все время ошибался?

— Все время.

— И как же мне теперь? — Петропавел пристально вгляделся в пространство: на секунду ему показалось даже, что он увидел Блудного Сона.

— Вернуться к началу, дорогой мой! Что там было в начале, ну-ка?

— В начале было… слово.

— Вот к слову и вернитесь.

— К какому-то определенному слову?

…М-да, такого продолжительного периода чужого смеха Петропавлу еще не приходилось переживать. Но переживал он его, к чести сказать, мужественно. И дож дался исхода. Исход был таков:

— Вне всякого сомнения, дорогой мой, Вы все еще спите, — сказал Блудный Сон. — Вы спите, и я Вам снюсь.

— А другие? Другие тоже приснились?

— Ну, это Вы у других и спросите.

— А вот… что касается Вас, долго Вы еще будете мне сниться?

— Не знаю, а что?

— Да нет, просто… Просто все совсем иллюзорно стало.

— Иллюзорно и было, только Вы не замечали. А теперь… теперь я Вас поздрав ляю.

— С чем?

— Ну, как же, заметили все-таки! Многие вообще ничего не замечают. Так и жи вут, думая, что правда живут.

— А на самом деле?

— А на самом деле-теле, тили-тили, тили-бом!

— Поконкретнее, прошу Вас! — взмолился Петропавел. Раз взмолился, два взмо лился… Но никого больше ни рядом, ни поодаль не мелькало. Зато упал на одну из протянутых ладоней Петропавла невесомый какой-то предмет. Оказалось, живой.

Мошка. Тля. Чепуха на палочке. На четырех палочках.

Глава От грамма к килограмму и далее — Привет, — кисло сказал Петропавел, ничего в ответ не ожидая. И зря.

— Привет, — едва слышно пискнула чепуха. — Не узнал?

— Как-то… не очень, — сэтикетничал Петропавел.

Чепуха тонюсенько рассмеялась.

— Да и как узнаешь! Пустяк живого веса, ничтожество, блудный сор… — Блудный Сор? — Петропавел насторожился.

— Это я так… образно выражаясь. Вообще-то мы уже встречались — я еще обе щал следить за тобой. Ладно, не мучайся, я — Грамм Небесный.

— Я с Гномом знаком Небесным, — внес ясность Петропавел.

— Раз ты с Гномом знаком, то и со мной, выходит, тоже: я часть того Гнома.

Грамм, если быть точным.

Петропавел чуть не застонал.

— Нечего тут застанывать. Эка невидаль — Грамм Небесный! Не Килограмм ведь — Килограммом-то тебе руку бы отшибло!..

Петропавел подумал и согласился.

— Ну вот! А я между тем… и этим честно за тобой следил.

— Между чем и чем?

— Между Сциллой и Харибдой, между молотом и наковальней, между городом и деревней, между умственным и физическим трудом! — с горячностью выкрикнул Грамм Небесный.

Петропавел чуть было не зааплодировал, но в последний миг опомнился:

— Вот прихлопнул бы я Вас — и поминай как звали! Кстати, получается, звать-то как? Гном? Грамм?

Поймать Грамма Небесного врасплох не удалось.

— Да как только не звали! — вздохнул он. — Просто как хотели, так и звали. Но это их проблемы.

— Кого — «их»?

— Тех, которые звали. А ко мне их представления обо мне отношения не имеют.

— Знакомые мотивы! — Петропавел подозрительно вгляделся в ладонь.

— Ах! — беспечно пропищал Грамм Небесный. — Все уже кем-нибудь сказа но — и по многу раз.

— Лучше бы Вам все-таки Гномом быть, — некстати озаботился Петропавел. — А то, — он легонько потряс ладонью, — как-то уж очень… ненадежно.

— Не-на-деж-но, не-вы-год-но, не-у-доб-но! — отскандировал Грамм Небесный явно в антирекламных целях.

Петропавел тончайшим образом улыбнулся. Грамм был, конечно, тот же Гном, только в малых дозах.

— Значит, что же… Эволюция такова: от Грамма через Килограмм к Гному?

— Ну, если даже и так, то потом — к Центнеру, Тонне и так далее. — Писк Грам ма сделался гордым.

— Куда ж далее-то? — затосковал Петропавел, вспомнив о массивной Спящей Уродине.

Грамм Небесный не ответил.

— Куда ж далее-то? — повторил Петропавел.

— В ответ на твой вопрос я пожал плечами, — объяснился Грамм, — но ты этого, конечно, мог и не заметить.

Петропавел извинился, а потом взял и спросил, причем как бы безразлично:

— Говорят, Спящую Уродину целовать уже не обязательно?

Вопрос получился как нельзя более светским.

— Ну, если говорят… — уважительно отозвался Грамм Небесный. — Тогда, мо жет быть, и не стоит целовать. Надо верить тому, что говорят.

Петропавел, всего несколько минут назад призванный к прямо противополож ному, даже осунулся:

— Но как же в таком случае освободить дорогу к дому?

— К чьему дому?

— К моему? («Опять пошло-поехало!» — загрустил в сердце своем Петропавел).

— А где твой дом?

— Трудно сказать… — Вот видишь! — выразительно пискнул Грамм Небесный. — Сначала надо вы яснить, где дом, а потом, может, и дорогу освобождать не придется. Если дорога, на пример, и так свободна.

— Но на ней же лежала Спящая Уродина!

— То-то и оно: лежала! Это когда-а-а еще было… Тебе никто не поручится в том, что она до сих пор там лежит. Могла ведь встать и уйти.

— Как это… когда она Спящая?!

— А если она лунатик? Лунатики ведь ходят во сне.

Петропавел зарычал, как зверь:

— Меня не предупреждали, что она лунатик!

— Ты прямо, как зверь, зарычал, — адекватно отреагировал Грамм Небесный. — Только вот... когда ты хотел, чтобы тебя предупредили? Ты ведь не проявлял интереса к этому аспекту проблемы. Хотя с твоей стороны было бы вполне естественно, услы шав о Спящей Уродине впервые, задать вопрос типа: «А она случайно не лунатик, эта Спящая Уродина?» И тебе, я уверен, точно ответили бы: «Да кто ж ее знает? Может, лунатик, а может, и нет». — Грамм Небесный без труда выдержал непосильно долгую паузу. — И потом, с чего ты вообще взял, что она спящая?

— Если она называется Спящей Уродиной, то вполне нормально предполо жить… — Тебе бы в передачах «Живое слово» выступать! — саркастически пропищал Грамм Небесный. — «Называется»! Вот Мертвое море называется мертвым, так что же — хоронить его теперь? Или ты уже участвовал в похоронах?

— Не участвовал, — буркнул Петропавел.

— Надеюсь, что также не был и не состоял, — походя понадеялся Грамм Небес ный. — Ты еще, чего доброго, скажешь, что она и уродина, эта Спящая Уродина?

— Разве нет? — сам чуть ли не пискнул Петропавел.

— То есть… я не знаю… Но очень может быть, что и нет. В крайнем случае, она, скажем так, не красавица, но ведь и ты не красавец!

— Причем тут я? — Петропавел разозлился.

— Ну, подумай сам, — примирительно продолжал Грамм Небесный. — Если она так велика, что взгляд не охватывает ее целиком, мыслимо ли вообще сказать что нибудь определенное насчет ее внешних данных? Может статься, она неземной красоты, да поди обозри ее! И потом… смотря на чей вкус! Кроме того, она дама… А о дамах, как о мертвых — либо хорошо, либо ничего.

— Я домой хочу! — прорвало вдруг Петропавла.

— Эк тебя прорвало… — снова продемонстрировал поразительную точность ре акций собеседник. — Хочешь — так иди, никто не держит.

— Не держит! Когда у вас тут на дорогах черт знает что валяется… — Не только у нас — вообще на всех дорогах черт знает что валяется, — прибег нул к обобщению Грамм Небесный.

— Да, но нигде тебя не заставляют целовать то, что валяется!

— И тут не заставляют, успокойся. У тебя какие-то… левые сведения обо всем!

— «Левые»! — горько усмехнулся Петропавел, а Грамм Небесный с внезапным азартом предложил:

— Поохотимся?

— На кого смотря, — гуманистично уклонился Петропавел.

— Да на Ежа, которому все понятно. Знаешь, Ежа? Так вот… Я вообще-то в данную минуту гонец, меня за тобой послали: слетай, говорят, пригласи на охоту. Никому ведь в голову не могло прийти, что тебе прямо сейчас как раз и приспичит целовать Спящую Уродину.

— Что это значит — мне приспичит? У меня задание было такое… ее целовать.

— А-а-а… ну, конечно, если задание, то дело другое, — толерантно пропищал Грамм. — Правда, никто не знает точно, где она и существует ли вообще, но это так… детали.

— Слономоська все знает точно. Спящая Уродина — невеста Слономоськи.

— А Слономоську-то ты где нашел? Он же не в доступе: его ведь, кажется, водили до последнего времени.

— Водили! Напоказ! Но я случайно набрел на место, где водили.

— Вот уж не повезло тебе! Гм… Спящая Уродина — невеста Слономоськи, забав ный поворот! Все-таки он был поэт, тот Слономоська.

— Почему «был», почему «тот»? — встревожился Петропавел.

— Неважно! — Грамм Небесный резко зашевелился на его онемевшей ладони. — Нам пора, если ты согласен гонять Ежа. Согласен?

— Не знаю… А зачем?

— Противный, вот зачем. Все всегда ему понятно… Чтобы впредь не выпендри вался!

— И он действительно не будет выпендриваться?

— Будет! Он ведь выпендривается принципиально, — с пониманием дела объяс нил Грамм Небесный.

— Чего ж тогда гонять зря?

— Ты напоминаешь мне человека, который спрашивает: зачем руки мыть, если все равно испачкаются? — Грамм Небесный затих, потом встрепенулся и сказал суро во: — Для гигиены гонять будем. Гигиену уважаешь?

— О да! — горячо отозвался Петропавел, не мытый несколько дней… или лет… или веков… — А уважаешь гигиену — так гоняй Ежа! — афористично закончил Грамм Небес ный и тонко взревел.

На его рев начали появляться… начали появляться — Петропавел не узнавал никого.

— Что это за люди?

— Ну, если это люди…— повозившись на ладони, Грамм начал быстро перечис лять: — Ой ли-с-Двумя-Головами, Королева Цаца, Безмозглое-без-Глаза, Всадник Лу кой ли, Шармоська, Ваще Таинственный, Остов Мира, Смежное Дитя, Летучий Жуан, Пластилин Бессмертный, Тридевятый Нидерландец, Бон Слонопут… все, я утомился, я же Грамм — не Тонна! Соразмеряй задачи!..

Мироздание рухнуло. Петропавел сел на землю в предобморочном состоянии.

Голова кружилась в разные стороны… в абсолютно разные стороны. Его стошнило — прямо на ладонь с Граммом Небесным.

— Фу! — сказал тот, отряхнулся и улетел с ладони.

— Вот Вам и «фу»… — вяло отнесся зеленый Петропавел, теряя-таки сознание от стыда и совести.

— Ну, заполировал! — прокомментировал этот поступок полузнакомый де тский голос. — Хотя всё яснее ясного: перепады атмосферного давления — кто хочешь с крышей поссорится.

Голоса слились, потом разлились обратно. Когда Петропавел открыл глаза, над ним стояло Смежное Дитя… кажется. Дитя было смежным со Стариком. Двумя на личными, но разными глазами оно укоризненно смотрело на Петропавла.

— Удачный симбиоз, — задумчиво оценил Петропавел. — Если бы вы соедини лись другими половинами, у Вас вообще могло бы не оказаться глаз.

— Что ты гонишь! — не согласилось Смежное Дитя. — У нас же Безмозглое-без Глаза!..

— … без глаза, стало быть, и без мозгов, — не сказать чтобы деликатно констати ровал Петропавел и взглянул на Безмозглое.

Как ни странно, органы зрения — причем оба — у того были на месте.

Страшно стесняясь обоих своих глаз, бесполое существо проворчало:

— Еще одна доказательство того, насколько язык… — Понятно, что сон тут же сковал его постоянно отсутствовавшие члены.

Нет, Петропавел не стал ни к кому из них придираться. Наученный горьким опы том, он стоически принял новые имена и обличья, решив не обращать на это никакого внимания. Внимание его занимало теперь другое, а именно — неизменность поведения Ежа, которому, по словам Грамма Небесного, все было, как и прежде, понятно. Данная черта личности Ежа неожиданно показалась Петропавлу последним островком ста бильности в уплывающем из-под ног мире. И за это, стало быть, — за это! — надлежало устроить на него охоту… «Вот гады!» — гневно подумал Петропавел и тут же дал себе слово защищать верного прежним идеалам Ежа до последней капли крови. О чем не преминул поставить в известность всех присутствовавших.

— Я буду защищать верного прежним идеалам Ежа до последней капли кро ви! — так прямо и заявил он, испытующе взглянув на почти не знакомое ему обще ство.

— Своей крови или его? — двумя голосами поинтересовался страшноватый на вид Ой ли-с-Двумя-Головами, на каждой из которых было только по одному глазу, а Пластилин — кажется, Бессмертный — сказал:

— Да ради Бога!.. Кто ж Вам мешает пролить чью угодно кровь — желательно все-таки свою!

«Неприятно, — подумал Петропавел, — что они желают именно моей крови».

Глава Еж отпущения Из охотников только один был на коне — Всадник Лукой ли, малоинтересный старик в черных одеждах не по росту. Вот и вся тебе кавалерия. Ее-то, немногочислен ную эту кавалерию, и следовало вывести из строя первой — как наиболее опасную для гонимого Ежа. Если убить коня, размышлял Петропавел, то вероятность поимки Ежа сократится, по крайней мере, вполовину. Правда, Всадник Лукой ли с коня, скорее всего, не слезал никогда, так что оставалось одно — убить коня Всадника Лукой ли под Всадником Лукой ли, а это было весьма и весьма непросто.

Петропавел перебрал в уме все известные ему способы убийства коней, потряс шие его, между прочим, своей жестокостью, и остановился на самом безобидном — том, которому соответствовала речевая формула «капля никотина убивает лошадь».

Стало быть, достать эту каплю никотина — и убить ею данную конкретную лошадь, всего-то и дел!

Развязной походкой Петропавел подошел к кому попало — как выяснилось, к Пластилину Бессмертному (дольше обычного задержавшемуся в облике некоего Па паши) — и спросил:

— Папаша, закурить не найдется? — после чего тут же, на месте, и получил за трещину.

— It does not matter at all! — был странный ответ бессмертного, но не того поли глота.

Хуже всего, что новые качества старых знакомых Петропавла перемешались в полном беспорядке, и вычислить линии поведения новых знакомых теперь оказыва лось явно невозможно. Приходилось обращаться наобум и — не предвидеть последс твий.

— Вы не курите? — спросил Петропавел у того, кого Грамм Небесный отреко мендовал ему как Летучего Жуана.

— Я летаю! — с собственным достоинством ответил тот и улетел, два тем самым понять, что летание и курение — это в точности как гений и злодейство.

— Закурить кто-нибудь даст или нет? — вопрос Петропавла прозвучал зычно.

— Ну, что ты прикопался ко всем и каждому? — воскликнуло Смежное Дитя и изысканно предложило: — Соблаговолите вот… на халяву!

— Спасибо, детка, — даже растрогался Петропавел, вынимая из протянутой ему пачки «Marlboro» две сигареты «Пегас».

— Две штуки? Ну, пурга!.. — обиженно заголосило Дитя. — А морда не треснет, мягко говоря?

— Надеюсь, что треснет, — признался Петропавел, загадочно добавив: — У кого нибудь.

— Хорошо бы, у Вас, милорд! — мечтательно произнесло Смежное Дитя, впро чем, сразу же утрачивая интерес к Петропавлу.

А тот твердым шагом подошел к коню Всадника Лукой ли и, не церемонясь, за сунул обе сигареты в ржавшую от преждевременной эмоции пасть животного. Жи вотное чавкнуло с приятным аппетитом, после чего упало и стремительно издохло.

Всадник Лукой ли кубарем скатился в траву и из травы ошеломленно взглянул на Петропавла.

— Что Вы сделали и зачем Вы это сделали? — Такой подробный вопрос задал Всадник Лукой ли, видимо, более разговорчивый, чем Всадник-с-Двумя-Головами.

— Я убил лошадь каплей никотина. Или двумя, — с ответственностью за проис шедшее заявил Петропавел.

— Вот идиот! — восхитился Всадник Лукой ли и обратился ко всем присутствую щим со словами: — Он убил лошадь каплей никотина. Или двумя.

— Вот идиот! — поразились присутствующие.

— Наша кавалерия на время выведена из строя, — трезво пискнул Грамм Небес ный. — Это и Ежу понятно. Эй, Еж!

Ничего, видимо, не подозревая, Еж вышел из-за пенька.

— Тебе понятно?

— Мне все понятно, — опять не солгал тот.

— Ату его! — вскричал Бон Слонопут — невысокое существо, то худевшее, то тол стевшее прямо на глазах, — и, забыв о потере кавалерии, все бросились за Ежом.

Петропавел понял: его промедление подобно смерти Ежа — и со всех ног при пустился вослед охотникам.

Вскоре стало ясно, что угнаться за Ежом проще простого: маленькие пятки мле копитающего мелькали отнюдь не со скоростью света. Петропавел догнал преследуе мого практически моментально.

— Я буду защищать тебя! — поклялся он Ежу.

— Зачем?! — От изумления Еж остановился. Охотники, как ни странно, тоже.

— Ну, для того… — Еж! — крикнул солидный Остов Мира, страшно похожий на Пупа Земли. — Долго ты еще намерен прохлаждаться? Тут многие уже утрачивают охотничий азарт.

— Прошу извинить! — гаркнул Еж и, искоса взглянув на Петропавла — очень по дозрительно, снова дал деру.

Охотники, с гиканьем и улюлюканьем сорвавшись с места, одною общею пулею промчались мимо Петропавла — пеший Всадник Лукой ли только буркнул: «Ты за чем моего коника замучил?» — впрочем, ответа дожидаться не стал.

С минуту Петропавел постоял молча, думая о том, как это все-таки низко — пре следовать беззащитное существо, даже с его согласия… Однако нежданно-негаданно в нем самом взял да проснулся охотничий азарт. Проснулся — и принял безобразные формы.

— Лови-и-и! — почти завизжал Петропавел и в несколько прыжков опередил ошарашивающихся на бегу охотников. Когда до добычи оставалось уже рукой Пет ропавла подать, он сбросил куртку и, раскрутив над головой, как лассо, метко бросил ее вперед. Куртка накрыла Ежа. Бедняга сделал под ней шаг-другой и — замер. Взяв шись за рукава, Петропавел поднял куртку, имевшую вид мешочка с Ежом.

— Я поймал его! Он здесь!

Снова остановившиеся охотники с весьма и весьма почтительного расстояния исподлобья взирали на Петропавла. К протянутому мешочку с Ежом никто не под ходил.

— Да вот же он, Еж… — акцентировал Петропавел. — Охота закончена, ура!

— Выпусти Ежа, садист! — сказал вдруг двумя опять одинаковыми голосами энергичный все-таки старикан, Ой ли-с-Двумя-Головами.

— Почему? — Петропавел стоял, как Килограммом Небесным пораженный. — Он же выпендривался… — Это не твое собачье дело. Это наше и его собачье дело.

— Но меня ведь пригласили… поохотиться...

Ой ли-с-Двумя-Головами покрутил пальцем у виска Безмозглого-без-Глаза:

— Именно что поохотиться! «Гонять», но ни в коем случае не «ловить»! Нет, ты скажи: слово «ловить» вообще звучало? Какого черта ты тут за всех — и за меня в том числе — решаешь, чем должна закончиться охота? Может, это, по нашим представле ниям, неудачная охота должна была быть!

— Но ведь ваш Еж, он же едва передвигается… — Как может, так и передвигается. И не тебе его учить передвигаться, это и Ежу понятно. Эй, Еж!

— Чего? — обиженно откликнулся Еж из мешочка.

— Тебе понятно?

— Нет, — закапризничал Еж. — Теперь мне ничего не понятно!

— Ну, долго ты еще животное мучить будешь? — Этот яростный вопрос Ой ли-с Двумя-Головами (и голосами) был обращен уже к Петропавлу. Пришлось тому поло жить куртку на траву и развернуть ее. Свободный как птица Еж с укоризной взглянул на мучителя и задал вдруг такого стрекача, что и пятерым петропавлам было бы не догнать.

— Видишь, что ты наделал? — зазвучал необыкновенно тихий голос, просто ше пот Ваще Таинственного, и зазвучал, как на похоронах. — У нас был свой противный, но интеллектуальный критерий по имени Еж. Ты лишил нас этого противного, но интеллектуального критерия — и мы теперь как без рук… то есть — как без головы.

Придется — на то время, пока животное не оклемается, — тебе побыть Ежом.

— Как это? — ужаснулся Петропавел.

— Да так вот… Будешь сидеть в кустах — все время наготове — и отзываться на слово «Еж».

— Еще не хватало! — Петропавел возмутился до самой глубины своей, как извес тно, бездонной души.

— Послушай, — шепотом сказал Ваще Таинственный, — твоего согласия спра шивают? Тебя назначают Ежом, понимаешь? И тебе придется им быть. Вот и весь мой сказ. Для начала от тебя требуется, чтобы ты изучил повадки ежей… то есть приспо собился ходить на четвереньках — брюхом по земле, а также принюхиваться… — Что значит «принюхиваться»? — Петропавла словно паралич разбил.

— Это когда ежи так сопят… посапывают отрывисто, как бы принюхиваясь — и на самом деле, между прочим, принюхиваясь. Давай-ка попробуем. Принюхайся!

— Нет! — вопреки ожиданиям Петропавла, голос его прозвучал совсем безволь но.

Ваще Таинственный исключительно тихо, но весело рассмеялся:

— Ты ведешь себя так, словно в самом деле от тебя зависит, как тебе себя вести.

Между тем от тебя это… да и вообще ничего! — давно уже не зависит, а стало быть, и успокойся навсегда!

— Хотите сказать, что это от вас зависит? — осведомился Петропавел с сарказ мом, правда, остаточным.

Ваще Таинственный вздохнул и ваще таинственно переглянулся с другими. Дру гие развели руками, как бы все понимая, но как бы не будучи в состоянии что-либо сделать.

— Ну, довольно, — почти неслышно закрыл тему Ваще Таинственный. — Начи най принюхиваться. Ты вынуждаешь нас прибегнуть к насилию над личностью. Над твоей, — уточнил он, причем молчаливый голос его обещал мало хорошего и много плохого.

— По какому праву Вы командуете? — зашумел было Петропавел.

— По праву сильного, — уже беззвучно ответил Ваще Таинственный.

И все они начали приближаться к Петропавлу, лица имея недоброжелательные.

«Пусть меня убьют, — дал себе слово Петропавел, — а принюхиваться не ста ну!» — и принюхался.

Идущие остановились.

— Так, что ли, принюхиваются? — в голосе Петропавла слышался вызов на дуэль.

— Да не-е-ет! — рассмеялись незадачливые охотники на Ежа.

Тут каждый чрезвычайно старательно принялся демонстрировать Петропавлу, как правильно принюхиваться. Они шмыгали носами, сопели, пыхтели… — Сколь многообразно и своеобычно может быть это принюхиванье! — перио дически восхищались они, в процессе демонстрации требуемого навыка стараясь пе рещеголять друг друга.

Петропавел постоял с пожатыми плечами. Потом спросил.

— Если вы все так умело принюхиваетесь, почему бы вам всем и не стать тогда ежами?

— Во-первых, так много ежей нам ни к чему, — объяснили Петропавлу, а во-вто рых, разве дело только в том, что кто-то умело принюхивается — кто-то нет? Да, мы принюхиваемся мастерски, этого у нас не отнимешь. Но не мы вывели Ежа из строя?

Ты вывел — тебе и расплачиваться. Так что учись принюхиваться, наш мальчик!

— И скажи спасибо, что тебя не заставляют еще и конем быть. Которого ты тоже вывел из строя, — последнее высказывание принадлежало Всаднику Лукой ли.

— Ну, положим, одновременно конем и ежом я бы все равно не мог стать. Это чис то зоологически разные вещи, — высказался в ответ Петропавел и пожалел о выска занном, поскольку тем самым он как бы соглашался стать только Ежом.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.