WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

© Евгений КЛЮЕВ, 2007 — полная авторская редакция текста и иллюстраций.

Настоящая публикация —единственная в интернете свободная от ошибок и сокращений.

Автор предоставил Библиотеке ImWerden эксклюзивное право на электронную публикацию своих произведений.

© «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. 2007 http://imwerden.de Текст романа и иллюстрации печатаются по изданию © „Гаятри“, 2006 Текст «Автобиографии» и автопортрет в вышеназванное издание не вошли Евгений КЛЮЕВ МЕЖДУ ДВУХ СТУЛЬЕВ КНИГА С ТМИНОМ ImWerdenVerlag Mnchen 2007 «...нет...» Фр. Бэкон. «Новый органон» … начнем, например, с пирога — пусть это будет пирог с тмином, потому что со вершенно все равно как то, с чего начать, так и то, с чем пирог. Правда, пирог с тмином теперь большая редкость: мало кто умеет приготовить настоящий пирог с тмином, хоть, в общем-то, это не так уж трудно. Берется любой пирог и тмин — желательно в зернышках. Зернышки втыкаются в пирог, и получается пирог с тмином. Все дело в том, что обычно люди ленятся втыкать зернышки, поскольку процедура эта утоми тельна. Так пирог с тмином постепенно исчезает из обихода, а вместе с ним и выра жение «пирог с тмином»: сначала оно перестает соотноситься с уже упоминавшимся (шесть раз) кулинарным произведением, а потом и вовсе превращается в какую-то абракадабру — «пирокстминам».

И вот этот молодой человек, очень симпатичный, но, может быть, чрезмерно се рьезный (зовут его не то Петр, не то Павел — я точно не знаю и предлагаю, во избежа ние недоразумений, называть его Петропавел), не случайно переспрашивает:

— Простите, пирог — с миной?

Глава Пирог с миной Выражение «Пирог с миной» — не совсем понятное выражение. Оно может озна чать пирог с недовольным лицом — этакой капризной миной — и пирог, начинен ный взрывным снарядом. Первое неприятно, второе просто опасно. Пока Петропавел размышлял об этом, внесли пирог. С лицом у пирога все было нормально: открытое румяное лицо, хоть и не слишком запоминающееся. Зато вот середина пирога подоз рительно выпячивалась — и, когда над ней занесли довольно большой нож, Петропа вел счел своим долгом напомнить:

— Осторожно, там мина!

Однако, несмотря на предупреждение, нож был безрассудно вонзен в самую се редину. Стоит ли удивляться, если тут же раздался очень впечатляющий взрыв, и ком ната, где все это происходило, наполнилась сизым дымом? Дым рассеивался долго, но рассеялся весь — и Петропавел успел увидеть, как через комнату пронесся на коне всадник, причем Петропавлу показалось, что у всадника этого больше чем одна го лова. Сколько именно голов у него, определить было трудно, здесь Петропавел мог и ошибиться, но готов был подтвердить под присягой, по крайней мере, то, что какое-то недоразумение в верхней части тела у всадника имелось. Это производило нехорошее сильное впечатление. Петропавел ринулся было вслед, но поймал себя на мысли, что это глупо — кидаться вдогонку за всадником, не имея коня, и вернулся на прежнее место, которое оказалось занятым. На этом месте ярко одетая девушка обнимала и це ловала человека, годившегося ей в отцы, деды и прадеды одновременно, рассказывая ему о том, как она его любит, и о том, что это у нее впервые в жизни. Петропавел очень смутился, застав такой нежный и ответственный момент отношений двух незнакомых людей. Он сделал шаг назад и попытался даже произнести какие-нибудь извинения, но не успел, потому что ярко одетая девушка внезапно перестала обнимать и целовать возлюбленного и, прыжком переместившись к Петропавлу, принялась обнимать и целовать его. Объятия и поцелуи перемежались со словами:

— О любовь моя, я так долго ждала тебя! Я полюбила тебя сразу сильно и страс тно: это у меня впервые в жизни!

Все произошло так быстро, что Петропавел даже не смог опознать секунду назад уже слышанный им текст: перед его глазами моталась красная роза — голова пошла кругом и, кажется, начала побаливать. В мгновение ока зацелованный весь, он почувс твовал страшную слабость и с трудом выдохнул:

— Разве мы знакомы?

— Мы созданы друг для друга! — горячо воскликнула девушка и сопроводила восклицание объятием, похожим на членовредительство. Петропавел ойкнул, а му чительница продолжала: — Хочешь взять мою жизнь — так на же, бери ее, она твоя!

Для чего она мне теперь, когда я встретила тебя, о моя жизнь!

Петропавлу не требовалась предложенная ему жизнь, тем более что его собс твенная, кажется, была в опасности, но он ничего не ответил, сомлев от очередного объятия и окончательно утратив способность соображать.

Когда на время угасшее сознание вернулось, тем, о ком сразу вспомнил Петропа вел, стал человек, годившийся девушке в отцы, деды и прадеды. Все еще осыпаемый поцелуями, Петропавел уцепился за первую попавшуюся мысль о нем — мысль слу чилась такая: «Сейчас он меня зарежет». Но сосредоточиться даже на этой простой мысли оказалось невозможно: роза продолжала мотаться перед глазами и сбивала с толку. Впрочем, Петропавел исхитрился-таки искоса взглянуть на прежнего возлюб ленного девушки, которого ожидал увидеть с ножом в руке: тот блаженно улыбался и с удовольствием крестился, глядя на них. Похоже, он был страшно рад избавлению.

«Меня не зарежут, — с грустью понял Петропавел, — значит, рассчитывать на пос тороннюю помощь не приходится. Надо, значит, самому позаботиться о себе...» Но не тут-то было: руки и ноги отказывались служить. Единственное, что удалось, — это избавиться от розы: Петропавел изловчился и вырвал ее из замысловатой прически мучительницы. Отбросив цветок подальше, он покорился судьбе и беспокойно ожи дал смерти. О пощаде, видимо, не могло быть и речи.

За короткое время Петропавла истрепали всего — и он почти не расслышал спа сительных слов, внезапно произнесенных девушкой:

— Не люблю тебя больше! — воскликнула она, с воплем «О любовь моя!» уст ремляясь в сторону. Перед глазами Петропавла на мгновение мелькнули уже знако мый ему всадник и вспрыгнувшая в занятое седло красавица. «Я так долго ждала тебя!

Я полюбила тебя сразу — сильно и стра...» — донеслось до него издалека.

Петропавел вздрогнул и забился в тревожном и кошмарном сне. Сон отличался от яви только невообразимым количеством роз, украшавших волосы незнакомки — и Петропавел все вырывал и вырывал их из замысловатой прически...

— Не спи, свихнешься, — услышал он сквозь ужас сна голос человека и почувс твовал, как что-то упало на лицо. Петропавел усилием воли прекратил сновидение с розами.

— Это кто? — спросил он.

Перед ним сидел прежний возлюбленный девушки и ел рыбу.

— Это? — человек беспечно бросил в Петропавла еще одну рыбью кость. — Это Шармен. Испанка, знаете ли... У любви, как у пташки, крылья, и все такое прочее...

Рыбы хотите?

Петропавел отрицательно помотал головой:

— А чего она такая... эта Шармен? Налетела, как буря...

— Полюбила, — развел руками человек, доедавший рыбу, — что ж тут подела ешь? Со всяким бывает. — Он вытер рот краем плаща и отчитался: — Рыбы больше нет. Осталось куста четыре в кусках.

— А Вы кто? — спросил Петропавел, не вполне понимая слова незнакомца и по дозрительно его разглядывая. Тот был одет исключительно старомодно: широкопо лая шляпа, плащ до земли, под плащом — жабо со всеми делами, потом ботфорты, шпоры...

— Бон Жуан, — отрекомендовались в ответ.

— Дон Жуан? — переспросил Петропавел.

— Бон! Бон Жуан, я ведь ясно сказал. Дон Жуан — он противный очень, бабник и так далее. Я про него такое знаю: шестой, хоть пятый!

— Как это — шестой, хоть пятый?

— Хоть стой, хоть падай, говорю, — и Бон Жуан заметил: — У Вас со слухом что то... А я, чтоб Вы знали, — хороший, отличный я просто.

— Очень приятно, — пришлось соврать Петропавлу.

— Теперь Вы о себе говорите, хороший Вы или нет! — приказал Бон Жуан.

— Да как сказать... — засмущался Петропавел.

— Скажите, как есть, — посоветовал Бон Жуан, — я все пойму и прощу. Я же Вас не знаю, поэтому Вас для меня пока нет. И, стало быть, можно предполагать о Вас что угодно. Например, что Вы дрянь.

— Благодарю Вас, — поклонился Петропавел.

— Не стоит благодарности: предполагать действительно очень легко. Попробуй те предположить, например, что нынешний король Франции лыс.

Петропавел попробовал и признался:

— Не могу... Во Франции сейчас вообще нету короля.

— Тем более! — горячо подхватил Бон Жуан. — Если его нет, как раз и допустимо предположить о нем все, что хочешь! Эта ситуация сильно напоминает хотя бы сле дующую: если у Вас нет денег, можно смело предполагать, что Ваши деньги сделаны из листьев лопуха, или из блинной муки, или из кафельных плиток. Денег все равно нет — так что любое предположение равноценно. Потому-то и несуществующего ко роля Франции одинаково правильно представлять себе лысым, заросшим волосами, стриженым под горшок: ни одна из версий не будет ошибочной. Это ведь самое ми лое дело — строить предположения о том, чего нет, или о том, чего не знаешь.

— То есть на пустом месте! — язвительно уточнил Петропавел.

— А на каком еще можно? — изумился Бон Жуан. — Если место чем-то занято, его сначала нужно расчистить, а потом уже строить предположения.

Петропавел начал раздражаться:

— Значит, ни короля Франции, ни денег нет, а мы с вами давайте рассуждать о том, какие они!

Бон Жуан несколько даже опешил от этого заявления:

— У Вас, что же, вообще отсутствуют какие бы то ни было представления о том, чего нет?

— Но если этого нет! — воскликнул Петропавел. — На нет и суда нет.

— Забавно, — скорее себе, чем Петропавлу, сказал Бон Жуан. — По-вашему, по лучается, строить предположения можно только по поводу того, что есть? Но если это и так уже есть — какой же смысл строить предположения?.. Мои ботфорты, — он наклонил голову и проверил, — украшены шпорами. Шпоры — есть. Я знаю, что они — есть, и потому лишен возможности строить предположения на сей счет. Чтобы строить предположения, я должен считать шпоры несуществующими.

— Но они существуют, — безжалостно напомнил Петропавел.

В ответ на это Бон Жуан с силой оторвал шпоры и, вышвырнув их в окно, уста вился на собеседника долгим дидактическим взглядом.

— Теперь мои ботфорты не украшены шпорами... Из-за Вас, между прочим! — Бон Жуан вздохнул, с огорчением разглядывая изуродованные ботфорты. — Стало быть, шпор нет — именно с этого момента я и имею право начинать строить предпо ложения о том, что могло бы быть на освободившемся месте. Скушали? — он победо носно улыбнулся.

Петропавел посмотрел на Бон Жуана, как на идиота.

— Впрочем, я прибегнул к крайней мере, — признался Бон Жуан. — В разгово ре с нормальными — я подчеркиваю, нормальными! — людьми достаточно бывает предварительно договориться: допустим, нет того, что есть. И нормальные люди, как правило, соглашаются не принимать существующее положение вещей как оконча тельное и единственно возможное... Скажем, у Вас нет головы, которая есть. Вот тут-то и начинается: если нет головы, то — что есть? Значит, я мысленно отрываю Вам голову и ставлю на ее место... ну, чайник. Я ведь не мог бы поставить чайник на место головы, не оторвав головы — в противном случае получится, что я просто поставил чайник Вам на голову, а это совсем другое. Понятно?

Петропавел пожал ничего не понявшими плечами.

— Голову Вам, что ли, оторвать для наглядности? — и Бон Жуан задумался. — Вам ведь вынь да положь — голову на блюде!..

Однако вместо этого он вынул из вазы на столике два цветка, украсил ими бот форты и сказал:

— Теперь мои ботфорты украшены цветами. Цветы заняли то самое место, от куда исчезли шпоры, и я опять лишен возможности строить предположения. Я могу только констатировать: эти цветы — есть. Я констатирую — и мне скучно... Мне боль ше нравится «нет», чем «есть». Потому что всякое «нет» означает «уже нет» или «еще нет» — прошлое и будущее, у «нет» — история, а у «есть» истории не бывает... — Бон Жуан помолчал и резюмировал: — Самое интересное в мире — это то, чего нет. Но Вас, кажется, больше интересует то, что есть. Досадно.

— Вы просто играете словами, — равнодушно уличил его Петропавел.

Бон Жуан усмехнулся:

— Милый мой, все мы просто играем словами! Но всем нам кажется, будто слова ми своими мы способны придавить к земле то, что существует вокруг нас. Мы уверен но говорим о чем-то: «Это имеет место быть!» А откуда у нас такая уверенность?

Петропавел решил, что этот вопрос не к нему.

— На самом же деле, — вздохнул Бон Жуан, — никто не вправе делать подобные заявления: ведь заявлениями этими мы отделяем действительное от возможного, в то время как действительное и возможное существуют бок о бок. Вам известно что-ни будь про возможные миры?

На всякий случай Петропавел снова смолчал. Бон Жуан усмехнулся:

— А между тем мир реальный — не более чем один из возможных миров... Но даже если Вы очень постараетесь. Вам все-таки не удастся логическим путем вывести этот реальный мир из всех возможных.

— Чего ж его выводить, когда он есть? — наконец включился в диалог Петропа вел.

— Пора уже разобраться с Вашим «есть» и моим «есть». По-моему, это далеко не одно и то же. Ваше «есть» — оно… оно незыблемое, как учебник всемирной истории.

— А Ваше? — дерзнул Петропавел.

— А мое… Видите ли, мое «есть» представляет собой только вынужденную пе редышку между двумя соседними «нет». Оно как бы извиняется за то, что в данный момент имеет место быть. Но охотно уступает это место по первому требованию. По тому что все, что «имеет место быть», существует лишь постольку, поскольку не су ществует другого. Существующее существует ценою несуществующего. А то, в свою очередь, всегда находится где-нибудь поблизости, рядышком. И граница между ними совсем узенькая — гораздо уже, чем Вы думаете! Если, конечно, Вы вообще думаете о таких вещах... Но вот что интересно: достаточно малейшего перекоса, малейшего перевеса одного из обстоятельств — и все сразу изменится, пойдет по-другому. Несу ществующее займет место существующего и будет существовать. И с Вами никогда не произойдет того, что должно было бы произойти, не случись этого малейшего пере коса. Есть такой миг, когда все возможности равноправны и каждая из них начеку — и каждая только и ждет своего часа... Вот так… — тут Бон Жуан наклонился к ботфор там и вынул из них цветы. Подумал и приладил на ботфорты две рыбьи кости.

Петропавел покачал головой.

— Кроме того, мое «есть» способно и потесниться, — продолжил Бон Жуан. — А это значит, что шпоры, цветы и рыбьи кости могли бы сосуществовать на ботфортах Вашего покорного слуги. Просто я не люблю, когда украшений слишком много. Но охотно допускаю, что кто-нибудь другой… — Простите, — ни с того ни с сего спросил вдруг Петропавел. — А с кем ускакала Шармен?

Прерванный на полуслове Бон Жуан посмотрел на него с досадой:

— Это был Всадник-с-Двумя-Головами.

— Ах, вот что — с двумя головами… Странно.

— Нормально, — устало сказал Бон Жуан. — Если где-то есть и скачет Всадник без Головы, — надеюсь, Вы Майн Рида читали? — то совершенно естественно, что у одного из оставшихся в мире всадников будет две головы.

Тут Бон Жуан очень пристально посмотрел на Петропавла и сморозил:

— У меня такое впечатление, что Вы женщина.

— Приехали, — вздохнул Петропавел.

— Вы на что-то обиделись? — поинтересовался Бон Жуан. — Я не хотел Вас оби деть. Просто я не понимаю, почему с Вами разговариваю. Дело в том, что с мужчинами я вообще никогда не разговариваю. Так Вы не женщина? — Петропавел отрицательно и глупо покачал головой. — Тогда извините... Мне не о чем с Вами говорить, — пожал плечами Бон Жуан и отправился вон из комнаты.

— Чертовщина какая-то, — вслух подумал Петропавел. — Бон Жуан, Шармен, Всадник-с-Двумя-Головами... По-моему, тут все сумасшедшие.

Глава Засекреченный старик Когда Петропавлу наскучило одному, он двинулся в том же самом направлении, в котором исчез Бон Жуан, и сразу обнаружил, что комната плавно переходит в лес:

сначала на полу появились отдельные травинки, потом — пучки, низкие кустики, де ревья — и вот уже Петропавел забрел в чащу. Оттуда доносился развеселый какой-то голос: там пели песнь. Слова в ней были следующие:

«Двенадцать человек на сундук холодца — йо-хо-хо! — и ботинки гнома…» Петропавел пошел на песнь и увидел сидевшего на суку небольшого бескрылого старичка, ее распевавшего. Петропавел сразу решил быть с ним строгим и спросил:

— Вы кто такой?

— Не твое дело! — Старичок оказался грубым. — Ты так спрашиваешь, словно это ты создал мир, а я, вроде бы, проник в него без твоего ведома! Но мир создал не ты, я точно знаю. Я даже знаю, кто создал, но тебе не скажу! Кто такой... Никто такой, вот тебе! — и он запустил в Петропавла шишкой. Тот поднял шишку и удивился ей:

дерево, на котором сидел старичок, было березой.

— Откуда у Вас шишка?

— От сердца оторвал, — нашелся старичок в этой, казалось бы, безвыходной си туации. — Любопытной Барбаре в походе нос оторвали!

— В комоде, — поправил Петропавел.

— Барбара смущена, — диковато отреагировал старичок.

Петропавел не понял и остолбенел.

— Не надо столбенеть, как будто ты услышал чушь, — посоветовал старичок. — Ты ведь не можешь гарантировать, что в настоящий момент где-то, пусть даже далеко от нас, не находится какая-нибудь незнакомая нам Барбара. А если это так, то не ис ключено, что именно сейчас она чем-либо смущена. Впрочем, это тоже не твое дело.

Разговаривать с грубияном-старичком дальше не имело смысла — и Петропавел решительно двинулся вперед.

Лес густел медленно и незаметно, как кисель. Петропавел обернулся на треск су чьев: старичок, оказывается, крался за ним.

— Вы все еще тут? — холодно спросил Петропавел старичка.

— Что ты непрестанно лезешь в мою личную жизнь? — заорал тот, а Петропавел от возмущения такой постановкой вопроса в сердцах пнул ногой громадный дуб, ко торый тут же повалился вбок, подминая под себя другие деревья. Одно из них задело грубого старичка, и тот почему-то страшно неуклюже — мешком — свалился в траву, не проронив ни звука. Петропавел подождал с минуту: может, звук запоздал? Но звук так и не раздался. «Я убил его!» — ужаснулся Петропавел и бросился к пострадавше му. Тот лежал в траве и смеялся. Насмеявшись, он грамотно объяснил:

— Я не убился, а рассмеялся!

— Давайте все-таки познакомимся, — смягчился Петропавел при виде подобно го добродушия.

— Обойдешься, не велика пицца! — без любезности откликнулся старичок и белкой взлетел на сук.

«Ну и шут с тобой!» — сказал Петропавел в сердце своем и снова зашагал один.

Идти становилось все труднее: похоже, он забрел в самые дебри. Привязчивый спут ник, следуя за ним, от скуки, должно быть, вдруг громко, но довольно вяло исполнил бессмысленный вокальный номер:

«Из-за мыса, мыса Горн едет дедушка Леггорн...» Не дождавшись поощрения, старичок попытался завязать беседу.

— Хорошо тут, в ЧАЩЕ ВСЕГО, правда?

— Предлог «в» — лишний, — подумав, сказал Петропавел. — Дурацкое словосо четание получается... «в чаще всего»!

— То есть, почему же дурацкое? Вокруг нас — чаща. Она называется ЧАЩА ВСЕ ГО, ибо здесь всего хватает. И если мы находимся внутри нее, то и выходит, что мы в ЧАЩЕ ВСЕГО.

— Ерунда какая! — восхитился Петропавел.

— Не тебе судить, — оборвал старичок.

Петропавел промолчал, ломясь сквозь сучья. На несколько следующих вопросов старичка он не ответил принципиально.

— Сколько волка ни кори... — снова завел было старичок, однако продолжать не стал, а объяснил ситуацию: — Ты идешь прямо в лапы к Муравью-разбойнику! — От вета опять не последовало. — Чего ты надулся? — взвился старичок. — Ну, отказался я знакомиться — так это только потому, что не знаю я — понимаешь, не знаю! — кто я такой... Зовут меня Ой ли-Лукой ли — устраивает тебя? Меня, например, не устраива ет! Я бы предпочел что-нибудь типа Зевеса, если уж обязательно как-то называться.

— Ой ли-Лукой ли... это, кажется, из Андерсена? — вспомнил Петропавел.

— Да Бог меня знает откуда... Может, конечно, и оттуда, но вообще-то я местный, из этой ЧАЩИ ВСЕГО. А вот кто я такой, убей — не знаю! Следовало бы, наверное, назвать какие-нибудь мои особенности, вытекающие из того обстоятельства, что я Ой ли-Лукой ли, но никакие такие особенности мне не известны. Или, скажем, перечис лить события, которые в твоих представлениях были бы связаны со мной... У тебя что нибудь со мной связано?

— Ничего, — честно сказал Петропавел.

— Значит, на вопрос о том, кто я такой, нет ответа! Я бы квалифицировал этот твой вопрос как праздный, а тебя — как болтуна, но мне до тебя нет никакого дела. Мне есть дело только до себя... Вот живу я, — доверительно сообщил преследователь, — и все время думаю: что я за старик такой, а?

— Нормальный старик... только грубый очень, — помог Петропавел.

— Ума я к себе не приложу, — не воспользовался помощью Ой ли-Лукой ли. — Знаю только, что таких, как я, нету больше.

— Каждый по-своему неповторим, — Петропавел беспардонно улыбнулся.

— Ну, это ты брось! Таких, например, как ты — навалом: имя им легион. А вот я...

Никак не пойму, в чем мой секрет! Всю жизнь бьюсь над собой, да без толку. Иной раз спросишь себя: «Старик! Чего ты хочешь?» — и сам себе ответишь: «Не знаю, старик».

Петропавлу не понравилось, что Ой ли-Лукой ли на ходу растоптал его индиви дуальность, и он не без сарказма поинтересовался:

— Да что же в Вас такого необычного?

— В том-то и вопрос! — оживился старик. — Я вот каждого вижу насквозь, в мель чайшей букашке прозреваю ее сущность — и нет для меня никакой загадки в мире, кроме себя самого: тут я — пас! Ну, не удивительно ли, что за всю мою долгую жизнь я ни разу — обрати внимание: ни разу! — не встретил никого, кто был бы точно таким же, как я? Вот уж создала природа — так создала...

— Давайте о чем-нибудь другом поговорим, — предложил Петропавел. — Про Вас я уже, кажется, все понял. И если попробовать... ну, истолковать...

— Не смей меня истолковывать! — завизжал старик. — Понимаешь — и пони май себе, а истолковывать не смей! Понимать, хотя бы отчасти — дело всех и каждого;

истолковывать — дело избранных. Но я тебя не избирал меня истолковывать. Я для этого дела себя избрал. Есть такой принцип: познай себя. А такого принципа, как поз най меня — нету. Между тем познать — это и значит истолковать. Так что отойди от меня в сторону... И там заткнись. А я себя без твоей помощи истолкую.

— Ну и пожалуйста, — сказал Петропавел. — Уж лучше я к Соловью-разбойни ку пойду, чем с Вами тут...

— К Муравью! — перебил Ой ли-Лукой ли. — К Муравью-разбойнику, это сущес твенно. А что касается СолоВия, то СолоВий... СолоВий, а не соловей! — он не тут жи вет. СолоВий — это птичка такая страшная, у которой веки до земли — во-о-он там живет, — и он махнул рукой влево, — возле ГИПЕРБОЛОТА ИНЖЕНЕРА ГАРИНА.

— Возле... чего? — обалдел Петропавел.

— Возле ГИПЕРБОЛОТА... ну, это такое сверхболото — жуткое, туда всех затяги вает! Болото болот, в общем... А названо оно в честь инженера Гарина — я не знаю, кто это, но в его честь.

— Понятно, — ухмыльнулся Петропавел.

— Так вот, это я насчет СолоВия, что он не тут живет. А Муравей-разбойник — гроза лесов и полей. Его вообще никто никогда не видел, но все ужасно боятся.

Петропавел не выдержал и расхохотался:

— Как же это он — гроза лесов и полей, когда его никто не видел никогда?

— Ну, как-как... Плод народного суеверия, следствие неразвитости науки... мифо логическое сознание и все такое. Познать не можем — и обожествляем, что ты, право, как маленький! Это и Ежу понятно. Эй, Еж! — крикнул он в пространство. — Тебе понятно?

— Мне все понятно, — отозвался из пространства некто Еж.

— Вы ведь каждого видите насквозь, — не оценив заявления Ежа, напомнил ста рику Петропавел. — Почему бы тогда Вам самому не познать вашего муравья?

— Насквозь вижу, ты прав. Но это — если видно. А Муравья-разбойника не вид но. Впрочем, я бы, может быть, его все равно познал... Ан такого принципа, как познай его — тоже нету: я же тебе говорил, есть один принцип — познай себя. И потом... он злой как собака. Тут вот кто-то из наших гулял по ЧАЩЕ ВСЕГО — в самые дебри за шел, решил: была не была, и шасть — прямо к логову!.. Ну, понятно: чем дальше влез, тем ближе вылез! Слышит — богатырский пописк... Он возьми да и крикни: «Мура вей-разбойник, разрешите, я Вас познаю!» Так тот — ни слова в ответ. Молчит и злит ся — представляешь?

Петропавел изо всех сил старался сохранить остатки серьезности:

— Да как он хоть выглядит, этот Муравей-разбойник?

Ой ли-Лукой ли принял церемонную позу и начал:

— Народное воображение рисует его могучим и громадным о трехстах двенад цати головах и восьми шеях, с тремя когтистыми лапами, покрытыми чешуей реч ных рыб. Его грудь спрятана под панцирем пятисот восьмидесяти семи черепах, левое брюхо обтянуто кожей бронтозавтра, а правое...

— Довольно-довольно, — остановил лавину ужасов Петропавел. — С народным воображением все понятно. А на самом-то деле он какой?

— Да ты что, муравьев никогда не видел? — удивился Ой ли-Лукой ли и, как по казалось Петропавлу, поскучнел. — Ну, черненький, должно быть, невзрачный такой, мелкий... Букашка, одним словом. Но суть не в том, каков он на самом деле, — суть в том, каким мы его себе представляем. — Ой ли-Лукой ли набрал в легкие воздуха, чтобы продолжить повествование, но Петропавлу удалось встрять:

— Какой же смысл приписывать кому бы то ни было признаки, которыми он не обладает?

В ответ Ой ли-Лукой ли произнес вот что:

— Все-таки ты зануда. И ханжа. Можно подумать, сам ты никогда не приписывал никому признаков, которыми тот не обладает! В этом же вся прелесть — видеть нечто не таким, каково оно на самом деле!

— Что-то не нахожу тут особенной прелести, — сознался Петропавел. — Во вся ком случае, сам я стараюсь этого не делать.

— Но ведь делаешь? — с надеждой спросил Ой ли-Лукой ли. — Или ты никогда не был влюблен? Каждый ведь в кого-нибудь влюблен. Я даже знаю одного, который влюблен в Спящую Уродину, так вот он...

— Боже мой, кто это? — Петропавла ужаснула подробность имени.

— Неважно! — отмахнулся Ой ли-Лукой ли. — Так вот, он утверждает, что кра сивей ее нет никого на свете — полный бред! Но, кроме того, он готов поклясться, что она — самая чистая и светлая душа в мире. Непонятно только, когда он успел это выяснить: на моей памяти — а я старше его лет на... несколько! — Спящая Уродина ни разу не проявляла вообще никаких качеств, ибо все время спала как убитая где-то далеко отсюда. Теперь подумай о той, в которую ты влюблен!..

Петропавел проницательно улыбнулся:

— Той, в которую я влюблен, я ничего не приписываю. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что внешность у нее не фонтан, и ума особенного нет, и вообще...

– Ты или не влюблен, или дурак.

Петропавел даже не успел оскорбиться — так быстро, с ветки на ветку, исчез Ой ли-Лукой ли в ЧАЩЕ ВСЕГО, оставив после себя в воздухе обрывок странным обра зом видоизмененной «Песенки герцога»:

«Серьги красавицы — словно пельмени...» Глава Сон с препятствиями Петропавел долго тряс головой: дурацкая песенка про пельмени не вытряхива лась. Кажется, это она завела его сюда, откуда вообще уже не было выхода. Он сделал несколько проверочных бросков в разные стороны и обнаружил, что ветви деревьев со всех сторон сплелись намертво. Но хуже всего было другое: Петропавел давно уже не понимал, что такое «вперед» и что такое «назад». Чувство пространства исчезло пол ностью. Да и чувство времени — тоже.

Последние силы ушли на то, чтобы вскарабкаться на дерево. Оказалось, что сле ва — всего в каких-нибудь метрах десяти — ЧАЩА ВСЕГО кончалась поляной подоз рительно синего цвета. Сразу за поляной был горный массив. Его цвет не вызывал по дозрений. По примеру Ой ли-Лукой ли прыгая с ветки на ветку, весь исцарапанный, Петропавел благополучно приземлился на синюю поляну.

Посередине поляны на пне сидело человеческое существо женского или мужс кого пола — больше о существе этом по причине полной его неправдоподобности сказать было нечего. Лицо существа, выкрашенное белилами, смотрело в сторону Петропавла, но уловимого выражения не имело. Существо было завернуто в какую-то густую — скорее всего, рыболовную — сеть, спадавшую до земли.

— Здравствуйте, — осторожно произнес Петропавел и получил в ответ хриплое:

«Прикройтесь». Решив, что сейчас на него набросятся, он принял боксерскую, как ему показалось, стойку, но существо не двигалось. Тогда Петропавел, все поняв и смутясь, опустил глаза и увидел, что одежда его состояла теперь сплошь из прорех, сквозь ко торые светилось худое интеллигентное тело. Оставшиеся после скитаний по лесу лох мотья мало что прикрывали. Петропавел отвернулся и попробовал разложить лохмо тья на теле так, чтобы было прилично. Прилично не получилось.

— Где Вы взяли сеть? — спросил он, не оборачиваясь.

— На побережье, — ответили ему странно.

— А побережье где?

— У моря, — ответили еще более странно.

Продолжая манипуляции с лохмотьями, Петропавел, чтобы выиграть время, придрался:

— Почему поляна такого дикого цвета?

— Нипочему. Это ЧАСТНАЯ ПОЛЯНА. В какой цвет хочу — в такой и крашу.

По голосу собеседник мог быть либо женщиной с басом, либо мужчиной с те нором. Решив, что во втором случае можно не церемониться, Петропавел спросил напрямик:

— Вы, простите за нескромный вопрос, какого пола?

— Скорее всего, женского, — с сомнением ответили сзади, окончательно сбив Пет ропавла с толку.

— Нельзя ли поточнее? — не очень вежливо переспросил Петропавел. — В на шем положении это все-таки важно.

— В Вашем положении — важно, а в моем нет, — заметили в ответ.

«Оно право», — подумал Петропавел и сказал:

— Может быть, если у Вас нет полной уверенности в том, что Вы женского пола, и остается пусть даже маленькая надежда, что Вы мужчина, я перестану смущаться, хотя бы на время, и повернусь к Вам лицом?

— Валяйте.

Петропавел осторожно, не полностью повернулся и стыдливо представился. То, как представились ему, потрясло Петропавла.

— Белое Безмозглое, — отрекомендовалось существо.

— Вы это серьезно? — спросил он.

— Не слишком деликатный вопрос, — заметило Белое Безмозглое.

— Извините... Мне просто стало интересно, почему Вас так назвали.

Белое Безмозглое пожало плечами:

— Можно подумать, что называют обязательно почему-то! Обычно называют ни почему — просто так, от нечего делать.

— Белое Безмозглое... — с ужасом повторил Петропавел.

— Да, это имя собственное. То есть мое собственное. Но не подумайте, что у меня нет мозгов: у меня мозгов полон рот! А имя... что ж, имя — только имя: от него не тре буется каким-то образом представлять своего носителя... Асимметричный дуализм языкового знака.

— Что-о-о? — Петропавел во все глаза уставился на Белое Безмозглое. Оно зев нуло.

— Фердинанд де Соссюр.

Это заявление сразило Петропавла намертво. Он подождал объяснений, но не дождался. Белое Безмозглое тупо глядело на него, все еще не имея никакого выраже ния лица.

— Что это значит? — пришлось наконец спросить Петропавлу.

— А зачем Вам знать? — опять зевнуло Белое Безмозглое. — Ведь имена узнают, чтобы употреблять их. Вы же не собираетесь употреблять это имя? Стало быть, и знать его незачем. Язык... — зевнув в очередной раз, Белое Безмозглое внезапно уснуло.

Петропавел выждал приличное время и, наконец, тихонько дотронулся до сети:

— Простите, Вы хотели что-то сказать?

— По поводу чего? — поинтересовалось Белое Безмозглое.

— По поводу... кажется, по поводу языка.

— А-а, язык... Язык страшно несовершенен! Как это говорят... — тут Белое Без мозглое опять погрузилось в сон.

— Как это говорят? — подтолкнул его Петропавел.

— Да по-разному говорят. Говорят, например, так: «Парадокс общения в том и состоит, что можно высказаться на языке и, тем не менее, быть понятым». Это очень смешно, — без тени улыбки закончило Белое Безмозглое, засыпая.

«Вот наказание! — с досадой подумал Петропавел. — Оно засыпает каждую ми нуту!» Размышляя о том, как бы разбудить Белое Безмозглое на более долгий срок, он заметил некоторую несообразность в ее (или его) облике: казалось, что сеть была просто скатана в какое-то подобие тюка и что при этом в тюке ничего нет. Лицо Бе лого Безмозглого производило такое же странное впечатление: лица, собственно, не имелось, а все, что имелось вместо лица, было нарисовано — непонятно только, на чем... Петропавлу сделалось жутковато — и он довольно грубо толкнул Белое Безмоз глое. Оно очнулось.

— Я что-то начало объяснять?.. Видите ли, я засыпаю исключительно тогда, когда приходится что-нибудь кому-нибудь объяснять или, наоборот, выслушивать чьи-ни будь объяснения. Мне сразу становится страшно скучно... По-моему, это самое бес смысленное занятие на свете — объяснять. Не говоря уж о том, чтобы выслушивать объяснения.

— А вот я, — заявил Петропавел, — благодарен каждому, кто готов объяснить мне хоть что-то — все равно что.

Белое Безмозглое поглядело на Петропавла с сожалением: это было первое из уловимых выражений его лица.

— Бедный! — сказало оно. — Наверное, Вы ничего-ничего не знаете, а стремитесь к тому, чтобы знать все. Я встречалось с такими — всегда хотелось надавать им каких нибудь детских книжек... или по морде. Мокрой сетью. Книжек у меня при себе нет, а вот... Хотите по морде? Правда, сеть уже высохла — так что вряд ли будет убедитель но.

— Зачем это — по морде? — решил сначала все-таки спросить Петропавел.

— Самый лучший способ объяснения. Интересно, что потом уже человек все по нимает сам. И никогда больше не требует объяснений — ни по какому поводу!.. И не думает, будто словами можно что-нибудь объяснить. У Вас были учителя? — неожи данно спросило Белое Безмозглое.

— Конечно, — смешался Петропавел. — Были и... и есть. Как у всех.

— Да-да... — рассеянно подхватило Белое Безмозглое. — Терпеть не могу учи телей. Они всегда прикидываются, будто что-то объясняют, а на самом деле ничего шеньки не объясняют.

— Ну, не скажите! — вступился Петропавел за всех учителей сразу.

— А вот скажу! — воскликнуло Белое Безмозглое. — Я еще и не такое скажу!.. — Даже переживая какую-нибудь эмоцию, оно оставалось почти неподвижным. — Для меня достаточно того, что при объяснении они пользуются словами: одно это гаран тирует им полный провал.

— Чем же, по-вашему, надо пользоваться при объяснении?

Белое Безмозглое не задумываясь ответило:

— Мокрой сетью. Исключительно эффективно. А слова... — Белое Безмозглое подозрительно зевнуло, — все суета и асимметричный дуализм языкового знака.

Определенно надо было предпринимать какие-то действия, чтобы выведать у Бе лого Безмозглого хотя бы минимальные сведения об этом асимметричном дуализме.

— М-м... — попробовал начать Петропавел, — но ведь асимметричный дуализм языкового знака, как Вы его называете... — этим, наверное, еще не исчерпывается наше знание о мире...

— Исчерпывается, — лаконично возразило Белое Безмозглое и уснуло, успев повторить только: — Фердинанд де Соссюр...

Тут Петропавел прямо-таки рассвирепел.

— Проснитесь! — заорал он. — Сколько можно спать!

Белое Безмозглое проснулось и сказало:

— Не злитесь. Злоба — не воробей: выпустишь — не поймаешь.

— Тогда немедленно объясните мне про дуализм и про Фердинанда! — отчека нил Петропавел.

Белое Безмозглое вздрогнуло и испуганно залепетало что-то нечленораздельное, но мгновенно впало в такой глубокий сон, что — со страху, должно быть, — захрапе ло, как солдат.

— Ну, ладно! — зловеще произнес Петропавел. — Тогда держитесь!

Он ухватился за свободный конец сети и с некоторым трудом перевернул тяже лое Белое Безмозглое вверх ногами. Потом прицепил сеть к толстому суку дуба на окраине поляны. Через непродолжительное время, — видимо, от ощущения нелов кости в теле — Белое Безмозглое проснулось и поинтересовалось:

— Что это со мной?

— Вы висите на дереве и сейчас объясните мне то, о чем я Вас просил.

Белое Безмозглое тут же попыталось уснуть, но положение тела обязывало бодр ствовать, и, не сумев опочить, оно тихо и безутешно заплакало.

— Объясняйте! — приказал неумолимый Петропавел. —Объясняйте — и я вер ну Вас на Ваш пень.

— Ну... — принялось ерзать зареванное уже Белое Безмозглое, — это понятие, асимметричный дуализм языкового знака, введено одним лингвистом швейцарским, которого звали Фердинанд де Соссюр... Он рассматривал языковой знак — допустим, слово — как единство означающего и означаемого... то есть формы... внешней оболоч ки знака... собственно звуков... и смысла... Хватит?

— Мало, — отрезал Петропавел.

— Между формой знака и его смыслом отношения асимметричные... — заныло Белое Безмозглое. — Название никогда не раскрывает сущности предмета, никогда не покрывает смысла...

На Белое Безмозглое невыносимо было смотреть: глаза на его сильно набелен ном лице постоянно закрывались и открывались, голова то безжизненно повисала, то вновь поднималась. Борьба с подступавшим сном была, по-видимому, крайне мучи тельной. Петропавел отвернулся и принялся разглядывать куст.

— Подробнее! — офицерским голосом скомандовал он, сам удивляясь своей жестокости.

Заплетающимся языком Белое Безмозглое бормотало уже чуть слышно:

— Что ж тут подробнее... Если название не раскрывает сущности предмета...

бессмысленно пытаться объяснять что бы то ни было с помощью названий... Имена условны... Они не воссоздают предметного мира... У них другой мир — мир имен… мир слов… Слова придумали, чтобы обмениваться ими, а не предметами... предметы бывают тяжелыми... они не всегда под рукой... ногой... головой... — Белое Безмозглое прикинулось уснувшим.

— Вы же не спите! — укорил наблюдательный Петропавел и вдруг почувство вал, как откуда-то сверху возник очень направленный ледяной ветер и почти тут же на уровне лица Петропавла завис некто величиной с годовалого младенца, но плотный и старый. В руке его была колотушка, которой он немедленно и со страшной силой ударил Петропавла в лоб. Когда Петропавел пришел в себя и почувствовал ужасную боль, старый младенец отрекомендовался:

— Гном Небесный. Прошу любить и жаловаться.

— Очень голова болит, — охотно пожаловался Петропавел.

— Рад слышать, — ответил Гном Небесный. — Сейчас же отцепите Белое Без мозглое от дерева. Феодал!

Петропавел, у которого все плыло перед глазами, беспрекословно повиновался.

Все это время Гном Небесный висел на небольшой высоте очень строгий.

— Твое имя? — спросил он по окончании процедуры.

Белое Безмозглое отползало.

Петропавел не смог вспомнить своего имени точно:

— Меня зовут... не то Петр, не то Павел...

— Ясно. И чего ж это ты бесчинствуешь? Тут у нас все-таки ЧАСТНАЯ ПОЛЯ НА — между прочим, гордость нашей ЧАЩИ ВСЕГО.

— Я только хотел, чтобы оно договорило то, что начало, — попытался оправ даться Петропавел.

Гном Небесный нахмурился:

— Зачем тебе это?

— Кто сказал «А», пусть скажет «Б», — объяснился Петропавел коротко по при чине головной боли.

После некоторого размышления Гном Небесный заметил:

— Тут у нас так никто не делает. — Помолчав, он добавил: — И слава Богу.

— Но почему? — от боли глаза у Петропавла вылезли на лоб.

— Во-первых, глаза убери со лба, — порекомендовал Гном Небесный и хватил своей колотушкой Петропавла по темени что было сил. Удовлетворившись резуль татом, он довольно хмыкнул и продолжал: — А во-вторых, если тебе сказали «А», то «Б» уже само собой разумеется. А все, что само собой разумеется, никому не интерес но. — Гном Небесный подозрительно посмотрел на Петропавла. — Или, может быть, тебе интересно то, что само собой разумеется?

Петропавел потирал темя и не следил за разговором.

— За разговором следи, — посоветовал Гном Небесный. — Я начинаю излагать сведения, которые тебе, по-видимому, нужны. Значит, так. Русский алфавит состоит из тридцати трех букв. Первая буква в нем А, непосредственно за ней следует Б, после которой идет В. Дальше сразу же — это уже четвертая буква — Г. Пятая — Д, потом Е и рядом с ней Ё — такая же, как Е, только с двумя точками сверху, затем...

— Спасибо, достаточно, — как мог вежливо, остановил его Петропавел. — Даль ше я знаю.

— Отрадно. Значит, голова у тебя не для кляпа. («Шляпы!» — хотел было возра зить Петропавел, но из страха перед молниеносной колотушкой смолчал).

— Не для кляпа, — настойчиво повторил Гном Небесный и, вынув из маленького нагрудного кармана кляп, угрожающе потряс им в воздухе.

— Не для кляпа, — с уверенностью подтвердил Петропавел.

— В таком случае, — Гном Небесный спрятал кляп, — сам и досказывай себе не досказанное, если считаешь нужным. Тут тебе предоставляется полная свобода. Или ты не любишь свободы? — Из заднего кармана брючек Гном Небесный вынул наруч ники огромных размеров.

— Я люблю свободу! — прочувствовал ситуацию Петропавел.

— Вот и пользуйся ею. — Громадные наручники исчезли в крохотном карма не. — Стало быть, Петр или Павел, удовольствуйся тем, что тебе сказали «А»: тут у нас редко говорят «Б» по своей воле. И потом не надо стараться прямо так уж все понять.

Многое из того, что тут встречается, вообще не годится как объект для понимания. Вон там, — Гном Небесный махнул колотушкой в сторону, — находится ИГОРНЫЙ МАС СИВ: на нем живет Пластилин Мира. Очень не рекомендую тебе понимать его. Есть явления, которые нужно просто оставить в покое. Ты же, например, не стремишься понять... ну, мыло, когда руки моешь!

— Стремлюсь, — сказал и в самом деле пытливый Петропавел.

— Ну и дурак. Тут такого стремления высоко никто не оценит.

— Тут... это где?

— Тут — это тебе не там. И предупреждаю: если ты намерен не давать спать Белому Безмозглому, пеняй на себя! Видишь ли, мы ленивы и не любим пытки... А я буду следить за тобой. Знаешь, что такое гномическое настоящее? — Гном Небесный зря подождал ответа и объяснил: — Гномическое настоящее — это время, захваченное врасплох, в одной точке: здесь и теперь. Так что учти! — и он приветственно махнул колотушкой, за миг до этого исчезнув из поля зрения.

* * * Вот история про Зайчика. Эта история с самого начала обещает быть очень понятной.

Перед нами ряд натуральных чисел в бесспорной последовательности:

«Раз, два, три, четыре, пять...» Тут нечего возразить. Начало обнадеживает: сразу видно, что рассказчик — человек без опасных, так сказать, отклонений, за него можно быть спокойным. В самом деле, «Раз, два, три, четыре, пять...» — серьезная заявка: это заявка на то, что все последующие события будут по веданы лицом, любящим точность и находящим вкус в стройном изложении фактов. Не надо, дескать, пугаться: нить повествования в надежных руках.

Итак:

«Раз, два, три, четыре, пять, Вышел Зайчик погулять...» Что ж, очень мило — и никаких претензий: вышел так вышел, погулять так погулять.

Впрочем, «погулять» ему, со всей очевидностью, не удалось — удалось только «выйти», поскольку тут же, без предупреждения, откуда, что называется, ни возьмись появляется Охот ник. Эта информация вводится немножко резко:

«Вдруг Охотник выбегает, Прямо в Зайчика стреляет!» Выбегает, значит, как сумасшедший, и ни с того ни с сего стреляет! Видимо, сидел под карауливал Зайчика (к Зайчику сразу же появляется сострадание ) и потом выстрелил прямо в него. «Прямо» — очень важное слово, запомним его. То есть выстрел, как говорится, в упор, наповал.

Надеяться не на что, о чем так и сообщается:

«Пиф-паф, ой-ой-ой, Умирает Зайчик мой».

...Чего и следовало ожидать. Мы застаем мучения Зайчика, так сказать, в процессе: пока он умирает, но непременно умрет, ибо в него стреляли прямо! И сострадание наше растет — вместе с состраданием рассказчика, который, увлекшись, даже называет Зайчика своим (ср.:

«умирает Зайчик мой»). Кстати, это единственный случай интимизации повествования, то есть любовного приближения повествователя к предмету повествования. Но тут-то логика — столь безупречная до сих пор — и начинает хромать, причем хромать внезапно и очень ощу тимо, поскольку нам без всякого перехода докладывают:

«Привезли его в больницу …» И дело даже не в том, что зайцев не возят в больницы — такое утверждение было бы с нашей стороны форменной придиркой: перед нами ведь все-таки художественное произведе ние! — дело в том, что совершенно непонятно, кто эти они, которые стоят за словом «привез ли», употребленным во множественном числе, и откуда они взялись там, где «гулял» Зайчик, а также «выбегал» и «стрелял» Охотник. До настоящего момента нам о них ничего не сообща лась, словно бы их и не было вовсе.

Оказывается, были. Оказывается, молча наблюдали за происходившей в лесу трагедией.

Наблюдали — и не вмешивались. А потом повезли умирающего Зайчика в больницу — лице меры! Показное эдакое сострадание... Причем из лесу в больницу повезли, за тридевять как бы это сказать земель. И долго, наверное, везли...

А Зайчика уже невыносимо просто жалко. Сумеют ли его спасти? Или всего-навсего констатируют факт смерти — и дело с концом? Но тут-то вот события как раз и приобретают самый неожиданный оборот, заставляющий усомниться в правдивости рассказчика и, может быть, даже в его — грубо говоря — вменяемости. Смотрите сами:

«Привезли его в больницу, Он украл там рукавицу...» В высшей степени странная для умирающего форма поведения. Существо, которое уже почти на том свете, крадет, причем крадет не что-нибудь, в чем оно остро нуждалось бы в дан ный момент (например, ампулу с новокаином, который прекратил бы боли!), а... дико даже представить себе это! — ру-ка-ви-цу! Во-первых, абсолютно неясно, почему больница оказы вается местом, где наличествуют рукавицы, — не котельная все-таки! А во-вторых, прямо-таки изумляет то обстоятельство, что в столь критической ситуации Зайчик внезапно начинает ис пытывать такую острую потребность в предмете, отнюдь и отнюдь не отвечающем ситуации.

Рукавицу, к тому же только одну! Невероятно.

Этот акт первой кражи тревожит. Тревожит и несколько, мы бы сказали, подрывает ав торитет Зайчика, которого мы вроде как уже успели полюбить и тут же похоронить. Получа ется, Зайчик не вполне таков, каким мы его себе представляли. Он вор! Впрочем, очень может быть, что мы имеем дело с какой-нибудь роковой случайностью, которая незамедлительно даст о себе знать: Зайчик, например, пребывает в бреду и не отвечает за свои действия...

Ничего подобного. Ситуация не проясняется, и к разговору об украденной рукавице мы больше не вернемся. Факт совершен. Прискорбно. А повествование продолжается:

«Привезли его в палатку...» Что же, стало быть, из больницы увезли и привезли в некую «палатку». Не в пала ту — больничную, а в «палатку» — туристическую, скорее всего: сомнительно все-таки, чтобы повествователь с помощью уменьшительного суффикса столь некстати намекал на убогость нашего больничного быта или испытывал особую нежность к больничным палатам! Оста вим этот странный суффикс на совести рассказчика. Тут гораздо непонятнее другое: на каком основании Зайчика из больницы увезли. В больницу ведь не для того привозят, чтобы дать возможность украсть рукавицу.

И потом, почему вообще такой необычный маршрут: из больницы в туристическую па латку, на лоно, извините за выражение, природы?

Есть, между прочим, и еще одна несообразность: чего это умирающего — пусть даже укравшего рукавицу! — Зайчика возят туда-сюда? Насчет больницы вопросов не было, но вот злополучная эта «палатка»!..

Объяснить только что упомянутые странности мало кто возьмется. Никто, пожалуй, не возьмется — особенно когда узнает о дальнейших событиях, которые развиваются с головок ружительной быстротой:

«Он украл там шоколадку...» Палатка, значит, была торговая, что-то вроде автолавки. Впрочем, это уже никому не важно. Важнее другое: действия почти покойного Зайчика (которого отныне начинает хотеть ся называть Зайцем, поскольку симпатии к нему едва ли не безвозвратно утрачены) приоб ретают устрашающую регулярность. Заяц ворует все, что плохо лежит. Он клептоман. Впро чем, и это не самое важное! А самое важное то, что Заяц, со всей очевидностью, не умирает.

Но ведь Охотник стрелял прямо в него! И нам было сказано, что от этого выстрела наповал Заяц незамедлительно начал умирать! Похоже, нас дезинформировали или, во всяком случае, недоинформировали по вопросу о поразительной живучести безобразного этого Зайца... И уж совсем невозможно взять в толк, почему кражи свои живой и здоровый как бык Заяц со вершает при полном попустительстве окружающих! Они явно сквозь пальцы смотрят на его проделки. Может быть, они все еще заблуждаются, считая состояние Зайца критическим? Но ведь факты же вопиют!

Вот тут и становится окончательно понятно: Заяц — симулянт. Он воспользовался слу чайным выстрелом случайного Охотника (помните: «Вдруг Охотник выбегает...») в корыстных целях: чтобы безнаказанно тащить отовсюду что ни попадя. Экий отвратительный тип! И как только мы могли испытывать к нему сочувствие?

А попустительство окружающих продолжается:

«Привезли его домой...» Оставим в стороне вопрос о том, почему «домой» (а не, допустим, в тюрьму, что логич нее!), — пусть даже эта «доставка на дом» сама по себе кажется просто кощунством, — про чтем лучше последнюю строку данного безумного сочинения:

«Оказался он живой!» Ничего себе «оказался»! Он уже раньше «живой» оказался. Он был живой все это время: и когда умирал, и когда крал. Тогда-а-а уже не было никаких сомнений: мертвые не крадут.

А интересно, этим вот сведением, что «оказался он живой», от нас-то чего добиваются?

Чтобы мы почувствовали облегчение или, не дай Бог, радость за «Зайчика»? Да пропади он пропадом, аморальный этот Заяц, вор и симулянт! Лучше бы он умер там, где «вышел погу лять», — тогда мы не испытали бы такого жестокого разочарования...

Конечно, история могла бы иметь и другой конец: дескать, привезли его в больницу, вылечили, он вышел оттуда как новенький, отправился в лес, затаился в кустах и загрыз слу чайного охотника... даже двух или трех охотников.

Но такой конец тоже какой-то странный.

Глава И да, и нет, и все что угодно Постояв на опустевшей ЧАСТНОЙ ПОЛЯНЕ, Петропавел вздохнул и двинулся в направлении ИГОРНОГО МАССИВА. На склоне ближайшей из гор примостился ухоженный домик.

Над дверью висел колокольчик, а на маленькой медной табличке у входа было написано: «Пластилин Мира. Звонить 126 раз». Петропавел вздохнул и принялся на званивать. Раза два он сбивался и начинал сначала, но на третий раз постарался быть внимательнее и, аккуратно считая звонки, прозвонил ровно столько, сколько нужно.

На сто двадцать шестой звонок — не раньше! — дверь распахнулась, и перед Петро павлом предстал толстенький человечек без возраста и с радушием на лице.

— Вы ко мне или не ко мне? — спросил он у Петропавла, словно в доме жил кто то еще.

— По-видимому, — отозвался Петропавел, стыдясь лохмотьев. — Здравствуйте.

— Я так и подумал! — обрадованно воскликнул человечек. — То есть я, конечно, подумал не так. Мой дом иногда принимают за КАПИТАНСКУЮ ДАЧКУ, хотя он совсем на нее не похож. Она на соседней горе. Там живет Тетя Капитана-Франта. Но Вы начали звонить в колокольчик — и на сто двадцать шестом звонке я, наконец, запо дозрил, что Вы ко мне.

— А тут кто еще живет, кроме Вас? — поинтересовался Петропавел.

— Да никого, я один, — и человечек улыбнулся, жестом приглашая Петропавла войти.

Тот вошел и спросил:

— Зачем же тогда столько раз звонить? Если тут никто, кроме Вас, не живет, хва тило бы и одного звонка.

— А тут еще много жильцов, кроме меня, — снова улыбнулся человечек, прово жая Петропавла из абсолютно темной прихожей в абсолютно пустую комнату. Пет ропавел пристально посмотрел на хозяина:

— Простите, я так и не понял;

Вы все-таки один тут живете или не один?

— Я тут один живу, — улыбка уже совсем не сходила с приветливого лица.

«Сумасшедший!» — подумал Петропавел, а хозяин любезно предложил:

— Садитесь, пожалуйста! — и сопроводил предложение жестом, означавшим присутствие в комнате стульев, по крайней мере, нескольких. Петропавел оглядел пустую комнату повнимательнее: для внимательного взгляда она тоже была пуста.

Они постояли молча. Через продолжительное время хозяин спросил:

— Может быть, мне помочь Вам выбрать, куда сесть? — Он схватил Петропавла за плечи и властно начал пригибать к полу. Тот последовательно не сопротивлялся, решив лучше посидеть на полу, чем спорить с сумасшедшим. Однако у самого пола, когда Петропавел готов уже был ушибаться, под ним неожиданно возникло кресло, в которое он довольно удобно впечатался.

Хозяин снял руки с его плеч, сказал «уф» и сел в пустоту, тоже мгновенно преоб разовавшуюся в кресло. Этот эффектный трюк человечек сопроводил словами:

— Разрешите представиться: Пластилин Мира.

Петропавел привстал в кресле — представиться в ответ, но кресло незамедли тельно исчезло из-под него. Он растерянно взглянул на хозяина, однако на месте хозя ина в пляжном шезлонге расположился уже кто-то другой: сухопарый энглизирован ный старик в плавках и с махровым полотенцем вокруг шеи, который кивнул и сухо отрекомендовался:

— Пластилин Мира.

— Как? Вы тоже? — опешил Петропавел и, забыв о пропаже кресла, упал в про странство, услужливо выстроившее под ним шезлонг.

— Почему тоже? — вроде бы, даже обиделся пляжный старик. — Я тот же са мый Пластилин Мира. Только я уже не тот. Но дело не в этом.

— А в чем? — спросил Петропавел и почувствовал себя глупо.

— Ни в чем, — был ответ. После ответа была тишина.

— Если Вы по-другому выглядите — по-другому и называйтесь! — неожиданно для себя приказал Петропавел.

— Приятно, когда тобой руководят, — старик ухмыльнулся. — Не понимаю только, зачем это нужно — смешивать имя с носителем имени. Одно и то же имя со относится с тысячами носителей одновременно. Даже если я вообще исчезну из жиз ни, мое имя останется существовать и будет иметь значение. Поэтому не надо так уж прочно прикреплять его к жизнерадостному идиоту, с которым Вы познакомились до встречи со мной.

— Но это же были Вы! — Петропавел начинал запутываться.

— Я никогда не был идиотом, — отрезал старик и с сожалением добавил: — Не очень-то Вы хорошо воспитаны.

— Я только хотел сказать... — Петропавел совсем растерялся, — я... хочу спро сить: где же истина?

— Если Вы у меня об этом хотите спросить, то не спрашивайте, как бы сильно ни хотелось. У меня с истиной сложные отношения. И вообще тут у нас понятие истины как-то совсем неуместно. Все истинно. И все ложно. За что ни возьмись — ни доказать, ни опровергнуть. Предложить Вам чаю или кофе — или не предлагать?

— Как Вам угодно, — Петропавла обидела формулировка вопроса.

— Мне все равно, — ошарашил его Пластилин Мира.

— Мне тоже, — парировал Петропавел, и ситуация сделалась как бы безвыход ной.

Вдруг Пластилин Мира — непонятно, предложивший все-таки что-нибудь или нет — изрек:

— Все Пластилины Мира — лжецы. Кроме меня, — причем на середине фразы из пляжного старика он превратился в прехорошенькую девушку, так что осталось неясным, к кому из них относится последняя часть высказывания.

— Здравствуйте, — на всякий случай сказал Петропавел, с восхищением глядя на девушку.

— Виделись уже, — улыбнулась та и протянула ему руку: — Пластилин Мира.

Петропавел пожал руку. Рука осталась у него в кулаке. С ужасом и отвращением он бросил руку на пол. Девушка подняла ее и приставила на прежнее место:

— Фу, неаккуратный какой! Осторожнее надо...

— Сколько вас тут еще будет? — Петропавел едва сдерживал негодование.

— Кого это — нас? — Девушка огляделась.— Я одна здесь. Не считая, конечно, Вас.

— Но Вас тут не было! — отчеканил Петропавел.

— Да и Вы тут не всегда были... Не понимаю, почему Вы злитесь. — Девушка в недоумении теребила мочку уха, которая понемногу вытягивалась и уже доставала до плеча. Чтобы не видеть этого, Петропавел отвернулся к окну и напомнил:

— Насчет чая или кофе... Могу я попросить чаю или кофе?

Девушка задумалась.

— Чаю или кофе? Вы ставите меня в чрезвычайно затруднительное положение этим своим «или». Я боюсь не угадать. Конечно, во избежание недоразумений я могла бы дать Вам и того, и другого, но тогда я не выполнила бы Вашу просьбу: Вы ведь не просите у меня и того, и другого. Лучше я не дам Вам ничего.

Петропавел даже не сразу понял, что ему отказали, а когда понял, совершенно рассвирепел:

— В каком направлении мне нужно идти, чтобы снова оказаться в комнате?

— Ни в каком, — ответила улыбчивая девушка. — Сидите спокойно: Вы и так в комнате.

— Но это не та комната!

— Сейчас не та, через секунду та, потом — опять не та, потом — снова та... чего Вы суетитесь? Если Вам нужна комната, из которой Вы вышли, — пожалуйста!

Петропавел огляделся и вздрогнул: комната вдруг приобрела знакомый вид. Он поднял глаза на девушку и увидел вместо нее старушку в кружевном чепце и со спи цами.

— Пластилин Мира, — сказала она.

— Долго Вы намерены еще меня морочить? — с нервным смешком спросил Пет ропавел.

— Да нет, — вздохнула старушка. — Долго с Вами не получится. Вы слишком скучный и все время ищете того, чего нет, — определенности. Вы, значит, серьезно думаете, что все на свете может быть либо так, либо эдак?

— А как же еще?

— Да как угодно: и так, и эдак сразу, и ни так и ни эдак!.. и вообще — по-всяко му! Даже если одна возможность, в конце концов, исключает другую, это отнюдь не значит, что когда-то обе они не были равновероятными. — Спицы мелькали в руках старушки с немыслимой скоростью, и Петропавлу казалось, что их у нее штук трид цать. — А я, — продолжала старушка, — застаю возможности именно в той точке, когда они еще равновероятны. Альтернативные решения — моя стихия, но именно стихия, поймите это.

— Не понимаю, — сознался Петропавел.

— Сделайте вид, что понимаете, — посоветовала старушка.

— Но зачем? Зачем делать вид?

— А иначе невозможно! Никто ведь ничего не понимает, но каждый делает вид, что понимает все, — тут она критически взглянула на Петропавла. — Вам трудно сде лать вид, что ли?

— Трудно! — буркнул Петропавел.

— Глупости! — возразила старушка. — Ничто в мире не тождественно самому себе. «Постоянное, идентичное самому себе “я” является не чем иным, как фикцией».

Юм. Впрочем, Вы вряд ли слышали про Юма.

— И слышать не хочу! — заартачился Петропавел.

— Между прочим, Вы сильно ошибаетесь, если думаете, что сами не кажетесь окружающим то таким, то совершенно другим, — отложив спицы, старушка протя нула ему нечто, упакованное в целлофановый пакет. — Я тут связала Вам спортивный костюм, наденьте... В глазах рябит от Ваших лохмотьев. Просто голова кругом идет!

Она отделила голову от тела и бросила ее в угол. Голова упала с неприятным стуком.

— Спасибо, — ошалел Петропавел, стараясь не смотреть на суверенную голову и даже не удивившись скорости, с которой был связан да еще и упакован старушкой спортивный костюм.

— А что до Вашего возвращения, — вещала из угла голова, — то сразу за домом аэродром, через полчаса оттуда летит самолет в нужном направлении. Так что пото ропитесь.

Нетвердой походкой Петропавел вышел в темную прихожую и там надел кос тюм, оказавшийся подозрительно впору. Вернувшись, он увидел, как по комнате про хаживается молодой человек в точно таком же спортивном костюме. В руках его была голова уже исчезнувшей старушки. Петропавел даже не сразу узнал в молодом чело веке себя.

— Пластилин Мира, — петропавловым голосом отрекомендовался тот и запус тил в Петропавла старушкину голову, на лету превратившуюся в волейбольный мяч.

Петропавел увернулся и еле устоял на ногах. Мяч вылетел в окно.

— Мне пора... на самолет, — Петропавел попятился к двери.

— Отсюда не летают самолеты. Тут пешком полчаса через МЯСНОЕ ЦАРСТВО.

— Через... какое?

— Через МЯСНОЕ... ну, это где Мясной Царь, мясные нимфы... Неприятное мес то.

— А мне говорили — аэродром за домом...

— Бабуля, что ли? Она с приветом была. Небось, строила из себя Пластилина Мира? — молодой человек понимающе улыбнулся: — Это я — Пластилин Мира.

— Да плевать мне, кто тут из вас Пластилин Мира! — взорвался вконец заморо ченный Петропавел. — Все вы постоянно отказываетесь от своих слов. Ваша непосле довательность убивает!

— Непоследовательность? — Лжепетропавел пожал плечами. — При чем тут не последовательность? Правила создаются по ходу игры — это наше главное правило. И мы последовательно его соблюдаем.

— Хватит с меня этого дурацкого маскарада! — взревел Петропавел.

— Ты не любишь маскарада? — казалось, собеседник был потрясен. — Как же можно не любить маскарада!.. Маскарад! Это самое прекрасное, что есть в мире. «Мас ка, кто Вы?» — «Угадайте сами!»... Каждый выдает себя за кого хочет, выбирает себе любую судьбу: скучный университетский профессор превращается в Казанову, са мый беспутный гуляка — в монаха, красавица — в старуху-горбунью, дурнушка — в принцессу бала... Все смещено, смешано — шум, суматоха, неразбериха! Разум без действует: для него нет опор в этом сумбуре. Мудрое сердце сбито с толку — оно га дает, ошибается, не узнает, оно на каждом шагу разбивается вдребезги — и, кое-как склеенное, вновь готово обмануться, принять желаемое за действительное, действи тельное — за желаемое, припасть к первому встречному — разговориться, выболтать тайну, облегчить душу хозяину своему. О, это царство видимостей, в котором легкая греза реальней действительности! Кто говорил с тобой в синем плаще звездочета? — Не знаю, неважно... звездочет!

Трещит по всем швам пространство, во все стороны расползается время — и Па дающая Башня Мирозданья великолепна в своем полете. Дух Творчества бродит по улицам и площадям: ночная бабочка фантазии дергает его за тончайшую шелковую нить, не дает ему покоя и сна — и вот он является то тут, то там — тенью, намеком, недомолвкой, ослышкой — и путает судьбы, морочит головы, интригует...

Как весело пляшем мы в призрачных, ложных огнях маскарада, как небрежно де ржим в руках своих Истину и с каким божественным легкомыслием ничего не желаем знать о ней! Мы забавляемся, мы играем ею, мы бросаем ее друг другу, как цветок, как тряпичную куклу — и всю ночь мелькает она то в руках разбойника, то в руках колду на, то в руках короля: банальная, свежая, сиюминутная, вечная!.. И, натешившись ею, мы забываем ее где-нибудь на скамейке в сквере, где-нибудь на столике ночного кафе, чтобы под утро дворник или уборщица вымели ее из мира вместе с прочим мусором ночи, а мы, сняв маски и посмотрев друг на друга, горько усмехнулись бы: «Ах, это только мы!.. Всего-то навсего!»...На мгновение в глазах Пластилина Мира мелькнули слезы и тут же высохли. С неожиданно беспечной улыбкой взглянул он на Петропавла:

— Как хорошо ты говорил о маскараде! Никогда не поверю, что ты не любишь его.

Петропавел вздрогнул и пришел в себя.

— По-моему, это ты говорил о маскараде...

Пластилин Мира смерил Петропавла взглядом Петропавла и хмыкнул:

— Я!.. Да я терпеть не могу маскарада. Маскарад!.. Это самое отвратительное, что есть в мире. «Маска, кто Вы?» — «Угадайте сами!» — Дальше он чуть ли не слово в сло во повторил монолог о маскараде, правда, с другими уже интонациями — ядовито, желчно, где надо меняя акценты, и Петропавел действительно перестал понимать, кто из них кто. — Впрочем, — закончил говорящий, — не все ли равно, кто из нас произно сил слова!.. Главное в том, что они прозвучали, чьи бы это ни были слова.

После продолжительной и довольно неловкой паузы один из них сказал: «Ну, я пошел», — а другой спросил: «Куда?» — «Мне пора дальше...» Второму показалось, что уходит отсюда не тот, кто должен.

— Минуточку! — запротестовал он. — Это мне, кажется, пора дальше.

Петропавлы в нерешительности уставились друг на друга.

— Самое страшное, — зазвучал голос, и уже непонятно было, кто это говорит, — если отсюда выйдет ненастоящий Петропавел. Потом ничего не поправить: жизнь пойдет сама собой.

— Что же нам делать?

...Конечно, они заигрались — и теперь может случиться так, что они навсегда ос танутся в этом дурацком положении. Вот он, маскарад жизни!.. Отныне каждому из них, наверное, будет казаться, что однажды его перепутали, что он — не совсем он или даже совсем не он.

— Но ведь очевидно, что я — это не ты, а ты — не я! Нас же двое!

И тут комната наполнилась петропавлами. Все они изумленно переглядывались.

Ситуации более тупиковой вообразить было невозможно. А когда один из них опро метью бросился к выходу, остальные ринулись за ним. В дверях образовалась пробка.

— Пустите! — надрывались петропавлы. — Дайте же дорогу!

Завязалась драка. Силы противников оказались равными, каждый бился за себя, так что ни победителей, ни побежденных не было.

— У меня на плече родинка! — изо всех сил крикнул вдруг кто-то — и комната опустела. В ней остался только один Петропавел, все еще с ужасом озиравшийся по сторонам.

— С тобой неинтересно играть, — голос невидимого собеседника раздался совсем поблизости. — Ты так держишься за свою индивидуальность, словно она у тебя есть.

Родинка на плече или один глаз карий, другой голубой — не индивидуальность. Имей ты хоть три глаза... — Глубокий вздох сотряс помещение. — Предлагаю так называе мое контрольное наблюдение, хоть это и против моих правил. Сейчас я воспроизведусь в том виде, в котором Вы уже имели возможность меня наблюдать. Таким образом, Вы станете первым в истории человечества, кому удалось дважды войти в одну и ту же реку... Впрочем, дважды входить в одну и ту же реку — скучно. — И голос обрел очертания толстенького человечка с радушием на лице.

— Не надо представляться, — заспешил Петропавел. — Я узнал Вас.

— А я Вас не узнал, — заявил Пластилин Мира. — Вас невозможно узнать: в Вас нет ничего запоминающегося. Удивляюсь, как Вы сами себя узнаете.

Пропустив это мимо ушей, Петропавел подошел к окну и выглянул наружу:

— Куда ведет вон та дорога?

— К дому Пластилина Мира, — не глядя, ответил Пластилин Мира.

— Разве есть еще один Пластилин Мира?

— Есть, — быстро сказал собеседник и, помолчав, добавил: — Нет.

— Вы когда-нибудь отвечаете за свои слова?

— О, никогда! Клянусь Вам! — Пластилин Мира приложил руку к сердцу. — Это в суде говорят правду, только правду и ничего, кроме правды, а больше так нигде не поступают. Кстати, и в суде под правдой понимают лишь верность факту, а ведь меж ду фактом и правдой лежит Ничья Земля — огромная и темная, — Пластилин Мира направился к выходу.

— Посоветуйте хотя бы, куда мне идти! — крикнул Петропавел вслед.

— Да куда хотите! — обернулся Пластилин Мира. — Или никуда. — И доба вил: — Советую Вам не следовать моему совету.

Он исчез, а Петропавел постоял некоторое время в одиночестве, размышляя о том, что это было — пять встреч с одним и тем же существом или одна встреча с пя тью разными.

Ничего не придумав, он вышел из дому, машинально обернулся и прочитал на маленькой медной табличке у двери: «Пластилин Мира. Звонить 1 3/4 раза».

Петропавел махнул рукой и отправился восвояси... Однако некоторая неуверен ность в том, что из дома Пластилина Мира вышел именно он, время от времени посе щала его еще долго.

Глава Головокружительный человек Петропавел в новеньком спортивном костюме шел бодро и в сердце своем гро мил Пластилина Мира. Человек не бывает тем же самым и другим. Ничто не может быть одновременно так и эдак. На один и тот же вопрос нельзя ответить «да» и «нет» сразу. Это абсурд. Дорога круто повернула вправо, когда в конце ее Петропавел уви дел движущуюся точку.

Следя за движением, он, как ни странно, все не мог понять, большое удаляется или маленькое приближается. Пока он соображал, ситуация, вроде бы, прояснилась сама собой: точка приобрела очертания человека. Однако смотреть на него Петро павлу было почему-то трудно: возникало ощущение, что смотришь в перевернутый сильный бинокль с очень близкого расстояния.

— Гуллипут! — издалека представился человек и немного приблизился. У Пет ропавла закружилась голова, он чуть не упал.

Пришлось опустить глаза и дожидаться, пока человек подойдет совсем близко.

— Не смотрите на меня! — с приличного еще расстояния крикнул тот и по мере приближения продолжал: — От меня в глазах неудобство, потому что я одновременно очень большой и очень маленький.

Петропавел недоверчиво вскинул глаза и отлетел в сторону.

— Вы повернитесь ко мне спиной, чтобы не искушаться — так и будем разгова ривать, — участливо предложил Гуллипут.

— Как же это может быть, что Вы очень большой и одновременно очень малень кий, когда так не бывает! — не удержался от вопроса Петропавел, даже стоя спиной к Гуллипуту.

— Да вот так... — непонятно отозвался Гуллипут. — Вас это удивляет? По-моему, это может раздражать, но не удивлять. Если размеры зависят от того, с чем их сравни вать, то неудивительно, что человек может быть и большим, и маленьким.

— Да, но не большим и маленьким сразу! — спиной упорствовал Петропавел.

— Именно сразу, почему же нет! Вы, например, большой по отношению к ка мешку на дороге и в то же время — обратите внимание: в то же время! — маленький по отношению к дубу на поляне. Может быть, от Вас тоже у кого-то голова кружится.

Более или менее.

— От меня ни у кого голова не кружится, — обоснованно заявил Петропавел. — Я не меняю размеров каждую минуту.

— Но и я не меняю их каждую минуту, — теперь уже просто возмутился Гул липут. — Я не становлюсь то большим, то маленьким: я есть большой и маленький сразу!

Петропавла начинало подташнивать.

— Так не бывает, — упрямо повторил он.

— Бывает, не бывает!.. Тоже мне, следопыт! Вы вообще не имеете права на по добные обобщения. Вы, наверное, не все на свете видели? А если и видели, то не все, наверное, поняли? И, наконец, если даже все поняли, то не все, наверное, помните?..

Кроме того, взглянув на меня лишний раз, Вы можете прямо сейчас убедиться, что так бывает. Более или менее.

Петропавел обошелся без «лишнего раза»;

он напрягся и через продолжитель ное время воскликнул:

— Я знаю, в чем Ваша несуразность!

— Мерси, — по-французски поблагодарил Гуллипут. — Я и не подозревал, что во мне есть несуразность.

— Есть-есть! — бестактно подчеркнул Петропавел. — И вот в чем она состоит...

По отношению к единичному наблюдателю, а я в данном случае — такой наблюдатель, любой предмет должен иметь один и тот же размер!

— Должен? — ухмыльнулся Гуллипут и живо поинтересовался: — Это кто ж его обязал, единичный Ваш предмет? — Не дождавшись ответа, он продолжил: — Ладно...

начнем с того, что я не предмет, а полноправное живое существо. И, кроме того, чтобы Ваши рассуждения были справедливыми, наблюдатель сам должен тогда постоянно иметь один и тот же размер, кто б его к тому ни обязывал!

— Вот я один и тот же размер и имею, — с некоторой даже гордостью подыто жил Петропавел.

— Это по отношению к чему же Вы имеете один и тот же размер, если минуту назад мы договорились считать Вас большим по отношению к камешку и маленьким по отношению к дубу?

— Я... — начал запутываться Петропавел, — я имею один и тот же размер по от ношению... к другому единичному наблюдателю!

— Но Вас же сейчас никто не наблюдает! — воскликнул Гуллипут. — Если, конеч но, не наделить способностью к наблюдению камешек или дуб. Меня лучше оставить в стороне: я-то уж точно Вас не наблюдаю, мне до Вас дела нет, — И, вероятно для того, чтобы добить Петропавла, он закончил: — А если бы Вас наблюдали, то следовало бы определить размер Вашего наблюдателя по отношению к третьему наблюдателю, размер третьего — по отношению к четвертому... и так до бесконечности. Возникает вопрос: кто тогда станет последним наблюдателем и будет ли кто-нибудь наблюдать его?

Петропавел чуть не разрыдался в ответ.

— Оставьте меня в покое, — еле выговорил он. — Мне плохо от Вас.

— Нет, это Вы оставьте меня в покое и оставьте за мной право не иметь опре деленного размера — хотя бы только потому, что его, как выяснилось, вообще никто не имеет! — выкрикнул Гуллипут ужасно гневно, а Петропавел вдруг вяло подумал:

«Дался мне этот Гуллипут!.. Чего уж я так пекусь о его размерах?» — а вслух сказал:

— Да будьте Вы каким угодно! Мне все равно.

— Действительно! — подхватил Гуллипут. — Вы же необязательно должны иметь обо мне одно мнение. Имейте два: «Гуллипут — очень маленький» и «Гулли пут — очень большой» — что Вам мешает?

— Противоречие! Противоречие мне мешает!

— С чего Вы взяли, что это противоречие? Нет тут никакого противоречия, если употреблять слова «большой» и «маленький» в так называемом реляционном значе нии... относительном значении, — пояснил он, заметив недоумение Петропавла. — Слова вообще нельзя употреблять в абсолютном значении: абсолютному значению ничто не соответствует в мире, где все относительно. Нет ни большого, ни маленького, нет ни прямого, ни обратного направления, нет ни правой стороны, ни левой, ни вер ха, ни низа! И ни завтра, ни вчера — тоже нет! Ничего нет. Вздохните же Вы наконец свободно! Более или менее.

Петропавел поднял голову кверху, потом опустил вниз:

— Верх и низ есть. Не надо меня дурачить.

— Вам это кажется! — Гуллипут орал уже благим матом. — Ка-жет-ся! Будь на моем месте Тридевятая Цаца, Вам бы так не казалось.

— Еще и Тридевятая Цаца!.. — Петропавел совсем сник.

— Воспряньте, — произнес Гуллипут с мрачным сочувствием. — Лучше расста ваться с предубеждениями весело, поверьте мне: я вырос в гоготе и хохоте.

— Мне домой надо, — буркнул, проглотив комок, Петропавел. — Тут у вас с ума можно сойти.

— Можно, — согласился Гуллипут, — если обращать внимание на частности. А Вы не обращайте... Кстати, многое из того, что происходит, Вам не обязательно оцени вать, как Вы это постоянно делаете. Оценки Ваши ничего не меняют в мире: он сущес твует независимо от них. Вы же согласились, например, называть Шармен — Шармен, а не Кармен.

— Мне никто не предлагал выбирать, — Петропавла поразила осведомленность Гуллипута.

— Из мелочей не нужно выбирать. Важно правильно сделать Большой Выбор.

До него Вам еще далеко. Что же касается Шармен и Кармен...

— А это одно лицо? — озаботился Петропавел.

— Нет, но допустимо определить одно через другое, — вздохнул Гуллипут за его спиной. — Кармен есть Кармен, а Шармен есть Шармен... я хотел сказать: Кармен есть Шармен, а Шармен есть Кармен — надеюсь, Вам понятно? Хотя Шармен, она все-таки гораздо последовательнее. Интересная, между прочим, особа — шальная! Влюбляет ся в каждого, кто попадается ей на глаза, и любит его до тех пор, пока на глаза не по падется кто-нибудь другой: тогда она начинает любить другого, а прежнего забывает.

И когда — через любое время — встречает уже забытого, всякий раз влюбляется в него заново. Вот характер!

— А Тридевятая Цаца — кто такая? — со всевозможной осторожностью спросил Петропавел. — Очень уж имя странное...

— Не более и не менее странное, чем любое другое. Имя, темя, племя, стремя...

Связь между именем и объектом таинственна. Семя, вымя... Вы есть, наверное, хоти те, — Петропавел даже не успел осмыслить последнего заявления, а Гуллипут уже скомандовал: — Спуститесь в долину и идите к кусту, который на отшибе.

— На отшибе дерево, — возразил Петропавел.

— Хорошо, идите к нему. Я пойду следом.

Короткой колонной они спустились в долину. Возле дерева стоял транспарант:

«Яблоня. Куст».

«Почему куст? — подумал Петропавел. — Почему куст, когда это явно дерево!» Вблизи дерево оказалось липой.

— Угощайтесь, — предложил Гуллипут из-за спины. — Только пройдите немно го вперед, я тоже поем. Более или менее.

Петропавел прошел вперед и поинтересовался:

— Чем тут угощаться?

— Как чем? Плодами! Плодами воображения. — И Гуллипут аппетитно зачмо кал.

Петропавел пристально вгляделся в липу.

— Тут одни листья. Вы листья, что ли, едите? — спросил он наконец.

— Значит, у Вас нет воображения. Было бы воображение — были бы и плоды!

Почмокиванье Гуллипута не прекращалось.

— Вы бы хоть не чмокали так! — укорил его Петропавел, страдая. — Мне от этого тоскливо.

Сбоку, из-за спины Петропавла, протянулась рука, державшая нечто невообра зимое — огромный оранжево-голубой шар, очень отдаленно напоминавший манда рин, арбуз, дыню, ананас и гранат.

— Нате, — сказал Гуллипут, — ешьте тогда плод моего воображения.

Голодный Петропавел не задумываясь впился зубами в плод воображения Гул липута и в три присеста уничтожил этот плод.

— Спасибо, очень вкусно, — честно сказал он. — Не понимаю только, как такое могло вырасти на липе.

— На яблоне, — поправил Гуллипут.

— Это липа. Зачем вводить людей в заблуждение неправильной надписью?

— Чтобы было о чем подумать во время еды. Ничто не должно становиться при вычным: привычное превращается в обыденное и перестает замечаться. Этак можно вообще все на свете проглядеть: ведь нет ничего, что рано или поздно не стало бы привычным. Лучше всего, когда мы пытаемся выяснять суть даже того, что кажется очевидным. Интересные, доложу я Вам, случаются открытия.

— Какие же, к примеру? — не без сарказма спросил Петропавел.

— К примеру, такое: все верно и ничто не верно. Если, конечно. Вас это устроит...

Более или менее. Но Вас это вряд ли устроит: в Вашей голове сложилось представле ние о должном — с этим представлением Вы и идете в мир. Но что же Вы о нем знае те? А вот: яблоня — это яблоня, липа — это липа, большой — это не маленький, ма ленький — это не большой. Не слишком-то много... А жизнь подкрадется — и щелк по носу!.. Вы вот объясните этому кусту, что он — дерево. Прикажите ему быть таким, как надо Вам: эй, куст, цыц! Ты — дерево! Но ему, видите, ли, все равно, одобряете Вы его как куст или нет. Он не спрашивает Вашего мнения, не нуждается в Ваших реко мендациях, предписаниях, не нуждается в том, чтобы Вы отсылали его к стандарту, к норме... Вы для него — никто... Ему просто-напросто плевать на Вас. Как, впрочем, и мне. Более или менее.

Забыв о мерах предосторожности, Петропавел возмущенно обернулся, но уви дел только, как по дороге удаляется что-то большое или приближается что-то малень кое...

Глава Стократ смертен В ту же секунду Петропавел упал лицом вниз, не успев даже сообразить, что про изошло, но почуяв недоброе. И действительно: его принялись чем-то охаживать по спине. Это было совсем не больно, но причиняло беспокойство неприятного характе ра. Петропавел пару раз вскрикнул, — скорее, для порядка — и услышал: «Не ори: не дама!», причем голос был детский.

Петропавла явно с трудом перевернули лицом кверху. Перед ним стоял злато кудрый мальчонка лет пяти с черной повязкой на одном глазу и приветливо улы бался. Это он накинул на Петропавла лассо. Длинная розга валялась рядом. Ребенок держался за рукоять огромного ножа, воткнутого в землю неподалеку. Петропавлу сделалось нехорошо — и он неожиданно для себя подобострастно предложил:

— Хочешь, будем с тобой на «ты», мальчик?

— Я и так с тобой на «ты», — ухмыльнулся ребенок.

— Зовут-то тебя как?

— Дитя-без-Глаза, — беспечно ответил малыш и, выхватив нож из земли, одним махом рассек туловище проползавшей мимо гусеницы, по размеру напоминавшей длинный товарный поезд. Две части гусеницы расползлись в разные стороны и зажи ли там самостоятельно.

— Это которое у семи нянек? — догадался Петропавел.

Дитя-без-Глаза хмыкнуло:

— Смотри-ка, что вспомнил!.. Нет уже семи нянек. Умерли.

Последнее слово прозвучало весьма зловеще, и, начав волноваться, Петропавел спросил как мог безразлично:

— От чего же они умерли, мальчик?

— От страха, — неохотно сообщил тот, видимо, имея все-таки некоторое отно шение к смерти семи нянек. Потом подошел к Петропавлу и опять воткнул нож в землю, слева от него.

— Что ты собираешься делать? — струхнул Петропавел.

— Зарежу тебя и сожру, — сказало Дитя-без-Глаза и по-детски рассмеялось.

Петропавел затрясся и покрылся холодным потом.

— Ты ж еще маленький! — еле вымолвил он.

— Сожру тебя — и буду большой, — пообещало милое дитя и вынуло нож из земли.

— Нет, ты не сделаешь этого! Это очень жестоко!

— Пустяки, — снова рассмеялось дитя. — А впрочем... Я могу и не делать этого, если ты выполнишь три моих желания.

В ужасе от такого предложения Петропавел замотал головой, сразу представив себе, какие желания могут быть у этого ребенка. А ребенок, не обращая внимания на Петропавла, продолжал:

— У меня такие три желания: во-первых, я хочу есть, во-вторых, писать и, в-тре тьих, спать.

...С Петропавлом немедленно случилась истерика. Придя в себя, он сказал:

— Я выполню три твоих желания, только сначала развяжи меня.

— Нет, ты так выполняй, а то после опять связывать — это долго, — ответил смышленый малыш.

Петропавел задумался, потом произнес:

— Посмотри вокруг. Где-то тут поблизости яблоня. Если на ней что-нибудь рас тет, пойди и съешь это.

Яблоня оказалась в двух шагах. С интересом наблюдая за дальнейшими событи ями, Петропавел увидел, как ребенок подошел и выполнил его распоряжение. Ел он что-то мелкое — жадно и неаккуратно.

— Наелся? — спросил Петропавел, когда, по его мнению, ребенок съел один плод.

— Нет еще! — и Дитя-без-Глаза принялось срывать обильные, по-видимому, плоды собственного воображения. Наконец, оно удовлетворенно крякнуло:

— Порядок. Теперь писать.

— Зайди за дерево, — наставлял малыша Петропавел, — расстегни штанишки, а дальше все само собой получится.

Тот отсутствовал с полчаса, вернулся очень довольный и сказал:

— Ну, все. Теперь спать.

— Нет уж, — осмелел Петропавел. — Развяжи веревки, потом ложись, где хо чешь, и закрой глаза.

— Да я же пошутил! — засмеялось Дитя-без-Глаза. — Ты несвязанный лежишь.

Вставай!..

Петропавел попробовал встать — и действительно встал: веревки упали на зем лю. Дитя-без-Глаза уже мирно посапывало рядом. Тогда, как ни в чем не бывало, он двинулся восвояси и, почувствовав себя в безопасности, даже засвистел, но, как оказа лось, преждевременно, потому что из кустов тотчас вышел навстречу ему огромного роста седой старик с повязкой на одном глазу и маленьким фруктовым ножом в пра вой руке. Подойдя к Петропавлу, старик хихикнул и задал вопрос:

— Что такое «висит груша в темнице, а коза на улице»?

Петропавел не нашелся, как ответить.

— Это трудная загадка! — ухмыльнулся старик. — Отгадки ее не знает никто.

Даже я.

— Какой же смысл загадывать загадку, если никто не знает отгадки?

— Так чтобы узнать!.. — Старик выразил лицом недоумение. — Бессмысленно, скорее, загадывать загадку, отгадка которой известна. Но, так или иначе, ты не отга дал — и тебе придется умереть.

— Да вы что — сговорились, что ли?! — вырвалось у Петропавла. — Сколько можно с этим шутить?

А старик со словами: «Хорошенькие шутки, ничего не скажешь!» — неожиданно всадил фруктовый нож в грудь Петропавла.

«Я умираю», — как-то вяло, без испуга подумал Петропавел и упал навзничь.

Боли не ощущалось — ощущалось только некоторое неудобство в груди от присутс твия ножа, вонзенного по самую рукояточку. Петропавел, полежав на земле, с любо пытством спросил у старика:

— Вы убили меня?

Старик поправил повязку на глазу:

— Да не суетись ты! Лежишь себе на земле — и лежи. Не в земле же пока! Вот закопаю тебя — тогда и поймешь. — Он удалился в кусты, принес ржавую лопату и деловито спросил: — Где копать могилу?

Вытащив из груди сухой и холодный нож, Петропавел потер потревоженное место и сказал:

— Хватит паясничать, товарищ. Не смешно это.

— Пока не смешно — потом смешно будет, — пообещал старик, начиная рыть могилу где попало.

— Вас как зовут? — сменил тему Петропавел.

— Старик-без-Глаза.

Петропавел, вглядевшись в него, действительно обнаружил некоторое сходство с опочившим невдалеке младенцем.

— Это когда же Вы успели состариться? Вы ведь спали!

— Во сне, — не отвлекаясь, ответил Старик-без-Глаза. — А что?

— Времени маловато прошло, вот что!

— Не твое дело, сколько моего времени прошло! — Могильщик говорил уже из довольно глубокой ямы. — Ты бы лучше за своим временем следил, пока был жив.

Старик засунул руку в карман и извлек оттуда предмет, видимо, мешавший ему работать. Это была рогатка.

— Забавы золотого детства! — сентиментально вздохнул он и, смахнув слезинку, зашвырнул рогатку в кусты. Потом снова принялся копать, хотя в могиле мог бы уже разместиться небольшой областной центр.

Петропавел заглянул в могилу:

— Если это для меня, то довольно. У Вас глазомер плохой.

— Нахал, — спокойно заметил Старик-без-Глаза. — Я жизнь прожил! Пожил бы ты с мое... замечания-то делать!

— Ну, положим, с Ваше-то я пожил: времени, между прочим, одинаково про шло — как для Вас так и для меня, — Петропавел улыбнулся просвещенной улыб кой.

— Ты, малец, мое время с твоим не путай. Я за свое время всякого повидал, а ты за свое — обнаглел только. Да и что ты вообще о времени знаешь? Необратимость да непрерывность... На этом, милый мой, у нас далеко не уедешь. Рассказал бы я тебе, да ты умер уже, — и Старик-без-Глаза углубился в могилу.

Внезапно Петропавел отчаянно соскучился с этим стариком. Он махнул рукой и пошел себе восвояси, однако, не пройдя и нескольких шагов, услышал позади себя тяжелое дыхание — и вот уже Старик-без-Глаза загородил ему дорогу.

— Отойдите, — устало сказал Петропавел.

— Тебя могила ждет, — напомнил старик, вытирая руки о штаны. — Ты скончал ся. Вернись назад, в ДОЛИНУ РОЗГ.

— Куда вернуться?

— В ДОЛИНУ РОЗГ — это место, где мы с тобой познакомились и где ты потом умер.

Петропавел решительно двинулся в обход старика, не желая продолжать разго вор. Но тот цепко схватил Петропавла за руку и убедительно попросил:

— Пойдем...

— Да оставьте Вы меня в покое! — крикнул Петропавел. — Не драться же мне с Вами!

— Вот еще, драться! — возмутился Старик-без-Глаза. — Хорошенький пово рот! — Он ловко скрутил Петропавлу руки за спиной. Суставы хрустнули, сделалось ужасно больно.

— Да Вы что — с ума сошли? — взвыл Петропавел, корчась от боли.

— Это отдельный вопрос, — уточнил Старик-без-Глаза. — Сейчас мы не будем его обсуждать. Сейчас мы будем тебя хоронить.

Извивающегося Петропавла потащили к могиле.

Сопротивляться сильному старику было бесполезно.

— Я уже пригласил на твои похороны друзей, — объяснялся Старик-без-Глаза по дороге. — Они соберутся с минуты на минуту.

— Но я не хочу умирать! — возмущался Петропавел.

— Вопрос так вообще не стоит, — приговаривал непреклонный старик. — У тебя все в прошлом.

Петропавел поискал какой-нибудь веский аргумент, и ему показалось, что он на шел его:

— Но я же разговариваю!

— Не разговаривай, — снял противоречие Старик-без-Глаза.

Дело приняло совсем плохой оборот. Приходилось верить в серьезность стари ковских намерений.

— Нет, я одного не понимаю, — хорохорился несмотря ни на что Петропавел. — Почему именно меня надо хоронить?

— А кого ты еще можешь предложить? — заинтересовался Старик-без-Глаза.

— Да хоть Вас! — в общем, справедливо заметил Петропавел.

После некоторых раздумий Старик-без-Глаза покачал головой, еще дальше отво дя Петропавлову руку за спину.

— Меня нельзя. Во-первых, я гостей назвал. Нехорошо, если они придут, а я в мо гиле. Во-вторых, меня тут уже раз двести хоронили — так что это вряд ли кого-нибудь увлечет.

— Тогда, — заторопился Петропавел, — надо похоронить этого... как его... Плас тилина! То есть хотя бы одного из этих… пластилинов — пусть остальные живут. Их там пруд пруди!

— Неплохая идея, — одобрил Старик-без-Глаза и непоследовательно закон чил: — Но похороним мы все-таки тебя.

Они уже подошли к самому краю могилы. Старик-без-Глаза поднял глаз к небу и с уверенностью произнес: — Раба твоего могила исправит! — после чего изо всех своих нечеловеческих сил столкнул Петропавла в яму.

Естественно, тот немедленно начал выкарабкиваться оттуда, но своевременно получил от Старика-без-Глаза ржавой лопатой — хоть и не больно, но очень сильно.

Снова скатившись в яму и взирая оттуда на готового повторить удар старика, Петро павел оставил попытки выбраться и залег на дно.

Комочек земли сорвался с края могилы. Петропавел поглядел наверх и увидел над собой старое лицо Гнома Небесного. Тот с удовлетворением констатировал: — Упокоился! — и исчез из поля зрения.

Поблизости от могилы послышались голоса: кажется, друзья начали собираться.

Именно этого почему-то не выдержал Петропавел. Он выскочил из могилы и принял ся выкрикивать бессвязные и обидные слова:

— Бандиты! Убийцы! Мафия! Нашли себе развлечение — живых людей хоро нить!..

Петропавлу хотелось каждому сказать что-нибудь отдельно гадкое, но слова под бирались с трудом и со всей очевидностью не достигали цели. Когда он умолк, в ти шине прозвучал недоуменный вопрос Гуллипута:

— Чего он так разоряется?

— Ему очень дорога его жизнь, — мрачно пояснил Старик-без-Глаза.

— Разве ее у него отнимают? — еще больше удивился Гуллипут.

Тут уже вмешаться пришлось Петропавлу:

— Но если хоронят... если смерть, — значит, уже не жизнь, значит, жизнь отни мают!

— Успокойтесь Вы, — сказал Пластилин Мира в облике младенца с честным ли цом. — Кому нужна Ваша жизнь!.. А кроме того, для справки: смерть — это далеко не всегда не-жизнь, равно как и жизнь — далеко не всегда не-смерть. Бывает смерть, ко торая — жизнь, и жизнь, которая — смерть. И еще... почему Вы думаете, что смерть — это надолго?

— Ну, как же: человек ведь умирает только один раз! — Петропавел расхохотался бы, если б вопрос не стоял так трагически.

Шармен, оторвавшись от маленького человека, которого она лобзала, прижимая к земле, как бы между прочим заметила:

— Французы говорят, что всякая разлука — это маленькая смерть, — и снова вер нулась к своему занятию.

— А из того, что Сократ смертен, следует, что не Сократ — стократ смертен, — скаламбурил в обычной своей манере Ой ли-Лукой ли.

— Да ну его, в самом деле! — воскликнул вдруг Гном Небесный. — Он психован ный. Я же предупреждал, когда узнал, кого хороним, что не надо его хоронить! Как буд то больше уж и похоронить некого... Меня похороните: я очень люблю возрождаться, это так освежает!

— Да Вас сто раз хоронили! — вмешался Пластилин Мира. — Каждому хочется взглянуть на мир по-новому. Похороните меня: меня в этом облике еще никогда не хоронили!

— Можно, в конце концов, вообще никого не хоронить, — подало голос Белое Без мозглое.

— Я зря могилу копал? — обиделся Старик-без-Глаза.

— Почему зря? — продолжало Белое Безмозглое. — Пусть так постоит: была бы могила — желающие всегда найдутся!..

Пока шли эти препирательства, в атмосфере начали происходить волнения...

Тонкий и длинный, как игла, звук проткнул пространство.

* * * Высоко в горы вполз Уж и лег там — весь в белой пене, седой и сильный, с разбитой гру дью, в крови на перьях, сердито воя: «О, твердый камень!» Во тьме и брызгах пал с неба Сокол с коротким криком:

— Что, умираешь?

— Да умираю... — так Уж ответил, гремя камнями в бессильном гневе.

— Эх ты, бедняга, Уж, испугался! Две-три минуты — пустое место. Летай иль ползай — конец известен: все в землю лягут, все прахом будет...

Уж усмехнулся на эти бредни, собрав все силы и кровь омывши.

И крикнул Сокол:

— А ты подвинься! И вниз бросайся — скользя когтями по слизи камня, ломая крылья, теряя перья... хоть ненадолго!

Уж так ответил:

— Там нет опоры живому телу! Как мне там ползать, скользя по скалам? Мне здесь пре красно. Я сам все знаю!

И Сокол смелый вдруг встрепенулся и по ущелью повел очами, его измерил...

А Уж подумал о гордой птице тепло и сыро:

— Врага прижал бы я к ранам груди и захлебнулся б моей он кровью! О, счастье битвы!..

И трупа птицы не видно было б в морском пространстве...

Сказал и — сделал: привстал немного, сверкнул очами и прянул в воздух к свободной птице, и бился грудью!

В их львином рыке гремела песня, дрожали скалы от их ударов, в кольцо свернувшись...

И было душно, и пахло гнилью — должно быть, в небе. И дрогнул Сокол, и сам, как камень, упал на землю — с печальным ревом. А Уж подумал:

— Пожить приятно, коль он так стонет! Ласкает очи умерший Сокол, свернувшись в узел. — И рассмеялся: — Смешные птицы! Зачем такие, как он, умерши, смущают душу?

В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, гордясь собою: «О, смелый Сокол, пус кай ты умер!» Глава Священный ужас по ничтожному поводу Волнения всё происходили и происходили — в конце концов, все со страхом принялись озираться по сторонам.

— Это Он! — в ужасе прошептал Ой ли-Лукой ли и без перехода завопил: — Спа сайся кто может!

Поддавшись панике, Петропавел вслед за другими опрометью бросился к моги ле, крича на ходу:

— Там занято! Это моя могила! Ее для меня выкопали!

Ему удалось обогнать всех, даже стремительно молодевшего на бегу Старика без-Глаза, и исполинским прыжком Петропавел раньше других прыгнул в яму. Ос тальные упали на него сверху. Рядом сопел потный Гном Небесный, оказавшийся до вольно прытким.

— Что случилось? — спросил Петропавел у Гнома.

— Муравей-разбойник... приближается! Слышишь богатырский пописк? — еле выдохнул тот: маленький, он с трудом выдерживал вес стольких тел сразу.

— Что он с нами сделает?

— Ничего! — дрожа от страха, ответил Гном Небесный. — В том-то весь и ужас!

— Чего тогда ужасаться, если нам ничего не грозит? — прохрипел Петропавел полузадушенно.

— Это священный ужас, ужас наших предков! — Гном Небесный трясся, тем са мым позволяя Петропавлу хотя бы изредка перехватывать воздух.

— У вас у всех общие предки, что ли? — еле выдавил из себя Петропавел.

— Предки у всех общие, — понятно ответили ему. — Не думайте, что у Вас они какие-то уникальные. — Это был голос Белого Безмозглого. Петропавла неприятно поразило, что у него с Белым Безмозглым общие предки.

— Эй, вы там, внизу, заткнитесь! — раздался сверху голосок Дитяти-без-Глаза. — Не мешайте испытывать ужас!

— Да плевал я на ваш ужас! — разозлился Петропавел и нечеловеческим усили ем продрался наружу сквозь груду тел.

Творившееся снаружи потрясло его. Дул шквалистый ветер. Столетние дубы но сились над землей, вывороченные корнями наверх. Сверкала молния, гремел гром, шел ливень с градом, и валил снег. Началось землетрясение. В образовавшуюся непо далеку от могилы трещину затянуло окрестный лес. Откуда-то принеслась песчаная буря, а вслед за ней потекла раскаленная лава.

Петропавла шарахало из стороны в сторону, и он проклинал себя за то, что вылез из могилы. Виновника всех этих бедствий видно не было. Внезапно все стихло — и в зловещей тишине над миром раздался богатырский пописк: вакханалия прекрати лась. Петропавел огляделся вокруг: разрушения были чудовищными.

Тут над могилой показалось искаженное ужасом младенческое лицо Пластили на Мира. При виде Петропавла лицо осовело.

— Чего Вы вы-вы-вылезли? — заикаясь, белыми губами произнес чуть слышно Пластилин Мира.

— Хотел увидеть Муравья-разбойника, — Петропавел был точно пьяный.

Некоторое время Пластилин Мира омуравело глядел на него, потом свалился в могилу, — по-видимому, без чувств. В могиле долго было тихо, затем — внезапно — начался страшный гвалт, продолжавшийся час-полтора, и, наконец, один за другим все молча выбрались на поверхность. Лица их были торжественны и суровы.

После того как вышедшие из могилы построились в шеренгу по одному, вперед выступил Бон Жуан. Он произнес речь:

— О герой! Все мы выстроились перед Тобою в шеренгу по одному для того, чтобы выразить наше восхищение Твоим смелым и совершенно бессмысленным пос тупком. Ты, который еще несколько минут назад трясся за свою паршивую жизнь, явил нам всем образец отчаянной отваги и беспрецедентной глупости. Среди нас нет равных Тебе. Нашим большим коллективным разумом мы не смогли постичь, зачем Тебе, герою, понадобилось видеть Муравья-разбойника, когда при появлении его до статочно оттрепетать и стихнуть. Никому из нас никогда не приходила в голову эта уникально идиотская мысль — лицезреть Его. Сперва она показалась нам кощунствен ной, но потом общими усилиями мы вспомнили наше древнее предание, в котором высказано такое пророчество: «И придет бесстрашный и глупый человек, и поцелует Спя щую Уродину как свою возлюбленную, и пробудит Ее от сна» О герой! Мы поняли, кто тот бесстрашный и глупый человек. Это Ты...

Тут Бон Жуан вздрогнул: он вспомнил, что Петропавел — мужчина, а стало быть, разговаривать с ним не имеет смысла. Бон Жуан умолк и стал в шеренгу, из которой тотчас же вытолкнули почти вернувшегося из состояния омуравелости Пластилина Мира с помятым личиком.

Пластилин Мира тоже произнес речь.

— Ну, что ж... — начал он, и сам же себе ответил: — Да ничего! Случилось то, чего не случалось, а если и случалось, то другое. Среди нас нашелся тот, кого не было среди нас, но оказалось, что был. Это, как говорится, и радостно и грустно. Грустно потому, что его не было, а радостно потому, что оказалось, что был. Теперь у нас есть все основания сказать, что нет никаких оснований говорить, будто герои перевелись в наше время. Они, конечно, перевелись — и никто с этим не спорит, однако сегодня мы видим перед собой настоящего героя. Разумеется, в нем нет ничего от героя, но он герой, несмотря на это. То, что он герой, незаметно с первого взгляда. И со второго. И с третьего. Это вообще незаметно. Встретив его на улице, вы никогда не скажете, что он герой. Вы даже скажете, что никакой он не герой, что — напротив — он тупой и дрянной человечишко. Но он герой — и это сразу же бросается в глаза. Потому что главное в герое — скромность. Эта-то его скромность и бросается в глаза: она просто ослепляет вас, едва только вы завидите его. Он вызывающе скромен. Он скромен так, что производит впечатление наглого. Но это только крайнее проявление скромности.

Стало быть, несмотря на то, что в нем нет ничего, в нем есть все, чтобы поцеловать Спящую Уродину и пробудить Ее от сна. Я мог бы еще многое добавить к сказанному, но добавить к сказанному мне нечего.

Речь явно удалась — и все долго и возбужденно аплодировали. Аплодировал и Петропавел, хоть и не понял почти ничего — разве только то, что ему, кажется, дейс твительно придется целовать Спящую Уродину.

Все взгляды меж тем обратились к нему — стало понятно, что от него ждут ответ ного слова. Стояла благоговейная тишина.

Он так и произнес это слово — с большой буквы!

— Разрешите мне, — сказал Петропавел, — от имени... меня, — он не нашел, кого бы еще присовокупить к себе, — поблагодарить вас за оказанную мне честь и отказаться от нее.

После секундного молчания послышался ропот. По окончании ропота от шерен ги отделился Ой ли-Лукой ли.

— О герой! По-видимому, мы не были достаточно убедительны. Сказанное — сла бовато: отчетливо ощущается недостаток аргументов. Сейчас речь скажу я. Вот она.

Пункт первый, касающийся Вашей отваги... Что тут долго говорить? Вы отважны, как черт. Совершенно низачем, когда ничто не заставляло Вас вылезать из могилы и торчать около нее, Вы вылезли из могилы и торчали около нее. Я скажу так: это — бес страшие.

Пункт второй, касающийся Вашей глупости. Тут говорить можно и нужно долго, ибо глупость Ваша безгранична и необъятна, как Вселенная. Мы долго обсуждали это в могиле. Позвольте мне обосновать вывод, последовательно ссылаясь на наблюдения, сделанные присутствующими...

Бон Жуан отметил, что Вы способны только констатировать и начисто лишены возможности предполагать что бы то ни было. У Вас совершенно отсутствуют твор ческая интуиция и представление о возможных мирах. Вы имеете какие-то сведения исключительно о том, что есть, и не видите дальше собственного носа.

В беседе со мной Вы обнаружили не менее замечательные качества. Вы совер шенно не цените уникальности, — в частности, моей, — видите все лишь таким, како во оно на самом деле, плюете на воображение — особенно народное! — и демонстри руете полное отсутствие фантазии.

Белое Безмозглое охарактеризовало Вас как человека, абсолютно не понимаю щего асимметричного дуализма языкового знака: Вы придаете слишком большое зна чение словам, но при этом вовсе не видите сущности предмета.

Гном Небесный сказал, что Вы по любому поводу требуете объяснений и не мо жете самостоятельно развить ни одной мысли, боясь этого.

Судя по отзывам Пластилина Мира, Вы цепляетесь за видимость, ничего не хоти те знать о многообразии форм проявления жизни, презираете маскарад, не понимае те творческой силы противоречия и требуете, чтобы каждый отвечал за свои слова.

Со слов Гуллипута, Вам больше всего на свете дороги Ваши предубеждения — Вы чуть ли не рыдаете, когда лишаетесь их. Если Вы не понимаете чего-то, Вы объявляете это несуществующим. Вы состоите из одних стереотипов — в частности, в Вас силен стереотип восприятия пространства как исключительно трехмерного.

Дитя-без-Глаза (оно же — Старик-без-Глаза) отметило в Вас и стереотип воспри ятия времени: Вы имеете наглость судить о времени других на основании Ваших пред ставлений о своем времени. Кроме того, Вы очень высоко цените собственную жизнь и готовы пожертвовать чьей угодно ради сохранения своей. Вы не любите умирать, в то время как совершенно очевидно, что чем чаще человек умирает, тем интенсивнее он развивается и тем быстрее движется вперед. Отказ от прошлой жизни всегда про дуктивен.

Что касается Всадника-с-Двумя-Головами, то, один раз взглянув на Вас, он только плюнул и махнул рукой.

Но самое выдающееся — то, что отмечают все! — это Ваша умопомрачительная серьезность: именно благодаря ей Вы до сих пор не поняли, где находитесь, хотя на Вашем месте это уже давно понял бы любой. Это и Ежу понятно. Эй, Еж!

Из кустов, поломанных стихиями, немедленно вышел легендарный Еж.

— Тебе понятно? — спросил Ой ли-Лукой ли.

Еж кивнул и исчез в кустах.

— Вот видишь! — с укоризной произнес Ой ли-Лукой ли и закончил: — Я думаю, что привел убийственно сильные аргументы в пользу твоей, герой, отваги и особенно глупости, и убедил тебя, герой, в том, что именно ты, герой, должен поцеловать Спя щую Уродину и вписать одну из самых ярких страниц в нашу историю...

Что тут началось! Аплодисменты не смолкали часов шесть-семь, и это, естест венно, притупило у Петропавла остроту восприятия речи Ой ли-Лукой ли, а также негодование по ее поводу. Когда аплодисменты стихли, Петропавлу было уже нечего сказать: запал пропал. Единственное, на что его хватило, — это выяснить частности:

— По-вашему, поцеловать Спящую Уродину — награда или наказание?

— Награда! — мажорно грянул хор.

— А зачем нужно, чтобы она просыпалась? — ободрился он.

Все стройно пожали плечами.

— Но, проснувшись, она может и... ну, беспорядков наделать!

В ответ согласно закивали головами.

— Для чего же тогда ее будить? — это был главный вопрос Петропавла.

Стройный хор голосов с готовностью ответил:

— Есть такое слово — «надо»!

— А как, — осторожно поинтересовался Петропавел, — мыслятся мои действия дальше... после того, как я, допустим, ее поцелую?

Общество пришло в замешательство.

— Дальше?.. — взял на себя инициативу Гном Небесный. — Что же дальше... по целуете, разбудите — и все, насчет остального ничего не известно.

— Да как же, — бросился Петропавел в атаку, — можно предлагать совершить действие, последствия которого неизвестны? А если эта Уродина, проснувшись, нас всех тут пережрет!..

— Пусть попробует! Я сам ее зарежу и сожру, — охотно пообещало Дитя-без Глаза, а Белое Безмозглое печально констатировало:

— Ну, пережрет — так пережрет. Будем дальше жить — пережранными.

Петропавел собрался с духом и сделал заявление:

— Никакой Спящей Уродины я целовать не стану.

Общество посовещалось. Вперед выступил Ой ли-Лукой ли:

— Или целуй и буди Спящую Уродину, или катись отсюда!

— Я выбираю второе! — обрадовался Петропавел.

— Тебе никто не предлагал выбирать. — Ой ли-Лукой ли хмыкнул. — Второе предложение сделано для того, чтобы деликатнее сформулировать первое. Мы же все таки не хамы и понимаем, что минимальное число возможностей — две, а не одна.

— Так Вы издеваетесь! — понял Петропавел.

— Да ничуть! — хором ответили ему, а Гном Небесный продолжил за всех: — Дело в том, что первое предложение не существует без второго, равно как и второе — без первого.

— Значит, предложение здесь одно, а не два?

— Думай как знаешь, а Спящую Уродину целовать все равно придется. Иначе нельзя.

Обреченность в голосе Гнома Небесного насторожила Петропавла.

— Почему же придется? — спросил он с некоторым испугом.

— Потому что иначе тебе суждено навеки остаться тут, — и Гном Небесный тя жело вздохнул.

— Вы убьете меня... насмерть? — спросил Петропавел, теперь — с ужасом.

Гном Небесный слабо улыбнулся:

— Ты неисправим! У нас никого не убивают насмерть. А кроме того, тебе ведь уже сказали, что твоя паршивая жизнь никому тут особенно не нужна: и своя-то никому не дорога!.. Просто Спящая Уродина загораживает тебе путь домой: вот и необходимо, чтобы она пробудилась и освободила дорогу.

— Но я не проходил мимо Спящей Уродины по пути сюда! — в голосе Петропавла еще оставалась маленькая надежда.

— Путь сюда — это у нас не то же самое, что путь обратно: тут вообще не бывает путей обратно.

Петропавел стиснул зубы от невозможности жить и мыслить по-старому. И, сда вая позиции, он уже по-другому, жалобно и тихо, спросил:

— А большая она — эта Уродина?

— Не то слово! — отвечал ему хор. — Она немыслимой величины, неописуемой!

Ее и вообще-то видно только с расстояния километров в... несколько, а по мере при ближения взгляд уже не охватывает ее целиком.

— И что же, — ужаснулся Петропавел, — ее в какое-то определенное место цело вать надо? В... уста? — с трудом произнес он.

— Да нет, — пощадили его, — целовать все равно куда: куда придется — туда и целуй. Даже если с… нескольких километров ты выберешь себе точку, к которой бу дешь двигаться, то в пути ты эту точку потеряешь: на ней не удастся постоянно удер живать внимание. Если ты, конечно, не маньяк... Целуй — как получится.

— Ну, разве что... — частично согласился Петропавел. — Может, только чмок нуть с размаху — и дело с концом... Где она лежит-то хоть, эта ваша Спящая Уродина?

Где-нибудь поблизости?

— О, путь к ней долог и труден! — отозвался теперь уже один Гном Небесный. — Этот путь хорошо знает только Слономоська. Но и к Слономоське путь долог и тру ден.

— А кто такая Слономоська? — захотел узнать Петропавел.

— Не «кто такая», а «кто такой», потому что Слономоська — это мужчина. Он представляет собой помесь Слона и Моськи, если тебе это что-нибудь говорит. — Гном Небесный вздохнул. — В пути к нему можно и погибнуть — одна Дама-с-Каменьями чего стоит!

— Редкий характер! — вмешался Бон Жуан. — Огонь!..

Петропавел заскучал.

— И что же, мне одному придется идти? — с тоской спросил он.

— А чего тут идти? — Пластилин Мира — младенец с честным лицом — был в своем амплуа. — Пять минут — и ты на месте!

Петропавел, демонстративно отвернувшись от него, обратился к Гному:

— Значит, иначе никак?

Тот развел руками.

— Ну, ладно, — Петропавел решил проявить стойкость духа и беспечно спро сил: — Так в какую же сторону мне идти?

— Да в любую, — беспечно же ответили ему.

— Тогда — привет! — и он двинулся куда попало.

— Постойте! — окликнули его голосом Белого Безмозглого.

Он обернулся.

— Мне хотелось бы освободить Вас от одной трудности. Скажите, сколько будет дважды два четыре?

Все заинтересованно смотрели на Петропавла.

— Дважды два... четыре? — замялся тот. — Дважды два... это четыре и будет.

— Так-то и Ежу понятно! — воскликнул Ой ли-Лукой ли и предложил: — Поз вать Ежа?

Петропавел помотал головой: смышленого Ежа он уже однажды видел.

— Тогда Ваш вопрос не имеет смысла, — сказал он.

— Еще как имеет! — возразило Белое Безмозглое. — И ответ на него есть — даже несколько ответов! Например, такой... — Белое Безмозглое опасно зевнуло, но все обошлось. — Дважды два четыре — будет зеленая дудочка!

— Или колбасная палочка! — из могилы выпорхнул и, часто-часто махая малень кими сильными руками, устремился куда-то крохотный человечек.

— Или колбасная палочка, помните это! — согласилось Белое Безмозглое, а все, провожая улетавшего человечка взглядами, заволновались: «Летучий Нидерландец!..

Мы же забыли его там с Шармен! Бедняга!» — По-видимому, они любили Летучего Нидерландца.

Над могилой появилась голова Шармен. Петропавел сорвался с места и пулей помчался вслед за летящим невысоко над землей Летучим Нидерландцем, чье обще ство все-таки устраивало его больше, чем общество Шармен. В голове под управлени ем колбасной палочки звучала зеленая дудочка — и что делать с ними, Петропавел не знал. А под аккомпанемент этой зеленой дудочки понеслась за ним странная песня, начатая Ой ли-Лукой ли и подхваченная всеми:

«Спасибо нашей родине за Спящую Уродину!..» Глава Лото на лету Как ни странно, бегущему Петропавлу удалось догнать Летучего Нидерландца без особого напряжения: летел тот с такой же скоростью, с какой люди обычно ходят, и, кстати сказать, на очень небольшой высоте, а именно — на высоте роста Петропавла.

Оценив эти достоинства полета Летучего Нидерландца так, как они того заслу живали, Петропавел разрешил себе задать вопрос вслух:

— Простите, если Вы летаете на такой высоте и с такой скоростью, то зачем Вы вообще летаете?

Летучий Нидерландец остановился, некоторое время повисел без движения, не торопливо рассмотрел Петропавла и неточно процитировал:

— Рожденный ползать — понять не может.

Цитата, хоть и неточная, обидела Петропавла. Он сразу же замкнулся и долго брел замкнутым. Летучий же Нидерландец, насупившись, летел рядом. Петропавел ускорил шаг, а Летучий Нидерландец — полет, Петропавел замедлил шаг, Летучий Нидерландец — полет.

— Перестаньте меня преследовать, — строго сказал Петропавел.

— К сожалению, мы движемся в одном направлении, и, к еще большему сожале нию, нам одновременно приходят одни и те же мысли, — запальчиво возразил Летучий Нидерландец. — Я не приглашал Вас в спутники. Это Вы догнали меня и навязали мне неприятный разговор.

— Я рассчитывал, что он будет приятным, — не солгал Петропавел.

— Приятные разговоры с таких хамских вопросов не начинаются, — поделился опытом Летучий Нидерландец. — Хамить тоже надо уметь, — тут он подумал и при вел пример: — Ваще Бессмертный — вот кто умеет хамить! Впрочем, Вы сами услы шите... Он недалеко живет — в ХАМСКОЙ ОБИТЕЛИ.

— В ХАМСКОЙ ОБИТЕЛИ? Простите, кто бессмертный?

— Ваще Бессмертный, что значит — кто? — не понял Летучий Нидерландец.

— Он — Кощей?

— Он — мой друг, — противопоставил понятия Летучий Нидерландец.

— Одно другому не мешает, — растерялся Петропавел.

— Мешает! — Летучий Нидерландец отвернул от Петропавла голову и полетел так. Спустя некоторое время он проворчал: — Хочу — и летаю, стар уже — отчиты ваться!

— Извините, я не думал Вас обидеть... — Петропавел наконец понял, что задел Летучего Нидерландца за живое.

— А знаете ли Вы, — охотно заорал тот, — что это такое — когда душа в небо просится?

— Догадываюсь...

— А догадываешься — так лети рядом со мной! — приказал Летучий Нидерлан дец, по-родственному перейдя на «ты».

Петропавел усмехнулся, подумав о Ньютоне.

— Чего ты ждешь? — торопил Летучий Нидерландец. — Лети давай!

— Я не знаю, как... как начать...

— Так и начни: упади вперед и маши руками, только сильней, а то разобьешься.

Ну?.. Запустить тебя? — И Летучий Нидерландец отвесил Петропавлу такого подза тыльника, что тот действительно упал вперед. В эту же самую секунду Летучий Ни дерландец крикнул ему в ухо: — Руками маши, чтоб тебя!..

...Ощущение полета было ни с чем не сравнимым. Петропавел летел на высоте сантиметров тридцати от поверхности земли: луговые травы тихонько хлестали его по лицу. Несмотря на то, что приходилось затрачивать на полет колоссальные усилия, он испытывал настоящее блаженство. Движение было неровным и плохо координиро ванным. Летучий Нидерландец — почему-то то с одного, то с другого бока — коман довал что твой физрук:

— Спокойнее, спокойнее: вдох — вы-ы-ыдох, вдох — вы-ы-ыдох!

Когда руки совсем онемели, Петропавел мешком упал в траву и выразил свое теперешнее мироощущение сложно: он завыл, как зверь, и заплакал, как дитя. Рас трогался и Летучий Нидерландец, уронив поблизости от Петропавла одну светлую слезу и хрипло сказав:

— Неплохо. Поначалу даже я ниже летал.

«Хороший он все-таки мужик!» — подумал Петропавел и хотел было произнес ти это вслух, но не успел: его ослабленный организм нахально потребовал сна. А вы полнив требование организма, Петропавел уже не увидел над собой Летучего Нидер ландца. И — испугался: не исчезла ли вместе с Летучим Нидерландцем и способность летать? Чтобы проверить это, он вскочил с належанного места и упал вперед, сильно сильно замахав руками... Полет — продолжался!

Конечно, это был не в полном смысле слова полет: если бы Петропавел просто шел на своих двоих, он бы и то передвигался быстрее. Но не в скорости было дело и даже не в высоте... Ощущение полета — вот что составляло смысл мучительного этого перемещения. «Я орел!» — гордо подумал Петропавел, но тут со всего размаху не ожиданно врезался в дверь откуда-то взявшегося на его пути дома.

От удара головой дверь не открылась, зато все строение значительно подалось вперед. Петропавел, конечно же, не мог заметить этого: он без чувств лежал у порога.

Однако обитательница дома, кажется, заметила;

она распахнула дверь, которая от крывалась наружу, и возмущенно воскликнула:

— Милостивый государь, чайник бы свой пожалели!

Петропавел очнулся, но, увидев хозяйку, чуть было снова не лишился чувств. Она состояла из двух четко отграниченных друг от друга половин — левой и, естественно, правой, — причем, по всей вероятности, половины эти принадлежали раньше двум разным людям. Левая сторона была, несомненно, заимствована у красавицы: золотые кудряшки, трогательный серый глазок с длинными пушистыми ресницами, половин ка изящного носика и пунцовых губок безупречного рисунка, половина подбородка с половинкой ямочки, половинка точеной шеи, обольстительное плечико, прекрасные линии руки, талии, бедра, стройная ножка — во все это можно было бы без памяти влюбиться, если бы не правая сторона. Всклокоченные белобрысые патлы нависали над косеньким глазом, дальше следовали половина приплюснутого и, видимо, пе ребитого в бою носа, уголок толстых брюзгливых губ, шея в складках, свисающих с подбородка, могучее мужское плечо... ну, и так далее, до земли. Вертикальный шов на платье соединял кружевной сарафанчик с грубошерстным салопом, левая ножка была обута в серебряную туфельку, правая нога — в черный резиновый ботик. Обувь изобличала вопиющее несоответствие размеров...

Увидев Петропавла, хозяйка тоже сильно удивилась и тотчас принесла странные извинения:

— Простите великодушно: я думала, это Тупой Рыцарь, от которого я уже при пухла!

Все вместе — и дикое несоответствие частей, и странный лексический контраст, не говоря уже о голосе, невероятным образом совмещавшем в себе разные регист ры, — настолько ошарашило Петропавла, что тот не только не извинился, но и не поздоровался.

— Смежная Королева, — очаровательно противно улыбнулась хозяйка и, опять не дождавшись ответа, предложила: — Входите, пожалуйста, или уж тогда гребите отсюда!

Петропавел не смог выбрать ничего из предложенного и остался сидеть на зем ле.

— Вы лишились рассудка или просто прилично долбанулись? А может, Вы да тый? — осведомилась Смежная Королева.

Потрогав голову, Петропавел встал и поклонился: это было все, на что он ока зался способен. Смежная Королева по-разному пожала двумя плечами и вернулась в дом. Петропавел, как завороженный, последовал за ней. Стоило ему только закрыть за собой дверь, он ощутил легкий толчок, словно дом отделился от земли. Так оно и было: в единственной, правда, довольно обширной комнате начался сильный сквоз няк, поскольку вдоль всех четырех стен было вырублено немыслимое количество двер ных проемов при полном отсутствии дверей — кроме той, через которую они вошли.

Создавалось впечатление, что ты в беседке, открытой всем ветрам. «Как бы не выпасть отсюда!» — озаботился Петропавел, не зная, куда приткнуться понадежнее. Однако из мебели в комнате был только огромный, красного дерева трон: он стоял посереди не. На него села Смежная Королева, повесив себе на грудь простенькую, но любовно сделанную табличку с надписью «Смежная Королева» и пояснив:

— Это бейджик.

Петропавел кивнул.

— Могу ли я предложить Вам лечь на пол? — любезно спросила хозяйка и доба вила: — А то дрейфить будете. Вы ведь стремщик, наверное?

Дом сильно накренился — и Петропавел нехотя лег на пол.

— А Вы всегда так — автостопом? — Смежная Королева подождала ответа, сколько смогла, потом рассердилась: — Я не постигаю, что Вы за пассажир! Колитесь, наконец — или язык проглотили?!

Петропавел помотал головой и спросил невпопад:

— Почему Вы все время сквернословите?

— Сквернословлю? — удивилась она. — Во-первых, жаргон — не сквернословие.

А во-вторых, то, что сегодня считается жаргонным словечком... или даже нецензур ным, завтра может стать салонным выражением.

— Мне к Слономоське надо — а мы куда летим? — буркнул Петропавел.

— Ну вот, сразу с расспросами наезжает!.. — разочаровалась Смежная Короле ва. — Мне, в сущности, до фени, куда мы летим. Все равно сейчас Вам едва ли удастся сойти.

Петропавел вздохнул и, глядя на дверные проемы, поинтересовался:

— Что это у Вас тут все так распахнуто?

— Видите ли, это смежная комната — я сама балдею!

— Смежная — с чем?

— Не Ваше собачье дело, с Вашего позволения. — Она отвратительно мило под мигнула и снизошла: — Смежная — со всем миром! С первого раза не врубишься, но это кайф! — Смежная Королева прищурила левый глаз: — Но Вы, может быть, вооб ще не любите идею смежности? Или просто пока не въехали?

— Не въехал, — блеснул Петропавел. — Смежности, простите, чего — чему?

— Смежности, позвольте, всего — всему! Это в высшей степени соблазнительная идея — смежность, я от нее тащусь по всей длине!

Стилистические перепады в речи собеседницы, богатейшая мимика и пластика двух, казалось, не связанных друг с другом сторон не давали возможности сосредото читься.

— Тут фишка в том, — продолжала Смежная Королева, — что сама я — олицет ворение смежности. Я есть переход от сущего к должному... Или наоборот. У Тупого Рыцаря, это мой кавалер, просто шифер ползет при виде меня. Я иногда такие корки мочу!.. Вот почему, даже задумав исчерпать меня всю, он меня всю не исчерпает. И Вы не исчерпаете, — предупредила она. — Слабо Вам... шланг!

— Но я не собираюсь исчерпывать Вас всю!

— Это офигительно огорчительно... — безо всякой последовательности заметила собеседница. — А вот... чем я, по-вашему, владею как Смежная Королева?

Петропавел испугался ответственности и промолчал, а дама заключила:

— В общем-то, Вы — чмошник. Вас даже жалко.

Петропавел не знал, что такое «чмошник», но сердито сказал:

— Ну, это уж ни в какие ворота!..

— Обиделись? Отпа-а-ад! Я же не хотела Вас этим обидеть!

— Интересно, а что этим еще можно было сделать? Не польстить же мне!

— Ну, Вы загнули — польстить! Просто — констатировать факт. Вы ведь не буде те возбухать, если я позволю себе заметить, что Вы брюнет?

— Не буду, конечно, — Петропавел галантно поклонился. — Особенно если учесть, что я блондин.

— Ой, блонд!.. Голдовый! — Смежная Королева прижала руки к груди. — Но это все неважно. Смежность — вот что действительно важно. Нет ничего более клевого в мире, чем смежность. Но Вы — как Тупой Рыцарь: ему тоже не катит, когда я выска зываюсь о смежности. — Она заскучала и короткопалой правой рукой потрогала сим патичный золотой локон за левым ушком. — Вы вот не понимаете, чем я владею. А я ничем не владею! Класс? Мне это в лом — владеть. Я отличаюсь от Королевы Англии тем, что у меня нету Англии! — и она тошнотворно заразительно рассмеялась.

— Почему же тогда Вы вообще считаетесь Королевой?

— Вы, почтеннейший, уже достали меня своим занудством!.. Весь балдеж имен но в том, чтобы пребывать на границе, когда в поле твоего зрения — сразу обе сто роны: два государства, две идеи, а образ, который при этом создается в воображе нии, — один! — и это образ границы. — Должно быть, не увидев на лице Петропавла энтузиазма, Смежная Королева оборвала себя: — Ладно, довольно ля-ля! Не соблаго волите ли Вы составить мне партию в лото?

Петропавлу пришлось соблаговолить. Тогда Смежная Королева, соблюдая вся ческие предосторожности, сползла с трона и тоже легла на пол. Потом приподняла крышку люка и вынула детское лото. Петропавлу досталась картонка, на которой были нарисованы музыкальные инструменты. Смежной Королеве — картонка с изображе ниями овощей и фруктов. Он уже забыл, когда в последний раз играл в эту игру — во всяком случае, теперь она была ему совершенно не интересна.

Внезапно Смежная Королева осведомилась:

— Вас тут у меня не вырвет? У некоторых это от высоты бывает...

— Не беспокойтесь обо мне, — пресек заботу Петропавел.

— А то возьмите целлофановый пакет. — Она с опаской поглядела на него. — Что-то вид у Вас — атас полный!..

— Ничего, играем! — браво выступил Петропавел, и они принялись играть.

— Барабан! — объявила Смежная Королева, доставая из полотняного мешочка первую карточку.

— У меня! — обрадовался Петропавел, но, не обращая на него внимания, Смеж ная Королева положила барабан на свою картонку — в квадрат с изображением арбу за.

Петропавел сказал:

— Вы ошиблись. Барабан — это не овощ.

— Без Вас скользко! — огрызнулась Смежная Королева и достала вторую карто чку: — Флейта!

— Мое! — мрачно заявил Петропавел.

— Перебьетесь, если не возражаете, — и Смежная Королева положила карточку с флейтой на квадрат, в котором был нарисован гороховый стручок. — У меня уже два квадрата заполнено, я выигрываю! А у Вас — голяк. Улетная игра!

— Это нечестно,— сказал Петропавел.— Вы положили флейту на горох.

— А Вас это почему, мильпардон, так колышет?.. Дать Вам в репу? — и она тут же сильно ударила Петропавла по голове полотняным мешочком с карточками. По весу это был мешочек с дробью.

Петропавел чуть не вылетел в открытое небо. Он оторопело смотрел на бессо вестную партнершу, мысленно прощаясь с последними представлениями о том, как играют в лото.

— Ну, что Вы уставились, как баран Мюнхгаузен?.. Разрешите предложить Вам продолжить нашу увлекательную игру.

— Я не играю больше, — отклонил предложение Петропавел. — Это игра про тив правил.

Смежная Королева взглянула на него обворожительно косо:

— Я могла бы попросить Вас заткнуться и не знобить?.. Виолончель! — удар по лотняным мешочком повторился, и Смежная Королева захлопала в ладоши: — Смот рите, опять в кассу! — она положила карточку с виолончелью на изображение груши.

У Петропавла все плыло перед глазами, и он — скорее, машинально — прошеп тал сквозь слезы: «Моя виолончель...» — Потрясно все сходится! — Смежная Королева не услышала шепота. — А у Вас опять облом. Постойте-ка... почему Вы за меня не радуетесь? Может быть, Вы завист ник?

Петропавел, прикрыв голову руками, с отчаянием воскликнул:

— Вы что — чокнутая?!

— Любезнейший, фильтруйте базар! Перед Вами все-таки Королева!..

—...которая не способна отличить овощ от музыкального инструмента! Сначала разберитесь с Вашей картиной мира, а потом ложитесь играть! — Он схватил с карто нки Смежной Королевы карточку с виолончелью.

— Отвяньте, умоляю Вас! — завизжала партнерша, отнимая у него карточку, и ни с того ни с сего принялась яростно лягаться, норовя отпихнуть Петропавла к ближай шему дверному проему. — Вам в крейзу пора! Только попробуйте поднять на меня руку или ногу! — приговаривала она, толкая Петропавла сильной своей ступней. — Я пользуюсь правом неприкосновенности!

Пока Петропавел поспешно соображал, сможет он лететь на такой высоте или упадет и разобьется, Смежная Королева внезапно сникла и устало произнесла:

— Кончаем кипеж... Вы не творческий человек — Вы нормальный упитанный середняк, который так же разбирается в смежности, как свинья в мокасинах. Мне крайне прискорбно, что Вы такое фуфло... — Она вынула из мешочка следующую карточку. — Здесь бубен. Нате, положите его на бубен и испытайте радость идиота, знающего, что такое бубен. — Она вздохнула. — Надо же так скозлиться за какие-то десять минут!

Петропавел демонстративно и мстительно положил бубен на бубен.

— Надеюсь, Вы удовлетворены? — спросила Смежная Королева. — И что же, Вы в состоянии забалдеть от такой игры? Возьмите тогда весь мешочек и наяривайте в одиночестве. Вы какой-то совершенно завернутый...

— У каждой игры есть свои правила, — сухо напомнил Петропавел, принимая мешочек. — Дыня. Это, наконец, Ваше. Берите.

— Правила создаются по ходу игры, — возразила Смежная Королева. — А дыню положите себе на бестолковку. — Хорошеньким пальчиком левой руки она постуча ла Петропавлу по лбу, потом отползла к трону и воссела на него. — Я наигралась. Вы зашибенный партнер. Было прикольно до смерти.

— Не понимаю, чем Вы недовольны. — Петропавел из последних сил держал себя в руках. — Каждому ясно, что барабан, флейта и виолончель — музыкальные инструменты, а груша — фрукт… — Юноша! — в голосе Смежной Королевы прозвучала неизбывная скука. — Ни когда не следует держаться того, что каждому ясно. Нет никакого кайфа в том, чтобы повторять общепонятное. И интересно не то, что сечет каждый, а то, что сечешь ты один. — Она усмехнулась. — Кажется, мне везет... Еще один Тупой Рыцарь.

Тут со Смежной Королевой произошло нечто странное: правый глаз ее закрыл ся, правая рука безжизненно повисла на подлокотнике трона — и вся правая полови на уснула под мерные теперь покачивания летящего дома. Но левая половина бодр ствовала — и речь не прерывалась: она только выровнялась, лишившись элементов жаргона.

— Вы из породы тех, кто постоянно требует: «Давайте называть вещи своими именами!» При этом они уверены, что именно им дано знать подлинные имена вещей, хотя так же, как и другие, называют вещи невпопад. Но от других они отличаются тем, что всегда убеждены в своей правоте и в своем праве называть вещи так, а не иначе.

Не дай Бог кому-нибудь в их присутствии уподобить барабан арбузу, флейту — горо ховому стручку, а виолончель — груше. Тут же восстановят справедливость!.. И если даже вы сыграете для них на флейте горохового стручка какую-нибудь сонату ми-ми нор, они с пеной у рта станут доказывать, что гороховый стручок — не музыкальный инструмент. Такие люди всегда губили художников...

— Я не губил художников! — с негодованием воскликнул Петропавел.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.