WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Борис ХАЗАНОВ Ветер изгнания ImWerdenVerlag Mnchen 2006 СОДЕРЖАНИЕ Жабры и лёгкие языка........................................................................... 3 Старики ...»

-- [ Страница 2 ] --

В коридоре по-прежнему стояла мёртвая тишина, я не сомневался, что где-то здесь на полу лежит нагое обесчещенное тело. Ничего не обнаружив, мы поднялись этажом выше, в большой комнате сияла единственной лампочкой люстра, на столах лежали бумаги, рисунки, стояли бутылки из-под пива и кока-колы, за столами сиде ли куклы, изображающие мужчин, и держали на коленях кукольных женщин. В углу дрожал экран телевизора, передавали футбол. Окно было раскрыто настежь, может быть, то самое, у которого полчаса назад стояла компания в цилиндрах. Внизу я уви дел безлюдную улицу и человека на тротуаре перед арками банка, редкие машины сворачивали на театральную площадь, чёрное небо стояло над крышами зданий, над едва различимыми стрелами церквей;

город спал и грезил во сне, и мы все, люди и куклы, были его сновидением.

Дорогая,— спокойной ночи.

БУКВЫ (речь, произнесённая в Гейдельберге) От одного старого сидельца я слышал, что Бутырская тюрьма в двадцатых го дах получила премию на международном конкурсе пенитенциарных учреждений за образцово поставленное коммунальное хозяйство. Сейчас тюрьма пришла в упа док. Железные лестницы, железные воротники на окнах проржавели, в коридорах ва лится с потолка штукатурка. В камерах грязь. На ремонт нет денег. И можно понять ностальгические чувства, с которыми старые надзиратели, если они ещё живы, вспо минают золотой век благополучия и порядка. Можно представить себе, как они гово рят: а люди? Какие люди у нас сидели! Не то, что нынешняя сволота.

В моё время порядок сохранялся. Тишина, цоканье сапог. Шествие с надзирате лем по галерее вдоль ограждённого сеткой лестничного пролёта, впереди дежурный по камере несёт парашу. Никакой связи с внешним миром, ни радио, ни газет;

са мое существование застенка окутано тайной. Но зато тюрьма располагала превосход ной библиотекой. Непостижимым образом в абсурдном мире следователей, ночных допросов, карцеров, фантастических «дел» и заочных судилищ сохранялись реликты старомодной добросовестности. Раз в две недели в камеру входил библиотекарь. Арес танты могли заказывать книги по своему выбору.

Из обширного ассортимента наказаний, какие могло предложить своим обита телям это учреждение, худшим было лишение права пользоваться библиотекой. К счастью, следователи прибегали к нему нечасто. Возможно, они не могли оценить его действенность, так как сами книг не читали. Нетрудно предположить, что в эпоху рас цвета тайной полиции, в те послевоенные годы, когда страна испытывала особенно острую нехватку тюремной площади, когда спецкорпус, воздвигнутый при наркоме Ежове, был битком набит студентами, врачами, профессорами, евреями и тому по добной публикой, библиотека не могла пожаловаться на недостаток читателей. Быва ло так, что заказанного автора не оказывалось на месте. Библиотекарь приносил что нибудь выбранное наугад им самим. Это могли быть совершенно необыкновенные сочинения — диковинные раритеты, о которых никто никогда не слыхал. Попадались даже, о, ужас, сочинения врагов народа. Имена, выскобленные их учебников литерату ры, писатели, одного упоминания о которых было достаточно, чтобы загреметь туда, где обретались мы, и — получить возможность их прочесть. Тюремная библиотека пополнялась за счёт литературы, изъятой при обысках и конфискованной у владель цев. Книги отправлялись в узилище следом за теми, кто их написал.

Дожив до двадцати одного года, я не удосужился прочесть многого. Я не чи тал даже «Братьев Карамазовых». Теперь их принесли в камеру, два тома издания 1922 года, перепечатка с дореволюционных матриц. Старомодная печать, староре жимная орфография. Архаические окончания прилагательных. Буквы, вышедшие из употребления.

С тех пор утекло много воды. Достоевский перестал быть полузапретным ав тором. Но для меня он остался тюремным писателем. Он остался там, в старых изда ниях, потому что в новых я не умею читать его с былым увлечением. Новый шрифт и современное правописание высушили эту прозу, уничтожили её аромат. Перелитое в новые меха, вино лишилось букета. Я убедился, что печать заключает в себе часть ху дожественного очарования книги. Печать хранит нечто от её содержания — я думаю, это заметили многие. Я утверждаю, что орфография и набор составляют особое изме рение текста, новый рисунок букв слегка меняет его смысл. Отпечатанный современ ным шрифтом, классический роман странно и невозвратимо оскудевает. Совершенно так же, как женщина, остриженная по последней моде, одетая не так, как при первой встрече, неожиданно теряет всю свою прелесть, таинственность и даже ум.

В Туре, в Северо-Западной Франции, над входом в скрипторий монастыря св. Мартина, начертан латинский гексаметр: Est opus egregium sacros iam scribere libros.

Славен труд переписчика священных книг. «Переписанное вами, братья, и вас делает в некотором отношении бессмертными... Ибо святые книги, помимо того, что они свя ты, суть постоянное напоминание о тех, кто их переписал»,— говорится в сочинении гуманиста XV века Иоанна Тритемия «Похвала переписчикам».

Быть может, 42-строчная Библия Гутенберга, оттиснутая на станке с подвижны ми литерами, не вызвала восторга у первых читателей. Можно предположить, что они испытали такое же чувство, как учёные александрийцы третьего века, впервые увидевшие пергаментный фолиант вместо папирусного свитка. Старый текст в новом оформлении неуловимо исказился.

Я люблю письменность. Я люблю типографские литеры. С отроческих лет меня зачаровывала фрактура, так называемый готический шрифт, я разглядывал твёрдые тиснёные переплёты и титульные листы немецких книг, любовался таинственной красотой изогнутых заглавных букв с локонами, и с тех пор «Фауст» для меня немыс лим, невозможен вне готического шрифта. В новом облачении пресной, будничной латиницы доктор и его спутник стали выглядеть, словно разгримированные актёры.

Всё, что пленяло воображение, манило и завораживало, как знак Макрокосма, в кото рый вперяется Фауст, сидя под сводами своей кельи, предчувствие тайны, предвестие истины — всё пропало! Трезвость печати уничтожила мистику текста.

Я любил с детства изобретать алфавит, исписывал бумагу сочетаниями неви данных букв, придумывал надстрочные знаки и аббревиатуры, воображая, что в этих письменах прячется некий эзотерический смысл, и мне казалось, что письмо пред шествует информации: не смысл сообщения зашифрован в знаках алфавита, но сами знаки порождают ещё неведомый смысл. Не правда ли, отсюда только один шаг до веры в магическую власть букв, до обожествления графики.

Из трактата Sefer Jezira (Книга творения), который в некоторых рукописях носит название «Буквы отца нашего Авраама», отчего и приписывался прародителю Авраа му, на самом же деле сочинён в середине первого тысячелетия нашей эры,— из этого трактата можно узнать, что Бог создал мир тридцатью двумя путями мудрости из двадцати двух букв священного алфавита.

Из трёх букв сотворены стихии: воздух, огонь и вода. Из семи других букв воз никли семь небес, семь планет, семь дней недели и семь отверстий в голове человека.

Остальные двенадцать букв положили начало 12 знакам зодиака, 12 месяцам года и 12 главным членам человеческого тела.

«(Бог) измыслил их... и сотворил через них всё сущее, а равно и всё, чему надле жит быть созданным». Буквы — элементы не только всего, что существует реально, но и того, что существует потенциально. Подобно тому, как в алфавите скрыто всё мно гообразие текстов, включая те, что ещё не написаны,— в нём предопределено всё тво рение. Алфавит — это программа мира. Ибо творение не есть однократный акт. Тво рение продолжается вечно. И вот, дабы приобщиться к акту творения, нужно сделать последний шаг: «взойти к Нему», как сказано в XXIV главе Книги Исход,— облечься в четырёхбуквенное Имя божества.

Французский писатель, нобелевский лауреат Эли Визел рассказывает хасидскую легенду о «господине благого Имени» — Баал Шем Тов,— который решил восполь зоваться своей властью, чтобы ускорить пришествие Мессии. Но наверху сочли, что время для этого не пришло, чаша страданий всё ещё не переполнилась. За своё нетер пение Баал Шем был наказан.

Он очутился на необитаемом острове, вдвоём с учеником. Когда ученик стал про сить учителя произнести заклинание, чтобы вернуться, оказалось, что рабби поражён амнезией: он забыл все формулы и слова. «Я тебя учил,— сказал он,— ты должен пом нить». Но ученик тоже забыл всё, чему научился от мастера, кроме одной единствен ной, первой буквы алфавита — алеф. «А я,— сказал учитель,— помню вторую — бет.

Давай вспоминать дальше.» И они напрягли свою память, двинулись, как два слепца, держась друг за друга, по тропе воспоминаний, и припомнили одну за другой все двадцать две буквы. Сами собой из букв составились слова, из слов сложилась волшеб ная фраза, и Баал Шем вместе с учеником возвратился домой. Мессия не пришёл, но зато они могли снова мечтать и спорить о нём.

Из фраз и слов, из знаков алфавита построен мир нашей памяти, и буквы на камне, под которым я буду лежать, обозначат нечто большее, нежели чьё-то имя, вы резанное на нём.

ЧЁРНОЕ СОЛНЦЕ ФИЛОСОФИИ Измучен жизнью, коварством надежды Когда им в битве душой уступаю, И днём, и ночью смежаю я вежды И как-то странно порой прозреваю.

И так прозрачна огней бесконечность, И так доступна вся бездна эфира, Что прямо смотрю я из времени в вечность И пламя твоё узнаю, солнце мира.

Я получил в подарок ко дню рождения два изящных томика — трактат Артура Шопенгауэра «Die Welt als Wille und Vorstellung» ;

мне было 17 лет. Странным образом эти книжки уцелели во всех передрягах моей жизни.

А. Шопенгауэр «Мир как воля и представление» (нем.).

Стихи Фета «Измучен жизнью, коварством надежды...» можно посоветовать пе речитать каждому, кто хотел бы познакомиться с философией Шопенгауэра, вернее, со стилем его мышления. Фет, как все знают, переводил Шопенгауэра. Стихи в свою очередь снабжены эпиграфом из «Parerga und Paralipomena», сборника небольших про изведений с трудно переводимым греческо-немецким названием, что-то вроде «Напи санное между делом и то, что осталось»,— философ издал его незадолго до смерти. По русски эпиграф к стихотворению Фета звучит так: «Равномерность течения времени во всех головах убедительней, чем что-либо другое, доказывает, что мы все погружены в один и тот же сон, и более того, что этот сон видит Одно существо».

Я не приглашаю читателя логически продумать эту мысль, хотя она сформули рована по правилам логики. Достаточно, если он заглянет в неё, как заглядывают с обрыва в воду, и почувствует головокружение. Можно ли представить себе более оше ломляющую идею, чем онтологизация сна, предложение взглянуть на действитель ность из сна, из опрокинутого мира представлений, чтобы убедить себя, что именно он реален, а реальность — сон?

А вот другая цитата: «Понять, что такое вещь в себе, можно только одним спосо бом, а именно, переместив угол зрения. Вместо того, чтобы рассуждать, как это де лали до сих пор, с точки зрения того, кто представляет,— взглянуть на мир с точки зрения того, что представляется». Вещь в себе, понятие, обычно связываемое с именем Канта, означает реальность, о которой мы можем судить, но которую мы не в силах постигнуть, запертые в клетке нашей субъективности. Все попытки прорваться к дейс твительности наталкиваются на эту преграду. Шопенгауэр предлагает не заниматься бесплодным сотрясанием клетки, но посмотреть на неё оттуда, глазами мира, о кото ром мы лишь грезили здесь.

И ещё один образец такого же образа мыслей: «метафизика любви». Так назы вается знаменитая 44 глава второго тома «Мира как воли и представления». «Воля к жизни,— говорится там,— требует своего воплощения в определённом индивиду уме, и это существо должно быть зачато именно этой матерью и только этим отцом...

Итак, стремление существа, ещё не живущего, но уже возможного и пробудившего ся из первоисточника всех существований — жажда вступить в бытиё — вот то, чем в мире явлений представляется страстное чувство друг к другу будущих родителей, тех, кому предстоит дать ему жизнь и для которых ничто другое уже не имеет значения».

Томящееся небытиё стучится в мир, точно в запертую дверь. Но это жаждущее быть небытиё — есть не что иное, как сверхреальность.

Никогда больше перемена точек отсчёта не станет таким откровением. Ни в каком другом возрасте всё это мирочувствие, вся эта мифология, в сущности, очень древняя, не способны так одурманить и заворожить, как в юности. Томас Манн был прав, говоря, что Шопенгауэр — писатель для очень молодых людей. Ведь он сам был молод, когда пригубил от волшебного напитка его философии,— как молод был и тот, кто изготовил это питьё.

Шопенгауэр родился в Данциге двести с небольшим лет назад, он был сыном бо гатого и просвещённого купца, который ненавидел Пруссию и переселился в Гамбург, когда Старый Фриц получил во владение Данциг в результате второго раздела Польши.

В Гамбурге Шопенгауэр-старший погиб от несчастного случай (возможно, покончил с собой), оставив сыну приличный капитал. Хотя впоследствии часть состояния пропа ла из-за того, что прогорел банк, это было всё же завидное время, когда можно было спокойно прожить целую жизнь на отцовские деньги в достатке и независимости, пре зирать политику и не пускать к себе на порог хищное государство, как не пускают сом нительного визитёра. Шопенгауэру исполнилось тридцать лет, когда он предложил издателю Брокгаузу в Лейпциге рукопись трактата, сочинённого в два или три года в порыве необычайного воодушевления. Это было в марте 1818 года.

Он обещал издателю верную прибыль. «Мой труд — это новая философская сис тема, то есть новая в полном смысле слова... ничего подобного ещё никогда не прихо дило в голову ни одному человеку». Гонорар, который он требует,— сущие пустяки:

40 дукатов.

Книга была отпечатана под новый 1819 год, и за полтора года удалось продать сто экземпляров. После чего, как было сообщено автору, спрос прекратился. Тираж пролежал без движения пятнадцать лет и, наконец, пошёл в макулатуру. Шопенгауэр пытался состязаться с Гегелем в Берлинском университете и вновь потерпел фиаско: на лекции Гегеля студенты валили толпами, а на курс, объявленный Шопенгауэром, за писалось два или три человека. Пережив несколько более или менее неудачных рома нов (некая горничная даже родила ему ребёнка, который вскоре умер), съездив дважды в Италию, рассорившись с матерью, раззнакомившись с Гёте, философ, в конце кон цов, обосновался во Франкфурте и жил там до самой смерти, одинокий и обозлённый на весь мир;

гулял с пуделем и восхищался его интеллигентностью, играл на флейте, обедал в лучшем ресторане и совершенствовал свою систему. Он хотел быть похожим на Канта, которого ставил очень высоко — на второе место после Платона,— но Кант не был мизантропом, не был пессимистом, сладострастно расписывающим мизерию человеческой участи, и не был сибаритом, как Шопенгауэр;

Кант вставал до рассвета и умел обходиться очень немногим;

что же касается собственно философии, то, выйдя в общем и целом из Канта, Шопенгауэр ушёл от него достаточно далеко, и притом не «вперёд» и не «назад», а в сторону, точнее, на Восток: к индийской Веданте.

Всё же он дожил до дней своей славы и сравнивал себя с рабочим сцены, который замешкался и не успел вовремя уйти, когда поднялся занавес. Бывают люди, оставши еся в памяти молодыми, несмотря на то, что они дожили до седин, а других помнят стариками, словно у них никогда не было юности. Шопенгауэр, чьё имя ставят обыч но рядом с именами Ницше и Вагнера, воспринимается как их современник, между тем как его система — ровесница совсем другой эпохи. На немногих дагерротипах он выглядит старцем с недобрым прокурорским взглядом, с двумя кустами волос вокруг лысины и белыми бакенбардами, и этот образ привычно связывается с его сумрачной философией, которая на самом деле была продуктом весьма небольшого опыта жиз ни и отнюдь не стариковского ума.

Кое-что помогло этому позднему театру славы: разгром революции 1848 г., кру шение надежд (русский читатель вспомнит Герцена), конец революционной, юношес кой эпохи в широком смысле слова, закат гегельянства, утрата интереса к политике, упадок веры в историю. Но главное действие произвели качества его прозы, необыч ный для академической немецкой традиции литературный дар «рациональнейшего философа иррационализма», как назвал его Томас Манн, блеск стиля, похожий на блеск чёрных поверхностей, контраст между тёмно-влекущей мыслью и классически ясным языком. Да и просто то обстоятельство, что второй том «Мира как воли...», выпущенный спустя четверть века после первого тома, оказался более доступным для публики, вроде бокового входа, через который впускают экскурсантов во дворец. Ме тафизика гениальности, метафизика пола, смысл искусства, учение о музыке — сю жеты, которые вновь обрели притягательность в эпоху позднего романтизма. Всё это сделало Шопенгауэра властителем дум на многие десятилетия;

и ледяное дыхание этого демона доносится до нашего времени.

Успех «Parerga» и особенно «Афоризмов житейской мудрости», книги, которую теперь уже мало кто читает, превратил одинокого мудреца в салонного оракула. Не остался незамеченным особый неуловимый эротизм этой философии, к которому об щество становилось восприимчивей по мере того, как близился закат столетия, fin de sicle. Атака на женщин и ненависть к университетским профессорам принесли фи лософу почти скандальную популярность. «Только мужской интеллект, опьянённый чувственностью, мог назвать прекрасным этот низкорослый, широкобёдрый, корот коногий пол...» и т. д. «То, что скоро моё тело будут грызть черви, с этим я ещё могу смириться;

но вот то, что мою философию начнут глодать профессора,— от этой мыс ли меня бросает в дрожь».

Чуть ли не все комментаторы считали своим долгом указать на несоответствие возвышенного духа этой философии человеческому облику её создателя;

однако я по дозреваю, что противоречие не так уж велико. В том, что он производил впечатление малоприятной личности, сомневаться не приходится. Кое-какие истории приводят ся в качестве улик. В Берлине, в начале 20-х годов, философ повздорил с соседкой, сорокасемилетней швеёй;

дело дошло до рукоприкладства, кажется, он спустил её с лестницы. Суд оштрафовал его на 20 талеров. Швея, однако, утверждала, что получи ла увечье. Адвокат раздул дело до каких-то невероятных масштабов, на банковский счёт Шопенгауэра был наложен арест, кончилось тем, что он должен был выплачи вать этой даме пожизненную пенсию. Когда через двадцать лет она скончалась, он за писал в приходно-расходную книгу двойной латинский каламбур: obiit anus, abiit onus (старуха померла, свалилось бремя), прелестно венчающий всю историю. Можно вспомнить ещё несколько подобных анекдотов, не свидетельствующих о примерном поведении. Но что они доказывают? Люди всегда судили об этом человеке со стороны.

Одинокий в жизни, он был одинок и в историческом смысле, как подобает мыслите лю, обогнавшему своё время. Одиночество приводит в согласие, что бы там ни говори ли, его жизнь и его мысль.

Устарела ли философия Шопенгауэра? Не более, чем устарел весь XIX век.

Не больше, чем устарели Гёте и Толстой. Две черты обличают в Шопенгауэре «классика»,— другими словами, делают его философию принадлежностью прошлого:

системность и тотальность. Притязание на всеобъемлющую и окончательную истину, уверенность мыслителя в том, что в его руках — универсальный ключ к миру. Система Шопенгауэра — воспользуемся современным термином — это метанаррация, гранди озное метаповествование. К такой серьёзности мы больше не способны.

Философия эта изложена в первом томе «Мира как воли и представления», от части в книге «О воле в природе». Второй том и всё остальное — лишь дополнения, так или иначе развивающие интеллектуальный миф,— автокомментарий, мысли по разному поводу, громы и молнии, стариковское брюзжание, облачённое в изящный литературный наряд.

Что такое мир, что мы можем о нём знать? Всё сущее вокруг нас есть, собственно, не сам мир, не вещи сами по себе, а наши представления о них. Восприятие неотделимо от того, что воспринимают,— субъект и объект не существуют друг без друга. Никуда из этого круга не вырвешься. Утверждение, будто единственная реальность — это моё «я», достойно умалишённых, что же касается его противоположности, материализма, то и он попадает в ловушку. Философ-материалист берёт как некую изначальную дан ность материю, прослеживает её развитие от низших форм к высшей — человеческому разуму, и тут до его ушей доносится хохот олимпийцев, заставляющий его очнуться, как от наваждения, от своей на вид такой трезвой и реалистической философии: ведь то, к чему он пришёл, чем он кончил,— познающий интеллект — было на самом деле исходным пунктом его рассуждений! Ум, интеллект — вот кто придумал материю и всё прочее. Итак, представление есть первый и последний философский факт, и пока мы остаёмся на позициях представления, мы не прорвёмся к первичной, подлинной действительности.

Но есть выход. Существует возможность постигнуть мир, вырвавшись из замкну того круга представлений, и эту возможность предоставляет нам элементарный опыт, на который вся мудрость мира не обратила внимания. Философия приковалась к ин Лат. (ср. «баба с возу — кобыле легче»).

теллекту, как Нарцисс — к зеркалу вод;

для Декарта мысль — венец бытия, Спиноза, вслед за Ветхим Заветом, даже акт любви величает познанием. У Канта ограничен ность разума — клетка, из которой он жадно взирает на мир: неудачный роман с дейс твительностью, неутолённое вожделение интеллекта. Между тем есть одна вещь, о су ществовании которой мы можем судить непосредственно, вне связи с интеллектом, это — наше тело. Моё собственное тело. Оно не только объект, доступный для меня, как все объекты, в акте представления. Но оно в то же время — и я сам. Тело есть ens realissimum, наиочевиднейшая реальность.

Как всякий объект, его можно описывать, анализировать, объяснять;

в мире пред ставлений это — физическое тело. Но, как уже сказано, эта реальность — не только объект. Она не только «представляет собой» что-то, не просто что-то «означает»,— она есть. Постигаемое в этом качестве, изнутри, по ту сторону всех представлений, моё тело, средоточие желаний, влечений, вожделений, оказывается не чем иным, как во лей. Воля — вот волшебное слово.

Далее следует мыслительная операция, известная под названием «умозаключение по аналогии». Здесь уместно вспомнить восходящее к поздней античности сопостав ление микро- и макрокосма. Микрокосм, или малый мир,— человек — есть отраже ние макрокосма, то есть Вселенной. Постижение сущности собственного тела — ключ к познанию мира в целом. Как и тело, мир дан нам в представлении. Как и тело, мир должен быть чем-то ещё кроме нашего представления о нём. Чем же? Бесконечное разнообразие объектов, множественность живых существ, небо созвездий — таков этот мир, но лишь как объективация некоторой сущности, ни к чему не сводимой, вечной, не имеющей начала и конца. По ту сторону представления, за порогом ил люзии, под переливчатым покрывалом Майи — мир всегда и везде один и тот же, мир — «то же, что ты»: воля.

Всякий объект подчинён «четвероякому закону достаточного основания»: чтобы существовать, объект должен быть (находиться в пространстве и времени), подлежать закону причинности (быть следствием или причиной чего-либо), должен быть познава емым, наконец, если это живое существо, должен подчиняться закону мотивации. Но всё это относится лишь к миру объектов. Вещь в себе — воля — не нуждается ни в ка ких raisons d’tre, ничем не обусловлена и не обоснована. Она сама — условие и основа бытия, вернее, она и есть бытиё. Мировая воля не знает ни времени, ни пространства, беспричинна, неуправляема и всегда равна самой себе. В таком понимании воля — не совсем то или даже совсем не то, что обычно подразумевают под этим словом: не ус тремлённость к какой-то цели, не свойство кого-то или чего-то, человека, зверя или божества. Воля есть тёмный безначальный порыв — воля к существованию.

С этого момента вдруг становится ясно, что все предыдущие рассуждения — ис кусно построенные леса, скрывающие сооружение, ради которого они были сколо чены. Логическое предварение философско-музыкального мифа. Многих увлекла и очаровала метафизика Шопенгауэра,— список этот велик, от Вагнера и Ницше до Пруста, Томаса Манна, Беккета, Борхеса, в России к нему надо прибавить Фета, Льва Толстого, Андрея Белого, Юлия Айхенвальда и мало ли ещё кого. Во всяком случае, для них она была не столько рассудочным построением, сколько авантюрой художес твенного ума, переживанием, близким к тому, которое производит искусство.

Вместе с философом вы стоите на берегу чёрного океана, вы вперяетесь в без донную первооснову мира. Вас окружает «пылающая бездна», как сказано в одном стихотворении Тютчева, написанном в 1830 году, когда никому не приходило в голову ничего подобного, разве что философу-мизантропу, о котором наш поэт в те годы, конечно, не знал, хотя оба какое-то время жили в одном городе (Мюнхене).

Причина, основание, мотив (фр.) Вы живёте сверхжизнью вашего подсознания;

вы находитесь в пространстве сна и постигаете то, о чём не ведают в дневном мире: что этот сон и есть последняя, без условная действительность. Ночь мира, бушующее чёрное пламя, безначальная воля своевольна, неразумна и зла. И если в уме человека эта воля достигла самосознания, то лишь для того, чтобы втолковать ему, что он безделка в её руках, что его сущест вование бессмысленно, безрадостно, безнадёжно. И вообще лучше было не родиться, это знали ещё древние — Феогнид и Софокл. Жизнь — это смена страдания и скуки, скуки и страдания. «Our life is a false nature»,— говорит почитаемый Шопенгауэром лорд Байрон,— наша жизнь — недоразумение. И даже самоубийство не обещает ни какого выхода.

И всё же есть возможность уйти. Есть даже две возможности. Одно из решений — погасить в себе волю, отказаться от всех желаний, иллюзий, надежд.

Погрузиться в нирвану, как учил Сиддхарта, прозванный Буддой. Об этом поёт Брюнгильда в финале тетралогии «Кольцо Нибелунга», когда горит дом богов Валгалла и надвигаются сумерки мира. Известно, что Вагнер переписал конец. Пер воначально в тексте оперного либретто стояло: «Племя богов ушло, как дыхание;

я оставляю мира без властителя... Ничто не дарует счастья. И в скорби, и в радости блаженство — только любовь».

Эти стихи были заменены другими. В окончательном варианте Брюнгильда, пе ред тем верхом на коне броситься в огонь, восклицает:

«Я не веду больше на пир Валгаллы! Знаете ли вы, куда я иду? Я покидаю дом же ланий, я навсегда ухожу из мира наваждений, врата вечного возрождения я закрываю за собой. В заветный край, где нет обольщений, к цели всех странствий, покончив с круговращением жизни, ныне устремляется Видящая. Блаженный итог всегдашнего, вечного, знает, как я его достигла? Горчайшая мука любви отверзла мне очи. И я уви дела, как гибнет мир».

Но и это ещё не венец всех рассуждений;

главное, по закону художественной композиции, припасено под конец. Другая возможность, кроме аскезы, вырваться из под ига мировой воли — та, которую выбрал сам Рихард Вагнер и к которой прибли зился Шопенгауэр — художественное созерцание, искусство. Несколько неожиданно философ, который развенчал человеческий разум, низведя его до лакейской роли прислужника воли (мы бы сказали — исполнителя велений подсознания), возвраща ет человеку его достоинство. Философия, которая хочет постигнуть, но не объяснить мир (и уж тем более — не переделать его, как требовал Маркс,— мир не передела ешь), не могла не увидеть в искусстве своего рода герменевтику бытия. Однако дело не только в том, что взгляду художника открывается то, что недоступно науке,— «чистая объективация воли», платоновская идея. Дело в том, что художественное созерцание превращает человека в незаинтересованного зрителя. Художник обретает свободу. Не от государства, не от общества — всё это пустяки,— свободу от злосчастной воли. «Он их высоких зрелищ зритель».

Теперь — и в заключение — нужно сказать о музыке. Насколько Вагнер превоз носил философию Шопенгауэра, настолько её творец пренебрёг музыкой Вагнера.

Отверг преданнейшую любовь. Это бывает. «Поблагодарите вашего друга за то, что он прислал мне своих Нибелунгов, но право же, ему не стоит заниматься музыкой.

Как поэт он талантливей... Я остаюсь верен Россини и Моцарту!» Эта отповедь была передана через третье лицо. На склоне лет франкфуртский философ играет почти исключительно вещи своего любимого композитора: у него имеется полное собра ние сочинений Джоакино Россини в переложении для флейты. Кажется странным, что источником высоких вдохновений и материалом, из которого возникла метафи зика музыки, составившая 52 параграф I тома и дополнение к нему — главу 39 второго тома, был всего лишь «упоительный Россини». Почему не Бетховен? Но Шопенгауэр разделял вкусы своего поколения;

он был не намного моложе Стендаля, который хо тел, чтобы на его могиле было написано: «Эта душа обожала Моцарта, Россини и Чи марозу».

В самой природе музыки есть нечто напоминающее философию Шопенгауэра, рациональнейшего из иррационалистов. Вечно живой миф музыки облечён в стро гую и экономную форму — пример высокоупорядоченной знаковой системы, где по строгим правилам закодировано нечто зыбкое, многозначное, не поддающееся логи ческому анализу, не сводимое ни к какой дискурсии. О чём он, этот миф?

Ему посвящены вдохновенные страницы. Музыка стоит особняком среди всех ис кусств. Музыка ничему не подражает, ничего не изображает. Если другие искусства, поэзия, живопись, ваяние, зодчество созерцают личины мировой воли, её маскарад ный наряд, если, прозревая за эфемерными масками воли вечные объекты, очищая их от всего суетного, художник — поэт или живописец — лишь воспроизводит их, если словесное или изобразительное искусство возвышается над жизнью, но остаётся в мире представления, если ему удаётся лишь слегка приподнять покрывало Майи,— то му зыка сбрасывает покрывало. Музыка — это образ глубочайшей сущности мира. «Не идеи, или ступени объективации воли, но сама воля». (Не правда ли, можно усмотреть некоторое противоречие в том, что философ, рисующий самыми мрачными красками стихию мира — злую, неразумную, неуправляемую, вечно неутолённую — находит её адекватный образ в жизнерадостной, стройно-гармоничной и ласкающей слух музы ке Россини).

Если музыка в самом деле говорит нам о сущности мира и нашего существа, то она оправдывает эту сущность. Недоступное глазу зрелище, о котором невозможно поведать никакими словами. То, о чём не можешь сказать, о том надлежит молчать, изрёк один мудрец, мало похожий на Шопенгауэра, но и не такой уж далёкий от него:

Витгенштейн. А музыка может.

ВЕЙНИНГЕР И ЕГО ДВОЙНИК «Об одном хочу тебя попросить:

не старайся слишком много узнать обо мне».

1. Инцидент Полиция обнаружила в доме №5 на улице Чёрных испанцев, в комнате, где умер Бетховен, прилично одетого молодого человека с огнестрельной раной в области сер дца. Он скончался на пути в больницу. Самоубийцей оказался доктор философии Венского университета Отто Вейнингер, евангелического вероисповедания, двадцати трёх с половиной лет. Вейнингер жил с родителями, респектабельной четой среднего достатка, с сёстрами и братом. Он оставил два завещания. Одно их них было написано в феврале 1903 года, за восемь месяцев до смерти, другое — в августе, на вилле Сан Джованни в Калабрии. В завещаниях содержались распоряжения об урегулировании мелких денежных дел, друзьям Артуру Герберу и Морицу Раппапорту он оставил на память маленькую домашнюю библиотеку и две сабли. Кроме того, просил ра зослать некоторым известным людям — Кнуту Гамсуну, Якобу Вассерману, Максиму Горькому — экземпляры своего трактата «Пол и характер». В бумагах умершего на шлась загадочная запись, сделанная перед смертью: «Я убиваю себя, чтобы не убить другого».

2. Кем он был Жизнеописание Отто Вейнингера можно уместить на одной страничке: родился в Вене в апреле 1880 года, проявил раннюю умственную зрелость, необычную даже для еврейского подростка. В университете изучал естественные науки, затем переклю чился на философию и психологию, слушал курсы математики, физики, медицины.

В двадцать лет это был эрудит, прочитавший всё на свете, серьёзно интересующий ся музыкой, владеющий древними и новыми языками. О своих способностях он был высокого мнения и однажды записал: «Мне кажется, мои духовные силы таковы, что я мог бы в известном смысле решить все проблемы». Оставалось свести все знания и прозрения в единую всеобъясняющую систему, решить загадку мира и человека. Что он и сделал.

По совету профессора Йодля, своего университетского руководителя (который, правда, советовал убрать «некоторые экстравагантные и шокирующие пассажи», а в частном письме признавался, что автор при всей своей гениальности антипатичен ему как личность), Вейнингер углубил и расширил свою докторскую диссертацию. Шес тисотстраничный труд под названием «Пол и характер. Принципиальное исследова ние», с предисловием автора и обширными комментариями, был выпущен издатель ством Браумюллер в Вене и Лейпциге весной 1903 года.

В день защиты диссертации Вейнингер принял крещение. Переход евреев в хрис тианство был довольно обычным делом в католической Австрии, но Вейнингер крес тился по лютеранскому обряду, что, во всяком случае, говорит о том, что он сделал это не ради карьеры, выгодной женитьбы и т. п. Летом 1903 г. он совершил поездку в Италию, в конце сентября вернулся в Вену и, проведя пять дней у родителей, снял на одну ночь комнату в доме Бетховена. На рассвете он застрелился.

3. Человек. Его привычки Две сохранившиеся фотографии Вейнингера — два разных человека, хотя их раз деляет всего несколько лет. Зная о том, что случилось с Вейнингером, легко поддаться искушению прочесть в этих портретах его судьбу. Смерть в ранней молодости бросает тень на прижизненные изображения, смерть вообще меняет фотографии человека, об этом знала Анна Ахматова.

Первый снимок: где-то в парке на скамье сидит юноша, почти подросток, тем ноглазый и темноволосый, с большими ушами, в сюртучке, в высоких воротничках и белом галстуке, и смотрит вдаль,— немного похож на Кафку.

На второй фотографии (поясной портрет, сделанный в ателье, вероятно, в пос ледний год жизни) Вейнингер выглядит старше своих лет. Узкоплечий, одет более или менее по моде: белый стоячий воротник с отогнутыми уголками, сюртук, жилет, видна цепочка от часов;

широкий галстук повязан несколько криво. Он в очках, не красивый, как молодой Ницше;

короткая стрижка, жидковатые усы. Вейнингер как будто вот-вот усмехнётся, поймает на ошибке невидимого оппонента;

взгляд человека настырного и несчастного.

Сохранились и кое-какие воспоминания. Стефан Цвейг учился в университете в одно время с Вейнингером. «У него всегда был такой вид, словно он только что сошёл с поезда после тридцатичасовой езды: грязный, усталый, помятый;

вечно ходил с от решённым видом, какой-то кривой походкой, точно держался за невидимую стенку, и так же кривились его губы под жидкими усиками...» Похожее описание внешности покойного друга студенческих лет сделал Артур Гербер, человек ничем не знаменитый. Отто был худ, неловок, небрежно одет, в дви жениях было что-то судорожное, ходил, опустив голову, неожиданно срывался и нёс ся вперёд. «Никогда я не видел его смеющимся, улыбался он редко». Вечерами, во время совместных прогулок по тусклым улицам, Вейнингер преображался. «Он как будто становился выше ростом,— пишет Гербер,— увлечённый разговором, фехтовал зонтом или тростью, как будто сражался с призраком, и был в эту минуту похож на персонаж Гофмана».

Круг знакомств юного Вейнингера был, по-видимому, крайне узок. Нет никаких сведений о его взаимоотношениях с женщинами, никаких следов невесты, подруги.

Похоже, что он никогда не пережил страстной любви. Если же и случалось что-ни будь подобное, то это были, надо думать, неудачи.

4. Его фантазии После Первой мировой войны Артур Гербер опубликовал заметки и письма Вейнингера — книжка, ставшая раритетом. Во вступительной статье рассказано не сколько мелких эпизодов из жизни Вейнингера. Дождливым днём, поздней осенью 1902 г., друзья едут в трамвае в Герстхоф, весьма отдалённый по тем временам город ской район. На Вейнингере зимнее пальто, но он мёрзнет. «Я чувствую холод гроба».

Входят в комнату, спёртый воздух. «Пахнет трупом,— тебе не кажется?..» Вейнингеру остаётся жить меньше года, Гербер пишет о нём спустя два десятилетия, густая тень будущего лежит на его воспоминаниях. Другой рассказ. Приятели шатаются вечером вокруг какой-то церкви, потом Отто провожает друга домой. Потом Артур провожа ет Отто. Поздно ночью, наконец, прощаются, на улице ни души, Вейнингер вглядыва ется в глаза другу и — шопотом:

«Тебе не приходила в голову мысль о двойнике? Вдруг он сейчас появится, а?..

Двойник — это тот, кто всё знает о человеке. Даже то, о чём никто не рассказывает».

Гербер не знает что ответить. Вейнингер поворачивается и уходит.

5. Книга Надо же, выбрал место: дом, где угас Бетховен. Любил ли он Бетховена? «Ис тинно великий музыкант,— говорится в книге Вейнингера, в главе „Дарование и гениальность“,— может быть таким же универсалом, как поэт или философ, может на своём языке точно так же измерить весь внутренний мир человека и мир вокруг него;

таков гений Бетховена». Всё же Вейнингер, вероятно, предпочёл бы, если б мог, свести счёты с жизнью не в родном городе, который он не любил, а в Венеции, во дворце Венд рамин-Калерджи, где скончался Вагнер, «величайший человек после Христа».

Мориц Раппапорт, другой сверстник и друг, привёл в порядок его рукописи и опубликовал их (в 1904 году) под общим названием «О последних вещах». Это выра жение — «последние вещи» (die letzten Dinge, ultimae res )— отсылает к христианской эсхатологии, учению о конце света, о смерти и воскресении из мёртвых. Позднее, как уже сказано, Гербер подготовил к печати немногочисленные письма и расшифровал стенографические заметки из записной книжки Отто. Всё это могло привлечь внима ние лишь на фоне оглушительной славы, которой удостоились «Пол и характер» сра зу после их появления. Вейнингер успел услышать первые трубные звуки этой славы;

да он и не сомневался в том, что будет признан великим философом и психологом, первооткрывателем последних тайн человеческой натуры.

Книга давно уже не переиздаётся. Две-три строчки в энциклопедических словарях — вот и всё, что осталось от Вейнингера. Книга, написанная сто лет назад, стала нечитаемой, забыта или почти забыта, но невозможно забыть её автора — «слу чай», который не раз был предметом социально-психологических и психоаналитичес ких толкований;

чем больше его разгадывали, тем он казался загадочней. В короткой жизни Вейнингера самоубийство поставило не точку, а многоточие. Книга Вейнинге ра заслонена им самим. Утратив — или почти утратив — самостоятельное философс Последние вещи, последнее дело — нем., лат.

кое и, тем более, научное значение, она осталась в равной мере документом его эпохи и его личности, она стала знаком судьбы. Перечитывая книгу, понимаешь, что тот, кто её написал, не мог не истребить себя.

6. Почитатели Сто лет прошло, и наступил новый fin de sicle : невыносимой тяжестью висит у нас на плечах ушедший век. Что-то похожее на этот груз, должно быть, ощущали на себе европейцы, провожая девятнадцатое столетие. Не потому ли тянет вспоминать о не которых современниках той поры, что они, как и мы, смутно чувствовали вместе с кон цом века близость какого-то другого финала? Можно сказать, что имя Отто Вейнингера переживает ныне род чахлого, осторожного возрождения. Пожалуй, это — скверный симптом. О Вейнингере написан роман, лет десять тому назад в Вене была поставлена пьеса под названием «Ночь Вейнингера». Мрачная история,— и лучше всего было бы сдать окончательно дело Вейнингера в архив. Но не получается.

Два или три десятилетия, прежде чем сочинение Вейнингера перекочевало в библиотечные фонды редко востребуемых книг (а в Советском Союзе — в спецхран), оно успешно конкурировало с самыми модными новинками. За первые десять лет книга, что совсем необычно для учёного труда, была переиздана 12 раз. К началу трид цатых годов она выдержала около тридцати изданий. Книга была переведена на все языки, включая русский (два издания). Это был одновременно и рыночный бестсел лер, скандальный до неприличия, и серьёзный труд, с которым полемизировали, ко торым восторгались, чьему влиянию поддались прославленные умы. Под двусмыс ленным обаянием Вейнингера чуть ли не всю жизнь находился Людвиг Витгенштейн.

О Вейнингере уважительно писали Николай Бердяев в книге «Смысл творчества» (что, возможно, следует сопоставить с его позднейшими профашистскими симпатиями) и — чему тоже не приходится удивляться — Василий Розанов («Опавшие листья», ко роб I). Роберт Музиль испытывал к Вейнингеру отчуждённый интерес — как и к пси хоанализу Фрейда. Автор «Пола и характера» стал чуть ли не главной фигурой в на шумевшей книге Теодора Лессинга «Ненависть евреев к себе» (1930),— самый термин Selbstha был, по-видимому, заимствован у Вейнингера. Мы не будем здесь говорить о попытках оживить интерес к Вейнингеру в нацистской Германии (некий доктор Центграф выпустил в Берлине в 1943 г. брошюру «Жид философствует»). Но жено ненавистничество Вейнингера вызвало, например, живое и понятное сочувствие у Августа Стриндберга. «Странный, загадочный человек этот Вейнингер! — восклицает Стриндберг.— Уже родился виноватым — как и я...». Великий швед нашёл в этом мальчике родственную душу.

7. Наука и ещё что-то Через два года после появления книги «Пол и характер» («Geschlecht und Charakter») Старлинг ввёл в биохимию человека понятие о гормонах — веществах с мощным фи зиологическим действием, выделяемых железами внутренней секреции. В 1927 г. было показано, что гормоны передней доли гипофиза регулируют деятельность половых желёз;

в 20-х и 30-х годах химически идентифицированы мужские и женские половые гормоны, ответственные за внешний облик и сексуальное поведение индивидуума. Об этих открытиях здесь стоит упомянуть, так как некоторые идеи Вейнингера их отчас ти предвосхитили.

Книга «Пол и характер» стала библиографической редкостью, и нам придётся кратко пересказать её содержание или, лучше сказать, её главные тезисы. Книга состо Конец века, фр. (употреблялось 100 лет назад для обозначения выродков новейшей литературы).

Ненависть к себе, нем.

ит из двух частей. Первая, медико-биологическая часть именуется подготовительной и озаглавлена «Сексуальное многообразие».

Разница между мужчиной и женщиной не ограничена первичными и вторичны ми половыми признаками, но простирается на все клетки и ткани организма. Мож но говорить о двух биологических началах, мужском (М) и женском (Ж). При этом оба начала сосуществуют в каждом индивидууме,— нет ни стопроцентных мужчин, ни абсолютных женщин. Другими словами, у каждого мужчины и каждой женщины имеет место та или иная степень недостаточности определяющего начала,— решает дело лишь преобладание М над Ж или наоборот.

В этом смысле каждый человек бисексуален. Тезис Вейнингера согласуется с поз днейшими данными эндокринологии: в организме мужчины вырабатываются вместе с мужскими половыми гормонами женские, и наоборот, в женском организме можно обнаружить присутствие мужских гормонов.

Далее формулируется (и выводится с помощью математических выкладок) «за кон полового влечения»: оно тем сильнее, чем более полно недостаточный мужской компонент мужчины компенсируется добавлением мужского компонента женщины и недостающий женский компонент у женщины — женским компонентом мужчины.

Слабый мужик тянется к сильной бабе, сильного мужчину привлекает слабая женщи на. Когда же обе чаши весов, М и Ж, приближаются к равновесию, мы получаем ин терсексуальный тип — мужеподобную женщину, женственного мужчину. Промежу точный тип играет заметную роль в некоторых общественных движениях, например, в феминизме — борьбе за женское равноправие, бессмысленное, по мнению Вейнин гера. Так намечается новый аспект истории и социологии — биологический. Сочета нием противоположных начал, близким к соотношению 1 : 1, объясняется и гомосек суализм, который, по Вейнингеру, столь же легитимен, «нормален», как и нормальная половая жизнь.

8. Женщина. Её рабство Во второй, главной части — «Сексуальные типы» — биологические начала М и Ж превращаются в характерологические. Два пола — два разных характера. Женская душа всё ещё окружена ореолом таинственности;

все заслуживающие внимания опи сания женского характера — в научной литературе, в романах — принадлежат муж чинам и далеко не всегда достоверны. По существу, психология женщины не расшиф рована. Автор собирается это сделать.

Никакой тайны тут нет,— ключ к женской душе, как и к физической приро де женщины, лежит в её сексуальности. Сексуален, разумеется, и мужчина. Но его сексуальность — довесок к его личности. Сексуальность женщины тотальна. Пол про низывает всё её существо. «Ж есть не что иное, как сексуальность;

М — сексуальность, но и кое-что другое». Анатомия демонстрирует эту несимметричность,— половой аппарат женщины скрыт в её теле, половые органы мужчины остаются снаружи как некий придаток к его телу.

Отсюда вытекает принципиальная противоположность сознания мужчины и женщины: одно и то же психическое содержание принимает у них совершенно раз ные формы. Мужчина преобразует его в чёткие представления и логические поня тия, у женщины всё остаётся в диффузной форме, «мысль» и «чувство» нераздельны;

мужчина способен психологически дистанцироваться от сексуальности, женщина — никогда, ибо она вся — воплощение своего пола. Женщина — это раба самой себя.

Женщина лишена дара рефлексии, не в силах подняться над собой, ей незнаком уни версализм — условие гениальности. Гений может быть только мужчиной.

Здесь нужно сделать одно замечание. «Женщина» в немецком языке обознача ется двумя словами: Frau и Weib;

автор трактата «Пол и характер» пользуется почти исключительно вторым словом. В современном употреблении Frau — нормативное слово, звучащее нейтрально. Weib вытеснено в нижний слой языка и звучит скорее презрительно («баба»), но имеет и другие коннотации. Этимологически оно связано с глаголом, означающим «закутывать»,— у европейских народов индогерманской язы ковой семьи покрывалом прикрыта невеста. Немецкое слово Weib воспринимается как устарелое, риторическое и выражающее женскую суть. Все эти значения, очевид но, присутствуют у Вейнингера.

9. Чего нет, того нет В нескольких главах (вызвавших наибольший интерес у серьёзных читателей), рассмотрена связь между самосознанием, логикой и этикой мужчины и женщины.

Здесь — та же самая несимметричность М и Ж.

«Tout notre dignit consister donc en la pense,— всё наше достоинство состоит в мыс ли... Будем стараться мыслить правильно: вот основа морали». Так заканчивается зна менитое рассуждение Паскаля о мыслящем тростнике. Вейнингер не ссылается на Паскаля (бегло упоминает о нём по другому поводу), но, в сущности, подхватывает этот тезис. Логика, разум — основа нравственности. Не сердце, не интуиция диктуют нравственный закон, а логически упорядоченная мысль. Человек морален, поскольку он одарён способностью логически мыслить. «Вопрос в том, признаёшь ты или не признаёшь аксиомы логики мерилом ценности своего мышления, считаешь ли ты логику судьёй твоих высказываний, ориентиром и нормой твоих суждений». Вопрос, который бессмысленно ставить перед женщиной. Ибо женщине всё это попросту недоступно. Ей «не достаёт интеллектуальной совести». Женщина безответственна и лжива.

«Существо, не понимающее или не желающее признать, что А и не-А исключают друг друга, не знает препятствий для обмана, существу этому чуждо самое понятие лжи, так как противоположное понятие — правда — для него не закон;

такое сущест во, раз уж оно наделено даром речи, лжёт, даже не сознавая этого...» ?

Вейнингер придаёт особое значение закону исключённого третьего (А=А), так как в итоге дальнейших рассуждений делается вывод, что закон этот имеет фундамен тальное значение для самосознания личности. Он означает: я — есмь. Я — это я, а не кто-то другой или что-то другое. Верность самому себе, искренность и правдивость по отношению к себе, вот основания единственно мыслимой этики. Такова этика мужчи ны — но не женщины.

10. Величие и одиночество После этого (завершая главы об этике) следует любопытное высказывание, пассаж, который перебрасывает мост от Паскаля через Канта к французскому экзистенциализ му, к завету героического одиночества перед лицом абсурда,— неожиданная, гордая и горестная человеческая страница, лучшая, может быть, во всём сочинении.

«Человек — один во вселенной, в вечном, чудовищном одиночестве. Вне себя у него нет цели, нет ничего другого, ради чего он живёт;

высоко взлетел он над желани ем быть рабом, над умением быть рабом, над обязанностью быть рабом;

далеко внизу исчезло человеческое общежитие, потонула общественная этика;

он один, один!

Но тут-то он и оказывается всем;

и потому заключает в себе закон, и потому он сам есть всецело закон, а не своевольная прихоть. И он требует от себя повиноваться этому закону в себе, закону своего существа, без оглядки назад, без опаски перед буду щим. В этом его жуткое величие — следовать долгу, не видя далее никакого смысла.

Фран.

Здесь и далее — перевод автора.

Ничто не стоит над ним, одиноким и всеединым, никому он не подчинён. Но неумо лимому, не терпящему никаких компромиссов, категорическому призыву в самом себе — ему он обязан подчиняться...» 11. Эмансипация наоборот Женщина — сфинкс? Смешно... «Мужчина бесконечно загадочней, несравненно сложней. Достаточно пройтись по улице: едва ли увидишь хоть одно женское лицо, на котором нельзя было бы сразу прочесть, что оно выражает. Регистр чувств и на строений женщины так беден!» Существует два основных типа поведения женщины, к ним, собственно, всё и сво дится. Ж — это или «мать», или «шлюха», в зависимости от того, что преобладает:

установка на ребёнка или установка на мужчину. Проституция — феномен отнюдь не социальный, но биологический или даже метафизический;

проституция всегда была и всегда будет;

распространённое мнение, будто женщина тяготеет к моногамии, а мужчина — к полигамии, ошибочно: на самом деле, моногамный брак — союз одно го с одной — создан мужчиной, носителем индивидуальности, человеком-личностью, человеком-творцом.

В самом общем смысле — мужчина олицетворяет начало, созидающее цивили зацию. В лучших своих образцах это существо творческое, нравственное и высокоо дарённое. Женщина же, напротив, тянет человечество назад, к докультурному про шлому, к тёмным и бессознательным истокам. Ей чужда мораль, она неспособна к творчеству и, если выказывает интерес к искусству и науке, то лишь для того, чтобы угодить мужчине: это всего лишь притворство. Мужской воле противостоит женское влечение, мужской любви — бабья похоть, мужскому формотворчеству — женский хаос, нечто бесформенное, недоделанное, расползающееся... Женщина есть полномоч ный представитель идеи соития. Коитус, только коитус — и больше ничего! Идеал женщины — мужчина, целиком превратившийся в фаллос. Подлинное освобожде ние человечества есть освобождение от власти женщины — воздержание.

(Эту обвинительную речь дополняет любопытный пассаж из посмертно опубли кованных записок, род самокритики. Мужчина тоже не безвинен. «Она» сумела заро нить зло в его душу. Как может он упрекать женщину в том, что она жаждет порабо тить мужчин, если они сами хотят того же? «Ненависть к женщине всегда есть лишь всё ещё не преодолённая ненависть к собственной сексуальности». Это уже почти при знание.) Теперь М и Ж — уже не биология и не психология, теперь это — метафизические понятия. Женщина — не только «вина мужчины», воплощение постыдного низа чело вечества. Противостояние мужского и женского принимает почти манихейские черты.

Свет и тень, абсолютное добро и абсолютное зло. Но и этого мало. Последовательное раздевание женщины — разоблачение злого начала — завершается странным откры тием: там ничего нет. В главе «Сущность женщины и её смысл в мироздании» гово рится:

«Мужчина в чистом виде есть образ и подобие Бога, то есть абсолютного Не что. Женщина символизирует Ничто. Таково её вселенское значение, и в этом смысле мужчина и женщина дополняют друга». Итак, глубочайшая сущность жен щины — отсутствие сущности, «бессущность»,— чтобы стать из ничего чем-то, ей ну жен мужчина.

12. Коварство Иакова Венчает эту ахинею глава о народе, который, как выясняется, аккумулировал все отрицательные качества женской души. Это — евреи. Не правда ли, мы этого ждали, этим должно было кончиться. Почему? Существует типологическое родство и внут ренняя связь между женоненавистничеством и ненавистью к евреям, антифеминиз мом и антисемитизмом.

«Существуют народности и расы, у которых мужчины, хотя их и нельзя отнес ти к промежуточному интерсексуальному типу, тем не менее, так слабо и так редко приближаются к идее мужественности..., что принципы, на которых базируется наше исследование, на первый взгляд, кажутся основательно поколебленными». Таким ис ключением являются, вероятно, китайцы (не зря они носят косичку) и уже, без всякого сомнения — негры с их низкой моралью и неспособностью быть гением. Евреи похо жи на негров (курчавые волосы) и вдобавок содержат примесь «монгольской крови» (лицевой череп как у малайцев или китайцев, лицо бывает часто желтоватым).

Впрочем, речь идёт не о расе и не столько о народе, сколько об особой психичес кой конституции, которая в принципе может быть достоянием не только евреев;

прос то историческое еврейство — самый яркий и зловещий её представитель. И оно это чувствует,— самые заядлые антисемиты — не арийцы, а сами евреи. Вот в чём могла бы состоять историческая заслуга еврейства — предостеречь арийца, постоянно напо минать ему о его высоком достоинстве, о его низменном антиподе.

Еврейство сконцентрировало в себе бабьи черты. Евреи, как и жен щины, беспринципны,— у них отсутствует тяга к прочности, уважение к собственности — отсюда коммунизм в лице Маркса. У еврея, как и у женщины, нет личности, еврей не имеет своего «я» и, следовательно, лишён представления о собс твенной ценности, не случайно у евреев нет дворянства. Не индивидуальность, а ин тересы рода движут евреем — совершенно так же, как инстинкт продолжения рода движет женщиной. Говорят, что рабские привычки навязаны евреям историческими обстоятельствами, дискриминацией и т. п. Но разве Ветхий Завет не свидетельствует об исконной, изначальной низости евреев? Патриарх Иаков солгал своему умираю щему отцу Исааку, бесстыдно обманул брата Исава, объегорил тестя Лавана.

13. Народ-женщина. Его триумф Еврей, продолжает Вейнингер, противостоит арийцу, как Ж противостоит М.

Гордость и смирение борятся в душе христианина — в еврейской душе соревнуют ся заносчивость и лизоблюдство. Не зная христианского смирения, еврей не знает и милости, не ведает благодати. Еврей поклоняется Иегове, «абстрактному идолу», по лон холопского страха, не смеет даже назвать Бога по имени — всё женские черты:

рабыня, которой нужен господин. В еврейской Библии отсутствует вера в бессмертие души. Как же может быть иначе? У евреев нет души.

Высшее качество арийца — гениальность — недоступно еврею совершенно так же, как оно невозможно у женщины. Среди евреев нет и не было великих учёных, нет у них ни Коперника, ни Галилея, ни Кеплера, ни Ньютона, ни Фарадея. Нет и не было ге ниальных мыслителей и великих поэтов. Называют Генриха Гейне, ссылаются на Спи нозу. Но Гейне — поэт, начисто лишённый глубины и величия, а Спиноза — отнюдь не гений: среди знаменитых философов нет ума столь небогатого идеями, лишённого новизны и фантазии. Вообще всё великое у евреев — либо не великое, либо не еврейс кое. Любопытно, что англичане, чьё сходство с евреями отмечено ещё Вагнером, тоже, в сущности, мало дали по-настоящему великих людей.

При всём сходстве евреев с женщинами между ними есть и важное отличие.

Женщина верит в Другого: в мужчину, в ребёнка. Еврей хуже женщины, он не верит ни во что.

«В наше время еврейство оказалось на такой вершине, куда ему ещё не удава лось вскарабкаться со времён царя Ирода. Дух модернизма, с какой стороны его ни рассматривать,— это еврейский дух. Сексуальность всячески одобряется, половая этика воспевает коитус...» Время капитализма и марксизма, время, когда утрачено уважение к государс тву и праву, время, не выдвинувшее ни одного крупного художника, ни одного за мечательного философа, попавшееся на удочку самой плоской из всех концепций истории — исторического материализма. «Самое еврейское и самое женоподобное время». Автор книги «Пол и характер» не устаёт клеймить эпоху, в которой его уго раздило родиться и жить.

Но наперекор вконец обнаглевшему еврейству несёт миру свой свет новое хрис тианство. Как в первом веке, борьба требует радикального решения. Человечеству предстоит сделать выбор между еврейством и христианством, между делячеством и культурой, между женщиной и мужчиной, между инстинктом пола и личностью, между тем, что есть ничто,— и божеством. Третьего не дано.

14. Счастливая Австрия Барон Франц фон Тротта, сын унтер-офицера словенца, спасшего жизнь юному кайзеру Францу-Иосифу I в бою под Сольферино и возведённого в дворянство, смот рит из окна своей гостиной на площадь, где выстроились колонны в белых парадных мундирах австрийской армии. Звучит знаменитый «марш Радецкого» Иоганна Штра уса-старшего. Император в седых бакенбардах, в белых перчатках осаживает коня.

Музыка, в которой слышится танцующий шаг кавалерии, кокетливо-молодец кий марш, отнюдь не воинственный, который так и зовёт шагать, гарцевать, смеяться, побеждать не города, а сердца. Беззаботная душа старой Вены! Латинский стих, став ший поговоркой: «Bella gerant alii, tu, felix Austria nube». «Пусть другие воюют — а ты, счастливая Австрия, играй свадьбы!» Куда это всё провалилось?.. Старик Тротта уми рает в один день с 86-летним кайзером. Его единственный сын, третий и последний барон, убит на фронте. «Марш Радецкого», роман Йозефа Рота, вышедший в тридца тых годах,— это песнь любви к исчезнувшей Двуединой монархии, ностальгическая песнь, между прочим, пропетая евреем.

В огромном рыхлом теле Австро-Венгрии билось три сердца — славянское, мадь ярское и, конечно, немецкое: Прага, Будапешт, Вена. На груди государственного двух главого орла висел щит с бесчисленными гербами, десятки народов и народностей составляли 50-миллионное население империи Габсбургов, с грехом пополам объ единившей, кроме собственно австрийских и венгерских земель, Богемию, Моравию, Силезию, Галицию, Буковину, Далмацию, Хорватию, Словению, Фьюме, Боснию-Гер цеговину и так далее — полный титул монарха едва уместился бы на этой странице.

Не так уж плохо жилось в этой империи,— по крайней мере, так нам кажется теперь, когда мы взираем на неё через сто лет, после двух мировых войн, после всего, что было,— как и вообще не так уж плох был этот затянувшийся «конец века». Один толь ко был у него недостаток: это был конец. Гротескная Какания Роберта Музиля, дерзкое словечко, образованное от официальной аббревитатуры «k.-k.», kaiserlich-knigliche, «императорско-королевская», и одновременно попахивающее латинским глаголом cacare, который значит то же, что и русское слово «какать»,— феодально-бюрократичес кий монстр, страдавший старческим запором, не выдержал испытаний Мировой вой ны, рухнул, подобно трём другим империям евроазиатского региона — Российской, Германской и Османской. Австрия, голова без тела, стала духовной провинцией, Гер манию ждал нацизм, огромная Россия впала в варварство.

«Войны ведут пусть другие, а ты, счастливая, Австрия, сочетайся браком»—лат. (в средние века австрийские правители увеличивали свою территорию путем выгодных для них брачных союзов).

Нем.

15. Парад культуры Но, как и в России, предвестьем конца был пышный закат. Искусство и мысль существуют в психологическом и интеллектуальном поле, которое можно сравнить с физическим. В иные эпохи такие поля достигают необычайного напряжения. Искус ство и мысль обречённой Австро-Венгрии, прежде всего, в австрийской столице, пе реживали неслыханный расцвет. Вейнингер, вещавший: «ни одного большого худож ника, ни одного крупного мыслителя», был прав с точностью наоборот — достаточно назвать некоторых из его современников и соотечественников. Философ Людвиг Витгенштейн, врач и психолог Зигмунд Фрейд, прозаики Франц Кафка, Роберт Му зиль, Герман Брох, Артур Шницлер, Стефан Цвейг, поэты Георг Тракль, Гуго фон Гофмансталь, Райнер Мария Рильке, композиторы Густав Малер, Арнольд Шёнберг, Альбан Берг, художники Густав Климт, Оскар Кокошка, Альфред Кубин. И так далее, это лишь наскоро составленный список.

То обстоятельство, что больше половины этих избранников были евреями, имеет некоторое отношение к нашей теме. Юдофобство не есть следствие возрастания роли и влияния выходцев из еврейских семей в общественной жизни, экономике и культуре, но оно растёт вместе с ним. В первой декаде XX века в Вене проживало 160 тысяч евреев, восемь процентов населения столицы. Прославившийся своей рачительностью бурго мистр Карл Люгер, ставленник католической христианско-социальной партии, обра довал своих еврейских сограждан изречением: «Es ist alles eins, ob man sie hngt oder kp».

(Какая разница, вешать их или рубить им головы). Георг фон Шёнерер, помещик из Нижней Австрии и вождь «всегерманского движения», додумался до идеи радикально очистить империю не только от евреев, но и от славян и вообще от всех расово-чуждых элементов,— вопрос: что осталось бы тогда от Дунайской монархии?

Некий утекший из монастыря, как Гришка Отрепьев, монах по имени Ланц фон Либенфельз возвестил о создании арийско-героического мужского ордена светловоло сой и голубоглазой расы господ для расправы с неполноценными расами вплоть до их истребления — и вывесил (в 1907 г.) над своим наследственным замком знамя со свастикой.

Некто Гитлер, сын таможенника, проживавший в австрийской столице, зараба тывая на жизнь срисовыванием архитектурных памятников, четверть века спустя из лил накипевшие на сердце чувства в хаотическом сочинении «Моя борьба»: «С той поры, как я стал заниматься этим вопросом, когда впервые обратил внимание на ев рея, Вена показалась мне в другом свете, чем раньше. Куда бы я ни шёл, я видел од них евреев, и чем больше я их видел, тем они резче отличались от остальных людей...

Была ли вообще какая-нибудь гнусность, какое-нибудь бесстыдство в любой форме, особенно в культурной жизни, где бы не участвовал еврей?.. Я начал их постепенно ненавидеть».

16. Женщина 1900 года Мы надеемся, что читатель не ожидает найти в этой статье полемику с концеп цией и мировоззрением автора книги «Пол и характер». Время полемики давно про шло. Не говоря уже о том, что любые разумные доводы против половой вражды и ра совой ненависти (и то, и другое всегда — знак внутреннего неблагополучия и роковой зависимости от предмета вражды) бьют мимо цели.

Чувствуется какая-то одержимость в том, что и как пишет о ненавистном ему племени этот ещё не видевший жизни, не ставший мужчиной, до головокруже ния заносчивый недоросль с задатками гениальности, вопреки его собственной уверенности в том, что гений и еврейство — две вещи несовместные. И эта одер жимость сродни той, другой одержимости, которая, собственно, и подвигла его на писать всю книгу: одержимости женщиной. Женщина, как и еврей,— ничто. Стои ло ли вообще о ней разговаривать? Но оказывается, что это Ничто обладает жуткой притягательностью — колоссальной властью. Ничто демонизируется.

Разумеется, здесь просвечивают черты времени. «Ж» Отто Вейнингера — это кошмарный сон о женщине его эпохи.

Во все времена, замечает Ст. Цвейг («Вчерашний день. Воспоминания европей ца»), мода непроизвольно выдаёт мораль и предрассудки общества. Дамский туалет на рубеже девятисотых годов: корсет из рыбьих костей перетягивает тело, придавая ему сходство с осой. Грудь и зад искусственно увеличены, ноги заключены в подобие колокола. На руках перчатки даже в знойный летний день. Высокий узкий воротничок до подбородка делает шею похожей на горлышко графина, причёску из бесчисленных локонов и косичек, уложенных завитками на ушах, венчает чудовищная шляпа. Всё это сооружение, называемое женщиной из приличного общества, неприступная баш ня в кружевах, бантах и оборках, распространяет удушливый аромат духов, воплоща ет монументальную добродетель и дышит запретной тайной — глубоко запрятанной и раздражённой чувственностью. Открытие психоанализа было бы невозможно без этой моды.

Такая женщина вставлена, как в золочёную раму, в перегруженный вещами и вещичками быт;

она двигается, шурша своим колоколо-образным одеянием, по ком натам, загромождённым вычурной мебелью, заставленным столиками и шкафчика ми с безделушками, среди стен, увешанных полочками, тарелочками, фотографиями, между окнами в тяжёлых гардинах. Воспитанная в полном неведении касательно вза имоотношений полов, буржуазная барышня вручается в плотно упакованном виде мужу, который даже не знает толком, какого рода собственность он приобрёл, но то, что он приобрёл, есть именно собственность. В приличном обществе единственная карьера женщины — брак;

если не удалось вовремя выскочить замуж, она становится предметом насмешек.

Что касается молодых людей, то покуда ты не приобрёл «положение», не окон чил университет, не получил место в банковском доме, в адвокатской конторе, в тор говой фирме, в страховом обществе, в государственном учреждении, ты не можешь думать о женитьбе. Да и куда спешить? К услугам начинающего чиновника, новоиспе чённого юриста или коммерсанта — армия проституток. Так получается, что женщи на предстаёт перед ним в двух ролях: либо девица на выданье, в перспективе — жена и мать, либо жрица продажной любви. И вечным кошмаром маячит перед ним риск подцепить дурную болезнь. Ведь ещё не открыт сальварсан.

Чарующая Вена на переломе столетия, этот, как сказал Брох, «весёлый апокалипсис»,— это последние дни буржуазной Европы;

ещё каких-нибудь десять, пятнадцать лет, и всё рухнет. Театрализованная сексуальная мораль общества в одно и то же время игнорирует, осуждает, разрешает и поощряет то, что скрыто за сценой,— спектакль невозможен без закулисного мира. Да и не такой уж это, по правде говоря, секрет. Тротуары кишат полудевами, разгуливающими туда-сюда, цены доступны, свидание обходится ненамного дороже, чем коробка сигарет. Это — самый низший разряд. За ним следуют певицы, танцовщицы, «девушки для развлечения» в кофей нях и барах. Ещё выше на иерархической лестнице — дамы полусвета, загадочные гос тьи сомнительных салонов и, само собой, персонал многочисленных борделей.

17. Философия как наваждение Вернёмся к книге,— об её «идейных истоках», связях с современной и классичес кой немецкой философией, с Кантом, Шопенгауэром, с оперной драматургией Ваг нера написано немало. Здесь стоит указать на одну, впрочем, бросающуюся в глаза аналогию. Оппозиция М и Ж слишком напоминает другую пару, традиционную для немецкого философствования и философического романа: дух и жизнь, интеллект и бессознательная своевольная стихия, которую Ницше (и следом за ним молодой То мас Манн) называет жизнью, а Бергсон во Франции — жизненным порывом. Но если в книге Вейнингера разуму — или, скорее, рассудку — отдаётся решительное предпоч тение перед стихией, если благородный мужской интеллект у него бесконечно выше анархического бабьего начала, то в двадцатом веке многочисленные эпигоны Ницше становятся певцами иррациональности, «философия жизни» приобретает агрессив но-вульгарный, «силовой», профашистский характер;

Вейнингер оказывается в кругу её зачинателей.

Книга «Пол и характер» предвосхищает ряд сочинений, которые выразили со вершенно новое настроение: это книги апокалиптические, вышедшие почти одно временно после Первой мировой войны. «Закат Европы» Освальда Шпенглера, «Дух утопии» Эрнста Блоха, «Дух как противник души» Людвига Клагеса, ещё несколько.

В этих объёмистых томах, восхитивших публику блеском стиля и неожиданностью обобщений, излучающих какое-то мрачное сияние, есть то, что можно назвать насиль ственной тотальностью. Они притязают на самый широкий охват истории и культу ры, завораживают и порабощают читателя своим авторитарным тоном и навязывают ему под видом философии и науки некую недоброкачественную мифологию.

18. Тень и голос «Об одном хочу тебя попросить: не старайся слишком много узнать обо мне...

Возможно, когда-нибудь я тебе расскажу об этом. Кроме той жизни, о которой ты знаешь, я веду две жизни, три жизни, которых ты не знаешь» (письмо А. Герберу, август 1902).

Ненаписанная пьеса о герое этих страниц — два действующих лица: О. В. и некто Другой — Doppelgnger, неотвязный спутник. Сцена, напоминающая пьесу Леонида Андреева «Чёрные маски», где полубезумный герцог Лоренцо сражается со своим вторым Я и убивает его. То есть убивает себя.

Другой, чей шёпот шелестит в мозгу, Другой, напоминающий Тёмного двойника — амплуа из театра масок глубинной психологии Юнга,— не я, Другой!

Тот, кто воплощает всё пошлое и ненавистное, постыдный низ, потёмки души;

кто, как некий посторонний, присутствует в тягостных снах. Это он несёт с собой анархию, безнравственность, хаос. Между тем как Я — стою на страже морали, разума и поряд ка, Я сам — логика и порядок. Я — мужчина. Он — моя вина и погибель. Он тащит меня к женщине. Он напоминает мне о моём происхождении, которого я стыжусь.

Он мешает мне сознавать себя равным в обществе, единственно достойном меня. Ис требить его!

Вейнингер разоблачает женщину, открещивается от еврейства. Но отделаться от себя невозможно, потому что Он — это Я. Ненависть к тёмному спутнику всё ещё написана на лице умершего,— любящий Гербер, который отыскал его в морге вен ской Общей больницы утром в половине одиннадцатого 4 октября 1903 года, вспо минает:

«Ни единого намёка на доброту, ни следа святости и любви не было в этом лице...

нечто ужасное, нечто такое, что вложило в его руку оружие смерти,— мысль о Зле. Но спустя несколько часов облик его изменился, черты смягчились... и, взглянув в послед ний раз на мёртвого друга, я увидел глубокий покой вечности».

Ненависть породила теорию, способ самоотчуждения, но вернулась к её создате лю, умертвив его на сорок лет раньше, чем ему полагалось умереть.

Двойник-тень, нем.

Эпилог Биограф Кафки Клаус Вагенбах рассказывает, что, прихав в Прагу, он сумел ра зыскать почти все улицы и дома, где жил или работал Кафка. К великому счастью, город не пострадал во время войны. Но когда исследователь приступил к поискам лю дей, знавших Кафку, и его родни, на всех архивных карточках под именем, фамилией, местом рождения стоял один и тот же штемпель: Освенцим.

Кафка был на три года моложе Вейнингера. Ему повезло, он умер от туберкулё за, не дожив до газовой камеры. Вейнингеру тоже повезло.

ДЕСЯТЬ ПРАВЕДНИКОВ В СОДОМЕ История одного заговора Игра в рулетку Некоторые ключевые моменты истории заставляют поверить, что миром пра вит случай. Столяр-краснодеревщик Георг Эльзер трудился много ночей в подвале мюнхенского пивного зала «Бюргерброй», замуровывая в основание столба, подпира ющего потолок рядом с трибуной, весьма совершенную, собственного изготовления бомбу замедленного действия с двумя часовыми механизмами. Адская машина дето нировала 8 ноября 1939 года, в годовщину неудавшегося путча 1923 г., в десятом часу вечера, точно в назначенное время, когда в переполненном зале, внизу и на балконах, сидело три тысячи «старых борцов». Было известно, что фюрер говорит как минимум полтора часа. К полуночи он должен был вылететь в Берлин. Но прогноз погоды был неблагоприятен. Адъютант связался по телефону с вокзалом, к уходящему в полови не десятого берлинскому поезду был подцеплен салон-вагон фюрера. Речь в пивной пришлось сократить и начать на полчаса раньше. В восемь часов грянул Баденвейлер ский марш, загремели сапоги, в зал с помпой было внесено «кровавое знамя». Гитлер взошёл на трибуну — и успел покинуть пивную за восемь минут до взрыва.

Если бы не счастливая — следовало бы сказать: несчастливая — случайность, вместе с обвалившимся потолком, с разнесённой в щепы трибуной взрыв, уничтожив оратора, угробил бы и его режим. Только что начатая война была бы прекращена.

Германия не напала бы на Советский Союз, не была бы разрушена и расчленена, не было бы Восточного блока, холодной войны и так далее.

Если бы, говорит Паскаль, нос Клеопатры был чуть короче, история Рима была бы иной. Можно нанизывать сколько угодно таких «если бы». Стрелочник (если предпо ложить существование подобного метаисторического персонажа) по недоразумению или капризу перевёл стрелку не в ту сторону, и поезд свернул на другой путь. Что такое случай? То, что по всем статьям не должно было случиться. И что, тем не менее, случилось. Что было бы, если бы 20 июля 1944 года в Волчьей норе, ставке фюрера в Восточной Пруссии, судьба не спасла нацистского главаря, если бы он, наконец, ис пустил дух, вместо того, чтобы отделаться мелкими повреждениями? Осуществилась бы надежда заговорщиков отвести катастрофу, предотвратить оккупацию, сохранить суверенность страны? Нет, конечно: судьба Германии была решена. Но война закончи лась бы на десять месяцев раньше. Убитые не были бы убиты, не погибли бы города, вся послевоенная история всё-таки выглядела бы немного иначе.

Сопротивление О партии Гитлера нельзя было сказать (как о партии большевиков в России на кануне октябрьского переворота), что в марте 1933 года она представляла собой не значительную кучку фанатиков, и всё же на выборах ей не удалось собрать большинс тво голосов. Семь миллионов избирателей голосовало за социал-демократов, шесть миллионов за католическую партию центра и мелкие демократические партии, пять миллионов за коммунистов. То, что национал-социализм и в первые месяцы, и в последующие 12 лет «тысячелетнего рейха» встречал более или менее активное со противление, неудивительно: несмотря на симпатии самых разных слоёв населения, у него оставалось немало противников. Вместе с тем это сопротивление, от глухой оппозиции до покушений на жизнь диктатора, достойно удивления, ибо оно сущес твовало в условиях режима, казалось бы, подавившего в зародыше всякую попытку сопротивляться. Тот, кто по опыту жизни знает, что такое тоталитарное государство, знает, что значит перечить этому государству. Два фактора — между которыми, впро чем, трудно провести границу — обеспечивают его монолитность: страх и энтузиазм.

Страх перед вездесущей тайной полицией и восторг перед сапогами вождя.

Заговор 20 июля, которому теперь уже более полустолетия, не был единственной попыткой радикально изменить положение вещей. Он не был единственным приме ром внутреннего сопротивления нацизму. Вскоре после капитуляции писатель Ганс Фаллада раскопал в архиве гестапо дело берлинского рабочего Отто Квангеля и его жены: оба рассылали наугад почтовые открытки-воззвания против Гитлера и войны;

случай, послуживший основой известного романа «Каждый умирает в одиночку». О мюнхенской студенческой группе «Белая роза», о расправе с её участниками стало известно тоже в первые послевоенные годы. О многих других — опять-таки в самых разных слоях населения — узнали лишь в самое последнее время.

И всё же Двадцатое июля не имело себе равных по масштабам подготовки и разветвлённости. В заговоре участвовали люди разного состояния, мировоззрения и происхождения: юристы, теологи, священники, дипломаты, генералы;

консерваторы, националисты, либералы, социал-демократы;

выходцы из среднего класса и знать.

То, что их объединяло, было важнее политических расхождений и выше сословных амбиций. Некоторые из них пережили в юности увлечение национал-социализмом.

Другие не принимали его никогда. Среди многочисленных участников комплота не оказалось ни одного осведомителя,— случай неслыханный в государстве и обществе этого типа. Люди 20 июля хорошо знали, что их ждёт в случае неудачи. Накануне ре шающего дня многих не оставляло предчувствие поражения. Хотя Германия вела уже оборонительные бои, агрессивная мощь рейха была далеко ещё не сломлена. Заговор щики знали, что они будут заклеймены как изменники родины. Но, как сказал Клаус Штауфенберг, «не выступив, мы предадим нашу совесть».

Не убий Истоки заговора восходят к середине тридцатых годов. Время, наименее благо приятное для успеха: режим шагал от триумфа к триумфу. Мистическая вера в фю От нем. Komplott — заговор.

рера стала чуть ли не всенародной. За несколько лет до нападения на Польшу и до начала Второй мировой войны оппозиция выработала планы будущего устройства Германии. Но похоронить нацизм могли только военные. Это означало нарушить присягу;

не каждый мог через это переступить. Традиция запрещала прусскому и немецкому офицеру вмешиваться в политику. Его первой и второй заповедью были верность и повиновение. Государственными делами пусть занимаются другие;

долг солдата — защищать отечество. Противоречие усугубилось с развитием событий:

если страна воюет, как может он нанести ей удар в спину?

Другую этическую проблему представляло тираноубийство. Было ясно — или становилось всё ясней,— что до тех пор, пока фюрер жив или, по крайней мере, не обезврежен, изменить существующий строй невозможно. Убийство же, вдобавок поч ти неизбежно сопряжённое с гибелью других, противоречило христианским убежде ниям многих участников заговора, не исключая самых видных, например, таких, как граф Мольтке. С другой стороны, начавшаяся война чрезвычайно затруднила доступ к окружению диктатора. Гитлер уже не выступал публично. Большую часть времени он проводил не в Берлине, а в надёжно защищённых убежищах, вдали и от уязвимого для авиации тыла, и от фронта. Пробиться туда мог лишь заслуженный и проверен ный офицер высокого ранга. Как мы знаем, такой человек нашёлся.

Пока ещё только генералы К предыстории 20 июля относятся несколько неосуществлённых проектов пере ворота. Мы можем сказать о них кратко. В 1938 году, с мая по август, начальник ген штаба сухопутных войск генерал-полковник Людвиг Бек в нескольких памятных за писках, направленных вождю и рейхсканцлеру (официальное титулование Гитлера) через посредство верховного главнокомандующего Браухича, пытался убедить фюре ра и его окружение отказаться от подготовки к войне. В одном из этих писем Бек даже предупреждал, что если война будет начата, высший генералитет в полном составе подаст в отставку. Но диктаторам не дают советов. Гитлер ответил, что он сам знает, как ему нужно поступать. Что касается забастовки генералов, то осторожный Браухич предпочёл скрыть от фюрера эту часть письма. Бек ничего не добился, кроме того, что был снят со своего поста,— позже мы встретим его имя среди главных участников заговора.

Преемником Бека (с его согласия) стал генерал артиллерии Франц Гальдер, че ловек более решительного образа мыслей. Вместе с группой единомышленников он разработал детальный план путча.

Осенью 1938 г. ещё не все были согласны с предложением командующего тре тьим берлинским военным округом генерала, впоследствии генерал-фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена физически устранить фюрера. Гальдер и офицеры контрраз ведки Остер и Гейнц поддержали Вицлебена. План состоял в следующем. По приказу Вицлебена части 3-го армейского корпуса занимают улицы и ключевые учреждения столицы;

вместе с чинами своего штаба под защитой офицерского отряда во главе с Гейнцем Вицлебен снимает наружную и внутреннюю охрану имперской канцелярии и, минуя Мраморный зал, через коридор проникает в комнату Гитлера. Арест вождя, после этого инсценируется незапланированное убийство: даже если отряды СС про тив ожидания не окажут сопротивление путчистам, Гейнц и его подчинённые органи зуют вооружённый инцидент, во время которого Гитлер будет убит.

План не удалось реализовать из-за приезда британского премьера Чемберлена к Гитлеру в Берхтесгаден. За этим неожиданным визитом и конференцией представи телей западных держав в Бад-Годесберге под Бонном последовало Мюнхенское согла шение от 29 сентября 1938 г.;

война оказалась отсроченной. Но заговорщики не оста вили своих намерений. Новый проект переворота был разработан в следующем году.

Генерал Гальдер, по должности многократно посещавший рейхсканцелярию, носил в кармане пистолет, чтобы собственноручно прикончить вождя. В Цоссене, к югу от Берлина, где находилось верховное командование, в бронированном сейфе хранился подготовленный Остером стратегический план восстания, текст обращения к народу и армии, состав нового правительства, список нацистских руководителей, подлежа щих немедленному аресту и, очевидно, расстрелу: Гитлер, Гиммлер, Риббентроп, Гей дрих, Геринг, Геббельс.

Крейсау В 1867 году Гельмут граф фон Мольтке, победитель австрийцев и саксонцев в бит ве под Кениггрецом и будущий победитель во франко-прусской войне, получил от ко роля дотацию на приобретение бывшего рыцарского владения Крейсау близ городка Швейдниц в Нижней Силезии (ныне — территория Польши). В старинном, много раз перестроенном четырёхэтажном доме, который всё ещё по старой памяти называли замком, родился в 1907 году племянник бездетного фельдмаршала Гельмут Джеймс граф фон Мольтке-младший. После смерти отца он унаследовал поместье.

Мольтке был высокий худощавый человек северного типа, сероглазый, с зачёсан ными назад светлыми волосами, с красивым прямоугольным лбом. Его дед с материн ской стороны был Chief Justice (главный судья) в Южно-Африканском Союзе,— внук перенял от него профессию юриста. Он получил юридическое образование в Оксфор де и позднее часто бывал в Англии, стал немецким и английским адвокатом в Берлине.

Во время войны Мольтке служил в юридическом отделе иностранной контрразведки при верховном командовании вермахта. (Напомним, что контрразведку возглавил адмирал Вильгельм Канарис, расстрелянный как участник сопротивления полевым трибуналом СС весной 1945 г. в концлагере Флоссенбюрг).

Рейх начал Вторую мировую войну 1 сентября 1939 года. К этому времени отно сятся первые проекты свержения национал-социалистического режима, составленные Гельмутом Мольтке и отпечатанные на машинке его женой Фрейей;

в дальнейшем она перепечатывала все документы и умудрилась их сохранить. Примерно с 1940 года в усадьбе Крейсау, в старом замке, а чаще в соседнем небольшом доме, который назы вался Бергхауз, собирались друзья Мольтке. Встреча с дальним родственником, юрис том и офицером верховного командования Йорком фон Вартенбургом, положила на чало регулярным собраниям. Весной, на Троицу, и осенью приезжало 10–12 человек.

Гостей встречали с экипажем и фонарями на маленькой железнодорожной станции.

Впоследствии в протоколах гестапо эти собрания, в которых участвовало в общей сложности около 40 человек, обозначались как Крейсауский кружок. С этим названи ем они вошли в историю.

Куда деть фюрера?

Здесь нужно упомянуть некоторых участников из числа тех, кто составил ядро кружка Крейсау. Адам фон Тротт цу Зольц, потомок старого гессенского рода, учив шийся, как и Мольтке, в Оксфорде, занимал, несмотря на свою молодость, один из ключевых постов в министерстве иностранных дел. Видным дипломатом был также по сольский советник Ганс-Бернд фон Гефтен. Учитель гимназии Адольф Рейхвейн в про шлом состоял в социал-демократической партии и был профессором педагогической академии. Бывшим социал-демократом был Юлиус Лебер, сын рабочего из Эльзаса, во времена Веймарской республики депутат рейхстага;

он успел отсидеть четыре года в концлагере, затем возобновил контакты с бывшими товарищами по разгромлен ной партии, связался с обоими мозговыми центрами сопротивления — Крейсауским кружком и группой Герделера (о которой будет сказано ниже), познакомился со Штауфенбергом — будущей центральной фигурой мятежа, вместе с Рейхвейном пы тался наладить связь с коммунистическим подпольем. Карл Дитрих фон Трота был референтом министерства экономики. Некогда занимавший пост заместителя на чальника берлинской полиции Фриц-Дитлоф граф фон дер Шуленбург цу Циглер (племянник германского посла в Москве графа Шуленбурга-старшего, который тоже был участником сопротивления) после начала войны оставил ряды нацистской пар тии, был штабным офицером. Писатель Карло Мирендорф не дожил до 20 июля: он погиб во время воздушного налёта в Лейпциге. В советском лагере для интернирован ных через три года после войны, как предполагают, погиб один из активных членов Крейсауского кружка Хорст Эйнзидель. Гаральд Пельхау был тюремным священни ком в Тегеле (Берлин). Протестантский теолог Эйген Герстенмайер, деятель Испо ведной церкви, оппозиционной по отношению к гитлеризму, сравнительно поздно вступил в кружок, но стал одним из его главных действующих лиц. Участниками дис куссий в Крейсау были отцы иезуиты Лотар Кениг, Ганс фон Галли и Альфред Дельп, которому предложил войти в кружок провинциал ордена Аугустин Реш. Петер граф Йорк фон Вартенбург, из семьи прусских военачальников (предок был союзником Ку тузова в войне с Наполеоном), нами уже назван.

Краткая выдержка из «Принципов будущего устройства», датированных авгус том 1943 г., может дать представление о характере предначертаний Крейсауского кружка:

«Правительство Германской империи видит основу для нравственного и рели гиозного обновления нашего народа, для преодоления ненависти и лжи, для строи тельства европейского сообщества наций — в христианстве... Имперское правительс тво исполнено решимости осуществить следующие требования. Растоптанное право должно быть восстановлено, правопорядок должен господствовать во всех сферах жизни. Гарантируются свобода веры и совести. Существующие ныне законы и поло жения, которые противоречат этому принципу, отменяются... Право на труд и собс твенность берётся под защиту государства и общества вне зависимости от расовой, национальной и религиозной принадлежности».

Можно ли претворить в жизнь эти принципы, не покончив с существующим строем? Свергнуть же этот строй невозможно, не покончив с фюрером. Тем не ме нее, граф Мольтке, в отличие от большинства членов кружка, был против покуше ний на Гитлера. Мольтке считал, что после поражения — а оно представлялось неизбежным — убийство Гитлера и генеральский путч возродят старый миф об «уда ре в спину», измене в тылу, из-за которой будто бы Германия проиграла Первую ми ровую войну.

До Урала и дальше Одна из многих вышедших в последние десятилетия книг о Мольтке и его окру жении называется «Новый порядок группы сопротивления в Крейсау». Члены круж ка противопоставили будущее Германии и Европы, каким они хотели его увидеть, «новому порядку» — так именовался на жаргоне пропаганды режим порабощённого Гитлером континента. Но аппетит, разгоревшийся после первых побед, не доволь ствовался Европой, проекты вождя, которые правильней было бы назвать горячеч ными грёзами, становились всё грандиозней и теперь уже простирались далеко за её пределы. После разгрома Англии, главного врага, вся огромная и разбросанная по свету Британская империя окажется под владычеством Германии. Мир будет состоять из трёх регионов: Северная и Южная Америка под контролем США, Азия в ведении Японии, Европа, а также бывшие британские и французские колонии в Африке и за океанами — в руках Германии. Россия как самостоятельное государство существовать не будет. Индия и Урал — граница сфер влияния Германии и Японии. Гигантские ра боты по отстраиванию столицы мира — нового Берлина — по проектам лейб-архи тектора Шпеера. Кроме того, восемьдесят четыре тысячи тонн металла должны быть поставлены для строительства величественных сооружений в «столице движения» Мюнхене, городе партийных съездов Нюрнберге, австрийском Линце, где вырос фю рер, и ещё в 27 городах;

всё это, не дожидаясь конца войны. В 1950 году будет одер жана окончательная победа. Повсеместно пройдут парады, улицы городов заполнят ликующие народные массы и так далее. Особые планы были сочинены для оккупиро ванных стран.

Любопытно сравнить эту дикую футурологию с прогнозами немецкой прессы после 1945 года, когда все или почти все более или менее крупные города Германии лежали в развалинах. Предполагалось, к примеру, что Франкфурт будет восстановлен (если это вообще удастся) к концу века. Немецкая промышленность не возродится, Германия станет второстепенной сельскохозяйственной страной.

Вернёмся к началу войны. Абсолютной гарантией успеха в глазах Гитлера были мощь и превосходство германского оружия. Капитуляция наследственного врага — Франции, которая ещё совсем недавно считалась сильнейшим государством западного лагеря, и триумфальный марш по странам Европы как будто оправдыва ли эту уверенность. Между тем военачальники и военные эксперты понимали, что географическое положение рейха в центре Европы в стратегическом отношении обе щает не одни лишь выгоды. Почти неизбежная война на два, а то и на три фронта мо жет оказаться затяжной;

с Россией, страной громадных расстояний, сурового климата и плохих дорог, связываться опасно;

сломить морское могущество Великобритании непросто, а вступление в войну Соединённых Штатов Америки с их неисчерпаемы ми ресурсами сделает победу вовсе невозможной. Люди антинацистского подполья, офицеры и штатские, ясно видели, что война, так успешно начавшаяся, будет проиг рана, и притом с такими потерями, которые не идут ни в какое сравнение с катастро фой 1918 года.

Берлин Вторым мозговым центром заговора, как уже сказано, был кружок Герделера в Берлине. Карл Фридрих Герделер, сын депутата прусского ландтага, родился в 1884 г.

в Шнейдемюле, главном городе провинции Познань — Западная Пруссия (нынеш нем центре польского воеводства Пила), и был воспитан в старорежимных традици ях трудолюбия, протестантской умеренности, порядочности, безупречной честности, почитания памяти Фридриха Великого и верности монархии Гогенцоллернов. Как и отец, он стал политиком либерально-консервативного толка, во времена Веймарской республики был вторым бургомистром Кенигсберга, затем обер-бургомистром Лей пцига, где его застала национал-социалистическая революция. Опыт, репутация, за слуги сделали Герделера тем, что в Германии называется «гонорациор» (престижный общественный деятель),— отсюда до оппозиции Гитлеру был один шаг.

От нем. Honoratioren — уважаемые люди, знать (в маленьком городе).

Летом 1936 г., когда в стране наметилась кризисная финансово-экономическая ситуация, Герман Геринг, к многочисленным чинам и постам которого присоедини лась должность «имперского уполномоченного по четырёхлетнему плану», назначил экспертом Герделера. Рекомендации Герделера повергли Геринга по меньшей мере в изумление,— следовать им значило круто повернуть внутриполитический курс. В это время Герделер ещё предполагал у властителей здравый смысл и честные намерения.

Спустя год-другой от этих иллюзий не осталось и следа.

К концу сорок первого года война уже пылала во всю. Армейская группа «Центр» приблизилась к Москве, в ходе сражений под Киевом, Брянском и Вязьмой в плену оказался 1 миллион 300 тысяч советских солдат. Японский коронный совет принял решение начать военные действия против Америки, Великобритании и Нидерландов, последовало нападение на Пирл-Харбор. После начала русского контрнаступления Гитлер сместил генерал-фельдмаршала Браухича с поста верховного главнокоманду ющего и назначил верховным себя,— к концу года мы находим Карла Герделера в роли одной из центральных фигур антигитлеровского комплота. Герделеру удалось наладить связь с разными ячейками сопротивления. В Берлине вокруг него сплотилась кучка единомышленников, среди них были отставной генерал Людвиг Бек, дипломат, в прошлом посол в Копенгагене, Белграде и Риме Ульрих фон Гассель, прусский ми нистр финансов Иоганнес Попиц. Возникли контакты с представителями «христиан ских профсоюзов» и Фрейбургским оппозиционным кружком университетских про фессоров. Нити от кружка Герделера протянулись к генеральному штабу армейской группы «Центр», где занимал высокий пост Геннинг фон Треско, о котором пойдёт речь особо.

Два сценария Крейсауский кружок состоял по большей части из молодых людей;

в берлинском кружке задавали тон «старики» — не только в прямом смысле. Между господами из кружка Герделера, которых Мольтке иронически называл «их превосходительствами», и группой Крейсау существовали значительные расхождения. Говоря схематически, берлинский кружок был консервативным и националистическим, крейсауский — либе ральным, отчасти социал-демократическим и прозападным. Герделер не был при верженцем демократии, во всяком случае, в той её форме, которая в наши дни по лучила название массового общества. Веймарская республика, первое немецкое демократическое государство, не внушала ему симпатий. Сбросившей нацизм Гер мании предстояло вернуться к традициям империи Бисмарка. Её границы должны были соответствовать границам накануне Первой мировой войны, территориальные потери, нанесённые Версальским договором,— тут их превосходительства сходились с Гитлером — надлежало восстановить. Другими словами, будущая Германия долж на была включать Эльзас и Лотарингию, а «польский коридор», отделивший Восточ ную Пруссию от основной территории рейха, должен был исчезнуть с политической карты. Австрия, аннексированная в 1938 г., и населённый немцами Итальянский Ти роль тоже должны были принадлежать «нам». Для немецких евреев —любопытная деталь — предлагался сионистский рецепт —«своё государство». (Преступления про тив евреев в большой мере определили оппозиционность Герделера — подобно тому, как они побудили Мольтке, Йорка фон Вартенбурга, адмирала Канариса, да и многих других сделать решающий выбор между конформизмом и сопротивлением).

Таким образом, Германии предназначалось и после войны оставаться обшир нейшим и могучим государством Западной Европы. В январе 1943 г. был составлен список членов будущего правительства: Бек должен был стать главой государства, Герделер — председателем совета министров. Герделер набросал проект конститу ции послевоенной Германии, по которому исполнительной власти — канцлеру и со вету министров — предоставлялись значительные преимущества перед рейхстагом (парламентом). Существование политических партий не предусматривалось.

Впрочем, и в кружке Мольтке были люди, которым, при всём их преклоне нии перед британской демократией, не улыбалась многопартийная система;

вмес то партий предлагалось выборное представительство общин. В целом, однако, представления Крейсауского кружка о будущей свободной и децентрализованной Германии — равноправном члене европейского союза наций, может быть, даже с еди ной для всей Европы (но без России и Англии) валютой и общими вооружёнными силами — были, конечно, гораздо ближе к нынешнему облику и политическому кур су Федеративной республики, чем имперско-националистический проект Герделе ра, Бека и других. Зато одним из общих пунктов был «ордо-либерализм», под которым подразумевали частно-капиталистическую экономику под контролем государства с целью не допустить хищническое и безудержное предпринимательство. После войны некоторые идеи «ордо-либерализма» воплотились в реформе Эрхардта, с которой нача лось экономическое чудо.

1942 год Группа «Центр» получила это название первого апреля 1941 г. вместе с назначени ем взять летом Москву;

командовал армейской группой генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, первым офицером (I-a) генштаба был родственник Бока, 40-летний подполков ник Геннинг фон Треско. Прусский дворянин Треско был выходцем из военной семьи и женился на дочери военного министра. В юности он, подобно многим, сочувствовал национал-социализму, в «день Потсдама» 21 марта 1933 г., день символической встре чи Гитлера с Гинденбургом, маршировал во главе своего батальона мимо нацистского вождя и престарелого фельдмаршала, последнего президента погибшей республики.

Довольно скоро энтузиазм сменился глубоким отвращением к режиму убийц, а с нача лом войны сюда добавилось отчётливое понимание того, что не могли не видеть высшие офицеры вермахта: во главе вооружённых сил стоит дилетант;

«величайший стратег всех времён и народов» — всего лишь бывший унтер. Правда, на Восточном фронте ему противостоял другой дилетант, никогда не воевавший, не имеющий военных знаний и лишённый каких-либо следов полководческого таланта.

Война усилила ощущение раздвоенности. С одной стороны, Треско участвовал в разработке военных действий, восхищался тактическим гением Манштейна, твор ца «серповидной операции», решившей судьбу Франции;

сам он быстро выдвинулся, слыл способным офицером. С другой стороны — каждая новая победа была победой Гитлера. От группенфюрера СС Артура Небе, который был давним недоброжелате лем вождя, Треско узнал правду о концентрационных лагерях. В Борисове, в непос редственной близости от главной квартиры, латышское подразделение СС учинило кровавую расправу над евреями, и это было отнюдь не самоуправством. К началу зимы сорок первого года Треско удалось сколотить в штабе группу противников режима, адъютант и надёжный друг Фабиан фон Шлабрендорф был командирован в Берлин с тайной миссией — разузнать о других группах в тылу. Так возникли связи с кружком Герделера, где от проектов будущего устройства перешли к планам государственного переворота.

Павших в бою воинов уносят на крылатых конях в Валгаллу девы-валькирии.

План «Валькирия» разработал генерал от инфантерии Фридрих Ольбрихт. Главны ми очагами восстания должны были стать Кёльн, Мюнхен, Вена и, конечно, Берлин.

Войска, расквартированные во Франкфурте-на-Одере, займут восточную половину столицы, дивизия «Бранденбург» изолирует ставку фюрера в Восточной Пруссии. Ле том следующего, 1942 года Треско поручил своему подчинённому, штабному офи церу I-c Рудольфу Кристофу барону фон Герсдорфу заняться не совсем обычным делом — приготовлением взрывчатки. Герсдорф догадывался, с какой целью;

офици ально считалось — для борьбы с партизанами.

Опять повезло В последний день января и в начале марта 1943 года капитулировали южная и северная группа окружённых под Сталинградом и в самом городе войск;

в плен по пали 21 немецкая и две румынские дивизии. Было убито 150 тысяч немецких солдат, сдалось в плен 91 тысяча во главе с командующим Шестой армией Фридрихом Пау люсом, за день до капитуляции получившим звание генерал-фельдмаршала (из них вернулось домой после войны лишь около 6 тысяч). Гитлер объявил государственный траур. Геринг, патологически тучный, широкозадый и разряженный, как павлин, патетически сравнивал Сталинград с Фермопилами. Доктор Геббельс провозгласил тотальную войну. Германия всё ещё контролировала огромную территорию от гре ческого архипелага до Норвегии и от Пиренеев до Прибалтики. В тылу у воюющей армии находились западные и южные области Европейской России, Украина, Крым, Северный Кавказ, на Эльбрусе развевался флаг со свастикой. Но вера в победу, вера подавляющего большинства немецкого населения, была потрясена.

В феврале и марте Гитлер совершал инспекционную поездку по ближним ты лам, был в Запорожье и Виннице. Геннингу фон Треско удалось добиться, чтобы фю рер дополнительно посетил штаб группы «Центр» под Смоленском. На аэродроме Гитлера со свитой, лейб-врачом и поваром встретили Гюнтер фон Клуге, преемник Бока на посту командующего, и первый офицер штаба, теперь уже полковник Трес ко. После совещания с армейскими командующими и штабными чинами состоялся обед в офицерском казино. Треско намеревался застрелить Гитлера. Это оказалось невозможным. Перед возвращением на аэродром Треско попросил начальника со провождающей команды взять с собой в самолёт пакет с двумя бутылками коньяка в подарок одному офицеру в ставке верховного главнокомандующего. К самолёту фю рера подъехал Шлабрендорф с пакетом,— в бутылках, снабжённых английским дето национным устройством, находилась смесь тетрила и тринитротолуола.

Короткие проводы, Фокке-Вульф «Кондор» с Гитлером на борту и второй само лёт со свитой исчезли в облаках. Подробности этой истории описал Шлабрендорф, которому посчастливилось дожить до конца войны. Взрыв должен был произойти в воздухе через полчаса после старта. Через два часа поступило сообщение о том, что фюрер благополучно приземлился в ставке. Офицер, для которого якобы предназна чался коньяк, не был посвящён в заговор. Полковнику Треско удалось дозвониться до начальника сопровождающей команды, произошла, сказал он, путаница, и пакет не надо передавать по адресу. Шлабрендорф срочно выехал в ставку в Восточную Прус сию, передал настоящий коньяк, получил назад невскрытый пакет с адской смесью и убедился, что детонатор не сработал.

Новые попытки В «День памяти героев» фюрер пожелал осмотреть выставку захваченных на рус ском фронте трофеев. Это было через восемь дней после неудачи в самолёте, 21 марта 1943 г. Выставка в берлинском Цейхгаузе была устроена командованием всё той же армейской группы «Центр». Вести почётных гостей и давать объяснения должен был откомандированный с фронта, упомянутый выше барон Герсдорф. Теперь он был уже посвящён в планы заговорщиков и даже выразил готовность пойти на риск погиб нуть самому. В левом внутреннем кармане у Герсдорфа помещалось миниатюрное взрывчатое устройство с кислотным детонатором, рассчитанным на короткое вре мя — 10 минут;

террорист предполагал, выбрав удобный момент, раздавить в карма не ампулу с кислотой, подложить бомбу поближе к своей жертве, а может быть, и взорваться вместе с вождём.

В это время в штабе под Смоленском Треско, с часами в руках, слушал по радио репортаж о праздновании в Берлине Дня памяти героев. И снова ничего не получи лось. Гитлер спешил и, обежав выставку, ускользнул из Цейхгауза. Герсдорф, который уже включил детонатор, успел в уборной обезвредить бомбу.

Можно кратко упомянуть о других попытках. Аксель фон дем Бусше-Штрейт хорст, 24-летний капитан, увешанный боевыми наградами (между прочим, ставший на фронте свидетелем того, как украинские СС в Дубно расстреляли перед заранее вырытым могильным рвом пять тысяч евреев), вызвался взорвать себя и Гитлера во время демонстрации новых моделей форменной одежды для армии. Заговорщики ждали этой минуты, чтобы в короткое время овладеть Берлином. Но за день до поку шения вагон с экспонатами был разбит при воздушном налёте. Бусше приготовился к новому покушению,— вождь неожиданно отбыл на дачу-крепость Берггоф в Баварс ких Альпах. Немного времени спустя Бусше был тяжело ранен на фронте, потерял ногу. Заменить его должен был Эвальд Генрих фон Клейст, потомок семьи, из кото рой вышел великий поэт и драматург Генрих фон Клейст. Гитлера предполагалось застрелить во время совещания в Берхтесгадене. По какой-то причине в последний момент охрана не пропустила Клейста на дачу.

Неудачи не сломили волю полковника Треско, они лишь придали ей траурный оттенок героического пессимизма в духе Ницше. Что бы ни случилось,— нужно ша гать навстречу року. Очередной, подготовленный Ольбрихтом и другими план «Валь кирия IV» предусматривал в качестве главной опоры восстания армию резерва, сосре доточенную вблизи нервных узлов империи. Были заготовлены приказы командирам частей. Оставалось устранить величайшего стратега.

Фабиан фон Шлабрендорф, один из немногих оставшихся в живых участников заговора, сохранил для историков слова Треско: «Гитлера надо попытаться убить cote que cote (любой ценой). Но даже в случае неудачи нужно тем или иным путём осуществить государственный переворот. Дело не только в том, чтобы найти практи ческий выход из тупика, дело в том, что немецкое движение сопротивления должно ценой жизни совершить этот прыжок. Всё остальное несущественно... Бог обещал Ав рааму не уничтожить Содом, если там найдётся десять праведников. Будем надеяться, что благодаря нам Господь не испепелит Германию. Все мы готовы к смерти».

Армия и режим Года за два до описанных событий на горизонте появился майор Шенк фон Шта уфенберг.

Швабский род Штауфенбергов впервые упомянут в грамоте 1317 года. В конце XVII столетия баварская линия рода получила баронские привилегии, двести лет спустя Штауфенберги стали графами. Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Шта Во что бы то ни стало (фр.).

уфенберг родился в 1907 году в Йеттингене, родовом поместье между Ульмом и Аугсбургом. Его брат-близнец умер на другой день после родов;

младшие братья были тоже близнецами. Мать Клауса была балтийской дворянкой, праправнучкой прусского полководца Гнейзенау. Отец — шталмейстер и камергер, впоследствии обергофмаршал вюртембергского двора. Можно добавить, что Клаус Штауфенберг приходился двоюродным братом графу Йорку фон Вартенбургу, одной из главных фигур Крейсауского кружка.

Восемнадцати лет Штауфенберг поступил в конный полк, затем окончил кава лерийскую школу в Ганновере. Несколько позже, в числе многообещающих молодых офицеров, с перспективой карьеры в генеральном штабе, он был направлен в берлин скую военную академию.

Это был высокий (1 м 85 см), очень стройный, тридцатилетний темноволосый и синеглазый молодой человек, светски воспитанный, производивший впечатление одновременно мужественное и девическое, всадник-спортсмен и поклонник Стефа на Георге. Стихи Георге, непогрешимого мастера, аристократа и ницшеанца с даром предвидения, сопровождали Штауфенберга всю его недолгую жизнь.

Граф Штауфенберг мог презирать с высоты своего офицерского достоинства вульгарную демагогию, плебейские манеры и отвратный немецкий язык фашистско го вождя, мог брезгливо отстраняться от людей этого сорта, но активного протеста переворот 1933 года у Штауфенберга не вызвал,— как и то, что за ним последовало.

Считалось даже до недавних пор, что он был в молодости горячим сторонником Гитлера,— эту версию опровергают исследования. Верно, однако, что он разделял взгляды и настроения своей касты. У Веймарской республики было гораздо меньше сторонников, чем врагов. Офицерство чуть ли не по определению было её недругом.

Ненависть к демократии и демократам, воинственный национализм, дух агрессивной молодости и дисциплинарный пафос, призывы к национальному сплочению, реши мость свести счёты с внешними и внутренними врагами за все потери, за унижение немецкого отечества, потерпевшего поражение в 1918 году, как хотелось верить, не на поле битвы, а в результате предательства, покончить с Версальским договором, в самом деле кабальным,— весь этот набор нацистских лозунгов, вся эта фразеология не могли не вызвать, в той или иной мере, сочувствия в офицерской среде. То, что в первые же недели национал-социалистической революции были ликвидированы по литические партии, отменены гражданские права, учреждена свирепая цензура, по литические противники заключены в срочно созданные концлагеря, не слишком вол новало этих людей;

об антисемитизме и говорить нечего,— в большей или меньшей степени его разделяли многие, а хаотическую книгу Гитлера «Моя борьба», где ещё в 1924 г. была выдвинута программа уничтожения евреев, вообще никто не читал. Про возглашённая с помпой Третья империя (первая — средневековая Священная Рим ская империя, вторая — империя Гогенцоллернов) аннулировала в одностороннем порядке 160 статью Версальского договора и принялась накачивать военные мышцы, когда была введена всеобщая воинская повинность,— 1939 г. вермахт должен был на считывать 36 дивизий, свыше полумиллиона солдат, соответственно возрасти должен был и командный состав, для десятков тысяч откроются возможности карьеры, а там и вдохновляющее видние новой кампании, на сей раз победоносной,— сердца вояк были отданы новому режиму. Мы видели, что волчий облик режима и действитель ность войны радикально отрезвили многих — одних раньше, других позже.

Рубикон Штауфенберг участвовал в «польском походе» и в разгроме Франции. Он был откомандирован на восточный фронт, где состоялось знакомство с подполковником Треско;

зимой сорок третьего года, в дни сталинградской катастрофы, в Таганроге безуспешно пытался склонить командующего войсковой группой «Дон» Манштей на (изрядно разочарованного в Гитлере) к участию в антигитлеровском комплоте. На вопрос, что делать с самим диктатором, Штауфенберг ответил: «Убить!».

Приехав домой с фронта в трёхнедельный отпуск, он узнал, что его переводят в Северную Африку, в танковый дивизион на должность первого штабного офице ра I-a.

Когда Африканский корпус Роммеля, прославленного «лиса пустыни», был ос тановлен на границе Ливии и Египта войсками фельдмаршала Монтгомери, начались затяжные бои. Как-то раз Штауфенберг, объезжая позиции, ночью, в кромешной тьме был обстрелян: оказалось, что он попал в расположение противника. Громко он отдал приказ по-английски прекратить огонь. Решив, что в машине сидит высокий британ ский чин, солдаты расступились, Штауфенберг пронёсся мимо и, обернувшись, крик нул: «Можете продолжать».

Армия отступала;

за месяц до капитуляции немецко-итальянской группы войск в Тунисе (в плен попало около 200 тыс. человек, больше, чем под Сталинградом), в нача ле апреля 1943 г., случилось несчастье. Штабную машину 10-го дивизиона атаковал на бреющем полёте американский бомбардировщик в открытом поле близ Меццуны, в пятидесяти километрах от побережья. Этот был тот самый участок, где на другой день, прорвав фронт, соединились английские и американские части.

Из развороченного бомбой автомобиля извлекли полумёртвого Штауфенберга.

Он выжил;

ему ампутировали правую руку до плеча и два пальца на левой руке, он потерял левый глаз. Штауфенберг выписался через три месяца из госпиталя в Мюнхе не и остался на военной службе. Только так он мог осуществить своё непреклонное на мерение покончить с Гитлером. Зимой была налажена связь с Герделером и его людь ми. Наступил 1944 год. В Крейсау граф Мольтке говорил друзьям: «Какой год нам предстоит! Если мы останемся в живых, все остальные годы поблёкнут перед ним...».

Действительно, медлить и выжидать больше было невозможно. В конце концов, все обсуждения и приготовления свелись к одному: спасти Германию.

Зарницы На самом деле то, что «предстоит», было рядом. Утром 19 января 1944 года в берлин скую контору Гельмута фон Мольтке явились гости из гестапо, он был арестован и увезён в подвалы главного комплекса зданий тайной полиции на Принц-Альбрехт-штрассе (не что сходное с московской Лубянкой). Арест, судя по всему, не имел отношения к собра ниям в Крейсау. Узнав стороной, что за одним из его знакомых, который позволил себе крамольные высказывания, ведётся слежка, Мольтке счёл своим долгом предупредить его об опасности. Долг долгу рознь: на Мольтке в свою очередь был сделан донос;

ему вменя лось в вину «забвение долга». Две-три недели спустя он был переведён в тюрьму при ла гере Равенсбрюк в Мекленбурге. Жена посещала Мольтке, он содержался в относительно сносных условиях, однако после 20 июля всё изменилось.

Тучи сгустились и над Карлом Герделером, Просочились сведения о том, что го товится арест. В чём дело, о чём могло разнюхать гестапо, оставалось неизвестным.

Гёрделер уехал к родителям в Восточную Пруссию, где скрывался вплоть до 20 июля и ещё некоторое время спустя.

Доложите обстановку Положение на фронтах к середине июля 1944 года было следующим. На юге ге нерал Александер, командующий силами союзников в Италии, продвигаясь вверх по Аппенинскому полуострову, овладел Вечным городом и приблизился к Пизе и Фло ренции. На Западе немногим больше месяца тому назад, после многомесячных бом бардировок транспортных артерий во Франции и Бельгии, английские, американские и канадские части под началом Эйзенхауэра высадились в Нормандии,— открылся давно обещанный второй фронт. Теперь союзники находились на подступах к Нанту и Руану. За три дня до покушения на Гитлера генерал-фельдмаршал Роммель, назна ченный командиром армейской группы «Б» в Северной Франции, был тяжело ранен, его место занял Клуге, не обладавший военным гением Роммеля.

Капитальную угрозу, однако, представлял восточный фронт, где Красная Армия, терпя большие потери, наступала на всех важнейших участках;

38 дивизий вермахта были перемолоты в короткое время;

лишь на севере немцам удалось остановить даль нейшее продвижение. Линия фронта проходила вдоль бывшей границы с Эстонией, через Латвию, готовилось вторжение в Восточную Пруссию (20 июля бои шли при близительно в 200 километрах от ставки). Началось наступление на Варшаву, Люблин, Львов;

на юге войска 2-го и 3-го украинских фронтов заняли часть Молдавии и пере шли румынскую границу.

Еженощно союзная, главным образом английская, бомбардировочная авиация громила немецкие города, еженощно под развалинами гибли тысячи жителей;

тяжё лые разрушения понесли Гамбург, Берлин, города Рурского угольного, железноруд ного и промышленного бассейна. Начались систематические налёты на румынские нефтяные прииски, главный источник горючего для промышленности, авиации и танков.

Волчья нора (1) Задача — убить сразу трёх: Гитлера, Гиммлера и Геринга;

после этого одновре менно во многих местах должен был вспыхнуть мятеж. Возможность представилась 6 июля, когда полковнику генерального штаба графу Штауфенбергу надлежало при нять участие в двух обсуждениях обстановки на фронтах в альпийской крепости Гит лера Берггоф в Берхтесгадене. Штауфенберг прилетел с бомбой в портфеле, но Гим млер и Гёринг не явились. Через пять дней подоспел новый случай, Штауфенберг был снова вызван в Берггоф. Адъютант приготовил машину и самолёт с тем, чтобы тотчас после включения детонатора Штауфенберг мог вернуться в Берлин, центр восстания.

Начальник общевойскового управления верховного командования генерал от инфан терии Ольбрихт, генерал-фельдмаршал Вицлебен, Йорк фон Вартенбург — знакомые нам лица — ждали сигнала. Но Гиммлер снова отсутствовал, и снова Штауфенберг предпочёл отложить покушение.

Наконец, 15 июля Гитлер прибыл в Растенбург (ныне Кентшин, Польша), уез дный городишко с военным аэродромом, некогда цитадель Тевтонского ордена;

вокруг — густые хвойные и лиственные леса, камышёвые озёра, обычный ландшафт Восточной Пруссии. В шести километрах от аэродрома находилась главная штаб квартира верховного главнокомандующего, так называемая Волчья нора, обширная, отгороженная со всех сторон площадка. Собственно «норой» был подземный бункер фюрера под бетонным покрытием толщиной в семь метров;

бункер гарантировал полную безопасность в случае воздушного налёта. Несколько поодаль стояли дом для адъютантов и барак, где происходили совещания. Внутри барака коридор, комнат ка дежурного, рабочее помещение и просторная (60 кв. метров) комната в пять окон с массивным, шестиметровой длины прямоугольным столом на двух тумбах. В углу справа от входа — круглый столик стенографиста. Барак был деревянный, крыша бе тонирована, стены проложены стекловатой.

Итак, снова назначено совещание, Штауфенберг, отвечавший за состояние резер вной армии (которую предполагалось ввести в действие в случае вторжения русских на территорию рейха), прилетел для доклада в Растенбург из столицы, где он жил в квартире своего брата Бертольда и работал в генштабе сухопутных сил на Бендлер штрассе. Вместе с одноруким полковником прибыл генерал Фридрих Фромм, посвя щённый в заговор. Несколько заградительных оцеплений и постов охраняли дорогу к ставке. На самой территории, перед входом в барак — но не внутри — стояли те лохранители вождя. Штауфенберг оставил портфель с бомбой в большой комнате.

На этот раз он решил выполнить свой план, даже если бы оказалось, что Гиммлер и Геринг не участвуют в совещании. Сообщили, что шеф тайной полиции наверняка будет здесь, но до половины третьего, когда всё закончилось, он так и не приехал;

не было и Геринга.

Вильгельм Кейтель, генерал-фельдмаршал, начальник штаба верховного коман дования (повешенный по приговору Международного военного трибунала в Нюр нберге в 1946 г.), пожелал предварительно ознакомиться с докладом,— речь шла о подготовке 15 «народно-гренадёрских» дивизий, укомплектованных юнцами из на цистской «Гитлер-югенд» (аналог комсомола). Затем все трое — Кейтель, Фромм и Штауфенберг — вышли из барака. Вскоре из бункера появился Гитлер. Сохранилась фотография: фюрер пожимает руку кому-то из генералов, рядом, вытянувшись в струнку, стоит граф.

Покушение и на этот раз не состоялось. Уже в ходе совещания выяснилось, что Штауфенберг должен докладывать последним;

успеть включить зажигательное уст ройство и покинуть барак не было никакой возможности. Он вернулся в Берлин. Через несколько дней пришёл новый приказ из ставки: явиться для доклада 20 июля.

Новый Сулла Капитан вермахта Эрнст Юнгер, прозаик, эссеист, диарист, самый, может быть, значительный немецкий писатель из тех, кто не эмигрировал после 1933 года, с нача ла Второй мировой войны находился на западном фронте. Он участвовал в походе на Францию и провёл, если не считать коротких отпусков и командировки на Украину и Северный Кавказ, два года в оккупированном Париже при штабе командующего оккупационными силами во Франции генерала Карла Генриха фон Штюльпнагеля.

Юнгер дружил с Штюльпнагелем, знал о том, что тот примкнул к заговору с целью совершить государственный переворот, знал других участников сопротивления, но сам к нему не присоединился. В дневниках, составивших книгу «Излучения», имеется запись (от 29 апреля 1944 г.), из которой видно, что Юнгер скептически относился к этой авантюре. Движущей силой заговора, по его мнению, является «моральная суб станция», религиозные и нравственные убеждения участников, тогда как успех может быть достигнут только при условии, что во главе движения станет «какой-нибудь Сул ла», «простой народный генерал».

Таким Суллой, замечает новейший биограф Юнгера П. Ноак, мог бы стать Ром мель. Но в апреле 1944 г. Роммель занят подготовкой к отражению угрозы вторжения, а вскоре после этого, как мы знаем, выходит из игры.

Прав ли был Юнгер? Какой смысл имел заговор, стоивший жизни всем или поч ти всем его участникам? Это были люди, прекрасно осведомлённые о ситуации;

на что они рассчитывали? Приходится снова задать себе этот вопрос.

Некоторые из них, например, Герделер, всё ещё думали, что можно будет заклю чить сепаратный мир с англичанами и американцами и остановить русских;

боль шинство сознавало иллюзорность этих надежд. Ещё в январе 1943 г. конференция за падных союзников в Касабланке завершилась тем, что Рузвельт выдвинул, с общего согласия, требование безоговорочной капитуляции. Заговорщики пытались сложны ми путями установить с союзниками связь (мы на этих попытках не останавливались).

Ничего не вышло: их никто не хотел слушать.

Задав вопрос о смысле «авантюры» (была ли она всего лишь авантюрой?), при ходится согласиться, что побуждения участников заговора носили в первую очередь моральный характер. Убрать Гитлера значило уничтожить, как сказал на суде один из заговорщиков, «полномочного представителя Зла в истории». Прекратить войну значило предотвратить дальнейшие бессмысленные жертвы. Покончить с нацизмом означало спасти честь страны. В том, что эти люди были в гораздо меньшей степени политиками, чем защитниками нравственного закона, который восхищал Канта, со стояла их слабость. В том, что, вопреки всему, они предпочли действовать, состояло их величие.

Молчание Спросим себя (несколько раздвинув тему), что делать честному человеку перед лицом преступного режима. Коммунистические идеалы были во многом противо положны идеалам немецкого национал-социализма, противостояние двух режимов заслоняло от многих сходство этих режимов, впрочем, бросавшееся в глаза;

осознание подлинного характера советской власти, понимание того, что тоталитарная партия и созданная ею в первые же недели после захвата власти тайная политическая полиция по самой своей природе являются преступными организациями,— сравнительно поз дно пришло даже к тем, что честно стремился разобраться в происходящем. Тем не менее, по крайней мере, в тридцатых годах, не говоря уже о более позднем времени, режим показал себя во всей красе;

слепому было ясно, в каком государстве он живёт.

Что можно было сделать, можно ли было вообще что-то делать? Эмигрировать было поздно. Любые формы открытого протеста были исключены, самая мысль о сверже нии существующего строя казалась абсурдной. Убить вождя-каннибала мог лишь тот, кто имел доступ к нему. Как и в Германии, эту задачу могли бы взять на себя только военные. Но ничего подобного Двадцатому июля не было в СССР;

до сих пор мы не слышали о каких-либо признаках активного сопротивления, о каких-либо мятежных замыслах в ближайшем окружении Сталина или в военной среде. Многочисленные «враги народа» были изобретением тайной полиции. Архивы, которые могли бы кое что прояснить, остаются под спудом либо уничтожены;

в отличие от Германии, где национал-социализм был разбит стальной кувалдой войны, а последующие годы ста ли временем радикального расчёта с прошлым, в России аналогичного сведения счё тов не произошло, и до сих пор, по-видимому, значительная часть народа не отдаёт себе отчёта в том, какого рода прошлое осталось за его спиной.

Протест, сказали мы, был невозможен. И всё же кто-то протестовал. Автору этой статьи известны группы молодёжи, студенческие кружки, робкие попытки объединить ся, чтобы совместно уяснить себе ситуацию, а там, быть может, и перейти к более актив ным действиям. Эти мальчики и девочки исчезли бесследно, система тотальной слежки и всенародного доносительства не пощадила ни одного. Но они были, и, может быть, их одинокое возмущение в какой-то мере искупило молчание взрослых.

Волчья нора (2) Гитлер имел обыкновение ложиться перед рассветом. До десяти часов утра никто не имел права будить фюрера. На лифте в спальню подавался завтрак. Это было как раз то время дня 20 июля 1944 г., когда военный самолёт, в котором сидели полковник Штауфенберг и адъютант Вернер фон Гефтен, приземлился на аэродроме Растенбург.

Там ждал «мерседес» с шофёром.

На пути в ставку нужно было миновать три контрольных поста. Штауфенберг имел при себе портфель с бумагами. Адъютант держал на коленях другой портфель, где находилась упакованная в бумагу тетриловая бомба английского образца разме ром с толстую книгу, с детонатором, рассчитанным на взрыв через тридцать минут после включения.

Дежурный первого поста проверил документы. При въезде во вторую оцеплён ную зону Штауфенберга встретил командующий военным округом генерал Тадден, решили вместе позавтракать. Мимо последнего контрольного поста въехали во внут реннюю зону. Вылезая из машины, Штауфенберг велел шофёру ждать: в 13 часов он должен возвратиться на аэродром.

Три четверти часа ушло на предварительную беседу с Кейтелем. Из бункера позвонил камердинер фюрера Линге: в связи с визитом в Берлин итальянского дуче Муссолини совещание переносится на полчаса раньше. Тем лучше. Штауфенберг по просил адъютанта Кейтеля майора Фрейэнда показать ему туалетную комнату: нуж но привести себя в порядок после дороги. «Поторопитесь, Штауфенберг!» — крикнул майор. Штауфенберг вошёл в соседнюю комнатку, где его поджидал адъютант Гефтен.

Привезённое с собой находилось в двух пакетах, каждый весом в килограмм. Один пакет успели переложить из сумки Гефтена в портфель Штауфенберга, когда неожи данно вошёл дежурный фельдфебель, чтобы сказать полковнику, что ему звонил из бункера Фелльгибель (генерал разведывательной службы Эрих Фелльгибель был тоже посвящён в заговор). Фельдфебель заметил, что полковник и его адъютант возятся с каким-то предметом. Второй килограммовый пакет остался в портфеле Гефтена. На часах была половина первого. Гитлер вошёл в барак.

Совещание «Иду, иду...» — сказал Клаус Штауфенберг, тремя пальцами искалеченной ле вой руки, с помощью специально изготовленных щипцов вскрыл ампулу с кислотой, вставил ампулу в предохранительный штифт и соединил с капсюлем-детонатором. С портфелем под мышкой он вошёл в комнату, где уже началось совещание. Его сопро вождал ни о чём не подозревавший майор Йон фон Фрейэнд. «Будьте добры,— прогово рил Штауфенберг,— позаботьтесь, чтобы для доклада мне уступили место поближе к фюреру...».

На большом столе была разложена карта. Очевидец оставил подробное описание, где кто стоял. Гитлер в центре, напротив входа, за длинной стороной стола. Слева от него Кейтель, справа основной докладчик, генерал-лейтенант Адольф Хейзингер. Остальные вокруг стола и позади стоящих за столом;

всего присутствовало 24 или 25 человек.

Доложили о приходе полковника графа Шенка фон Штауфенберга. Гитлер взглянул на полковника, кивнул в знак того, что знает его, и повернулся к столу. Он был близорук и должен был разглядывать карту через толстую лупу;

все бумаги для фюрера печатались на машинке с крупным шрифтом. Хейзингер докладывал общую обстановку на фронтах. Фрейэнд помог изувеченному полковнику встать справа от докладчика, принял у Штауфенберга портфель и поставил его под стол. Штауфенберг передвинул портфель так, чтобы он никому не мешал,— поближе и к себе, и Гитлеру.

Теперь портфель стоял, прислонённый к правой тумбе, к её наружной стороне, так что между бомбой и Гитлером находился только Хейзингер. Сам Штауфенберг — справа и несколько позади от Хейзингера, с левой стороны от Штауфенберга полковник Брандт, который год тому назад участвовал в неудачной попытке Геннинга фон Треско взорвать самолёт диктатора при помощи мнимого коньяка.

Несколько минут спустя Штауфенберг пробормотал что-то вроде того, что ему надо срочно позвонить по телефону. Хождение во время доклада не возбранялось, никто не обратил внимания на то, что полковник вышел в соседнюю комнату. Фураж ка и портупея Штауфенберга остались в углу на стуле в большой комнате, это значи ло, что он сейчас вернётся.

У аппаратов сидел вахмистр. Штауфенберг снял трубку, поднёс к уху, положил трубку обратно, вышел и быстро зашагал к адъютантскому дому, перед которым ждал кабриолет с Гефтеном. Штауфенберг сёл впереди рядом с шофёром. «Вы забы ли фуражку»,— сказал шофёр. Штауфенберг отвечал, что он спешит;

на часах было 12. 40. Машина подъехала к вахте внутреннего оцепления, когда за деревьями взви лось облако дыма и грянул гром.

Обратный путь Сигнал тревоги ещё не успел поступить на вахту. Очевидно, в суматохе не зна ли, что делать. У сидящих в машине были безупречные документы. Уверенный вид и величественная осанка штабного полковника с чёрной повязкой на глазу, с пустым правым рукавом, с Рыцарским крестом на шее произвели своё действие, машину про пустили.

У второго контрольного поста дежурный фельдфебель отказался поднять шлаг баум. Штауфенберг повысил голос, это не помогло. Он вышел из машины и связался по телефону с комендатурой. Ротмистр Меллендорф снял трубку. Очевидно, он тоже ещё не слышал о том, что произошло. Ротмистр знал полковника. Дело уладилось, кабриолет с поднятым верхом понесся дальше по лесной дороге, между озёрами, но шофёр заметил в боковом зеркале, что Гефтен выбросил из окна пакет. Это была вто рая, неиспользованная половина заряда.

Миновав на большой скорости уединённое поместье Вильгельмсдорф, миновав третий пост, достигли аэродрома. Шофёр развернулся и поехал обратно. В 13 часов 15 минут трёхмоторный Хейнкель-111 поднялся в воздух и взял курс на Берлин.

Мятеж В начале второго — самолёт в Растенбурге только что стартовал — в генеральный штаб, пятиэтажное здание на Бендлер-штрассе (ныне улица Штауфенберга, между Тиргартеном и набережной реки Шпрее), где собрались заговорщики, поступило первое известие из Волчьей норы — телефонограмма от Фелльгибеля, краткая и ма ловразумительная:

«Случилось нечто ужасное, фюрер жив».

Это звучало двусмысленно: ужасно, что хотели убить фюрера, или ужасно, что он не убит? Но главное, оставалось неизвестным, что предпринять. Надо ли что нибудь предпринимать? Неясно было, что с графом Штауфенбергом. Новых сооб щений не поступало. Первым опомнился полковник Альбрехт рыцарь Мерц фон Квирнгейм. Не дожидаясь указаний от своего начальника генерала Ольбрихта, он поднял по тревоге пехотное и танковое училища и отдал приказ по военным ок ругам привести в исполнение 1-ю (подготовительную) ступень плана «Валькирия».

Тем временем самолёт со Штауфенбергом и Гефтеном приземлился на берлинском аэродроме Рангсдорф. Адъютант позвонил с аэродрома на Бендлер-штрассе и сооб щил, что покушение удалось.

Наконец-то! Ольбрихт распорядился приступить ко 2-й ступени: непосредствен ное осуществление государственного переворота. Начальники округов, а также дис лоцированных вокруг столицы учебных и резервных частей получили следующую депешу:

«Фюрер Адольф Гитлер мёртв!

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.