WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«Борис ХАЗАНОВ Полнолуние этюды о литературе, искусстве и истории ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © Борис Хазанов. 2007. ...»

-- [ Страница 5 ] --

в берлинс ком кружке задавали тон «старики» — не только в прямом смысле. Между господами из кружка Герделера, которых Мольтке иронически называл «их превосходительства ми», и группой Крейсау существовали значительные расхождения. Говоря схемати чески, берлинский кружок был консервативным и националистическим, крейсаус кий — либеральным, отчасти социалдемократическим и прозападным. Герделер не был приверженцем демократии — во всяком случае, в той её форме, которая в наши дни получила название массового общества. Веймарская республика, первое немецкое демократическое государство, не внушала ему симпатий. Сбросившей нацизм Гер мании предстояло вернуться к традициям империи Бисмарка. Её границы должны были соответствовать границам накануне Первой мировой войны, территориальные потери, нанесённые Версальским договором, — тут их превосходительства сходились с Гитлером — надлежало восстановить. Другими словами, будущая Германия долж на была включать Эльзас и Лотарингию, «польский коридор», отделивший Восточ ную Пруссию от основной территории рейха, должен был исчезнуть с политической карты. Аннексированная в 1938 г. Австрия и населённый немцами Итальянский Ти роль тоже должны были принадлежать «нам». Для немецких евреев — любопытная деталь — предлагался сионистский рецепт: «своё государство». (Преступления про тив евреев в большой мере определили оппозиционность Герделера — подобно тому, как они побудили Мольтке, Йорка фон Вартенбурга, адмирала Канариса, да и многих других сделать решающий выбор между конформизмом и сопротивлением).

Таким образом, Германии предназначалось и после войны оставаться обшир нейшим и могучим государством Западной Европы. В январе 1943 г. был составлен список членов будущего правительства;

Бек должен был стать главой государства, Герделер — председателем совета министров. Герделер набросал проект конституции послевоенной Германии, по которому исполнительной власти — канцлеру и совету министров — предоставлялись значительные преимущества перед рейхстагом (пар ламентом). Существование политических партий не предусматривалось.

Впрочем, и в кружке Мольтке были люди, которым, при всём их преклонении перед британской демократией, не улыбалась многопартийная система;

вместо пар тий предлагалось выборное представительство общин. В целом, однако, представле ния Крейсауского кружка о будущей свободной и децентрализованной Германии — равноправном члене европейского союза наций, может быть, даже с единой для всей Европы (но без России и Англии) валютой и общими вооружёнными силами, были, конечно, гораздо ближе к нынешнему облику и политическому курсу Федеративной республики, чем имперско-националистический проект Герделера, Бека и других.

Зато одним из общих пунктов быо «ордо-либерализм», под которым подразумева ли частнокапиталистическую экономику под контролем государства с целью не до пустить хищническое и безудержное предпринимательство. После войны некоторые идеи «ордо-либерализма» воплотились в реформе Эрхардта, с которой началось эко номическое чудо.

1942 год Группа «Центр» получила это название первого апреля 1941 г. с назначением взять летом Москву;

командовал армейской группой генерал-фельдмаршал Федор фон Бок, первым офицером (I-a) генштаба был родственник Бока, 40-летний подпол ковник Геннинг фон Треско. Прусский дворянин Треско был выходцем из военной семьи и женился на дочери военного министра. В юности он, подобно многим, со чувствовал национал-социализму, в «день Потсдама» 21 марта 1933 г., день символи ческой встречи Гитлера с Гинденбургом, маршировал во главе своего батальона мимо нацистского вождя и престарелого фельдмаршала, последнего президента погибшей республики. Довольно скоро энтузиазм сменился глубоким отвращением к режиму убийц, а с началом войны сюда добавилось отчётливое понимание того, что не мог ли не видеть высшие офицеры вермахта: во главе вооружённых сил стоит дилетант;

«величайший стратег всех времён и народов» — всего лишь бывший унтер. Правда, на Восточном фронте ему противостоял другой дилетант, вообще никогда не воевав ший, не имеющий военных знаний и лишённый каких-либо следов полководческого таланта.

Война усилила ощущение раздвоенности. С одной стороны, Треско участвовал в разработке военных действий, восхищался тактическим гением Манштейна, творца «серповидной операции», решившей судьбу Франции;

сам быстро выдвинулся, слыл способным офицером. С другой стороны — каждая новая победа была победой Гит лера. От группенфюрера СС Артура Небе, который был давним недоброжелателем вождя, Треско узнал правду о концентрационных лагерях. В Борисове, в непосред ственной близости от главной квартиры, латышское подразделение СС учинило кро вавую расправу над евреями, и это было отнюдь не самоуправством. К началу зимы сорок первого года Треско удалось сколотить в штабе группу противников режима;

адъютант и надёжный друг Фабиан фон Шлабрендорф был командирован с тайной миссией в Берлин — разузнать о других группах в тылу. Так возникли связи с круж ком Герделера, где от проектов будущего устройства перешли к планам государствен ного переворота.

Павших в бою воинов уносят на крылатых конях в Валгаллу девы-валькирии.

План «Валькирия» разработал генерал от инфантерии Фридрих Ольбрихт. Главными очагами восстания должны были стать Кёльн, Мюнхен, Вена и, конечно, Берлин. Вой ска, расквартированные во Франкфурте-на-Одере, займут восточную половину столи цы, дивизия «Бранденбург» изолирует ставку фюрера в Восточной Пруссии. Летом следующего, 1942 года Треско поручил своему подчинённому, штабному офицеру I c Рудольфу Кристофу барону фон Герсдорфу заняться не совсем обычным делом — приготовлением взрывчатки. Герсдорф догадывался, с какой целью;

официально счи талось — для борьбы с партизанами.

Опять повезло В последний день января и в начале марта 1943 года капитулировали южная и северная группа окружённых под Сталинградом и в самом городе войск;

в плен по пали 21 немецкая и две румынские дивизии. 150 тысяч немецких солдат были убиты, 91 тысяча во главе с командующим Шестой армией Фридрихом Паулюсом, за день до капитуляции получившим звание генерал-фельдмаршала, сдалась в плен (из них вернулось домой после войны лишь около 6 тысяч). Гитлер объявил государствен ный траур. Геринг, патологически тучный, широкозадый и разряженный, как павлин, патетически сравнивал Сталинград с Фермопилами. Доктор Геббельс провозгласил тотальную войну. Германия всё ещё контролировала огромную территорию от гре ческого архипелага до Норвегии и от Пиренеев до Прибалтики;

в тылу у воюющей армии находились западные и южные области Европейской России, Украина, Крым, Северный Кавказ, на Эльбрусе развевался флаг со свастикой. Но вера в победу, вера подавляющего большинства немецкого населения, была потрясена.

В феврале и марте Гитлер совершал инспекционную поездку по ближним ты лам, был в Запорожье и Виннице. Геннингу фон Треско удалось добиться, чтобы фю рер дополнительно посетил штаб группы «Центр» под Смоленском. На аэродроме Гитлера со свитой, лейб-врачом и поваром встретили Гюнтер фон Клуге, преемник Бока на посту командующего, и первый офицер штаба, теперь уже полковник Треско.

После совещания с армейскими командующими и штабными чинами состоялся обед в офицерском казино. Треско намеревался застрелить Гитлера. Это оказалось невоз можным. Перед возвращением на аэродром Треско попросил начальника сопровож дающей команды взять с собой в самолёт пакет с двумя бутылками коньяка в подарок одному офицеру в ставке верховного главнокомандующего. К самолёту фюрера подъ ехал Шлабрендорф с пакетом: в бутылках, снабжённых английским детонационным устройством, находилась смесь тетрила и тринитротолуола.

Короткие проводы, Фокке-Вульф «Кондор» с Гитлером на борту и второй само лёт со свитой исчезли в облаках. Шлабрендорф (которому посчастливилось дожить до конца войны) описал подробности этой истории. Взрыв должен был произойти в воздухе через полчаса после старта. Через два часа поступило сообщение о том, что фюрер благополучно приземлился в ставке. Офицер, для которого якобы предназна чался коньяк, не был посвящён в заговор. Полковнику Треско удалось дозвониться до начальника сопровождающей команды, произошла, сказал он, путаница и пакет не надо передавать по адресу. Шлабрендорф срочно выехал в ставку в Восточную Прус сию, передал настоящий коньяк, получил назад невскрытый пакет с адской смесью и убедился, что детонатор не сработал.

Новые попытки В «День памяти героев» фюрер пожелал осмотреть выставку захваченных на рус ском фронте трофеев. Это было через восемь дней после неудачи в самолёте, 21 марта 1943 г. Выставка в берлинском Цейхгаузе была устроена командованием всё той же армейской группы «Центр». Вести почётных гостей и давать объяснения должен был откомандированный с фронта, упомянутый выше барон Герсдорф. Теперь он был уже посвящён в планы заговорщиков и даже выразил готовность пойти на риск погибнуть самому. В левом внутреннем кармане у Герсдорфа помещалось миниатюрное взрыв чатое устройство с кислотным детонатором, рассчитанным на короткое время — минут;

террорист предполагал, выбрав удобный момент, раздавить в кармане ампулу с кислотой, подложить бомбу поближе к своей жертве, а может быть, и взорваться вместе с вождём.

В это время в штабе под Смоленском Треско, с часами в руках, слушал по радио репортаж о праздновании в Берлине Дня памяти героев. И снова ничего не получи лось. Гитлер спешил и, обежав выставку, ускользнул из Цейхгауза. Герсдорф, который уже включил детонатор, успел в уборной обезвредить бомбу.

Можно кратко упомянуть о других попытках. 24-летний, увешанный боевыми наградами капитан Аксель фон дем Бусше-Штрейтхорст, между прочим, ставший на фронте свидетелем того, как украинские СС в Дубно расстреляли перед заранее вы рытым могильным рвом пять тысяч евреев, вызвался взорвать себя и Гитлера во время демонстрации новых моделей форменной одежды для армии. Заговорщики ждали этой минуты, чтобы в короткое время овладеть Берлином. Но за день до покушения вагон с экспонатами был разбит при воздушном налёте. Бусше приготовился к ново му покушению — вождь неожиданно отбыл на дачу-крепость Берггоф в Баварских Альпах. Немного времени спустя Бусше был тяжело ранен на фронте, потерял ногу;

заменить его должен был Эвальд Генрих фон Клейст, потомок семьи, из которой вы шел великий поэт и драматург Генрих фон Клейст. Гитлера предполагалось застре лить во время совещания в Берхтесгадене. По какой-то причине в последний момент охрана не пропустила Клейста на дачу.

Неудачи не сломили волю полковника Треско, они лишь придали ей траурный оттенок героического пессимизма в духе Ницше. Что бы ни случилось — нужно ша гать навстречу року. Очередной, подготовленный Ольбрихтом и другими план «Валь кирия IV», предусматривал в качестве главной опоры восстания армию резерва, сосре доточенную вблизи нервных узлов империи. Были заготовлены приказы командирам частей. Оставалось устранить величайшего стратега. Фабиан фон Шлабрендорф, один из немногих оставшихся в живых участников заговора, сохранил для историков слова Треско:

«Гитлера надо попытаться убить cote que cote (любой ценой). Но даже в случае неудачи нужно тем или иным путём осуществить государственный переворот. Дело не только в том, чтобы найти практический выход из тупика, дело в том, что немецкое движение сопротивления должно ценой жизни совершить этот прыжок. Всё осталь ное несущественно... Бог обещал Аврааму не уничтожить Содом, если там найдётся десять праведников. Будем надеяться, что благодаря нам Господь не испепелит Герма нию. Все мы готовы к смерти».

Армия и режим Года за два до описанных событий на горизонте появился майор Шенк фон Шта уфенберг.

Швабский род Штауфенбергов впервые упомянут в грамоте 1317 года. В конце XVII столетия баварская линия рода получила баронские привилегии, двести лет спустя Штауфенберги стали графами. Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Шта уфенберг родился в 1907 году в Йеттингене, родовом поместье между Ульмом и Аугсбургом. Его брат-близнец умер на другой день после родов;

младшие братья были тоже близнецами. Мать Клауса была балтийской дворянкой, праправнучкой прусского полководца Гнейзенау. Отец — шталмейстер и камергер, впоследствии обергофмаршал вюртембергского двора. Можно добавить, что Клаус Штауфенберг приходился двоюродным братом графу Йорку фон Вартенбургу, одной из главных фигур Крейсауского кружка.

Восемнадцати лет Штауфенберг поступил в конный полк, затем окончил кава лерийскую школу в Ганновере. Несколько позже, в числе многообещающих молодых офицеров, с перспективой карьеры в генеральном штабе, он был направлен в берлин скую военную академию.

Это был высокий (1 м 85 см), очень стройный, тридцатилетний темноволосый и синеглазый молодой человек, светски воспитанный, производивший впечатление одновременно мужественное и девическое, всадник-спортсмен и поклонник Стефа на Георге. Стихи Георге, непогрешимого мастера, аристократа и ницшеанца с даром предвидения, сопровождали Штауфенберга всю его недолгую жизнь.

Граф Штауфенберг мог презирать, с высоты своего офицерского достоинства, вульгарную демагогию, плебейские манеры и отвратный немецкий язык фашист ского вождя, мог брезгливо остраняться от людей этого сорта, но активного про теста переворот 1933 года, — как и то, что за ним последовало, — у Штауфенберга не вызвал. Считалось даже (до недавних пор), что он был в молодости горячим сто ронником Гитлера. Исследования опровергают эту версию. Верно, однако, что он разделял взгляды и настроения своей касты. У Веймарской республики было гораз до меньше сторонников, чем врагов. Офицерство чуть ли не по определению было её недругом. Ненависть к демократии и демократам, воинственный национализм, дух агрессивной молодости и дисциплинарный пафос, призывы к национальному сплочению, решимость свести счёты с внешними и внутренними врагами за все по тери, за унижение немецкого отечества, потерпевшего поражение в 1918 году, как хотелось верить, не на поле битвы, а в результате предательства, покончить с Вер сальским договором, в самом деле кабальным, — весь этот набор нацистских лозун гов, вся эта фразеология не могли не вызвать — в той или иной мере — сочувствия в офицерской среде. То, что в первые же недели национал-социалистической револю ции были ликвидированы политические партии, отменены гражданские права, уч реждена свирепая цензура, политические противники заключены в срочно создан ные концлагеря, не слишком волновало этих людей;

об антисемитизме и говорить нечего;

в большей или меньшей степени его разделяли многие;

хаотическую книгу Гитлера «Моя борьба», где ещё в 1924 г. была выдвинута программа уничтожения евреев, вообще никто не читал. Когда же с помпой провозглашённая Третья им перия (первая — средневековая Священная Римская империя, вторая — империя Гогенцоллернов) аннулировала в одностороннем порядке 160 статью Версальского договора и принялась накачивать военные мышцы, когда была введена всеобщая во инская повинность, — к 1939 г. вермахт должен был насчитывать 36 дивизий, свыше полумиллиона солдат, соответственно возрасти должен был и командный состав, для десятков тысяч откроются возможности карьеры, а там и вдохновляющее виде ние новой, на сей раз победоносной кампании, — сердца вояк были отданы новому режиму. Мы видели, что волчий облик режима и действительность войны радикаль но отрезвили многих — одних раньше, других позже.

Рубикон Штауфенберг участвовал в «польском походе», в разгроме Франции;

был отко мандирован на восточный фронт, где состоялось знакомство с подполковником Треско;

зимой сорок третьего года, в дни сталинградской катастрофы, в Таганроге безуспеш но пытался склонить командующего войсковой группой «Дон» Манштейна (изрядно разочарованного в Гитлере) к участию в антигитлеровском комплоте. На вопрос, что делать с самим диктатором, Штауфенберг ответил: «Убить!».

Приехав домой с фронта в трёхнедельный отпуск, он узнал, что его переводят в Северную Африку, в танковый дивизион на должность первого штабного офице ра I-a.

Когда Африканский корпус Роммеля, прославленного «лиса пустыни», был ос тановлен на границе Ливии и Египта войсками фельдмаршала Монтгомери, начались затяжные бои. Как-то раз Штауфенберг, объезжая позиции, ночью, в кромешной тьме был обстрелян: оказалось, что он попал в расположение противника. Громко, по-анг лийски он отдал приказ прекратить огонь. Решив, что в машине сидит высокий бри танский чин, солдаты расступились, Штауфенберг пронёсся мимо и, обернувшись, крикнул: «Можете продолжать».

Армия отступала;

за месяц до капитуляции немецко-итальянской группы войск в Тунисе (в плен попало около 200 тыс. человек, больше, чем под Сталинградом), в на чале апреля 1943 г., случилось несчастье: штабную машину 10-го дивизиона атаковал на бреющем полёте американский бомбардировщик в открытом поле близ Меццу ны, в пятидесяти километрах от побережья. Этот был тот самый участок, где на дру гой день, прорвав фронт, соединились английские и американские части.

Из развороченного бомбой автомобиля извлекли полумёртвого Штауфенберга.

Он выжил;

ему ампутировали правую руку до плеча и два пальца на левой руке;

он потерял левый глаз. Штауфенберг выписался через три месяца из госпиталя в Мюн хене и остался на военной службе. Только так он мог осуществить своё непреклонное намерение покончить с Гитлером. Зимой была налажена связь с Герделером и его людьми. Наступил 1944 год. В Крейсау граф Мольтке говорил друзьям: «Какой год нам предстоит! Если мы останемся в живых, все отстальные годы поблёкнут перед ним...». Действительно, медлить и выжидать больше было невозможно. В конце кон цов все обсуждения и приготовления свелись к одному: спасти Германию.

Зарницы На самом деле то, что «предстоит», было совсем рядом. Утром 19 января года в берлинскую контору Гельмута фон Мольтке явились гости из гестапо, он был арестован и увезён в подвалы главного комплекса зданий тайной полиции на Принц Альбрехт-штрассе, нечто сходное с московской Лубянкой. Арест, судя по всему, не имел отношения к собраниям в Крейсау. Узнав стороной, что за одним из его знако мых, который позволил себе крамольные высказывания, ведётся слежка, Мольтке счёл своим долгом предупредить его об опасности. Долг долгу рознь: на Мольтке в свою очередь был сделан донос;

ему вменялось в вину «забвение долга». Две-три недели спу стя он был переведён в тюрьму при лагере Равенсбрюк в Мекленбурге. Жена посеща ла Мольтке, он содержался в относительно сносных условиях;

после 20 июля, однако, всё изменилось.

Тучи сгустились и над Карлом Герделером. Просочились сведения о том, что го товится арест. В чём дело, о чём могло разнюхать гестапо, оставалось неизвестным.

Гёрделер уехал к родителям в Восточную Пруссию, где скрывался вплоть до 20 июля и ещё некоторое время спустя.

Доложите обстановку Положение на фронтах к середине июля 1944 года было следующим.

На юге генерал Александер, командующий силами союзников в Италии, продви гаясь вверх по Аппенинскому полуострову, овладел Вечным городом и приблизился к Пизе и Флоренции. На Западе немногим больше месяца тому назад, после много месячных бомбардировок транспортных артерий во Франции и Бельгии, английские, американские и канадские части под началом Эйзенхауэра высадились в Норман дии — открылся давно обещанный второй фронт. Теперь союзники находились на подступах к Нанту и Руану. За три дня до покушения на Гитлера генерал-фельдмар шал Роммель, назначенный командиром армейской группы «Б» в Северной Франции, был тяжело ранен, его место занял Клуге, не обладавший военным гением Роммеля.

Капитальную угрозу, однако, представлял восточный фронт, где Красная Армия, терпя большие потери, наступала на всех важнейших участках;

38 дивизий вермахта были перемолоты в короткое время;

лишь на севере немцам удалось остановить даль нейшее продвижение. Линия фронта проходила вдоль бывшей границы с Эстонией, через Латвию, готовилось вторжение в Восточную Пруссию (20 июля бои шли при близительно в 200 километрах от ставки). Началось наступление на Варшаву, Люблин, Львов;

на юге войска 2-го и 3-го украинских фронтов заняли часть Молдавии и пере шли румынскую границу.

Еженощно союзная, главным образом английская, бомбардировочная авиация громила немецкие города, еженощно под развалинами гибли тысячи жителей;

тяжё лые разрушения понесли Гамбург, Берлин, города Рурского угольного, железноруд ного и промышленного бассейна. Начались систематические налёты на румынские нефтяные прииски, главный источник горючего для промышленности, авиации и танков.

Волчья нора (1) Задача — убить сразу трёх: Гитлера, Гиммлера и Геринга;

после этого одновре менно во многих местах должен был вспыхнуть мятеж. Возможность представилась 6 июля, когда полковнику генерального штаба графу Штауфенбергу надлежало при нять участие в двух обсуждениях обстановки на фронтах в альпийской крепости Гит лера Берггоф в Берхтесгадене. Штауфенберг прилетел с бомбой в портфеле, но Гим млер и Гёринг не явились. Через пять дней подоспел новый случай, Штауфенберг был снова вызван в Берггоф. Адъютант приготовил машину и самолёт, с тем чтобы тотчас после включения детонатора Штауфенберг мог вернуться в Берлин, центр восстания.

Начальник общевойскового управления верховного командования генерал от инфан терии Ольбрихт, генерал-фельдмаршал Вицлебен, Йорк фон Вартенбург — знакомые нам лица — ждали сигнала. Но Гиммлер снова отсутствовал, и снова Штауфенберг предпочёл отложить покушение.

Наконец, 15 июля Гитлер прибыл в Растенбург (ныне Кентшин, Польша), уездный городишко с военным аэродромом, некогда цитадель Тевтонского ордена;

вокруг — густые хвойные и лиственные леса, камышёвые озёра, обычный ландшафт Восточной Пруссии. В шести километрах от аэродрома находилась главная штаб-квартира вер ховного главнокомандующего, так называемая Волчья нора, обширная, отгороженная со всех сторон площадка. Собственно «норой» был подземный бункер фюрера под бетонным покрытием толщиною в семь метров;

бункер гарантировал полную безо пасность в случае воздушного налёта. Несколько поодаль стояли дом для адъютантов и барак, где происходили совещания. Внутри барака коридор, комнатка дежурного, рабочее помещение и просторная (60 кв. метров) комната в пять окон с массивным, шестиметровой длины прямоугольным столом на двух тумбах. В углу справа от вхо да — круглый столик стенографиста. Барак был деревянный, крыша бетонирована, стены проложены стекловатой.

Итак, снова назначено совещание, Штауфенберг, отвечавший за состояние резер вной армии (которую предполагалось ввести в действие в случае вторжения русских на территорию рейха), прилетел для доклада в Растенбург из столицы, где он жил в квартире своего брата Бертольда и работал в генштабе сухопутных сил на Бендлер штрассе. Вместе с одноруким полковником прибыл генерал Фридрих Фромм, посвя щённый в заговор. Несколько заградительных оцеплений и постов охраняли дорогу к ставке. На самой территории, перед входом в барак — но не внутри — стояли те лохранители вождя. Штауфенберг оставил портфель с бомбой в большой комнате.

На этот раз он решил выполнить свой план, даже если бы оказалось, что Гиммлер и Геринг не участвуют в совещании. Сообщили, что шеф тайной полиции наверняка будет здесь;

но до половины третьего, когда всё закончилось, он так и не приехал;

не было и Геринга.

Вильгельм Кейтель, генерал-фельдмаршал, начальник штаба верховного коман дования (повешенный по приговору Международного военного трибунала в Нюрн берге в 1946 г.), пожелал предварительно ознакомиться с докладом;

речь шла о подго товке 15 «народно-гренадёрских» дивизий, укомплектованных юнцами из нацистской «Гитлер-югенд» (аналог комсомола). Затем все трое — Кейтель, Фромм и Штауфен берг — вышли из барака. Вскоре из бункера появился Гитлер. Сохранилась фотогра фия: фюрер пожимает руку кому-то из генералов, рядом, вытянувшись в струнку, сто ит граф.

Покушение и на этот раз не состоялось. Уже в ходе совещания выяснилось, что Штауфенберг должен докладывать последним;

успеть включить зажигательное уст ройство и покинуть барак не было никакой возможности. Он вернулся в Берлин. Че рез несколько дней пришёл новый приказ из ставки: явиться для доклада 20 июля.

Новый Сулла Капитан вермахта Эрнст Юнгер, прозаик, эссеист, диарист, самый, может быть, значительный немецкий писатель из тех, кто не эмигрировал после 1933 года, нахо дился с начала Второй мировой войны на западном фронте, участвовал в походе на Францию и провёл, если не считать коротких отпусков и командировки на Украину и Северный Кавказ, два года в оккупированном Париже при штабе командующего оккупационными силами во Франции генерала Карла-Генриха фон Штюльпнагеля.

Юнгер дружил с Штюльпнагелем, знал о том, что тот примкнул к заговору с целью совершить государственный переворот, знал других участников сопротивления, но сам к нему не присоединился. В дневниках, составивших книгу «Излучения», имеется запись (от 29 апреля 1944 г.), из которой видно, что Юнгер скептически относился к этой авантюре. Движущей силой заговора, по его мнению, является «моральная суб станция», религиозные и нравственные убеждения участников, тогда как успех может быть достигнут только при условии, что во главе движения станет «какой-нибудь Сул ла», «простой народный генерал».

Таким Суллой, замечает новейший биограф Юнгера П. Ноак, мог бы стать Ром мель. Но в апреле 1944 г. Роммель занят подготовкой к отражению угрозы вторжения, а вскоре после этого, как мы знаем, выходит из игры.

Прав ли был Юнгер? Какой смысл имел заговор, стоивший жизни всем или поч ти всем его участникам? Это были люди, прекрасно осведомлённые о ситуации;

на что они рассчитывали? Приходится снова задать себе этот вопрос.

Некоторые из них, например, Герделер, всё ещё думали, что можно будет заклю чить сепаратный мир с англичанами и американцами и остановить русских;

боль шинство сознавало иллюзорность этих надежд. Ещё в январе 1943 г. конференция за падных союзников в Касабланке завершилась тем, что Рузвельт выдвинул, с общего согласия, требование безоговорочной капитуляции. Заговорщики пытались сложны ми путями установить с союзниками связь (мы на этих попытках не останавливались).

Ничего не вышло: их никто не хотел слушать.

Задав вопрос о смысле «авантюры» (была ли она всего лишь авантюрой?), при ходится согласиться, что побуждения участников заговора носили в первую очередь моральный характер. Убрать Гитлера значило уничтожить, как сказал на суде один из заговорщиков, «полномочного представителя Зла в истории». Прекратить войну значило предотвратить дальнейшие бессмысленные жертвы. Покончить с нацизмом означало спасти честь страны. В том, что эти люди были в гораздо меньшей степени политиками, чем защитниками нравственного закона, который восхищал Канта, со стояла их слабость. В том, что, вопреки всему, они предпочли действовать, состояло их величие.

Молчание Спросим себя (несколько раздвинув тему), что делать честному человеку перед лицом преступного режима. Коммунистические идеалы были во многом противо положны идеалам немецкого национал-социализма, противостояние двух режимов заслоняло от многих сходство этих режимов, впрочем, бросавшееся в глаза;

осознание подлинного характера советской власти, понимание того, что тоталитарная партия и созданная ею в первые же недели после захвата власти тайная политическая полиция по самой своей природе являются преступными организациями, — сравнительно поздно пришло даже к тем, что честно стремился разобраться в происходящем. Тем не менее по крайней мере в тридцатых годах, не говоря уже о более позднем времени, режим показал себя во всей красе;

слепому было ясно, в каком государстве он живёт.

Что можно было сделать, можно ли было вообще что-то делать? Эмигрировать было поздно. Любые формы открытого протеста были исключены, самая мысль о сверже нии существующего строя казалась абсурдной. Убить вождя-каннибала мог лишь тот, кто имел доступ к нему. Как и в Германии, эту задачу могли бы взять на себя только военные. Но ничего подобного Двадцатому июля не было в СССР;

до сих пор мы не слышали о каких-либо признаках активного сопротивления, о каких-либо мятежных замыслах в ближайшем окружении Сталина или в военной среде. Многочисленные «враги народа» были изобретением тайной полиции. Архивы, которые могли бы кое что прояснить, остаются под спудом либо уничтожены;

в отличие от Германии, где националсоциализм был разбит стальной кувалдой войны, а позднейшие годы стали временем радикального расчёта с прошлым, в России аналогичного сведения счётов не произошло, и до сих пор, по-видимому, значительная часть народа не отдаёт себе отчёта в том, какого рода прошлое осталось за его спиной.

Протест, сказали мы, был невозможен. И всё же кто-то протестовал. Автору этой статьи известны группы молодёжи, студенческие кружки, робкие попытки объ единиться, чтобы совместно уяснить себе ситуацию, а там, быть может, и перейти к более активным действиям. Эти мальчики и девочки исчезли бесследно, система тотальной слежки и всенародного доносительства не пощадила ни одного. Но они были, и, может быть, их одинокое возмущение в какой-то мере искупило молчание взрослых.

Волчья нора (2) Гитлер имел обыкновение ложиться перед рассветом. До десяти часов утра никто не имел права будить фюрера. На лифте в спальню подавался завтрак. Это было как раз то время дня 20 июля 1944 г., когда военный самолёт, в котором сидели полковник Штауфенберг и адъютант Вернер фон Гефтен, приземлился на аэродроме Растенбург.

Там ждал «мерседес» с шофёром.

На пути в ставку нужно было миновать три контрольных поста. Штауфенберг имел при себе портфель с бумагами. Адъютант держал на коленях другой портфель, где находилась упакованная в бумагу тетриловая бомба английского образца разме ром с толстую книгу, с детонатором, рассчитанным на взрыв через тридцать минут после включения.

Дежурный первого поста проверил документы. При въезде во вторую оцеплён ную зону Штауфенберга встретил командующий военным округом генерал Тадден, решили вместе позавтракать. Мимо последнего контрольного поста въехали во внут реннюю зону. Вылезая из машины, Штауфенберг велел шофёру ждать: в 13 часов он должен возвратиться на аэродром.

Три четверти часа ушло на предварительную беседу с Кейтелем. Из бункера поз вонил камердинер фюрера Линге: в связи с визитом в Берлин итальянского дуче Мус солини совещание переносится на полчаса раньше. Тем лучше. Штауфенберг попро сил адъютанта Кейтеля майора Фрейэнда показать ему туалетную комнату: нужно привести себя в порядок после дороги. «Поторопитесь, Штауфенберг!» — крикнул майор. Штауфенберг вошёл в соседнюю комнатку, где его поджидал адъютант Ге фтен. Привезённое с собой находилось в двух пакетах, каждый весом в килограмм.

Один пакет успели переложить из сумки Гефтена в портфель Штауфенберга, когда неожиданно вошёл дежурный фельдфебель, чтобы сказать полковнику, что ему зво нил из бункера Фелльгибель. (Генерал разведывательной службы Эрих Фелльгибель был тоже посвящён в заговор). Фельдфебель заметил, что полковник и его адъютант возятся с каким-то предметом. Второй килограммовый пакет остался в портфеле Ге фтена. На часах была половина первого. Гитлер вошёл в барак.

Совещание «Иду, иду...» — сказал Клаус Штауфенберг, тремя пальцами искалеченной ле вой руки, с помощью специально изготовленных щипцов вскрыл ампулу с кислотой, вставил ампулу в предохранительный штифт и соединил с капсюлем-детонатором. С портфелем под мышкой он вошёл в комнату, где уже началось совещание. Его сопро вождал ни о чём не подозревавший майор Йон фон Фрейэнд. «Будьте добры, — про говорил Штауфенберг, — позаботьтесь, чтобы для доклада мне уступили место поб лиже к фюреру...».

На большом столе была разложена карта. Очевидец оставил подробное описа ние, где кто стоял. Гитлер в центре, напротив входа, за длинной стороной стола. Слева от него Кейтель, справа основной докладчик, генерал-лейтенант Адольф Хейзингер.

Остальные вокруг стола и позади стоящих за столом;

всего присутствовало 24 или человек.

Доложили о приходе полковника графа Шенка фон Штауфенберга. Гитлер взглянул на полковника, кивнул в знак того, что знает его, и повернулся к столу. Он был близорук и должен был разглядывать карту через толстую лупу;

все бумаги для фюрера печатались на машинке с крупным шрифтом. Хейзингер докладывал общую обстановку на фронтах. Фрейэнд помог изувеченному полковнику встать справа от докладчика, принял у Штауфенберга портфель и поставил его под стол. Штауфенберг передвинул портфель так, чтобы он никому не мешал, — и поближе к себе и Гитлеру.

Теперь портфель стоял, прислонённый к правой тумбе, к её наружной стороне, так что между бомбой и Гитлером находился только Хейзингер. Сам Штауфенберг — спра ва и несколько позади от Хейзингера, с левой стороны от Штауфенберга полковник Брандт, который год тому назад участвовал в неудачной попытке Геннинга фон Треско взорвать самолёт диктатора при помощи мнимого коньяка.

Несколько минут спустя Штауфенберг пробормотал что-то вроде того, что ему надо срочно позвонить по телефону. Хождение во время доклада не возбранялось, никто не обратил внимания на то, что полковник вышел в соседнюю комнату. Фураж ка и портупея Штауфенберга остались в углу на стуле в большой комнате, это значи ло, что он сейчас вернётся.

У аппаратов сидел вахмистр. Штауфенберг снял трубку, поднёс к уху, положил трубку обратно, вышел и быстро зашагал к адъютантскому дому, перед которым ждал кабриолет с Гефтеном. Штауфенберг сёл впереди рядом с шофёром. «Вы забыли фу ражку», — сказал шофёр. Штауфенберг отвечал, что он спешит;

на часах было 12.40.

Машина подъехала к вахте внутреннего оцепления, когда за деревьями взвилось об лако дыма и грянул гром.

Обратный путь Сигнал тревоги ещё не успел поступить на вахту. Очевидно, в суматохе не зна ли, что делать. У сидящих в машине были безупречные документы. Уверенный вид и величественная осанка штабного полковника с чёрной повязкой на глазу, с пустым правым рукавом, с Рыцарским крестом на шее произвели своё действие, машину про пустили.

У второго контрольного поста дежурный фельдфебель отказался поднять шлаг баум. Штауфенберг повысил голос, это не помогло. Он вышел из машины и связался по телефону с комендатурой. Ротмистр Меллендорф снял трубку. Очевидно, он тоже ещё не слышал о том, что произошло. Ротмистр знал полковника. Дело уладилось, кабриолет с поднятым верхом понесся дальше по лесной дороге, между озёрами, но шофёр заметил в боковом зеркале, что Гефтен выбросил из окна пакет. Это была вто рая, неиспользованная половина заряда.

Миновав на большой скорости уединённое поместье Вильгельмсдорф, миновав третий пост, достигли аэродрома. Шофёр развернулся и поехал обратно. В 13 часов мин. трёхмоторный Хейнкель-111 поднялся в воздух и взял курс на Берлин.

Мятеж В начале второго — самолёт в Растенбурге только что стартовал — в генеральный штаб, пятиэтажное здание на Бендлер-штрассе (ныне улица Штауфенберга, между Тиргартеном и набережной реки Шпрее), где собрались заговорщики, поступило первое известие из Волчьей норы — телефонограмма от Фелльгибеля, краткая и ма ловразумительная:

«Случилось нечто ужасное, фюрер жив».

Это звучало двусмысленно: ужасно, что хотели убить фюрера, или ужасно, что он не убит? Но главное, оставалось неизвестным, что предпринять. Надо ли что нибудь предпринимать? Неясно было, что с графом Штауфенбергом. Новых сооб щений не поступало. Первым опомнился полковник Альбрехт рыцарь Мерц фон Квирнгейм. Не дожидаясь указаний от своего начальника генерала Ольбрихта, он поднял по тревоге пехотное и танковое училища и отдал приказ по военным ок ругам привести в исполнение 1-ю (подготовительную) ступень плана «Валькирия».

Тем временем самолёт со Штауфенбергом и Гефтеном приземлился на берлинском аэродроме Рангсдорф. Адъютант позвонил с аэродрома на Бендлер-штрассе и сооб щил, что покушение удалось.

Наконец-то! Ольбрихт распорядился приступить ко 2-й ступени: непосредствен ное осуществление государственного переворота. Начальники округов, а также дис лоцированных вокруг столицы учёбных и резервных частей получили следующую депешу:

«Фюрер Адольф Гитлер мёртв!

Клика партийных руководителей за спиной у воюющей армии попыталась ис пользовать власть в своих корыстных целях. Правительство империи, с целью подде ржания правопорядка, объявило чрезвычайное положение и передало мне вместе с командованием вермахта исполнительную власть.

Приказываю:

Власть в районах страны, где идут бои, вручается главнокомандующему армией резерва генерал-полковнику Фридриху Фромму, в оккупированных областях... (далее перечислялись имена командующих армейскими группами «Запад», «Юго-Запад» и «Юго-Восток», а также командующих войсками на Украине, в Прибалтике, в Дании и Норвегии). Немецкий солдат стоит перед исторической задачей. От его энергии и выдержки зависит спасение Германии.

Подпись: Верховный главнокомандующий вооружёнными силами генерал-фель дмаршал фон Вицлебен».

Никакого «правительства» восставших пока ещё не существовало. Одновременно был разослан приказ занять главные здания радио, телефона и телеграфа, арестовать всех министров, гаулейтеров (партийные наместники, нацистский аналог секретарей обкомов), командиров СС, начальников полиции, гестапо, СД (служба безопасности), обезоружить охрану концентрационных лагерей и так далее. Под приказом стояло имя генерала Фромма, сам Фромм о нём не знал.

Он прибыл Штауфенберга всё ещё не было: машины, заказанной для него и адъютанта, не оказалось на аэродроме. Между тем генералу Ольбрихту удалось связаться по телефо ну с Волчьей норой. Кейтель подтвердил: да, имело место покушение на фюрера. Но фюрер жив, он отделался лёгкими повреждениями.

В половине четвёртого в здании на Бендлер-штрассе, обычно называемом Бен длер-блоком, наконец, появился Штауфенберг. Он взбежал по лестнице, распахнул дверь своего кабинета — там его ждали брат Бертольд Шенк фон Штауфенберг, Фриц Дитлоф фон дер Шуленбург из окружения Мольтке и ещё несколько человек — и с порога, не здороваясь:

«Он умер. Я видел, как его вынесли».

В присутствии Ольбрихта он подтвердил это Фромму. Тот покачал головой: Кей тель заверил его в противоположном.

«Фельдмаршал Кейтель лжёт, как всегда. Я сам видел, как Гитлера вынесли мёр твым», — сказал Штауфенберг.

Ольбрихт объявил Фромму, что приказ о начале мятежа уже отдан. Фромм, поб леднев, спросил, кто отдал приказ. Ольбрихт ответил: «Мой начштаба, полковник Мерц фон Квирнгейм». Фромм велел вызвать Квирнгейма: «Вы арестованы».

«Господин генерал-полковник, — возразил Штауфенберг, — я включил взрыва тель во время совещания с Гитлером. Взрыв был как от 15-сантиметровой гранаты. В комнате никого не могло остаться в живых!» «Граф Штауфенберг, покушение провалилось. Вы должны немедленно застре литься», — сказал Фромм.

«Я этого не сделаю».

Ольбрихт напомнил Фромму, что пора действовать. Промедление грозит гибе лью отечеству.

«Значит, и вы, Ольбрихт, участвуете в путче?» Ольбрихт отвечал, что он лишь представляет тех, кто берёт на себя руководство Германией.

«В таком случае я объявляю вас всех троих арестованными!» «Ошибаетесь. Это мы вас отправляем под арест».

Фромм замахнулся на Ольбрихта, тут появились Клейст и Гефтен. Под дулами пистолетов генерал был препровождён в соседнее помещение. Его пост должен был занять генерал-полковник Эрих Гепнер, уволенный в своё время из вооружённых сил за то, что отдал приказ об отступлении под Москвой.

Людвиг Бек, который должен был стать будущим главой государства, — о Беке говорилось в начале этой статьи, — явившись в Бендлер-блок, сказал, обращаясь к за говорщикам (эти слова сохранил очевидец):

«Господа, мы на развилке истории. Положение на всех фронтах безнадёжно. Долг всех мужчин, всех, кто любит эту страну, — из последних сил добиться нашей цели.

Не получится, — ну что ж, мы, по крайней мере, не будем мучиться сознанием нашей вины. Для меня этот человек всё равно мёртв. Доказательства, что он не убит, не под менён двойником, могут придти из ставки только через несколько часов. До этого мы успеем взять в свои руки власть в Берлине».

Фанера, стекловата Что произошло в Волчьей норе?

Массивный стол был расщеплён и обрушился, стулья поломаны, на месте, где стоял портфель Штауфенберга, в полу зияла широкая дыра. Стёкла всех пяти окон вместе с рамами вышибло взрывной волной. Почти все, кто находился в бараке, ока зались сбиты с ног, но никто не был выброшен наружу. Четверо человек были тяже ло ранены и скончались на месте или в тот же день. Остальные получили лёгкие ра нения, вполне невредимым остался только шеф верховного командования Кейтель.

Среди хлопьев полуобгорелой бумаги и стекловаты, обломков мебели, осколков стекла сидел Гитлер. Его брюки и кальсоны были порваны в клочья, на левом лок те небольшой кровоподтёк, на тыльной стороне ладони несколько ссадин. Лопнули обе барабанные перепонки, но слух не пострадал. Придя в себя, он забормотал: «Так я и знал... Кругом измена!» Спрашивается, почему он уцелел. Несколько обстоятельств могут это объяснить.

Во-первых, удалось использовать только половину приготовленной взрывчатки. Во вторых, портфель был оставлен с наружной стороны тумбы. В-третьих, и это главное, стены барака были из слишком лёгкого материала, что ослабило взрывную волну;

если бы совещание проводилось в бункере (на что надеялся Штауфенберг), не уцелел бы никто.

Только спустя два часа подозрение пало на однорукого полковника. Вахмистр Адам доложил, что видел, как полковник без фуражки и без своего портфеля пос пешно покинул барак. Шофёр, доставивший Штауфенберга и адъютанта Гефтена на аэродром, сообщил, что из окна машины выбросили какой-то предмет. Ввиду особой важности его показания шофёр был препровождён к «секретарю фюрера» и началь нику партийной концелярии Борману. Спецподразделение службы безопасности ра зыскало пакет. Но далеко не сразу гестапо сообразило, что дело идёт не об одиночном покушении и даже не о попытке путча узкого круга высших офицеров, а о разветвлён ном заговоре.

Судороги мятежа К шести часам вечера в Берлине караульный батальон «Великогермания» оце пил правительственный квартал, полковник Ремер, командир батальона, собирался арестовать Геббельса. Министр пропаганды, занимавший одновременно посты гау лейтера Берлина и рейхскомиссара обороны, находился у себя на квартире на Герман Геринг-штрассе. Геббельс выглянул в окно, увидел фургон с солдатами и по телефону поднял по тревоге лейб-штандарт СС «Адольф Гитлер». Кроме того, Геббельс связал ся с Волчьей норой и говорил с фюрером. Но до открытого столкновения с карауль ным батальоном не дошло. Ремер сумел повернуть дело так, что он хотел-де защитить правительство от мятежников.

Один за другим в Бендлер-блок прибыли представители разных групп сопротив ления, среди них Герстенмайер от Крейсауского кружка, Отто Йон и Ганс-Бернд Ги зевиус из контрразведки. Бек был в штатском. Вицлебена представлял граф Шверин.

Затем явился и сам Эрвин фон Вицлебен, в парадной форме, при орденах, с фель дмаршальским жезлом. Реальными действующими лицами оставались, однако, офи церы средних рангов — прежде всего тот, кто уверял, что Гитлер погиб.

Он не отходил от телефона. Йон слышал, как он звонил в разные концы. «У теле фона Штауфенберг... Приказ командующего резервной армией... Вы должны занять все пункты связи... да, всякое сопротивление должно быть сломлено... Приказы из главной ставки фюрера недействительны. Вермахт взял на себя всю исполнительную власть. Вицлебен назначен верховным главнокомандующим, совершенно верно... Го сударство в опасности... Немедленно приступить к...» В Париже генерал Штюльпнагель приступил к действиям весьма успешно. Из вестие о государственном перевороте пришло в отель «Мажестик», резиденцию ко мандующего оккупационными силами, в 16 часов. По приказу командующего руково дители парижских СС и СД, а также чины гестапо в полном составе были арестованы;

вооружённые отряды остались сидеть в казармах. Но в 20 часов Штюльпнагель был вызван к фельдмаршалу Клуге, который сообщил, что, по только что полученным све дениям, покушение на фюрера не увенчалось успехом.

На другой день Штюльпнагель получил приказ из Берлина срочно прибыть «для доклада». Он ехал в машине с двумя унтер-офицерами. В долине Мааса, недалеко от Вердена, генерал вышел из автомобиля, велел сопровождавшим ехать вперёд, после чего выстрелил себе в голову. Он был доставлен в ближайший госпиталь, остался в живых, но ослеп.

Полночь Поздно вечером 20 июля на Бендлер-штрассе генерал-полковник Фромм, выпу щенный из-под стражи офицерами из штаба Ольбрихта, арестовал руководителей путча: Бека, Ольбрихта, Гепнера, Мерца фон Квирнгейма и Штауфенберга вместе с адъютантом Гефтеном. Вицлебен успел покинуть здание.

Бек попросил разрешения воспользоваться оружием, как он выразился, «для личной надобности» и, приставив пистолет к виску, выстрелил, пошатнулся, опираясь на Штауфенберга, выстрелил ещё раз, но всё ещё был жив. Клаус Штауфенберг не мог придти в себя от гнева. Глядя на Фромма, стоявшего в дверях, он коротко заявил, что берёт всю ответственность на себя: остальные лишь выполняли его приказы. Фромм велел адъютанту вызвать расстрельную команду из десяти человек. Арестованных вы вели во двор, где стояло несколько штабных машин. Шоферам было приказано вклю чить фары.

Первым упал Ольбрихт. Следующим был Штауфенберг, он успел крикнуть: «Да здравствует святая Германия!». Хефтен бросился к нему, был сражён залпом, предна значенным для Штауфенберга, следующий залп настиг самого Штауфенберга. Бек, смертельно раненный при попытке покончить с собой, был добит. Затем расстреляли Квирнгейма.

Фромм, стоя на сиденье открытой машины, произнёс речь перед солдатами, трижды рявкнул: «Хайль Гитлер!» и поехал к Геббельсу.

Эпилог Так закончилась эта история. На другой день после покушения Гитлер выступил по радио. «Фюрер полон решимости искоренить всю эту генеральскую клику...» — за писал в своём дневнике доктор Геббельс. Не сразу, однако, гестапо сумело докопаться, что заговор представляли не только военные. По иронии судьбы именно тайная по лиция положила начало изучению истории Двадцатого июля;

ныне это актуальная глава историографии нашего века, тема университетских курсов, предмет многочис ленных исследований.

Кроме тех, кто был расстрелян во дворе, в тот же вечер в Бендлер-блоке были схва чены Гепнер, Йорк фон Вартенбург, Фриц-Дитлоф Шуленбург, Герстенмайер и ещё несколько штатских лиц. Из них пережил конец войны только Эйген Герстенмайер, впоследствии один из основателей партии Христианско-демократический союз. Был казнён заодно с Шуленбургом и его дядя, бывший посол рейха в Москве;

арестован и расстрелян брат Клауса Штауфенберга Бертольд.

В разное время многочисленные участники заговора предстали перед так назы ваемым народным судом в Берлине под председательством небезызвестного Ролан да Фрейслера, которого Гитлер называл «нашим Вышинским». В конце войны этот Фрейслер погиб в подвале суда во время бомбёжки.

В Плецензее, на территории нацистского исправительного дома, где сейчас на ходится Мемориал героев сопротивления, были повешены 8 августа 1944 г. первые во семь осуждённых, в их числе Вицлебен, Йорк, Гепнер. Казнь снималась на киноплён ку для Гитлера. Все вели себя мужественно. В последующие месяцы были повешены Мольтке, Гефтен, Тротт цу Зольц, Лебер, Дельп, Гассель, Попиц и другие.

Слепого и изуродованного Штюльпнагеля палач вёл под руку к виселице.

Треско застрелился в Белостоке на следующий день после покушения.

Герделера разыскали и казнили весной следующего года.

Канарис и Остер были расстреляны в концлагере Флоссенбюрг в Баварии. Там же и в один день с ними, незадолго до прихода американцев, был убит близкий к кру гу Мольтке известный протестантский теолог Дитрих Бонгеффер.

Шлабрендорф был подвергнут пыткам, но остался жив.

Фельдмаршал Роммель, знавший о заговоре, был вылечен, после чего ему предъявили ультиматум: судебный процесс или самоубийство. Он предпочёл при нять яд.

Фромм, расстрелявший Штауфенберга и других, был в свою очередь расстрелян в марте 1945 г.

Всего из 600-700 арестованных было казнено не менее 180 человек. Последняя рас права произошла над тремя участниками заговора в берлинской тюрьме на Лертер штрассе в ночь на 24 апреля 1945 года, за две недели до конца войны.

Лени Рифеншталь Вопрос стоит так: киноискусство на службе у тоталитарного режима — или ре жим на службе у искусства. В первом случае это будет однозначный приговор, не стираемое клеймо на Сергее Эйзенштейне («Октябрь», «Александр Невский», первая серия «Ивана Грозного»), на Дзиге Вертове («Три песни о Ленине», «Шестая часть све та»), на каком-нибудь Файте Грлане (экранизация романа Л.Фейхтвангера «Еврей Зюсс»), на старейшине нацистских кинорежиссёров Карле Фрёлихе («Родина») и, ра зумеется, на Лени Рифеншталь. Во втором случае мы получим ответ-отповедь: да, это искусство расцвело под эгидой фашистского или коммунистического государства, но это — искусство. Властители приходят и уходят, искусство остаётся;

Эйзенштейн, Ри феншталь — прежде всего художники, мастера и новаторы. Их роль в истории кино невозможно переоценить, их влияние на кинематографию всех стран чрезвычайно ве лико, и так далее... Фашистское искусство «тоже» имеет право на существование (на самом деле — не имеет). Фашистская эстетика в конце концов не хуже всякой другой (на самом деле хуже, и ещё как).

Лени Рифеншталь не забыта. Какое там. К нашему позору, она сделалась культо вой фигурой. Но ведь и сбросить её начисто со счетов тоже невозможно. Автор недав но вышедшей, тщательно документированной, в сущности, первой в Германии фунда ментальной работы о Рифеншталь «Совращение таланта», киновед Райнер Ротер (R.

Rother. Leni Riefenstahl. Die Verfhrung des Talents. Mnchen 2002) отнюдь не склонен безоговорочно реабилитировать Лени. Скорее он тяготеет к тому, что можно было бы назвать принципом дополнительности. Таков преобладающий, достаточно двусмыс ленный подход к наследию первой дамы националсоциалистического кино.

Перед нами фотография 1936 года: фрау Лени Рифеншталь на съёмках фильма «Олимпия. Часть 1: Праздник народов. Часть 2: Праздник красоты». Волевая молодая женщина в брюках и спортивной блузке устремила взгляд на объект. Ниже голова оператора Вальтера Френца перед камерой. Снятый по заказу министерства пропа ганды, огромный по тем временам (три с половиной часа) фильм об олимпиаде вы шел на экран ко дню рождения Гитлера в апреле 1938 г.

Что происходит в эти годы? Международные Олимпийские игры — зимние в Верхней Баварии, летние в Берлине. Четырёхлетний план развития и милитариза ции экономики, аналог советских пятилеток. Вступление немецких войск в демили таризованную Рейнскую область. Съезд партии в Нюрнберге. Гражданская война в Испании;

аэропланы легиона «Кондор» бомбардируют Гернику. Выставка «Искусство вырождения» в только что сооружённом Доме немецкого искусства в Мюнхене: под гром и гогот пропаганды демонстрируются подлежащие изъятию и уничтожению картины художников парижской школы, немецких экспрессионистов и пр. Оккупа ция Австрии;

восторженный отклик-воззвание немецких кинематографистов, среди подписавших — Рифеншталь. Речь Гитлера перед высшим военным командованием:

«величайший полководец всех времён и народов» излагает план предстоящей заво евательной войны. В Мюнхене подписано знаменитое соглашение между Англией, Францией и Третьим рейхом;

вернувшись в Лондон, Чемберлен возвещает, что мир в Европе спасён. Вермахт оккупирует Чехословакию. Операция «Хрустальная ночь»: по всей Германии отряды СА громят синагоги, еврейские магазины и дома общин;

арес ты и убийства. Вводится знак «J» (Jude) в паспортах немецких евреев. Рейх заключает пакт о дружбе и взаимопомощи с Советским Союзом;

секретный протокол предус матривает раздел Польши. Уже сняты и прошли по экранам страны фильм «Побе да веры» о первом после захвата власти партийном съезде и короткометражка «День свободы: наш вермахт». Вышел фильм «Триумф воли». Рифеншталь получает призы в Париже и Венеции, триумфальная поездка за океан, чествование в Голливуде...

Гелене Берта Амалия Рифеншталь, прожившая необычайно долгую жизнь, ро дилась в Берлине в 1902 г., была танцовщицей, спортсменкой;

получив травму колена, обратилась к кинематографии, стала известной киноактрисой и режиссёром;

до пе реворота 1933 г. ставила видовые и почвенно- романтические фильмы, в которых сама же и снималась.

Две картины о съездах нацистской партии — «Победа веры» и в особенности «Триумф воли», самое знаменитое творение Рифеншталь, — производят сильное впе чатление до сих пор, чему не мешает даже то, что иные кадры невозможно смотреть без смеха и отвращения. Эффект «Триумфа воли» и есть, собственно, то, чего доби валась Лени Рифеншталь, — окончательное слияние эстетики с идеологией;

таким образом, антиномия, о говорилось в начале этой статьи, лишается смысла. И, хотя автор упомянутой книги решительно возражает против сравнения двух выдающихся современников-киноэстетов — Рифеншталь и С.Эйзенштейна («русские революци онные кинематографисты, — пишет Ротер, — отнюдь не отрицали, что они заняты политической пропагандой». Как будто разница так важна!), мы можем сказать, что совершенство фашистской эстетики, достигнутое в «Триумфе воли», сравнимо лишь с оперным — и для сегодняшего зрителя достаточно пародийным — великолепием некоторых сцен в созданном почти в это же время советском патриотическом боевике «Александр Невский». Аромат фашизма достаточно ощутим и там, и здесь.

Важна черту кинематографического стиля Рифеншталь — из одна из её новаций:

соединение документального (псевдодокументального) кино с приёмами нарративно го игрового фильма. «Триумф воли», 114-минутная звуковая лента 1935 года, с объяв лением во весь экран: «Im Auftrag des Fhrers» (По заказу Вождя), открывается кадра ми не менее знаменитыми, чем детская коляска Эйзенштейна. С небольшой высоты мы видим залитый солнцем средневековый Нюрнберг, город изумительной красоты, каким он был до войны. Огромная тень скользит по крутым крышам, башням и шпи лям церквей — фюрер летит в самолёте на всеимперский партийный съезд. Зловещее пророчество. Восемь лет спустя город был превращён в поле развалин.

Секвенция съёмок, сделанных движущейся камерой (главным образом с автомо биля), прослеживает путь вождя от приземления на аэродроме до появления в окне отеля. Это вдохновенный рассказ о Пришествии и Явлении народу. За исключением панорамных кадров — кортеж машин вдоль всей улицы, — Адольф снят снизу, он велик и величествен (и необыкновенно смешон), ликующие массы сняты сверху. Он — над нами. Мы под ним. Весь вступительный эпизод имеет внятный сексуальный под текст. Лица крупным планом — это женщины и девушки. Мать с ребёнком на руке протягивает фюреру цветы. Зритель не видит реакции Гитлера, вместо этого — сме ющееся лицо девочки между двумя амбалами в форме СА. Снова мать и ребёнок, бу кет вручён. Бравурная музыка. Так начинается этот шедевр, который здесь нет нужды далее пересказывать.

Сравнительно недавно был снят документальный фильм — интервью с 95-летней, прекрасно сохранившейся Рифеншталь. Она восхищается кадром из «Триумфа воли»:

шеренга чёрных мундиров спускается с широкой парадной лестницы нюрнбергского стадиона. Каждый шаг сверкающих сапог в точности совпадает с ритмом барабанного боя. Лени Рифеншталь всё та же: ни малейших сожалений о прошлом. Как и прежде, она решительно отметает упрёк в том, что служила верой и правдой Гитлеру;

как и прежде, категорически отрицает какую-либо связь своей кинопродукции с идеологи ей и практикой нацизма. Бедную женщину оболгали, оклеветали. Лени скончалась в 2003 году, в возрасте 101 года.

Некогда красовавшееся во всех кинотеатрах нашей страны изречение Ленина изумляет своей проницательностью: действительно, никакой другой род искусства не оказался таким полезным «для нас», как кино. Экран словно создан для бронебойной тоталитарной пропаганды. Именно эта пропаганда в её модельных образцах пред писывает особую насторожённость к современным средствам массовой информации, которые так легко превращаются в средства индоктринации. Этот урок фашизма не стоило бы так быстро забывать.

Мир Свиридова Г. В. Свиридов. Разные записи. Тетрадь 1990—1994. «Наш современник», 2002, № 9.

Непопулярный за рубежом, практически неисполняемый в концертных залах Западной Европы и Америки, но известный и любимый в России композитор Георгий Васильевич Свиридов (1915—1997) может быть отнесён, если воспользоваться употре бительным термином истории музыки, к поздним романтикам, эпигонам классичес кой русской музыкальной школы XIX века. Он автор музыки к спектаклям и кино фильмам, «Патетической оратории» на слова Маяковского, «Оды Ленину», «Поэмы памяти Сергея Есенина», вокальных циклов на слова русских поэтов, двух музыкаль ных комедий и множества других сочинений. Свиридов занимал видное положение в советской музыкальной иерархии, был народным артистом, лауреатом премий, кава лером «Гертруды» (звезды Героя Социалистического труда) и т.д. Редакция «Нашего современника» аттестует его как русского гения, политика, критика, литературоведа, наконец, «мыслителя-философа». Доказательством этой разносторонности служат публикуемые под рубрикой «Мир Свиридова» фрагменты «одного из наиболее ём ких источников литературного наследия» композитора — записи, которые он вёл в начале 90-х, а также (вопреки заголовку) в 1961 году, когда он посетил Париж. Заметки о Париже составляют основную часть публикации.

Столица произвела на автора удручающее впечатление. Город оккупирован (как и вся страна) захватчиками. В театре Сары Бернар гость прослушал оперу Шёнбер га «Аарон и Моисей», отвратительное еврейское произведение. Публика — дельцы и дамы, увешанные драгоценностями, вне всякого сомнения, тоже евреи, «владыки мира и Парижа в том числе». Потолок расписан Шагалом (здесь уже, очевидно, имеется в виду другой зал, в Оперном театре Гарнье). Свиридову бросилось в глаза «жёлтое, как яичный желток, пятно, символизирующее цвет еврейства». Вообще безобразная жи вопись, «уродливые, худосочные фигурки». Оно и понятно: «для еврея главное — это „знаменитость”, а совсем не глубина, не содержание, не духовный смысл и заряд ис кусства».

В Версале, «другом завоёванном городе», на замызганном дворце висит табличка:

дворец реставрирован на средства Рокфеллера. Нужны ли ещё доказательства? Эк скурсоводы — еврейки. Усталого гостя согнали с дивана, оказывается, это экспонат.

Везде грязь. Хотя он не знает французского языка и приехал на несколько дней, ситу ация для него ясна: «Французы весьма цинично относятся ко всему этому, в том числе и к своей истории».

Свиридов констатирует крах музыкальной культуры во Франции. «Дирижёрс кое дело, как и скрипичное, пианистическое, погибло теперь окончательно». Барен бойм — «бездарный махало» (как Шагал — художник-«мазила») и к тому же отъявлен ный наглец. Главное, везде одни евреи. Несчастная страна. Турист посетил «в районе Шанзелизе» заведение со стриптизом, — почему бы и нет, — и снова разочарование:

«Сексуального подбодрения я не получил». Единственная радость — покупки. Мыс литель приобрёл шикарную скатерть, салфетки голландского полотна, великолепные галстуки от Диора и прочее.

Читая всё это, вдруг начинаешь понимать смысл скандалёзной публикации. По видимому, кто-то коварнейшим образом решил подмочить посмертную репутацию композитора, обнародовав записи, не предназначенные для печати.

Тот, кто отважился Christian Graf von Krockow. Eine Frage der Ehre. Stauffenberg und das Hitler Attentat vom 20.Juli 1944. Rowohlt, Berlin 2002.

Кристиан граф фон Кроков. Вопрос чести. Штауфенберг и покушение на Гит лера 20 июля 1944 г. Берлин 2002. 200 с.

Минувший век (сейчас мы это отчётливо видим) был веком торжества и веком краха всеобъемлющих историософских доктрин;

вместе с ними рухнуло то, что в раз ные времена называлось Божьим промыслом, самодвижением абсолютного духа или историческим разумом. История предстала как царство абсурда, её «смысл» свёлся к нагромождению случайностей.

Случай спас Гитлера 8 ноября 1939 года, когда диктатор покинул мюнхенский зал «Бюргерброй» за восемь минут до того, как адская машина, изготовленная столяром Георгом Эльзером и замурованная в основание столба, разнесла в щепы трибуну.

Случай спас вождя 13 марта 1943 г. на пути из штаба войсковой группы «Центр» под Смоленском в ставку в Восточной Пруссии. В самолёте находились две бутылки из-под ликёра «Куэнтро», мнимый подарок одному офицеру в ставке от полковника Геннинга фон Треско, со смесью тетрила и тринитротолуола. Бомба не взорвалась.

Случай позволил Гитлеру избежать смерти через восемь дней, 21 марта, в бер линском Цейхгаузе на выставке трофейного русского вооружения. Барон Кристоф фон Герсдоф, штабной офицер из окружения Треско, должен был сопровождать фю рера, в кармане у Герсдорфа лежало взрывное устройство, рассчитанное на 10 минут.

Но Гитлер спешил и неожиданно ретировался.

Капитан Аксель фон дем Бусше-Штрейтхорст вызвался взорвать себя и фюрера во время демонстрации новых моделей форменной одежды для армии, но за день до покушения вагон с экспонатами был разбит при воздушном налёте. Лейтенант Эвальд Генрих фон Клейст предполагал расстрелять Гитлера во время совещания в Берхтес гадене. По случайному поводу охрана в последний момент не пропустила Клейста на виллу. Ротмистр фон Брейтенбух не сумел выполнить своё намерение убить вождя, так как был задержан эсэсовцами из-за какого-то пустяка.

Случай — слепое божество истории;

если бы, говорит Паскаль, нос Клеопатры был немного длинней, римская история сложилась бы по-другому. Можно спросить, что изменилось бы, если бы одно из задуманных покушений увенчалось успехом. Из менилось бы многое. И даже если бы планы заговорщиков осуществились 20 июля 1944 года, ход истории бы сместился.

Когда полковник Штауфенберг, подъехав к вахте внутреннего оцепления «Вол чьей норы», увидел, как за деревьями взвилось облако дыма, услыхал гром взрыва, успел заметить, что кто-то бежит с носилками к бараку для совещаний, — у него не осталось ни малейших сомнений в том, что Гитлера разорвало в клочья. Только благо даря случайности каннибал остался жив.

Летом предпоследнего года войны расправиться с Гитлером и его режимом соби рались уже не одиночки: это был разветвлённый комплот, в котором, кроме высших офицеров, участвовали дипломаты, юристы, теологи, священники. В нём были заме шаны представители знати и выходцы из среднего класса. Существовал подробный проект переворота. Два мозговых центра — кружок Гёрдлера в Берлине и Крейсаус кий кружок графа Мольтке в Силезии — разработали планы будущего политичес кого устройства страны. Заговорщики надеялись заключить мир и спасти отечество от окончательного разгрома. Напрасно: Германия была обречена. Планы оккупации, расчленения страны, территориальных уступок Сталину и т.д. не подлежали пере смотру. И всё-таки бойня кончилась бы на десять месяцев раньше, убитые не были бы убиты, уцелели бы города. Облик послевоенной Европы был бы несколько иным.

Но было ещё одно обстоятельство, и оно делает историю 20 июля трагедией большого стиля. Была особая побудительная причина, заставившая однорукого пол ковника подложить портфель с бомбой под стол совещания в «Волчьей норе». На эту причину указывает название книги, о которой здесь идёт речь.

Прусские фамилии на -ow произносятся без этого «w», но в русской транскрип ции обычно воспроизводятся на славянский манер: Вирхов, Гуцков, Блов, Флотов. Ис торик и публицист Кристиан фон Кроко(в), старинный померанский дворянин, пос ле войны потерявший родовое поместье и проживающий в Гамбурге, принадлежит к тем, кто первыми выступил за признание границы на Одере—Нейссе как условие примирения с Польшей. Граф Кроков, которому сейчас 75 лет, — автор монографий о Фридрихе Великом, Отто Бисмарке, о последнем кайзере, ещё один недавно выпу щенный труд озаглавлен «Гитлер и его немцы». Биография полковника Штауфенбер га вышла в серии «Книги для следующего поколения». Это не первое жизнеописа ние Штауфенберга;

о людях 20 июля написано много;

небольшая по объёму книга Крокова сообщает не так уж много нового, её преимущества — сжатость, прекрасный стиль, ценные подробности. Автору интересен и важен моральный аспект всей этой истории — вопрос сохранения человеческого достоинства в преступном государстве, похожем на государство, где жили мы.

Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауфенберг, родившийся в 1907 году, принадлежал к швабскому роду, который восходит к началу XIV века. Штауфенберг был воспитан в аристократических традициях свободы и дисциплины. Несмотря на слабое здоровье, он избрал традиционное для своей среды военное поприще;

мушт ра, постоянные упражнения, конный спорт и незаурядная сила воли превратили его в крепкого, физически отлично подготовленного офицера. Штауфенберг был высок, строен, мужествен;

отличная выправка, отменные манеры. В юности вместе со своим братом Бертольдом он был членом кружка Стефана Георге и сохранил на всю жизнь любовь к этому эзотерически-выспреннему поэту, наделённому даром предвидения, близкому к настроениям, которые можно аттестовать как профашистские. Вместе с тем — чему есть немало свидетелей — граф Штауфенберг был начисто лишён офи церского высокомерия и дворянской спеси. Товарищи его любили, о женщинах и го ворить нечего. В 25 лет он женился. Брак был счастливым, родились три сына и две дочери — младшая через полгода после смерти отца.

Чтобы сделать военную карьеру после 1933 г., а тем более в годы войны, членство в нацистской партии не требовалось. Клаус Штауфенберг никогда не состоял в её ря дах, он придерживался старинного правила: немецкий офицер исполняет свой долг, защищая отечество, политика — не его дело. По-видимому, Штауфенберг долгое вре мя верил, что в Третьей империи можно сохранить своё достоинство, делать своё дело и оставаться вне политики. Он был пылким, романтическим патриотом и професси ональным военным. В январе 1933 года, когда Гитлер стал рейхсканцлером, Германия имела 100-тысячное войско без современного вооружения и без воздушного флота;

через пять лет она стала сильнейшей военной и авиационной державой Европы. Не возможно было не заметить, что идёт подготовка к большой агрессивной войне. Но потери и унижения, причинённые Версальским договором, были слишком болезнен ны, чтобы идея реванша не привлекла очень многих. С другой стороны, была ликви дирована безработица и существенно повысился уровень жизни. Гитлер аннексиро вал Австрию, присоединил под лозунгом «домой в рейх» все или почти все области с немецким населением, без труда захватил значительную часть Польши, наконец, поставил на колени наследственного врага — Францию. Условия капитуляции были продиктованы в лесу под Компьенем, где в ноябре 1918 г. заключено было унизитель ное для Германии перемирие, и даже в том же самом железнодорожном вагоне. Всё это не могло не произвести впечатления — и не только на вояк.

Штауфенберг участвовал в польском и французском походах, затем был отко мандирован на Восток. Летом 1941 года, почти день в день с вторжением Великой армии Наполеона в 1812 г., вермахт напал на Россию. Последний товарный состав с поставками сырья и продовольствия для Германии проследовал в третьем часу самой короткой ночи через Брест-Литовск на территорию генерал-губернаторства;

через сорок пять минут войска, засевшие вдоль границы, под гром и свист артиллерии, в мертвенном сиянии повисших в небе осветительных ракет, покинули свои позиции.

Армия двинулась всей трёхмиллионной громадой по трём главным направлениям фронта протяжённостью в две тысячи четыреста километров.

Как известно, война поначалу была чрезвычайно успешной. Чуть ли не в первые недели сдалось в плен несколько миллионов красноармейцев (общее число советских военнопленных к исходу войны составило 5,7 млн.). Была захвачена уйма вооружения, оккупирована громадная территория. К концу сентября фронт проходил от Ладож ского озера до Азовского моря, были заняты Киев, Смоленск, Новгород, блокирован Ленинград. Рано ударившие холода сковали грязь на дорогах, что способствовало даль нейшему успешному продвижению;

пали Харьков, Курск, Вязьма, Калинин;

вскоре передовые части армейской группы «Центр» оказались в пятнадцати километрах от Москвы. Взять Москву не удалось, как не удалось закончить к зиме и всю кампанию.

Здесь не место рассматривать вопрос, почему Гитлер не победил в первые же месяцы.

Заметим только, что многое для немецкого командования оказалось неожиданным.

Красная Армия показала себя отнюдь не такой слабой, как представлялось после крайне неудачной агрессии СССР против маленькой Финляндии. Тяжким сюрпризом была умело организованная партизанская война на занятых территориях. Людские ресурсы России казались неисчерпаемыми;

советские военачальники не щадили сол дат. Поражали масштабы этой страны. Во Франции продвижение на 400—500 кило метров само по себе уже означало победу. В России, сколько ни отступал противник, в тылу у него оставались огромные пространства. Кроков цитирует одно из военных донесений: «Vor uns kein Feind und hinter uns kein Nachschub» (Перед нами не видно врага, а позади нас нет подвоза). Снабжение огромного фронта становилось всё труд нее. Состояние дорог — ниже всякой критики. Советское командование, продолжает автор книги, совершило ошибку, ввязавшись в открытые бои с превосходящими си лами врага в приграничных районах, вместо того, чтобы использовать преимущество России — колоссальную глубину её тыла, как это сделали в 1812 году главнокоман дующий Барклай де Толли и продолживший его тактику Кутузов. Это стоило Крас ной Армии неисчислимых потерь. Но и для немцев гигант на Востоке, якобы готовый пасть к ногам фюрера, оказался ловушкой.

Когда, при каких именно обстоятельствах талантливый, чрезвычайно исполни тельный и неутомимый штабист сделался врагом вождя и режима, сказать трудно;

уже в 41 году от Штауфенберга слышали такие выражения, как «коричневая чума». Но прежде, добавлял он, надо выиграть войну. Такова была эта странная логика: сперва одержим победу, а потом покончим со сволочью. В дни сталинградской катастрофы настроение было уже иным. На вопрос фельдмаршала Манштейна (которого Штау фенберг пытался склонить к участию в заговоре), что делать с фюрером, Штауфенберг ответил: «Убить!».

Тем временем он получил очередное повышение и в начале 1943 г. был переведён с Восточного фронта в Северную Африку, в танковый дивизион на должность перво го штабного офицера. Африканский корпус Роммеля, остановленный в октябре под Эль-Аламейном, на границе Ливии и Египта, войсками английского фельдмаршала Монтгомери, отступал на запад. Дивизион вёл отчаянные бои, горящие танки пред ставляли далеко видимую цель для самолётов. Штауфенберг ездил от одного подраз деления к другому и, стоя в открытом автомобиле, отдавал приказания. В открытом поле близ Меццуны, в пятидесяти километрах от побережья, 7 апреля 43 года ма шину атаковал на бреющем полёте американский бомбардировщик. Штауфенберг, успевший выскочить из машины, был тяжело ранен.

Из полевого лазарета он был переправлен в Тунис, оттуда в Италию и, наконец, прибыл 21 апреля в Мюнхен, в клинику на Лацареттштрассе. Штауффенберг лишил ся правой руки, двух пальцев левой руки и левого глаза. Он научился самостоятельно одеваться и даже завязывать шнурки от ботинок. После трёхмесячного лечения он возвратился в строй — в чине полковника, на весьма ответственном посту начальника штаба общевойскового Управления верховного командования в Берлине. Управление находилось на Бендлерштрассе (ныне улица Штауфенберга) и носило неофициальное название «Бендлер-блок». Сейчас туда водят туристов.

Шеф Штауфенберга генерал Фридрих Ольбрихт был главной фигурой военно го антигитлеровского заговора, разработал детальный план восстания (под кодовым названием «операция Валькирия») и, зная о настроении Штауфенберга, устроил его новое назначение в Бендлер-блоке. Была налажена связь с людьми Гёрдлера и Моль тке. В сентябре Штауфенберг вновь увиделся с Геннингом фон Треско, который стал теперь генералом. Было ясно, что совершить переворот невозможно, не обезвредив Гитлера. Времена, когда фюрер появлялся перед народом, давно прошли;

теперь он скрывался под надёжной охраной в альпийской крепости Берггоф или в лесах Восточ ной Пруссии, в «Волчьей норе».

Проникнуть туда могли только военные. Но совершить покушение на главу госу дарства, да ещё в самый критический момент, когда отечество с трудом отбивается от врага, наступающего с трёх сторон? Для офицера, первой и второй заповедью которо го были верность и повиновение, это означало нарушить военную присягу. Не говоря уже о том, что убийство, вдобавок связанное с гибелью других, противоречило хрис тианским убеждениям участников заговора. На это Штауффенберг, взявший на себя главную задачу, ответил так: «Пора, наконец, приступать к делу. Тот, кто отважится на такой поступок, должен отдавать себе отчёт в том, что скорее всего он войдёт в не мецкую историю как изменник. Но, отказавшись, он станет изменником перед лицом своей собственной совести».

Он мог воспользоваться тем, что время от времени был обязан присутствовать на обсуждениях военного положения у вождя. Наступил 1944 год. То и дело приходилось откладывать задуманное. Дважды Штауфенберг приезжал в Берггоф с бомбой в пор тфеле. В середине июля Гитлер прибыл в «Волчью нору». Ставка находилась в шести километрах от аэродрома. Её окружали три заградительных зоны. Три контрольных поста проверяли каждого въезжающего и выезжающего. Собственно «норой» был подземный бункер фюрера;

семиметровое бетонное покрытие гарантировало безо пасность при воздушном налёте на случай, если бы местонахождение главной штаб квартиры стало известно английским лётчикам. Поодаль от бункера находились по мещение для адъютантов и барак, где бльшую часть занимала просторная комната в пять окон с массивным, шестиметровой длины столом на двух тумбах. Барак был деревянный, крыша бетонирована, стены проложены стекловатой.

Уже на следующий день после приезда Гитлера Штауфенберг, отвечавший за со стояние резервной армии, которую предполагалось использовать в случае вторжения русских на территорию рейха, был вызван на совещание в ставку. Есть фотография, сделанная 15 июля: фюрер направляется в барак, перед ним склонился кто-то, справа с папкой для бумаг ждёт фельдмаршал Кейтель, слева, вытянувшись по-военному, сто ит 37-летний полковник граф Шенк фон Штауфенберг. Ему остаётся жить пять дней, Гитлеру — девять месяцев. Покушение и на этот раз сорвалось. Но спустя несколько дней Штауфенберг получил приказ вновь явиться для доклада в четверг 20 июля.

Он прибыл в «зону I» в 11 час. 30 мин., имея при себе портфель-папку с докумен тами для доклада, в сопровождении адъютанта, оберлейтенанта Гефтена, который нёс второй портфель, где в двух бумажных пакетах лежали тетриловые бомбы, каждая весом в килограмм, с детонатором, рассчитанным на взрыв через тридцать минут пос ле включения. Вылезая из машины, Штауфенберг велел шофёру ждать: в 13 часов он должен возвратиться на аэродром.

Выяснилось, что совещание переносится на полчаса раньше;

фюрер намеревает ся встретить прибывающего с визитом в Берлин итальянского дуче Муссолини. Это оз начало, что времени на включение взрывчатого устройства остаётся впритык. Вместе с Гефтеном Штауфенберг вышел в отдельную комнату. Один пакет успели переложить в портфель графа, когда в каморку неожиданно заглянул дежурный фельдфебель.

Второй пакет остался в сумке адъютанта. Искалеченной левой рукой, помогая себе зу бами, Штауфенберг с помощью специально изготовленных щипцов вскрыл ампулу с кислотой, вставил в предохранительный штифт и соединил с капсюлем-детонатором.

После чего с портфелем под мышкой вошёл в комнату для совещаний. Обсуждение уже началось. Гитлер стоял перед большой картой, разложенной на столе, он был близорук и склонился над картой, слева от него Кейтель, справа основной докладчик генерал Хейзингер. Всего присутствовало 24 или 25 человек.

Штауфенберг стал позади фюрера, портфель поставил на пол, прислонив к од ной из тумб. Затем, под предлогом, что ему нужно срочно позвонить по телефону, вышел из комнаты. Входить и выходить во время совещаний было обычным делом, никто не обратил внимания на его исчезновение.

Взрыв произошёл в 12 час. 42 мин. Автомобиль с Клаусом Штауфенбергом и адъ ютантом Гефтеном благополучно миновал контрольный пост первой зоны, был про пущен через второй пост, перед третьим, наружным постом остановлен. Произошла заминка. Изувеченный полковник с Рыцарским крестом на шее, с чёрной повязкой на глазу и пустым рукавом, с внушительным видом вышел из кабриолета. Штауфенбергу удалось по телефону уладить мнимое недоразумение. С поднятым верхом понеслись через лес к аэродрому, по дороге адъютант выбросил из окна второй, неиспользован ный пакет с бомбой. Впоследствии он был найден поисковой группой.

На Бендлерштрассе ожидали вестей из «Волчьей норы» руководители заговора:

Ольбрихт, генерал-фельдмаршал Вицлебен, командующий армией резерва генерал Фромм и другие. В начале второго часа — самолёт с Штауфенбергом ещё находился в воздухе — поступила телефонограмма из ставки от генерала Фельгибеля (посвящён ного в заговор): «Случилось нечто ужасное, фюрер жив». В 15 часов «Хейнкель-111» приземлился в Берлине. С аэродрома Штауфенберг сообщил, что Гитлер убит. Был подан сигнал к началу операции «Валькирия». Но вслед за этим из ставки снова сооб щили о счастливом спасении вождя. Заговорщики колебались. Наконец, Штауфен берг, задержавшийся на аэродроме, прибыл в Бендлер-блок и объявил, что своими глазами видел, как диктатор погиб. Восстание началось. Штауфенберг по телефону отдавал приказы. Начальники военных округов и дислоцированных вокруг столицы учёбных и резервных частей получили депешу о том, что «правительство империи, с целью поддержания правопорядка, объявило чрезвычайное положение», испол нительная власть передаётся командованию вермахта во главе с Вицлебеном.

Между тем Кейтель (он уцелел при взрыве) подтвердил по телефону из «Волчьей норы», что фюрер остался жив, отделавшись лёгкими повреждениями. Тогда Фромм решил повернуть дело иначе: он объявил, что арестует Штауфенберга как изменника родины. Поначалу это не удалось, Фромм сам был арестован заговорщиками. Но не надолго. Спустя некоторое время ситуация изменилась. Ночью, в четверть первого, при свете автомобильных фар, расстрельная команда вывела во двор Клауса Штау фенберга и ещё нескольких человек. Последний возглас однорукого полковника был, по одним сведениям, «Да здравствует святая Германия!», по другим — «Да здравству ет Германия без фюрера!». Если можно говорить о людях, бросивших вызов абсурду истории, то он — один из них.

Финал Глава Автор задал себе вопрос, что ему Гекуба. И не довольно ли уже говорилось об этом. И не мог найти ответ, разве только тот, что память об этих днях, словно пыль и копоть уничтоженных городов, осела на окнах века, так что её не отмоешь;

разве толь ко та неотвязная мысль, что ещё одна такая война, ещё одна такая победа, — и наш мир погибнет окончательно.

Он спросил себя, что ему Гекуба, зачем эти вожди, о которых — забыть, забыть, забыть! И не нашёл никакого другого ответа, кроме как тот, что наша судьба — всю жизнь созерцать эти ублюдочные иконы века.

Все полевые и тыловые госпитали, медленно, от станции к станции продвигаю щиеся санитарные эшелоны и замаскированные, с погасшими огнями, госпитальные суда были переполнены ранеными, умирающими, изувеченными, неизвестно было в точности, сколько их было, и никто не знал, сколько убитых наповал, засыпанных землёй, задохнувшихся в дыму и задавленных рухнувшими перекрытиями лежало на полях и среди руин. Война достигла крайней точки ожесточения, когда счёт потерь потерял смысл. Те, кто отступал, дали себя убедить, что вместе с крушением государс тва исчезнет с лица земли вся их страна, и старались уничтожить всё, что оставляли за собой. Те, кто наседал, держались тактики, суть которой выражалась в трёх словах:

выжечь всё впереди. Надо было спешить, американцы уже вышли на Эльбу. Успех обещало огромное превосходство сил.

В три часа ночи рванули двадцать тысяч артиллерийских стволов. Несколько сот катюш изрыгнули свою начинку;

горячий ураганный ветер пронёсся над всем про странством от низины Одера до Берлина;

прах и пепел висели в воздухе, горели леса.

Через полчаса всё смолкло, белый луч взлетел к небесам. Вспыхнули слепящие зерка ла ста сорока прожекторов противовоздушной обороны. Двадцать армий двинулись вперёд. Но ослепить противника не удалось: дым пожаров застлал окрестность. Не учли распутицу, болотную топь, густую сеть обводных каналов на подступах к Зеловс ким холмам. Во мгле атакующая пехота блуждала, потеряв направление.

С рассветом возросло вражеское сопротивление. Очевидно, там были использо ваны последние резервы. Прорыв был всего лишь вопросом времени. Но диктатор вы ражал нетерпение. Он приказал наступать конкурирующей армии на юге со стороны Нейссе. Были введены вторые эшелоны стрелковых дивизий, в десять часов снялся с места стоявший наготове танковый корпус. Чем ближе наступающие войска подхо дили к высотам — последнему плацдарму ближних подступов к цитадели врага, тем упорней было противодействие. Под вечер командующий ввёл в сражение обе танко вые армии. В хаосе танки давили своих. Успех все еще не был достигнут. Двенадцать тысяч немцев и тридцать тысяч русских остались лежать в талой воде среди болот и на крутых склонах. Так, спотыкаясь и отшатываясь, и вновь наседая, и оставляя кровавый след, армии двух соперничающих фронтов, всё ещё называвшихся по старой памяти Первым белорусским и Первым украинским, обошли с флангов и взяли в клещи вра жескую столицу.

Изредка, в минуты грозных событий, вершители судеб, те, от которых зависела жизнь миллионов людей, кто отождествил себя с историей и в самом деле олицетво рял её слепую волю, испытывали, насколько это было возможно при их ограничен ных способностях, что-то вроде смутного прозрения. Не разум, но тягостное чувство говорило им, что гигантские скрежещущие колёса, чей ход, как им казалось, они на правляют по своему усмотрению и произволу, увлекают за собой их самих. Как если бы, уцепившись за что попало, они вращались в огромном грохочущем механизме, который сами же запустили. Оба, карлик в Кремле и тот, другой, укрывшийся в ката комбах под парком Новой имперской канцелярии, оба, побеждающий и побеждён ный, испытывали одно и то же мистическое чувство зависимости, ненавидели его, но и гордились им, ведь оно подтверждало их уверенность в том, что все самые безумные решения оправданы и одобрены высочайшей инстанцией — тем, что один называл законами истории, а другой Провидением.

Глава Теперь от линии фронта до правительственного квартала можно доехать на трам вае — если бы ходили трамваи. День померк. Офицер с чёрной повязкой на глазу, с Рыцарским крестом на шее, выставив трость, выбрался из машины на углу площади императора Вильгельма — от барочного дворца Старой имперской канцелярии ос тался только фасад. Офицер показал пропуск, молча ответил на приветствие наруж ной охраны, поскрипывая протезом, пересёк бывший Двор почёта. Прямой и надмен ный, он прошагал мимо обломков плоского постамента, на котором некогда стоял голый, в два человеческих роста, воин-победитель с мечом, творение ваятеля-лауреата Арно Брекера.

Неожиданная встреча ожидала гостя при входе в сад: рослый худой человек в ка муфляжной форме фронтовых СС c кубиками гауптштурмфюрера в левой петлице, что соответствовало капитану, стоял, как памятник, с рукой, простёртой в римско германском приветствии. В светлых весенних сумерках, как хрусталь, блестели его глаза, и можно было разглядеть губы, соединенные рубцом, результат не вполне удачной операции. В углу рта осталось отверстие для приёма пищи. Приезжий кивнул на ходу, капитан выдавливал из зашитого рта мычащие, блеющие звуки, ничего понять было невозможно, да и незачем. Офицер с Рыцарским крестом маршировал, подпрыгивая на протезе, обходил воронки от снарядов, перебрасывал искусственную ногу через поваленные стволы цветущих деревьев. На газонах белели, розовели левкои. Это было лучшее время года. Он приблизился к невысокой бетонной башне, вновь извлёк из нагрудного кармана свою книжечку.

Постовой внешнего караула, с лицом бульдога, в звании унтерштурмфюрера, держа перед собой, как оружие, карманный прожектор, переводил взгляд с фотографии на командированного, с командированного на фотографию. Щёлкнул каблуками. По узкой, в три марша, лестнице штабной офицер Двенадцатой армии генерала Венка, стоявшей, как считалось, насмерть в семидесяти километрах от Берлина, полковник — назвовём его Карл-Дитмар Вернике, — стуча тростью, сошёл в преисподнюю.

Глава Бункер представляет собой инженерный шедевр ХХ века. Под тщательно замас кированными, укрытыми дёрном и травой плитами толщиною в двенадцать, а где и пятнадцать метров расположен лабиринт коридоров. Стальные двери, комнаты персонала, кладовые, забитые продовольствием, общая кухня и диетическая кухня вождя, запасные выходы наружу. Далее по главному проходу до винтовой лестницы, спуститься ещё ниже — из предбункера вы попадёте в главное подземелье, называе мое бункером фюрера. Встреченный двумя дежурными, посланец с повязкой пирата минует комнату службы безопасности и тамбур газоубежища, хромает по централь ному коридору под вереницей ламп в защитных сетках, под рядами электрических и телефонных кабелей на низком потолке, мимо щитов сигнализации, ответвлений, пересекающих коридор, мимо спальни министра пропаганды, спальни рейхсляйтера Бормана, комнаты лейб-профессора медицины Штумпфеггера, комнаты лейб-овчар ки Блонди с четырьмя щенками, мимо личных апартаментов фюрера и прибывшей в Берлин три дня тому назад фрейлейн Браун. А там второе газоубежище, секретариат, где стрекочут пишущие машинки, конференц-зал, — давно уже ежедневные опера тивные заседания перенесены из канцелярии фюрера сюда. Из машинного отделения доносится рокот дизельных агрегатов. Бетонированное сердце империи. Как уже ска зано, высшее достижение строительной техники нашего времени.

Сюда не доносились звуки войны, не было слышно взрывов английских авиа бомб, и даже грохот крепостных орудий, подтянутых русскими к городским окраи нам, лишь слабым сотрясением, далёким мистическим эхом отдавался в ушах;

здесь, в мертвенно-белом сиянии голых ламп, вели фантастический потусторонний образ жизни, происходила неустанная деятельность, принимались решения и отдавались распоряжения.

Здесь верили слухам, плели интриги, ждали неслыханных перемен, чудесного избавления, пришествия армии Венка, ударного корпуса Гольсте, раскола между Рос сией и союзниками;

здесь ночь не отличалась от дня, здесь люди-тени отсиживались в своих норах, люди-призраки с незрячими воспалёнными глазами, в фуражках с задранной тульей, в приталенных мундирах и галифе, обтягивающих колени, встре чаясь, молча отдавали друг другу ритуальный салют, теснились в зале над столом с картами, подхватывали налету падающий монокль, чертили стрелы воображаемых контрнаступлений;

здесь фюрер, с лупой в мелко дрожащей руке, водил пальцем по карте города и предместий и отдавал приказы несуществующим армиям;

здесь пили вино и вперялись стекленеющим взглядом в пространство, в покрытые извёсткой сте ны и потолки. Здесь доктор Геббельс в спальне вождя читал вслух «Историю Фрид риха Великого» Томаса Карлайля, вещие, пророческие страницы о том, как вослед ослепительным победам Семилетней войны наступили тяжкие дни, но в последний момент провидение спасло короля.

Отстегнув протез, полковник укладывется на ночь в предбункере, в спальном помещении для высших офицеров. Слышны детские голоса — за стеной размести лось семейство министра пропаганды. Рядом душевые кабины и уборные. Накануне нарушилось водоснабжение, к счастью, ненадолго. Но всё ещё пованивает экскре ментами.

Глава Длинными извилистыми переходами под землёй предбункер соединён с ката комбами под имперской канцелярией, вдоль всего помпезного фасада, по ходу Фосс штрассе до пересечения с Герман-Геринг-штрассе. Рейх, оскаленная голова, лишённая туловища, зарылся в землю. На глубине двадцати метров расположены пещеры вы сших военно-государственных чинов. Здесь обитают начальник генштаба Кребс, шеф адъютант фюрера Бургдорф, личный пилот фюрера генерал Баур и другие, далее ох рана, телефонная станция, лазарет, то и дело поступают раненые, очередь санитаров с носилками забила проход, мертвенное сияние ламп на потолках, под проволочными колпаками, вздрагивает от далеких взрывов. Раненые лежат вдоль стен на полу, между ними снуют медицинские сёстры и девушки вспомогательной службы, в подземной операционной оберштурмбанфюрер профессор Хазе в заляпанном кровью халате, с двумя ассистентами, безустали тампонирует раны, отсекает омертвевшую плоть, ам путирует конечности. В подвалах корпят над картоном картографы, переминаются с ноги на ногу адъютанты, стрекочут машинки секретарш, постуивают ключи радис тов, население прибывает — жёны, дети, — испарения пота, мочи, отчаяния, сырой и душный запах от бетонных стен. А тем временем наверху, в завесах дыма и пыли, над сгоревшими садами Брегерсдорфа и Фогельсдорфа встаёт мутно-желтое солнце. Зна менательный день;

в программе — парад в саду имперской канцелярии, церемония в зале, поздравления в рабочей комнате вождя, а затем, как всегда, доклад и обсуждение обстановки в конференц-зале бункера: положение в Берлине, положение на западном фронте, положение на аппенинском фронте.

Знаменательный день, на газонах застыли войска: два подразделения бывшей Курляндской армии. В две шеренги выстроились ветераны — всё, что осталось от тан ковой дивизии СС «Фрундсберг». Промаршировал и подстроился в ряд отряд под ростков, истребителей танков. Фотографы и операторы наставили свои камеры перед явлением вождя и его соратников. Под гром барабанов, в низко надвинутых касках, головы налево, выбрасывая ноги в узких глянцевых сапогах, вышагивает подразделе ние лейб-штандарта «Адольф Гитлер». Два солдата сопроводительной команды ведут низкорослого, растерянного, плохо соображающего, что к чему, солдата в огромной болтающейся каске. Мальчик подбил на Потсдамской площади русский танк. Фюрер ему Железный крест на грудь, фюрер треплет малыша по щеке. Патетическим жес том — в бой! По бледноголубому небу проплыли и растаяли нежные рисовые облака.

Завыли сирены... Поздравительный акт в правом, неповрежденном крыле канцеля рии. Между высокими четырехугольными колоннами главного портала проходят се роголубые мундиры военных и чёрные мундиры СС, второй портал — для руководи телей партии. Стража с автоматами наперевес;

в вестибюле проверяют всех, невзирая на чины и награды. Чертог фюрера пуст, исчез гигантский рабочий стол, нет глобуса, нет роскошных кресел, на стенах между окнами следы снятых картин, на потолке там и сям осыпалась штукатурка.

Сенсационная новость — поздравлять придётся заочно. Фюрер улетел на юг.

Оттуда, из Альпийской крепости, он возглавит оборону. Новый план, гениальный шахматный ход: если, что весьма вероятно, русские и американцы, наступая навстре чу друг другу, рассекут страну пополам, гроссадмирал Дёниц на севере и фельдмар шал Кессельринг на юге возьмут врага в стратегические клещи. И тогда посмотрим, кто кого.

Толпа заволновалась — тишина — и вот уже все глаза устремлены к высоким две рям. Он здесь, он остался в Берлине! Распахнулись створы. Он явился.

Нет, это ещё не закат: 56 лет — возраст свершений. Правда, он выглядит значи тельно старше, передвигается, наклонившись вперёд, тащит за собой непослушную ногу, правой рукой удерживает дрожащую левую, голова ушла в плечи, он жёлт и со гбен. Всю ночь в подземном кабинете фюрер бодрствовал наедине с самим собой, под портретом остроносого человека в треуголке. Двести лет тому назад, вот так же нака нуне катастрофы, великий король метался от одной границы к другой, искал выход.

Провидение пришло на помощь. В Санкт-Петербурге скончалась царица Элизабет, и новый царь протянул Фридриху руку мира. Вождь сидел с толстой лупой над горос копом, вперялся в значки планет и читал лукавые объяснения. Была констатирована растущая акцидентальная немощность Сатурна. Светлый Юпитер издалека подмиги вал Марсу. Вот оно! Перелом должен произойти в последней трети апреля.

Он обходит широкий полукруг поздравителей, вялым движением отвечает на вскинутые руки, вполуха выслушивает льстивые пожелания. Он остановился посре дине, застыл, по обыкновению прикрыв руками детородный член. Но у фюрера нет и не может быть детей. Он отец нации, одновременно её великий сын и состоит с ней в священном инцестуальном браке. Запинаясь и глядя вниз, точно с полу подбирая сло ва, он заговорил. Пока ещё еле слышно, — стоящие на флангах напрягают слух. Мед ленно возвёл слезящийся взор к потолку. Поднял руки. И произошло то, что бывало с ним в ответственные минуты: фюрер воскрес. Фюрер вновь зарядился от невидимых аккумуляторов. Всё или ничего! Гибель — или победа! Стоя посреди зала, он гремел, рыдал, заклинал, потрясал кулаками и вонзал в пространство указующий перст. И, пожалуй, не так уж было важно, что он выдавливал и выкрикивал, — нечто в звуках его голоса, не подвластное рассудку, было важнее слов.

Как вдруг он успокоился. Он сказал, что этой ночью принял окончательное ре шение остаться в столице и сам поведёт войска в решительный бой. Капитулиро вать? — спросил он и впился в лица поздравителей. Никогда!

Это с одной стороны. Но есть и трезвый расчёт. Невозможно, сказал он, сомне ваться в том, что именно сейчас, здесь наступил высший и решающий момент. Если, о чём имеются верные сведения, в стане врагов наметился раскол, если в Сан-Фран циско между союзниками пролегла глубокая трещина, значит, поворот близок. Рас кол неизбежен теперь, когда хищники собираются делить добычу. Поворот наступит, когда здесь, в самом сердце Германии, в центре, я — и он снова взорвался, взвился, вознес слезящиеся глаза к потолку, бил себя в грудь, — нанесу сокрушительный удар большевистско-еврейскому колоссу. Ещё не всё потеряно!

Генерал-полковник Вальтер Венк идёт на выручку, 12-я армия на подходе. Конев и Жуков не сумели сомкнуть кольцо окружения на юго-востоке. Поступили данные о том, что между двумя генералами наметилось соперничество. Не исключено, что они выступят друг против друга. В любом случае между Маловом и Шёнефельдом войска прочно удерживают проход. Каждому — вождь обвёл инфернальным взором застывший полукруг, — каждому предоставляется решить, готов ли он сражаться, готов ли пасть в бою на улицах Берлина, в предвидении пробивающихся к городу войск, в преддверии победы, — или захочет покинуть столицу. Um Gottes willen! Он никого не держит!

Глава Полковник Вернике вперился единственным глазом в того, о ком только и можно сказать: этот человек — сама судьба. Что такое судьба... слово, исполненное глубокого смысла, или вовсе лишённое всякого никакого смысла? То, о чём догадываются задним Ради Бога. — нем.

числом, не замечая, что на самом деле это наше собственное измышление? Или нечто предписанное, предуказанное, непреложное, неумолимое? Мein Fhrer! Вы сказали:

«Венк, я вручаю тебе судьбу Германии». Это было в начале апреля. Но теперь нет ни какой армии Венка, нет и не будет. Её попросту не существует.

Я был откомандирован а Берлин, оставил штаб 12-й армии, когда Венк успел про биться до Потсдама. Дальше — ни на шаг. От двухсот тысяч личного состава осталось 40 тысяч, от дивизий «Клаузевиц», «Шарнгорст», «Потсдам», «Ульрих фон Гуттен» по горстке солдат, а то, что ещё имеется в нашем распоряжении, — три пехотных диви зии, два артиллерийских дивизиона и противотанковая бригада, — смешно сказать, на 90% укомплектованы из 17—18-летних юнцов. Вот вам и вся Befreiungsarmee. Я знал о решении генерала спасти уцелевших. Попросту говоря, совершить измену. Из мену — тебе, мой фюрер! И больше никому... Должно быть, остатки 12-й армии уже переправились через Эльбу и сдались американцам.

Вы считаете, что весь немецкий народ ждёт, когда вы лично появитесь во главе войск на поле боя. Что представляет собой это поле боя?.. Мы в разрушенном городе.

Мы не стоим лицом к лицу с противником. Мы окружены. Мы держим оборону на одной улице, русские продвигаются по другой. Мы засели на верхних этажах, русские ворвались в подъезд. И, однако, он прав: если наступил конец, надо встретить его до стойно. Немецкий народ не сумел выполнить свою миссию — значит, он должен по гибнуть. Нам всем крышка, думал Вернике. Слепому ясно, это конец. Семья погибла в Дрездене, он сам калека. Отчего всё так получилось? После триумфального марша по Европе, почти уже увенчавшегося победой русского похода. После этого «чуть-чуть».

Ещё немного, и война была бы закончена, грузин повис бы на виселице, еврейский Ваал обуглился в собственной печи. — Он слушал и не слушал вождя. — А что если бы вместо войны с Советами мы повернули оружие против общего врага, растленного Запада?

Вместе с Россией? И потом поделить с ней континент. Чушь, абсурд, какой это союзник, — эта нация созрела для завоевания. Сталин разрушил собственную армию, потерпел постыдное поражение от финнов. Русские мужики ненавидели колхозы, комиссаров и жидов, население ждало освободителей. И вот теперь этот народ, — чудовищная насмешка истории! — народ, не умеющий работать, не приученный к дисциплине, народ, не способный устроить свою жизнь на огромных территориях, лишённый исторического сознания, чуждый понятию красоты, величия, порядка, — гунны, вандалы! — здесь. Наши прекрасные города в развалинах, цвет нации полёг под Сталинградом, в Греции, в Африке, на дне морей. Вот он, подлинный закат Евро пы, трагический финал эллинско-арийской, нордической цивилизации.

Слабый шум отвлёк внимание, шопот, возмущённые реплики. Каким-то обра зом миновал тройную охрану, оказался позади собравшихся исхудалый человек в по левой форме сражающихся СС, мычит зашитым ртом и машет руками.

Глухо, тяжко ухает артиллерия, сыплется штукатурка. Фюрер вернулся в бункер.

Марш соратников. Впереди шествует в необъятных галифе с двойными лампасами, в роскошном мундире, в крестах и звёздах, могучий, тучный Геринг. Рейхсмаршал при был на рассвете из Карингалла. Фургоны с картинами, вазами, скульптурами, древним оружием и драгоценным мобильяром отправились на юг. Рейхсмаршал собственно ручно включил взрыватель, вилла взлетела на воздух. За Герингом поспешает малень кий, припадающий на ногу Гёббельс, шагает каменный Борман, шагает Гиммлер, у которого за сверкающими стёклышками пенсне никогда не видно глаз, плетётся яй цеголовый Лей, кто там ещё. Шествие хтонических богов. Один за другим, по узкой трёхмаршевой лестнице они возвращаются к себе в подземное царство. Фюрер родил ся. Пятьдесят шесть лет тому назад, в эти же часы младенец закричал, которому пред армия-освободительница. — нем.

стояло перевернуть мир. В рабочей комнате накрыт стол. Секретарши ждут, причё санные и напомаженные, с оголёнными плечами, в праздничных длинных платьях. Из спальни вышла фрейлейн Браун.

На ней был «дирндль», что значит деревенская девчонка, любимый фюрером баварский наряд: белоснежная блузка с короткими рукавами-фонариками, корсаж и просторная юбка из тёмнокрасного муара, клетчатый, болотного цвета шурц-пе редник. Белые чулки и крохотные туфельки. Очередь к имениннику, щёлкают каблу ки, — фюрер сидя чокался с кланяющимися.

Ева топнула ножкой:

«Я хочу танцовать!» Зашипел патефон, раздался мяукающий голосок знаменитой эстрадной певицы:

то были «Розы, красные, как кровь», шлагер тридцатых годов. О, как защемило сердце, как напомнила эта мелодия о счастливых временах. Вождь встал, церемонно пригласил секретаршу Траудль Юнге. Весёлый, неунывающий группенфюрер Фегелейн — подру га фюрера приходилась ему свояченицей — с бутылкой в руке дирижировал танцем, допив свой бокал, мужественно облапил Еву. Три тура, после чего плавно, полузакрыв глаза, Ева перешла в объятья Вернике. Полковник переставлял поскрипывающую ногу, самоотверженно вёл свою даму;

вдруг всё смолкло, все остановились. Пробили часы.

Величайший полководец всех времён и народов, подперев рукой подбородок, с плава ющим взором внимает грому литавр, могучим всплескам оркестра. Траурный марш из «Гибели богов», ночное факельное шествие с телом коварно убитого Зигфрида.

Глава Вождь сидел, понурившись, на диванчике, там и сям были разбросаны цветы, на стене остались брызги крови, на полу лежал вальтер калибра 7,65 мм, на правом виске у фюрера было круглое отверстие величиной с пятипфенниговую монету, на щеке, протянувшись до шеи, подсыхала змейка крови. Ева примостилась у его ног, в голубом платье, с открытыми глазами, с чёрно-лиловым отверстым ртом;

её пистолет с неразряжённым магазином лежал на столе. Пахло порохом и миндалём.

Снаружи по-прежнему гремела пальба, дым пожаров застлал небосвод, пепел порхал над садом Имперской канцелярии, комья земли, щебёнка, осколки снарядов сыпались то и дело на башенку бункера. День переломился. Показались, бессильно покачиваясь, лакированные сапоги, брюки, френч и туфлеобразный нос фюрера под лакированным козырьком. Камердинер Линге и шофёр Кемпка опустили труп на траву. Затем выплыли высоко открытые ноги фрау Гитлер в чулках нежно-апельсин ного цвета. Бок о бок вождь и его подруга покоились неподалеку от входа в бункер.

Поднялся и вышел, в генеральском мундире, слегка располневший личный секретарь Борман, приблизился, натянул покрывало на торчащие из носа усы фюрера и детский лобик Евы. Адъютант Гюнше тряс бензиновыми канистрами, Линге держал наготове толстый бумажный рулон, это были документы государственной важности. Он под нёс зажигалку, швырнул бумажный факел, пламя взвилось над трупами и тотчас по гасло. Адъютант выхватил ручную гранату, Линге остановил его;

подтащили ещё одну канистру;

несколько мгновений, как зачарованные, смотрели на столб огня.

Сумерки спустились. В нескольких кварталах от сада, там, где красноармейцам удалось пробиться настолько, что теперь их отделяла от противника одна улица и площадь с неизвестным названием, в ночном затишье послышалcя шорох, хруст стек ла. Взвилась и рассыпалась ракета, окатив мертвым сиянием груду кирпича и полу обвалившийся угол аптеки, из-за угла высунулось белое полотнище;

вторая ракета взлетела, выкарабкался человек с серебристым орлом на тулье форменной фуражки.

Он шёл по пустынной площади, высоко держа над собой на коротком древке белый флаг, достиг тротуара и вошёл в ворота. Во дворе его окружили бойцы;

из того, что он сказал, поняли только, что он имеет пакет для передачи русскому командованию;

и парламентёра повели в штаб дивизии.

Штаб находился в Темпельгофе, на кольце Шуленбурга, в старом особняке, вок руг громоздились развалин могучие дерева, помнившие Старого Фрица, обгорели или до половины были снесены снарядами, но дом в югенд-стиле уцелел. Посланец, в чине подполковника, сидел в комнатке с занавешенным окном на втором этаже под охраной усатого старшины, а в зале с резным потолком, с картинами в простенках высоких окон, за большим столом на львиных ногах, командир дивизии связывался по телефону с командиром корпуса. Был первый час ночи.

Бумага, которую комдив извлек из пакета, на двух языках, была скреплена печа тью и подписью человека, чьё имя должно было произвести впечатление. Комдиву, однако, оно ничего не говорило. На машинке было отпечатано следующее: Подполков ник такой-то настоящим уполномочен Верховным командованием сухопутных сил вести переговоры с представителями русского командования с целью установления места и вре мени встречи начальника Генерального штаба сухопутных сил генерала инфантерии Ганса Кребса для передачи русскому командованию особо важного сообщения.

И ещё что-то там.

Подписал: Секретарь Вождя Мартин Борман.

Угу, пробормотал комдив. Какой такой секретарь? А, чёрт с ним.

«Давай сюда этого...» Парламентёра ввели в зал. По какому вопросу всё-таки, отнёсся комдив к под полковнику. Ответа не было. По какому вопросу ваш генерал собирается вести пере говоры, повторил он и снова снял трубку, чтобы связаться с командармом. Мы готовы встретиться, отвечала трубка.

Прошло ещё сколько-то времени, в три часа ночи на участке, где вечером поя вился парламентёр, смолкли пулемётные очереди, повисла в воздухе осветительная ракета. В укрытиях с обеих сторон следили, как из-за угла бывшей аптеки выбрался и не спеша пересёк линию фронта обещанный генерал. За ним шагали два офицера и рядовой с винтовкой через плечо, на штыке трепыхался белый флажок.

Делегация была препровождена в штаб дивизии, Кребс очутился в занавешенной прихожей, где до него сидел парламентёр;

снял шинель и фуражку, повесил на вешал ку, с кожаной папкой у бедра поскрипывал узкими сапогами из угла в угол. Кребс был худощав, строен, перетянут широким поясным ремнём с маленьким пистолетом в ко буре. И отец, и дед его были военными. В начале тридцатых годов Кребс был помощни ком военного атташе в Москве. В зале, стоя за столом, генерала ожидал командующий 4-й армией генерал-полковник Чуйков. Справа и слева сидели другие. Чуйков был сыном крестьянина-туляка и сам походил на умного и недоверчивого крестьянина.

Лицо Чуйкова изображало недобрую торжественность. Минуло полтора года, как он сидел со своим штабом в землянке на правом берегу Волги, в почти несуществующем Сталинграде, на крошечном участке земли, который удерживали остатки 62-й армии, а наверху, на площади Героев, в подвале универмага сидел со своим штабом генерал фельдмаршал Паулюс.

Войдя, немец остановился и коротко кивнул. Чуйков оглядел его из-под косматых бровей, молча указал пальцем на стул. Он попытался заговорить по-английски, но плохо знал язык, и немец его не понял. Зато оказалось, что Кребс говорит по-русски.

Произошло некоторое замешательство, после чего каждый перешёл на родной язык;

переводчик, выпускник военно-разведывательного института иностранных языков, торопливо переводил.

Фридриха Великого.

Кребс сказал: «Господин маршал!» Он думал, что имеет дело с самим главнокомандующим.

«Здесь, — продолжал он, расстёгивая молнию на папке, — изложены мои полномочия».

Дожидаясь, когда бумага будет прочитана и переведена, он держал наготове второй документ, вероятно, тоже имевший историческое значение, но приводить его было бы излишне, достаточно сказать, что по прочтении разговор с немцем был прекращен;

тут же, не отпуская генерала, Чуйков вёл переговоры с резиденцией главнокомандующего в Штраусберге, оттуда телефонный сигнал достиг кунцевской крепости под Москвой, и диктатор повторил в трубку то, что давно уже было решено и подписано. Сопровождающие дожидались генерала, и Кребс воротился не солоно хлебавши в бункер. Начинался рассвет.

Гигантским клином наступление нацелилось на излучину Шпрее, почему-то русские придавали особое значение руине рейхстага. Внимание было отвлечено от бункера. Это давало шанс выбраться.

Глава Спрашивается, имеет ли автор право описывать войну, не быв на войне. Но смо жет ли рассказать о войне — об этой войне — тот, кто на ней побывал? Захочет ли он вновь увидеть эту действительность? Как глаз слепнет от слишком яркого света, так ослеплена его память. О, ночь забвения, летейская прохлада! Можно усмотреть в этом естественный защитный рефлекс. И, однако, война поселяется навсегда в душе и памяти каждого, кто жил в этом веке. Ибо кроме непроизвольной памяти Пруста, единственно достойной писателя, кроме произвольной памяти, как бы ни оценивать ее права, — есть память принудительная. От такой памяти ускользнуть невозможно.

От неё нет спасения.

Какой это был восторг, какое счастье увидеть в кино марширующие войска, офи церов с шашками наголо и маршала, гарцующего на белом коне! Что здесь было на самом деле, что предписал диктатор и создал торопливый гений режиссёра и опера тора — не всё ли равно. Грохочут трубы и барабаны, блестит от летнего дождя мосто вая, солдаты победы швыряют к подножью Кремля трофейные вражеские знамёна.

Но вдруг пустеет площадь, столько повидавшая за полтысячи лет. — Но такого она ещё не видела. — Продолжается парад. — Отдыхает оркестр. — В тишине, со сторо ны Исторического музея, обогнув угловую Арсенальную башню, вышагивает колонна солдат, чётко, по-военному выбрасывает вперёд костыли. На одной ноге топ, топ, — единым махом — шире шаг! Ведомые собакой-поводырём, плетутся, подняв к небе сам пустые глазницы, шеренги слепых. Маршируют сгоревшие в танках, с красным месивом вместо лиц. Визжат колёсики, катятся на самодельных тележках, соблюдая ранжир, безногие. Едут в корытах «самовары», обречённые жить после ампутации обеих ног и обеих рук.

Глава Едва лишь трупы фюрера и подруги успели обуглиться, первая группа бегле цов двинулась из бункера по направлению к Герман-Геринг-штрассе;

за ней, с не большими перерывами, шли другие. Вёл Гюнше. Со стороны Потсдамской площади поднимались густые темные клубы дыма. Ворвался рокот моторов, появились низко летящие русские самолеты. Все бросились в подъезд. Здесь уже теснились люди — раненые солдаты в касках, женщины с детьми. Короткими перебежками удалось добраться до заваленного обломками входа в метро Кайзергоф. Шли по шпалам, светя карманными фонариками, натыкаясь на мёртвых и раненых, свернули в другой туннель под Шпрее. Где-то близко должна была находиться станция Штеттинский вокзал, там можно выйти на Фридрихштрассе, по другую сторону фронта, за спиной у всё ещё не сдающихся отрядов. Оттуда пробиваться к американцам. Главное — не попасть в лапы к русским. Но никакого просвета, ничего похожего на приближение к станции, — пути разветвились, кучки людей разбрелись в разные стороны. Это было начало блужданий. Кое-где под ногами хлюпала вода, спотыкались, цепля лись за кабельную проводку, брели вдоль отсыревших стен, ничего не видя, кроме тускло поблескивающих, теряющихся за поворотами, уходящих во тьму рельс, стал кивались и снова теряли из виду друг друга.

Что-то почудилось впереди. Выступило из мрака выпуклое лобовое стекло, мер твые чаши фар. Локфюрер спал, опустив голову в форменном картузе. Нет, это был сам фюрер. Вождь и спаситель вёл свой локомотив вперёд, к окончательной победе.

Поезд мертвецов остановился навсегда. Они были видны там, за разбитыми стеклами.

Для них не существовало поражения.

Кряхтя, цепляясь за что попало, пробирались вдоль вагонов, мимо сомкнутых дверей. Наконец, появился полуразрушенный перрон. Сверху сочился свет. Эска латор завален щебнем. Вылезли кое-как. Вечерело. Невозможно было узнать улицу.

Свист и гром доносились издалека, словно война пронеслась мимо. Вошли в подъезд и опустились, упали на ступеньки.

Их теперь было только двое: коренастый, приземистый, с каменным четырех угольным лицом, в фуражке с черепом и сером от пыли мундире генерала СС, и дру гой, на протезе, полуживой, с чёрной повязкой на глазу.

Им казалось, что в доме не осталось живой души. Бывший секретарь фюрера взошёл на бельэтаж. Звонок неожиданно отозвался в недрах квартиры: здесь функ ционировало электричество. Генерал нажимал на кнопку снова и снова, повернулся с намерением спуститься в подвал, в эту минуту дверь приоткрылась, выглянула жен щина. Она не могла знать, как выглядит Мартин Борман, но, увидев фуражку, застыла от страха. Держа под руку товарища, Борман поднялся с ним в квартиру. Хозяйка или, скорее, экономка, — это была квартира сбежавшего адвоката — плелась впере ди. Оказалось, что они находятся на Шоссейной, в самом деле недалеко от Штеттин ского вокзала, хватит ли сил добраться? Где русские? Где идут бои? Старуха не могла ответить.

Глава К полудню передовые подразделения выдвинулись на Фосс-штрассе. Имперскую канцелярию оборонял отряд СС, слишком немногочисленный для обширного здания.

В залах и коридорах рвались гранаты, сопротивление было подавлено за полчаса. Из пролома в стене выставился в сторону сада ствол «сорокопятки», прямой наводкой — по башенке бункера. Ответного выстрела не последовало. Когда с автоматами наперевес спустились в предбункер, пробрались, дивясь и остерегаясь, по длинному коридору, со шли по винтовой лестнице ещё ниже и рванули бронированную дверь бывшей комна ты службы безопасности, то увидели карточный стол, заставленный бутылками, зали тый вином. За столом сидели двое. Кребс упал лицом на стол. Шеф-адъютант фюрера Бургдорф повесил голову, уставился в пол стеклянными глазами.

Война была окончена и всё ещё продолжалась. Все еще маячил за развалинами огромный тяжеловесный дворец с изрытыми огнем минометов колоннами портала, с каменными фигурами на крыльях, по-прежнему полоскалась свастика на кровавом полотнище над фронтоном, в лучах прожекторов. Две ночных атаки захлебнулись под Машинист (нем. Lokfhrer).

огнем отчаянно оборонявшегося батальона СС и отряда юнцов с ручными миномё тами, но вот, наконец, разлетелся от взрыва правый боковой вход. Красноармейцы уже бежали по коридорам. Русский танк приблизился к пролому, пушка медленно поворачивалась, словно вынюхивала последних защитников рейхстага. Минуту спус тя танк горел внутри, подожженный фауст-патроном подростка, слышались крики, наконец, откинулась крышка люка, люди выкарабкивались из пекла, скатывались на землю, последним выпрыгнул из люка командир. Он был прошит тремя автоматны ми очередями — за час до капитуляции.

Война была окончена и, однако, продолжалась. Мертвец в расколотом шлеме, с пустыми глазницами, националсоциалистическая Германия, ещё размахивал зазуб ренным мечом. Но уже круглощёкая, ясноглазая, крутобёдрая деваха, Ника ХХ века в берете с красной звездой, в туго перетянутой гимнастёрке, с карабином за спиной, в форменной юбке до коленок и в солдатских сапогах, машет флажками, правит движе нием на скрещении Унтер ден Линден и улицы кайзера Вильгельма, посреди погиб шего города, в виду Бранденбургских ворот.

IV Тютчев в Мюнхене Гейне, проживший вторую половину жизни в изгнании, жаловался, что, произ носимое по-французски, его имя — Henri Heine — превращается в ничто: Un rien.

Может быть, относительно небольшая известность Фёдора Ивановича Тютчева в Германии объясняется фатальной непроизносимостью его имени для немецких уст.

О том, что Тютчев был полуэмигрантом и что его творчество невозможно интерпре тировать вне связи с немецкой поэзией и философией, в бывшем Советском Союзе предпочитали помалкивать, но и в Мюнхене до сих пор мало кто знает о русском по эте, который прожил здесь, по его словам, «тысячу лет».

Весной 1828 года Гейне в письме из Мюнхена в Берлин спрашивал Фарнхаге на фон Энзе, дипломата и писателя, в наше время более известного тем, что он был мужем хозяйки знаменитого берлинского литературного салона Рахели Фарнхаген, знаком ли он с дочерьми графа Ботмера. «Одна из них уже не первой молодости, но бесконечно очаровательна. Она в тайном браке с моим лучшим здешним другом, молодым русским дипломатом Тютчевым. Обе дамы, мой друг Тютчев и я частенько обедаем вместе».

Через много лет, уже покинув Германию (где на самом деле он провёл без малого 15 лет), Тютчев рассказывал: «Судьбе было угодно вооружиться последней рукой Тол стого, чтобы переселить меня в чужие края». Имелся в виду троюродный дядя, герой войны с Наполеоном, потерявший руку под Кульмом, граф Остерман-Толстой, кото рый выхлопотал для племянника место сверхштатного чиновника русской диплома тической миссии при баварском дворе. Отъезд состоялся 11 июня 1822 г.: из Петербур га через Лифляндию в Берлин и далее на юго-запад. В карете, лицом к дяде, спиной к отечеству, сидел 18-летний кандидат Московского университета по разряду словесных наук. На козлах подле кучера клевал носом старый дядька Тютчева Николай Хлопов.

Недели через две добрались до Мюнхена.

На Оттоштрассе, дом № 248 (которого давно нет в помине, да и нынешняя улица Отто находится в другом месте), была снята простороная и дороговатая для юного чиновника 14 класса квартира, которую старый слуга, опекавший «дитё», обставил на старинный российский лад. В гостиной, в красном углу высели в несколько рядов иконы и лампады. Хлопов вёл хохяйство, сам готовил для барчука, встречал и угощал его немецких гостей. Вечерами в своей каморке он сочинял обстоятельные отчёты для родителей Фёдора Ивановича, владельцев родового имения в селе Овстуг Орловской губернии.

Русский дом, запах просвир и лампадного масла — и католическая Бавария, ко ролевский двор и местный бомонд. В политических одах и статьях Тютчева, не лучшем из того, что он создал, он заявляет себя патриотом и славянофилом;

в революционном 1848 году — свержение Луи-Филиппа в Париже, год мартовские события в германских землях — он пишет о «святом ковчеге», который всплывает над великим потопом, поглотившим Европу. «Запад исчезает, всё гибнет...». Спасительный ковчег — Рос сийская империя. В изумительном стихотворении «Эти бедные селенья...» (1855) гово рится о Христе, благословляющем русскую землю. А в жизни Тютчев — западник, «у нас таких людей европейских можно счесть по пальцам», — пишет Иван Киреевский, который тоже обитал в Мюнхене на рубеже 20—30-х годов. Время от времени Тютчев наезжает в Россию, и выясняется, что он не в состоянии прожить двух недель в рус ской деревне. Это патриотизм distance, любовь, которая требует расстояния. И ещё долгие годы спустя, вспоминая Баварию, он будет испытывать «nostalgie, seulement en sens contraire», ностальгию наоборот. Вон из возлюбленного отечества... Для этой странной антиностальгии у него находится и немецкое словечко — Herausweh.

Его стихи о природе — «Весенняя гроза» («Люблю грозу в начале мая...»), «Весен ние воды» («Ещё в полях белеет снег...», «Зима недаром злится...», «Осенний вечер» («Есть в светлости осенних вечеров умильная, таинственная прелесть...»), признанные шедевры русской пейзажной лирики, — на самом деле навеяны верхнебаварскими ландшафтами, написаны после поездок на озеро Тегернзее. Свиданием с мюнхенской красавицей, баронессой Амалией Крюденер, урождённой Лерхенфельд, вдохновлено стихотворение «Я встретил вас — и всё былое...», которое создано за два года до смер ти. Положенное на музыку в конце позапрошлого века одним забытым ныне компо зитором, оно стало популярнейшим русским романсом.

В Мюнхене юный россиянин, забросив служебные обязанности, и без того не слишком обременительные, быстро обзаводится друзьями. Гейне надеется с его по мощью, через знакомства, приобретённые в доме Тютчева, получить профессуру в мюнхенском университете Людвига-Максимилиана. Барон Карл фон Пфеффель, ка мергер баварского двора, утверждал, что «за вычетом Шеллинга и старого графа де Монжел Тютчев не находил собеседников, равных себе, хотя едва вышел из юношес кого возраста». Огромный седовласый Шеллинг старше Тютчева почти на тридцать лет, это не мешает ему увлечённо спорить с бывшим московским студентом, который доказывает автору «Системы трансцендентального идеализма» несостоятельность его истолкования догматов христианской веры. Киреевский приводит слова Шеллинга:

«Очень замечательный человек, очень осведомлённый человек, с ним всегда интересно поговорить».

Тютчев, на которого Гейне (по мнению Юрия Тынянова) ссылается, не называя его по имени, в одной из своих статей, первым начал переводить стихи Гейне на рус ский язык;

с этих переводов пошла необыкновенная, верная и трогательная любовь русских читателей к Генриху Гейне. Среди многочисленных тютчевских переложений с немецкого есть даже одно стихотворение короля Людвига I. Но о том, что Тютчев — поэт, который не уступит самому Гейне, не говоря уже о его величестве, никто или почти никто в Мюнхене не подозревает;

известность Тютчева — другого рода.

У Тютчева двойная репутация: блестящего собеседника и любимца женщин.

Существует донжуанский список Пушкина (наверняка неполный) — листок из аль бома одной московской приятельницы с начертанными рукой 30-летнего поэта име нами тридцати четырёх дам разного возраста и состояния, одаривших его своей бла госклонностью. Кое-что сближает Тютчева с Пушкиным: влюбчивость, способность воспламениться, проведя с незнакомкой десять минут, — как и малоподходящая для покорителя сердец внешность.

Тютчев был маленького роста, болезненный и тщедушный, с редкими, рано на чавшими седеть волосами. Этот человек не отличался ни честолюбием, ни сильной волей, скорее его можно было назвать бесхарактерным. Карьера его не интересовала.

О его рассеянности ходили анекдоты. Однажды он явился на званый обед, когда гости уже вставали из-за стола. На другой день жены Тютчева не было дома, некому было заказать обед, он снова остался без еды. На третий день его нашли в Придворном саду:

он лежал на скамейке без чувств. Остроты Тютчева, его mots, расходились по салонам, но сам он был начисто лишён тщеславия, в том числе и авторского, писал свои вирши мимоходом, не интересовался публикациями и терял рукописи. Если бы ему сказали, какое место он займёт на русском Олимпе, он был бы удивлён.

Меньше всего он напоминал Дон-Жуана. И всё же это был тот случай, когда мужчины пожимают плечами, недоумевая, что может привлечь в этаком слабаке женщин, зато женщины оказываются под порабощающим гипнозом необъяснимых чар — блистательного ума.

При всём том Тютчев — отнюдь не певец счастливой, самоупоённой любви:

Она сидела на полу И груду писем разбирала, И, как остывшую золу, Брала их в руки и бросала.

Брала знакомые листы И чудно так на них глядела, Как души смотрят с высоты На ими брошенное тело...

Таков эпилог любви: груда золы. Любовь — это тёмный пожар, жестокая, неоду хотворённая страсть, обнажающая ночную жизнь души. Немецкому и русскому чи тателю она напомнит «влажного бога крови» с его трезубцем из Третьей дуинской элегии Рильке. Такая любовь есть не что иное, как вторжение в нашу дневную жизнь шевелящегося под ней, словно магма под земной корой, «родимого хаоса»;

и её жер твой всегда оказывается женщина.

Поразительное стихотворение, написанное в Мюнхене не позднее начала 1830 года (Тютчеву около 26 лет) и напечатанное в пушкинском «Современнике» в 1836 г., принадлежит времени, когда, кажется, ничего подобного в нашем отечестве не появлялось.

Как океан объемлет шар земной, Земная жизнь кругом объята снами;

Настанет ночь — и звучными волнами Стихия бьёт о берег свой.

То глас её: он нудит нас и просит...

Уж в пристани волшебный ожил чёлн;

Прилив расёт и быстро нас носит В неизмеримость тёмных волн.

Небесный свод, горящий славой звездной, Таинственно глядит из глубины, — И мы плывём, пылающею бездной Со всех сторон окружены.

Как океан объемлет шар земной... Есть мир дня и мир ночи. При взгляде отсю да, из дневного и умопостигаемого мира, сон представляется мнимостью, — но лишь при взгляде отсюда. Можно взглянуть на действительность из сна, и тогда окажется, что именно он реален. Маленький островок суши — вот что такое действительность;

вокруг — бездонный и безбрежный океан.

Можно показать с помощью объективных исследований, что сновидение, каким бы долгим и запутанным оно ни казалось, длится считанные секунды. Но время опять таки существует только в дневном мире, где мы регистрируем электрофизиологичес кую активность клеток мозга;

там, в пространстве сна, времени нет или оно по край ней мере имеет какую-то совсем иную природу.

Здесь нет необходимости рассматривать возможные философские и литератур ные источники поэтической онтологии сна у Тютчева, ссылаться на немецких роман тиков или Шопенгауэра («Равномерность течения времени во всех головах убедитель ней, чем что-либо другое, доказывает, что мы все погружены в один и тот же сон...»), которого Тютчев, впрочем, в это время ещё не читал. Достаточно будет напомнить, что искусство даёт возможность соединить оба мира. Литература есть способ непос редственно показать, что сон и явь — это две по меньшей мере равноценные стороны нашего существа;

литература может и должна ценить в снах то единственное состоя ние, когда мы способны взглянуть на наше существование очами некоторой высшей субъективности, примитивной в сравнении с нашим разумом, но стоящей над ним, как большое бледное солнце над уснувшими полями. Ибо если мы созерцаем сны о жизни, то сон в свою очередь созерцает нас. «Что за таинственная вещь сон, — писал Тютчев дочери спустя сорок лет после того, как было создано стихотворение «Как оке ан объемлет шар земной...», — в сравнении с неизбежной пошлостью действительнос ти, какова бы она ни была!.. Мне кажется, что нигде не живут такой полной настоящей жизнью, как во сне».

Тютчев-поэт написал немного;

за редкими исключениями (Толстой, Тургенев, Фет), современники считали его в лучшем случае талантливым дилетантом. В лучших своих творениях он принадлежал другому времени;

державинская выспренность, классицизм восемнадцатого века соединяется в нём с прорывами в космическое со знание, которые сделали его поэзию внятной лишь много десятилетий спустя.

«Тайный брак», о котором упомянул Гейне, не был светской сплетней, но и не вполне отвечал действительности. Стихи Гейне из сборника «Neuer Frhling» («Новая весна») по крайней мере отчасти навеяны встречами в доме Тютчева;

здесь в ранние весенние месяцы 1828 г. развивался роман с юной графиней Ботмер;

что же касается её старшей сестры, эксцентрической красавицы Элеонорры, в домашнем обиходе Нелли, то ещё в начале 1826 года она обвенчалась с двадцатитрёхлетним Тютчевым.

Ей было 27. Причудливая причёска, овальное детское личико и пышные плечи на единственном портрете кисти неизвестного художника. Хотя первый муж Элео норы, покойный Александер Петерсон, оставивший ей трёх сыновей (младшему не было и года), был дипломатом на царской службе, она не знала ни слова по-русски.

Через жену Тютчев породнился с баварской знатью. Дом Тютчевых превращается в светский салон;

старик Хлопов получает отставку и отбывает к родителям Фёдора Ивановича. Одна за другой, в дополнение к трём пасынкам, у Тютчева рождаются три дочери. Семья и рассеянная жизнь требут средств, жалованье младшего секре таря посольства невелико, родители присылают немного, и начальство в лице русс кого посланника в Мюнхене ходатайствует в 1832 г. перед министром иностранных дел о субсидии Тютчеву «для уплаты долгов и дабы держаться на высоте того обще ственного уровня, к коему он призван столько же своим служебным положением, сколько личными качествами».

Супружество можно называть счастливым. Тютчев сообщает друзьям, что жена любит его, «как ни один человек не был любим другим». Элеонора Фёдоровна полна забот о муже;

оказывается, он подвержен приступам меланхолии, «занят своим ни чегонеделанием»;

она называет его «дитятя». Любит ли он её так же, как любим ею?

Город потрясён ужасным известием. Узнав о новом увлечении мужа, Нелли пытается заколоться на улице кинжалом.

Всё обошлось, но в феврале 1837 года Элеонора Фёдоровна пишет свекрови в Рос сию: «Если бы Вы могли его видеть таким, каким он уже год, удручённым, безнадёж ным, больным, затруднённым тысячью тягостных и неприятных отношений и какой то нравственной подавленностью..., Вы убедились бы так же, как и я, что вывезти его отсюда волею или неволею — это спасти его жизнь».

В мае (через три с небольшим месяца после гибели Пушкина) Тютчев с семейс твом приезжает в отпуск в Петербург. Здесь он получает другое назначение — в Ту рин, к сардинскому двору;

оставив на время жену и детей, отбывает на новое место.

В Турине невыносимо скучно. Внезапно приходит известие о том, что у берегов Се верного моря, при подходе к Любеку сгорел русский пассажирский пароход «Импе ратор Николай Первый». Пожар (впоследствии описанный находившимся на борту Тургеневым) вспыхнул ночью;

когда разбуженные люди выбежали на палубу, столбы огня и дыма поднимались по обеим сторонам трубы, пламя охватило мачты. Среди пассажиров находилась семья Тютчева.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.