WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«Борис ХАЗАНОВ Полнолуние этюды о литературе, искусстве и истории ImWerdenVerlag Mnchen 2007 © Борис Хазанов. 2007. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Предполагается, далее, что низкий жанр — это что-то такое, что не требует от автора больших усилий: сел и написал. Вы предлагаете мне сочинить детектив.

(Заметьте, как изменилось значение этого слова: ещё сравнительно недавно под детективом подразумевали сыщика, а не рассказ о нём).

Сделаю вам признание: я уже пробовал. И, представьте себе, убедился, что это совсем не так просто. Не хочу подробно распространяться о том, что из этого полу чилось, скажу только, что получилась скорее пародия на крими, другими словами, нечто такое, что рискует вызвать раздражение у потребителя обычных криминальных романов. Но что значит «обычный»? Польза от этого упражнения была, по крайней мере, та, что заставила меня задуматься над тем, что, собственно, представляет собой детективный жанр.

Недавно у нас тут с почётом проводили «на заслуженный отдых» (как говори ли когда-то в России) любимца публики Хорста Таппера;

телевидение посвятило ему целый вечер. Германия, как вы знаете, не блещет по части детективной литературы и детективного фильма. «Деррик» оказался исключением. За тридцать лет было снято умопомрачительное количество серий, обер-инспектор отдела убийств мюнхенской уголовной полиции успел состариться, пожалуй, чуточку облез и все-таки не утратил свой шарм и феноменальный нюх, а главное, принёс Второму немецкому телевиде нию (ZDF) огромный доход. Ни один немецкий сериал не пользовался такой попу лярностью внутри страны и во множестве стран, куда он был продан.

В чём дело? Рынок детективной литературы, как и рынок уголовно-приключен ческого телевидения, переполнен;

пробить себе дорогу на этом торжище трудней, чем во времена нашей молодости протолкаться на Тишинском рынке. На первый взгляд, персонаж по имени Штефан Деррик чрезвычайно банален.

За полтора века существования детективного жанра, гениального изобретения Эдгара По (напомню вам, что «Убийство на улице Морг» появилось в провинциаль ном журнальчике «Grahams Magazine» в апреле 1841 г.), все мыслимые ситуации пре ступления оказываются уже использованными. В одном исследовании по системати ке детектива, помещённом в парижском журнале «Ouvroir de littrature potentielle» (на него ссылается в работе «Абдукция в Укбаре» Умберто Эко), приведён список всех существующих вариантов убийцы. Преступник может быть слугой или дворецким в аристократическом доме (литературный предок такого слуги — Смердяков в доме Фёдора Павловича Карамазова), наследником, жаждущим завладеть страховым поли сом, ревнивой женщиной, психопатом, киллером. Преступление может совершить повествователь или даже следователь, распутывающий дело;

не хватает только, чтобы убил сам читатель.

Нетрудно было бы составить и каталог охотников за убийцами. Это может быть комиссар угрозыска, как Мегрэ в романах Жоржа Сименона;

гениальный сыщик-лю битель, эксцентрическая личность наподобие Огюста Дюпена в рассказе «Убийство на улице Морг»;

Шерлок Холмс с его прославленным «дедуктивным методом» у Конан Дойла;

приторно-любезный щёголь Эркюль Пуаро у старой Агафьюшки — Агаты Кристи;

пожилая респектабельная дама мисс Марпл у неё же;

католический священ ник у Честертона;

учёный знаток оккультной и каббалистической литературы в рас сказе Борхеса «Смерть и буссоль»;

средневековый монах в романе Эко «Имя розы».

Каждый из них представляет собой некий тип или, лучше сказать, пародию на то, что в учебниках истории литературы именуется литературным типом. Детектив может сидеть в тюремной камере, как дон Исидро Пароди в цикле новелл Бьоя Касареса и Хорхе Борхеса. Он может быть двумя персонажами или, наконец, компьютером, как в одном рассказе покойного писателя Якова Варшавского, где загадкой является не убийца, а детектив.

В телевизионном сериале «Деррик» выбран случай достаточно стереотипный:

сыщик — полицейский комиссар. Мы видим коридоры мюнхенского полицей-пре зидиума, рабочий стол Деррика, за которым он, правда, проводит очень мало време ни. Мелькают легко узнаваемые улицы, парадные площади или, напротив, глухие, безлюдные закоулки старого города.

По примеру литературоведов формальной школы, занимавшихся классифика цией сюжетов (все сюжеты мировой литературы сводятся к небольшому числу про стых формул), можно было бы предложить нечто вроде криминального исчисления, или алгебры детектива. Сыщик А разыскивает убийцу Х. Намечаются разные реше ния. Своими соображениями А делится с другом или подчинённым В (Холмс с до ктором Уотсоном, Деррик с младшим инспектором Клейном), при этом В выдвигает более или менее правдоподобных кандидатов из набора Х1, Х2, Х3... Хn. К этим пред положениям склоняется и читатель, потому что В, собственно, и есть не кто иной, как читатель, перенесённый в пространство литературного повествования. Все версии рушатся одна за другой. Детектив А, более проницательный, чем и В, и читатель, на ходит решение, поражающее своей неожиданностью.

Все серии «Деррика» следуют одной из двух традиционных моделей криминаль ного фильма: первая — вместе с полицейским инспектором мы ищем таинственного злодея, или вторая — зритель догадывается, кто убийца, и следит за тем, как гениаль ный детектив распутывает тайну. Каждая серия длится 55 минут. Соблюдено правило жанра: вам всегда сообщаются все факты, необходимые и достаточные для раскрытия тайны. Другое дело, если вы пропустили их мимо ушей.

Но чем же всё-таки очаровал зрителей — самых разных зрителей — знаменитый тандем, старший инспектор Деррик и его помощник Клейн? В фильмах участвуют высокоталантливые актёры, и каждый из них создаёт жизненно-убедительный образ за одну—две минуты (время дорого!). Фильм рождает иллюзию подлинной жизни.

Оказывается, что жуткие события происходят здесь, рядом с вами, на соседних ули цах. Вы можете оказаться по ходу действия в криминальном обществе, среди весьма крутых ребят. от жестоких сцен насилия, драк и пыток, от всякого рода натуралисти ческих крайностей. Нет того, что называется action, головокружительных автомобиль ных гонок и т.п., вообще очень заметно желание дистанцироваться от американского стиля. И, наконец, сам Деррик.

Деррик — воплощение бюргерской порядочности. Это не народный чело век, в отличие от комиссара Мегрэ, и не аутсайдер, как незабвенный Огюст Дюпен;

это — джентльмен с безупречными, чуточку старомодными манерами, который го ворит на хорошем немецком языке и умеет вести себя в любом обществе. Он одинок, все его интересы сосредоточены вокруг его работы;

он рыцарь справедливости. (Не правда ли, нам с вами трудно представить себе такие качества у милиционера или следователя в России). При этом он достаточно трезв и знает жизнь достаточно для понимания, что искоренить преступность невозможно;

вдобавок он живёт в право вом государстве, где закон весьма чувствительно ограничивает деятельность полиции;

подчас, разоблачив преступника, инспектор вынужден оставить его на свободе из-за отсутствия достаточных юридических доказательств вины. Деррик высок, статен, одет со вкусом, дорого и скромно. Деррик верит в существование единственной и оконча тельной истины и ее добивается.

Дорогая, я прочёл вам — не имея на это, в сущности, никакого права — целую лекцию о детективном жанре. Но теперь мы дошли до существенного пункта.

Это — вопрос об истине.

Лет двадцать тому назад была опубликована новелла Джона Фаулза «Загадка» («The Enigma»), попадалась ли она вам? Неожиданно исчез депутат парламента сэр Джон Филдинг, подозревают, что убит. Следствие ведёт Нью-Скотленд-Ярд — ника кого результата. Чтобы как-то закрыть тухлое дело, его сплавляют некоему Майку Дженнингсу, следователю на вторых ролях. Молодой следователь принимает неру тинные меры, ему удаётся напасть на след. Всё развивается, как будто, по канонам детективного повествования.

Задача Дженнингса — не столько выяснить обстоятельства предполагаемого убийства, сколько восстановить интимную жизнь сэра Джона, скрытую за респекта бельным покровом. По ходу дела следователь знакомится с девушкой, близкой к семье депутата. Это начинающая писательница, ее художественное воображение подсказы вает следователю оригинальное решение, плод. Необходимость отшлифовать версию заставляет молодых людей встретиться несколько раз в неофициальной обстановке, история завершается поцелуями.

А как же член парламента? Если вы захвачены интригой, но не замечаете, что вас развлекают, это — лучший признак, что детектива удался. Интрига несётся к разре шению загадки, как поезд к конечной станции, а тут? Тайна исчезновения Филдинга не то чтобы не раскрыта, но как-то перестаёт быть интересной. Истина, за которой охотится следствие дезавуирована как таковая. Интрига несется к неожиданной раз вязке, только неожиданность эта совсем не такова, какую предписывают каноны жан ра. Ибо оказывается, что расследование было не поиском преступников, а поиском смысла жизни. Этот смысл — встреча мужчины и женщины, любовь.

Перед нами, разумеется, пародия, может быть, крайний случай пародии на кри минальную повесть. Но вернёмся к «Деррику». Если говорить о его сценарии, тут мы имеем дело со стопроцентным тривиальным детективом, из которого умело сработан тривиальный телесериал. При этом сценарист и режиссёр отнюдь не собираются во дить зрителя за нос. Даже если бы детективный фильм имел форму комедии, основы жанра не могут быть подвергнуты осмеянию. Принципиальная серьёзность остаётся его важнейшим свойством, как и свойством тривиального искусства вообще, будь то литература или кино.

Другая черта крими — конвенциональность. Подобно классической венской опе ретте, подобно итальянской комедии масок детективный роман неукоснительно сле дует канону, вот почему так легко и удобно строить «алгебру детектива», обнажая его проволочный каркас. Кодекс предписанных правил предъявляет жёсткие требования автору и в то же время поощряет его изобретательность: так иконопись стимулиру ет вдохновение живописца теснота в пространстве канона. Нарушение детективного канона вызывает внутренний протест у потребителя, воспринимается как художест венный изъян. Само собой, канонический реквизит включает и вечно повторяющиеся мотивы, например, the locked room mystery, мотив, о котором вспоминает Хорхе Борхес в беседе с аргентинским журналистом Освальдо Феррари: злодеяние в комнате, таинс твенным образом запертой изнутри.

Вопрос: можно ли представить себе полноправное присутствие канонического дете-ктива в заповеднике «настоящей», серьёзной литературы?

В конце концов, этот жанр успешно эксплуатировали не только авторы наподо бие Александры Марининой. В конце концов — скажете вы — криминальным жан ром не гнушались выдающиеся мастера.

Верно;

однако мы только что с вами видели, что из этого получалось.

Дело выглядит так, что современному писателю, если он берётся за детектив, остаётся лишь пародировать классиков жанра: По, Честертона, Конан-Дойла,— или, лучше сказать, пародировать жанр.

К двум качествам «нормального» детектива (серьёзность и конвенциональность) я бы добавил ещё одно: детективный роман не должен ослеплять читателя совершенс твом стиля. Иначе он потеряет читателя. Ведь вопрос о достоинствах крими невоз можно отделить от вопроса, кто его потребитель? Заострив эту мысль, можно сказать:

автор тривиального детектива не только имеет право, но и обязан писать плохо. Когда журнал «Неприкосновенный запас» (приложение к «Новому литературному обозре нию») устроил обсуждение творчества Марининой, один из участников, Борис Дубин, заметил, что в пятнадцати романах он сумел найти два более или менее живых выра жения. Дело, однако, не только в языке или стиле.

Если бы вы предложили мне сформулировать в самом кратком виде философию детективного романа, я ответил бы, что это — философия единой и единственной ис тины. Сыщик разгадывает тайну, следить за его поисками доставляет читателям или зрителям тем больше удовольствия, чем меньше он пользуется ухищрениями тех ники и чем ярче демонстрирует проницательность своего ума, умение нешаблонно мыслить и дар внезапного прозрения. Гениальный сыщик, будь то вполне серьёзный Холмс или довольно пародийный дон Исидро, обходится без всякого технического оснащения. Он раскрывает преступление и, другими словами, постигает истину. В де тективном повествовании существует презумпция истины. Сыщик не может ответить неопределенно: «убийца — это либо Х1, либо Х2»;

«преступление могло состояться, а могло и не состояться». Ибо истина только одна. Эта истина столь же «объективна» и столь же принудительна, как в точных науках. Читатель (зритель) ждёт определённый ответ и получает его.

Между тем с истиной в современной литературе дело обстоит не так просто.

Мир миметического (в России предпочитали говорить — реалистического) романа XIX века предстаёт таким, каков он есть «на самом деле»;

никаких сомнений в его ау тентичности не может быть. Романист в этом мире, если повторить знаменитую фра зу Флобера,— то же, что Бог в природе: он везде, но его никто не видит;

и, подобно Богу, романист всеведущ. Он читает во всех сердцах. Ему доступна вся полнота исти ны. Читатель принимает эту конвенцию как нечто само собой разумеющееся, вслед за автором он верит в то, что существует некая единообразно читаемая версия дейс твительности, окончательная истина, эту истину возвещает художник. Анна Каренина не знает о существовании Толстого, но Толстой об Анне знает всё, и нет оснований сомневаться в достоверности его знания.

После грандиозной литературной революции, начало которой, как я думаю, по ложил Достоевский, концепция всеведущего автора пошатнулась. Не стану углублять ся в эти материи, скажу только, что новая литература — это уже не возвещение абсо лютной истины, это литература версий. Писатель знает, что действительность зыбка и неоднозначна, что в жизни всё происходит и так, и не так, что вопреки формальной логике «А» может быть не равно «А».

На этом фоне серьёзный, то есть написанный с самыми лучшими намерениями, детективный роман выглядит несерьёзно. Сколько бы ни старался сочинитель сделать его современным, актуальным, модерным, шикарным, суперамериканизированным, это — литература архаическая, пахнущая нафталином;

литература, с точки зрения поэтики, эпигонская и глубоко ретроградная. Её можно только «обыгрывать», паро дировать, как некогда автор «Дон-Кихота» пародировал антикварный рыцарский ро ман.

Выходит, серьёзный детектив вовсе не имеет права на существование? Но вся мас совая культура питается объедками былых пиров — крохами с высокого стола, который вдобавок давно уже покинут сотрапезниками. Если быть последовательным, пришлось бы потребовать выкинуть на помойку вместе с детективным романом 98 процентов всей литературной и кинематографической продукции развитых стран.

Дорогая, будьте здоровы. Прочтите на сон грядущий какой-нибудь рассказ Бор хеса, Рекса Стаута или на худой конец доброго старого Конан-Дойла. До следующего раза.

3. Кризис эротики Один хасидский мудрец сказал: от Иерусалима до нас рукой подать, а от нас до Иерусалима — как до звёзд. Трудно представить себе, дорогая, что вы живёте так да леко. Я летел к вам целую бесконечность. Зато возвращение в cморщенном времени над океаном, по которому Магеллан плыл три месяца, ночь длиной в полтора часа в неподвижном рокочущем самолёте навстречу европейскому солнцу, почти взбегаю щему над чёрным пологом облаков, даёт почувствовать то, что прежде могла передать только литература: сюрреализм действитель-ности.

Я думаю об истории, которую вы мне рассказали. Тридцатипятилетняя мать се мейства, учительница в провинциальном городке, вступила в связь с учеником, 14 летним подростком, родила от него;

дело открылось, родители мальчика возбудили судебное дело, у неё отняли ребёнка, отобрали других детей, от неё отрёкся муж, её выгнали с работы и упекли в тюрьму.

Вы сказали: «Вот вам сюжет. Поставьте себя на место этой женщины или даже на место этого подростка, придумайте подробности. На то вы и писатель. Представьте себе,— сказали вы,— что-нибудь вроде дамского клуба. Участницы собираются дваж ды в месяц, пьют чай с домашним печеньем и рассказывают друг другу историю своей первой любви. Вас пригласили, вы единственный мужчина в этой компании, ваша очередь выступить с исповедью. Вы рассказываете о своём первом романе, о романе подростка и взрослой женщины».

Дорогая, я не справлюсь с этим сюжетом. Не потому, что тема скользкая, и не оттого, что мне не хватает фантазии. Трудность в другом, в омертвении языка.

Сегодня мы пожимаем плечами, читая о скандале, который разыгрался вокруг неслыханно откровенного романа Фридриха Шлегеля «Люцинда» два века тому назад.

Знаменитые нашумевшие процессы над Флобером, Бодлером, над автором «Любовни ка леди Чаттерли» Д. Г. Лоуренсом кажутся недоразумением. С Джойса сняты наруч ники. Выпущен на свободу через 185 лет после смерти в психиатрическом заточении «божественный маркиз» де Сад. Книги Жоржа Батая признаны доброкачественной литературой, о них написаны солидные труды. Лишился пикантности апостол секса Генри Миллер вместе с Анаис Нин, его эмансипированной ученицей, не говоря уже о многочисленных подражателях. Выяснилось, что сочинять порнографическую ли тературу, вообще говоря, не так трудно. Сколько шума ещё совсем недавно наделал в русской эмиграции жалкий «Эдичка»! Такие романы можно печь, как оладьи.

Никакая прежняя эпоха не могла похвастать такой армией похабнейших писа телей, лишив их одновременно ореола недозволенности. Никакая эпоха не распола гала такими возможностями тиражирования эротических текстов, никакое общество не могло помыслить о таких масштабах коммерциализации пола. То, что ещё недавно могло казаться реакцией на ханжество предшествующей эпохи, восстанием против буржуазного или коммунистического лицемерия, стало рутиной массовой потреби тельской культуры.

Я не собираюсь обсуждать критерии порнографической словесности, ведь давно уже замечено, что как только удаётся провести более или менее чёткие границы меж ду «порно» и настоящей литературой, появляется произведе-ние, которое их стирает.

Будем довольствоваться тем, что у каждого из нас существует представление о талан тливой прозе и о пошлятине. Важней другое: исчерпанность эротического словаря, банальность «сексухи», инфляция и скука, и ощущение, что кроме физиологии и ху лиганства у нас ничего не осталось.

Времена, когда об «этом» достаточно было сообщить обиняками, когда рома нист, доведя влюблённых до дверей спальни, почтительно откланивался, прошли;

приходится договаривать всё до конца, и совершенно так же, как в XVIII, в XIX веке роман без любовной интриги — не роман, так в наше время кино не может обойтись без голого тела, и проза — не проза, если в ней не нашлось места хотя бы для одной откровенной сцены. Мы имеем дело с литературной конвенцией, вывернутой наиз нанку. Автор вынужден раздевать своих героинь. Он вынужден выдавать читателям положенное. Как это сделать, если всё уже сказано и показано? Физические прояв ления любви не отличаются разнообразием, и литература, которая на Западе назы вается миметической, а в России — реалистической, зашла в тупик, где встретилась с другим неудачником — натуралистической кинематогра-фией.

Вульгарность была последней отчаянной попыткой реанимировать язык. Надо лго ли её хватило?

С художественной истиной дело обстоит совершенно так же, как с женщиной,— это старое уподобление не вызовет у вас протеста, я полагаю. Природа истины такова, что ей подобает игра с покрывалом. Истина может поразить, лишь явившись полуодетой.

Больше того, лишь до тех пор она и остаётся истиной. Подобно тому, как эротично не голое тело, а способы его сокрытия, прямая речь бьёт мимо цели. Это и есть та самая «неправда правды», о которой говорит философ, ставший модным в России,— Жак Деррида (в трактате «Шпоры»»). И получается, что для того, чтобы восстановить та инственное очарование наготы, ничего другого не остаётся, как захлопнуть книжку.

Таким образом, приходится признать, что пропали даром колоссальные усилия, пот раченные в своё время на то, чтобы разрушить заборы, которые воздвигло ханжество.

Оставшись безо всего, раздетая догола, растабуированная эротика сбежала. Заколдо ванный замок, как замок графа Вествест, недостижим, хотя бы нам на мгновение и показалось, что мы уже там.

И всё-таки мы с вами единодушны в том, что любовь и пол остаются — скажем так — предметом, заслуживающим внимания. Альков, говорил Толстой, всегда будет главной темой литературы. По правде говоря, только о любви и стоит писать. И, мо жет быть, писатели русского языка, на короткое время оказались в более выгодном по ложении, чем писатели Запада: для россиян известные темы ещё не стали рутиной.

Обратите внимание на то, что эротика в советской литературе, в советском искусстве вообще, по крайней мере, с середины 30-х годов была репрессирована так же последовательно, как и политическое инакомыслие;

эротика стала второй крамолой. В идеальном согласии с древней, как мир, мифологией «верха и низа» (верхняя половина тела — местонахождение возвышенных начал, «низ» низменен, то есть постыден и неблагороден;

и герой может умереть от раны в голову, от лё гочного туберкулёза или от разрыва сердца, но не от дизентерии или рака прямой кишки) персонажи этого искусства могли влюбляться, страдать или возбуждать ответное чувство, но спать в одной постели — упаси Бог. Существуют работы о са модеятельной графике на стенах общественных зданий (sgraf­fiti), но, кажется, ни кому ещё не приходило в голову исследовать надписи и рисунки в отхожих местах.

Никто не догадался собирать эти памятники традиционного народного творчества, а между тем заборная письменность с её жанрами и своеобразными достижениями представляла собой некое дополнение к высоконравственной официальной лите ратуре и графике. Скажем так: это было её бессознательное. Потому что эстетика социалистического реализма не сводима к идеологии;

её тайная психологическая подоплёка — порнографическое воображение.

Итак, на чём мы остановились? Эротизм современной литературы — не прос то дань моде, если это мода, то она длится, по меньшей мере, три тысячи лет. Во обще вопрос уже давно не в том, как далеко мы можем переступать «приличия».

Вопрос,— если вернуться к нашему разговору,— в том, удалось бы мне рассказать ис торию любви подростка к зрелой женщине так, чтобы там было сказано «всё» и вмес те с тем — нечто другое.

«Первый поцелуй — начало философии»,— фраза из фрагментов Новалиса. Сен сация, потрясшая европейское общество три четверти века тому назад, когда было во всеуслышание объявлено, что невинный ребёнок есть сексуальное существо и что чуть ли не все движения человеческой души могут быть редуцированы к полу, заряже ны полом,— эта сенсация не то чтобы опровергнута, но отцвела;

стороны уравнения можно переставить местами;

сексуальность сама выступает в качестве универсального знака, и язык подхватывает эту двусмысленность, лучше сказать — язык навя-зывает нам свою двусмысленность, язык осциллирует. И это то, что я больше всего ценю в литературе. Может быть, истинное отличие порнографической словесности от не порногра-фической состоит в том, что порнография представляет собой вырождение языка в код. Порнограмма может быть прочитана лишь одним единственным спосо бом. В порнографическом романе, как и в порнографическом кинофильме, всё есть, как есть, и всё происходит, как оно происходит. Пожалуй, единственная художест-вен ная вольность, единственное отступление от «действительности» — фантастическая неутоми-мость партнёров.

Порнография девственно наивна. Порнография однозначна. Вот то, что проти воречит природе романа, который не знает, что хочет, допускает бесчисленное мно жество интерпретаций и, в конечном счёте, уходит, ускользает от всякой интерпрета ции. В этом состоит источник бесконечных недоразумений между романистом и его критиками и читателями, всегда склонными вкладывать в книгу неожиданный для его создателя и притом один-единственный смысл. Автор порногра-фических про изведений не имеет оснований жаловаться на непонимание: у него никогда не бывает недоразумений с читателем.

Язык истины, уловить которую так же трудно, как поймать в невод русалку, единс твенно возможный язык, который нам придётся отыскивать заново,— откровенно прикровенен. Это — язык чувственный и философский, метафорически двусмыслен ный, бесстрашно-уклончивый, язык, который осциллирует, как луч между зеркалами, это речь об этом и одновременно о другом. До свидания, дорогая, я чувствую, что никогда не смогу поставить точку — adieu!

4. Подвиг Искариота Дорогая! В который раз я убеждаюсь, насколько приятнее философствовать о ли тературе, чем писать самому;

но, должно быть, вы уже сыты моими рассуждениями.

Расскажу вам лучше историю из жизни.

Дело было давно, больше тридцати лет назад, в прекраснейшую пору, какая толь ко бывает в Северо-западной России: леса начали желтеть, густо-синее небо и восхи тительная тишина простёрлись над всем краем. И настроение, в котором я пребывал, только что приступив к исполнению служебных обязанностей, было, можно сказать, образцовым, таким, какое подобает новоиспечённому врачу. Я был полон рвения и энтузиазма. Прошлое было потеряно, здесь никто не интересовался моим паспортом и анкетой, в этом медвежьем углу не существовало ни милиции, ни отдела кадров.

Здесь я сам был начальством, я лечил больных, отдавал распоряжения медсёстрам и завхозу;

председатель колхоза, исцелённый мною, прислал рабочих, которые ставили столбы и тянули к больнице провода от районной электросети.

В старом армейском фургоне с красными крестами на стёклах я колесил по лес ным просёлкам, по ухабистым дорогам моего участка размером с небольшое фео дальное княжество. Выслушивал рассказы шофёра, который воевал в Германии и сделался своеобразным патриотом этой страны: по его словам, нигде не было таких замечательных дорог. В деревнях женщины выбегали навстречу, со мной подобост растно здоровались. Меня угощали салом и самогоном. Никому не могло придти в голову, что ещё недавно вместо накрахмаленного халата я таскал лагерный бушлат.

По ночам я слышал бряканье колокольчика, под окном паслась стреноженная лошадь. Над елями стояла луна. Как вдруг всё переменилось, полил дождь. С клеён ки, которую придерживала над собой постучавшая в дверь молоденькая сестра, текла вода. Во тьме, прыгая через лужи, мы пересекли больничный двор, вошли в комнату с оцинкованной ванной, служившую приёмным покоем, навстречу поднялся человек в сапогах и брезентовом армяке, это был муж. На топчане, в тёплом платке, из-под которого виднелась косынка, лежала женщина, в забытьи, без пульса, с синевато-ост рыми чертами лица, описанными две тысячи четыреста лет тому назад отцом меди цины. Был второй час ночи.

В человеческом теле содержится шесть или семь литров крови, и удивляться при ходится не тому, что это количество так невелико, а тому, что его может хватить надо лго. Больную везли в телеге несколько часов. За несколько минут, пока мы её раздели и внесли в операционную, натекла лужа крови. Облив руки спиртом, мысленно при зывая на помощь моих учителей, я уселся на круглый табурет между ногами паци ентки, сестра придвинула столик с инструментами и керосиновой лампой. Санитарка держала вторую лампу. Но мне было темно. Побежали за шофёром, в потоках дождя он подогнал к окну урчащую колымагу, и сияние фар залило белые колпаки женщин, забрызганное кровью покрывало и физиономию хирурга с кюреткой в правой руке и щипцами Мюзо в правой. Кровотечение прекратилось, но давление отсутствовало, тоны сердца не прослушивались. Всё ещё живой труп был перенесён в палату.

Тот, кто жил в глубинке, на дне нашего отечества, может оценить благодеяние и проклятие телефонной связи. Телефония подобна загробному царству или пространс тву коллективного сознания. Сидя в ординаторской с прижатой к уху эбонитовой ра ковиной, я выкрикивал своё имя, и в ответ слышал шум океана. С дальнего берега едва различимый голос спросил, в чём дело. Я заорал, что мне нужная кровь. Прошло полвечности, голос вынырнул из тьмы и сообщил, что автомобиль выезжает. Фургон с немецким патриотом выехал навстречу, две машины должны были встретиться на половине пути. Дождь не унимался. Перед рассветом кровь, драгоценные ампулы для переливания были доставлены.

Пульс восстановился. Женщины наделены феноменальной живучестью. Она спа ла. Отчаянно зевая, я выбрался на свет Божий. Моросило. Муж стоял у крыльца возле своей лошади, накрытой брезентом, я подозвал его и спросил: кто это сделал? Он вы пучил на меня глаза и затряс головой: «Никто, она сама».

Первые эпизоды самостоятельной практики на всю жизнь остаются в памяти, но если я вспоминаю этот случай, не такой уж экстраординарный, то не ради медицинс ких подробностей. Я учинил следствие. Больная смотрела на меня с испугом. Для неё я тоже был начальством, с которым надо держать ухо востро. В конце концов, я доз нался: аборт сделала некая «баушка», жительница соседней деревни, по методу, из вестному с прадедовских времён,— вязальной спицей. За свои услуги ковырялка пот ребовала пятьдесят рублей. После этого я уселся в закутке, который назывался моим кабинетом, и начертал донос.

Кажется, до сих пор никто не занялся изучением статистики и типологии доно сительства, а ведь тема, согласитесь, для нашего времени весьма актуальная. Существо доноса не меняется от его содержания и жанра;

впрочем, этих жанров, как и любых форм и жанров словесного творчества, вообще говоря, не так много. Можно составить научную классификацию доносов, разделив их на политические, литературные, быто вые, доносы на вышестоящее начальство и доносы на подчинённых, доносы детей на родителей, учеников на своих наставников, супругов друг на друга и, наконец, доносы на сочинителей доносов.

Ученик Иисуса, тот, кто, говоря современным языком, настучал на Учителя, был, как рассказывают, настолько истерзан угрызениями совести, что в отчаянии швыр нул подкупившим его тридцать денариев, немалую для того времени сумму, пошёл и удавился. В этой истории важно упоминание о гонораре. Корыстное доносительство, будучи ничем не лучше идейного, всё же выглядит более постыдным.

Тема, как уже сказано, животрепещущая, не менее актуальная, чем в Римской империи I века, когда, как говорит Тацит, плата доносчикам равнялась их преступле ниям. Мы жили с вами, дорогая, не в Риме. Мы жили в другой стране. В стране, где ни одно учреждение, ни один трудовой коллектив и никакая дружеская компания не обходились без тайного осведомителя. Можно предположить, что количество до носчиков в этой стране было, во всяком случае, не меньше количества заключённых.

Представим себе (это уже, конечно, поэтическая фантазия) общее кладбище обита телей лагерей, площадью с автономную республику, что, впрочем, не так уж много по сравнению с размерами нашего государства. На каждом камне можно было бы вырезать рядом с именами усопших имя стукача. Или представим себе, какая доля государственного бюджета приходится на выплату пенсий бывшим резидентам-опер уполномоченным и их начальст-ву. Но возвратимся к нашей теме (что за мания вечно отвлекаться!).

Упомянутую классификацию следует дополнить перечнем мотивов, которы ми руководствуется доносчик. Очевидно, что к двум перечисленным — убеждение и деньги — нужно добавить, по крайней мере, ещё один: страх. Особый случай — до носительство из любви к искусству, мы оставим его в стороне. Я думаю, что типичный осведомитель советских времён, кем бы он ни был: предателем во имя коммунистичес ких идеалов или просто продажной шкурой, стукачом-карьеристом или обыкновен ным сексотом на зарплате, мелкой сошкой, рядовым тружеником, запуганным сыном врага народа или крупным осетром, полуграмотным пролетарием или бородатым писателем в кольчужном свитере а ля Хемингуэй, с трубкой в зубах, профессором в академической ермолке или церковным иерархом,— кем бы он ни был,— в большей или меньшей степени оказывался добычей всеобщего страха. В этом отношении он ничем не отличался от доносчиков эпохи римского принципата. Страх водил пером потомков Искариота, страх был общим знаменателем всех мотивов предательства:

идейности, патриотизма, карьеризма, зависти, ревности. Думаете ли вы, что времена эти прошли бесследно, не оставив в душах людей отложений наподобие тех, которые сужают кровеносные сосуды?

Мы вернулись к медицине? На чём, стало быть, я остановился?.. Существует иро ния судьбы в истории народов и в жизни отдельного человека, и состоит она в том, что всё повторяется. У кого не было врагов, того губили друзья, замечает Тацит. Тем, что я когда-то провалился в люк, я был обязан закадычному другу студенческих лет. Теперь я сам постиг сладость доноса.

Разумеется, я докладывал — или «ставил в известность», как тогда выражались.

Заметьте, какая большая разница между этими выражениями: докладывать — акт формальный, между тем как ставить в известность, значит, действовать не по долгу службы, а по велению души. Я докладывал о случае криминального аборта у много детной женщины, который едва не окончился смертью. Я доносил на невежественную, корыстную абортмахершу, у которой, как выяснилось, существовала в округе доволь но многочисленная клиентура. Письмо предназначалось не для конторы, ведавшей доносами и доносчиками, но было всего лишь адресовано в районное отделение ми лиции. Тоже, впрочем, достаточно одиозный адресат... Незачем говорить и о том, что не страх руководил автором письма, причём тут страх?

А что же тогда руководило? Благородное негодование? Психология доно сительства — многогранная тема. В числе мотивов я не упомянул сладость мести, вдо бавок безопасной. Тот не ведал наслаждения, кто её не испытал. Это было, как, если бы никем не видимый, я врезал кому-то там между рог (простите это полублатное ре чение), не боясь, что мне ответят тем же. Что стало с этой «баушкой», я не знаю. Ка жется, её отпустили.

Дела давно минувших дней... Спокойной ночи, дорогая.

Штирлиц, или красота фашизма Смерть Дриё. Хозяйка квартиры на улице Св. Фердинанда нашла записку, остав ленную жильцом: «Габриэль, на сей раз меня не будите». Сам жилец сидел на кухне перед умывальником, положив локти на край умывальника, голову на руки, лицом вниз;

разбудить его уже никто не мог. Газовый шланг был вырван из гнезда. Вдобавок самоубийца принял смертельную дозу люминала. Дело происходило 15 марта года, Париж полгода находился в руках союзников, де Голль возглавил новое фран цузское правительство. Дриё должен был на другой день предстать перед судом.

Кто он такой. В конце тридцатых годов Пьер Дриё Ла Рошель выпустил роман «Жилль». Едва успев окончить школу, Жилль Гамбье попадает на фронт, оттуда в госпи таль. Война заканчивается. Бесконечные любовные приключения, брак с состоятельной дамой из еврейской семьи. Пожив некоторое время за её счёт, Жилль бросает жену, то же происходит со вторым браком. Жилль сближается с группой литераторов-бунта рей, замысливших убить президента республики;

издаёт журнал, в котором пропове дует национальную революцию и великую народную общность, но не может вырваться из своего одиночества. Он уезжает в Испанию. Финал напоминает последние страницы романа Хемингуэя «По ком звонит колокол», но с противоположным политическим знаком: Жилль Гамбье воюет на стороне франкистов. Укрывшись в развалинах, он стре ляет по приближающимся республиканцам;

через минуту он будет убит.

Дебют. Книга отчасти воспроизводит жизнь автора. Дриё был ранен под Вер деном. После войны прожигал жизнь в Париже. Дважды был женат на богатых жен щинах, обеих оставил. Рано добился литературного успеха (романы «Мечтательная буржуазия» и «Мужчина, увешанный женщинами»), был ослепительно красив, всегда одет с иголочки, всегда при деньгах, в отличие от своего закадычного друга Луи Араго на. Оба приятеля — усердные посетители фешенебельных публичных домов.

Тайный отчёт. Так называются предсмертные записки Дриё Ла Рошеля, опубли кованные сравнительно недавно. Дриё рассказывает о том, как с отроческих лет он бо ролся с демоном: всю жизнь он бежал от самого себя или — что в данном случае одно и то же — от соблазна покончить с собой. Было несколько неудачных попыток. Биогра фия (или «патография») Дриё — в некотором роде образцовый случай, ибо здесь нас интересует не столько социальный или политический генезис фашизма, сколько его психологический резон и эстетический искус. Чтобы сделаться идеологом «движения», надо быть психопатом. Чтобы стать его трубадуром, надо быть эстетом.

Съезд победителей. «То, что я увидел, превосходит всё, что я ожидал: опьяняет и повергает в трепет... Марш отборных отрядов, с головы до ног одетых в чёрное, — не что роскошное и надменное. Со времени русских балетов я не испытывал подобного художественного потрясения. Вся эта нация погружена в стихию музыки и танца».

Так он пишет к одной из подруг под свежим впечатлением от паломничества в Герма нию в сентябре 1935 года. Дриё, один из самых блестящих публицистов французского праворадикального лагеря, предстал перед бонзами нового режима. Ему устроили экскурсию в основанный два года тому назад концентрационный лагерь в Дахау. За коренелый индивидуалист жаждет приобщиться к великому делу: таким причасти ем — высшим переживанием — оказался имперский съезд партии в Нюрнберге. От туда Дриё едет в Берлин, а далее в Москву, — почему бы и нет?

Нечто роскошное и надменное. Удивительная история. Тот, кто видел фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли», знает, как выглядел этот триумф. На этот шедевр кинематографии, посвящённый нюрнбергскому съезду, невозможно смотреть без смеха. Невозможно не расхохотаться, глядя на кадры хроники, запечатлевшей вождя, его соратников и публику, совершенно так же, как нельзя не удержаться от смеха при взгляде на бесчисленные фотографии Гитлера, выполненные лейб-портретистом Гоф маном, на ужимки и выпученные глаза итальянского дуче, на жирного карлика в эпо летах — испанского каудильо Франсиско Франко де Баамонде, вышагивающего рядом с Адольфом во время торжественной встречи на перроне берлинского вокзала. Кого мог привести в восторг этот балаган? Между тем ни презрительный красавец Дриё Ла Рошель, ни рыцарственный граф Анри де Монтерлан, ни полубезумный Эзра Паунд, ни пророк «Третьего Завета» Мережковский, ни северный романтик Кнут Гамсун, — если называть только самых известных почитателей фашизма, — не были, кажется, людьми примитивного вкуса.. Каждому был более или менее не чужд особого рода культ красоты, переживание истории как борьбы эстетики с безобразием, — и в этом, может быть, всё дело.

Цвета эпохи. Либеральная демократия девятнадцатого века изжила себя. Де мократия выродилась, продалась капиталу. Мир погряз в пошлости. Это ощущение заставляет вчерашних фронтовиков Мировой войны, молодых людей «потерянного поколения», искать истину на политических полюсах. Всё что угодно — только не пре словутая золотая середина, не буржуазное ожирение, не парламентская болтовня, не публичный дом либерализма. Два цвета времени — красный и чёрный: жертвенная кровь и геройская смерть. Цвета пролетарско-коммунистического и пролетарско-фа шистского тоталитаризма. Призрак двух революций бродит по Европе. Ровесники Дриё Ла Рошеля видят себя на перепутье: или направо, или налево;

и оба пути, как в сказке о богатыре, ведут к гибели. Волшебным блеском загораются слова «народ», «нация», «воин», «рабочий», «вождь», «революция», «кровь», «почва», «величие», «смерть». Скрип ремней и сапог, знамёна, эмблемы. Так они становятся наркоманами радикальной идеи.

Театр смерти. Мёртвые маршируют плечом к плечу с живыми, а живые готовы умереть. Шестьдесят пять лет назад в Мюнхене, «столице движения», при въезде на Королевскую площадь были воздвигнуты два храма с саркофагами павших борцов.

Ежегодная церемония начиналась в центре города, где фюрер, в качестве верховного жреца, возлагал гигантский венок к подножью мемориала на площади Одеона — там, где 9 ноября 1923 года полиция разогнала пивной путч. Далее шествие к храмам, чёр ные ряды лейб-штандартов СС, «последний смотр» с выкрикиванием имён павших, громоподобный отзыв: «Здесь!» и прочее. Грандиозный кич смерти, в сравнении с ко торым кажутся скромными языческий мавзолей в Москве и останки, замурованные в кремлёвской стене, мрачный караул перед гробницей с половинкой вечно живого Ленина или даже улыбающийся Мао Цзедун, засоленный целиком.

Великое прощание. Показанная в начале 90-х годов в мюнхенском Музее кино ретроспектива «Кинематограф диктаторов» была составлена из лент, сгруппирован ных попарно:: «Пётр Первый» режиссёра В.Петрова и «Великий король» Файта Гар лана (о Фридрихе II), «Иван Грозный» С.Эйзенштейна и некогда знаментый итальян ский супербоевик 1937 года «Сципион Африканский» с главным героем, похожим на Муссолини. Снятое весной 1939 г. «Пятидесятилетие Адольфа Гитлера» шло в один вечер с «Празднованием семидесятилетия Иосифа Виссарионовича Сталина», на удивление тусклым;

между обеими кинолентами — десять лет и война. Изготовлен ное с великими трудами «Празднование» было показано имениннику, удостоилось похвалы и отправилось в архив: вождь не пожелал, чтобы фильм вышел на экраны. К сожалению, — или к счастью, — отсутствует немецкий эквивалент совместного труда корифеев советского кино Герасимова, Александрова, Чиаурели и Ромма — «Велико го прощания», не успевшего выйти в свет из-за падения Берии. Существует, правда, роман, написанный после войны одним австрийским журналистом: Третья империя победила, Европа нацифицирована, приводится многостраничный газетный отчёт о торжественных похоронах престарелого Гитлера.

Вождь и его тень. Парад в честь 50—летия фюрера открывает кавалерия. Впере ди скачет одинокий барабанщик с двумя барабанами по обе стороны седла, и то, что он проделывает со своим конём, изумительное искусство, с которым он кружится и размахивает палочками, наводит на мысль, что это выступление есть не что иное как символический эпиграф ко всему происходящему. Прочие номера обширной про граммы — пехота, танки, проезд Гитлера в открытой машине по проспектам пред военного Берлина в имперскую канцелярию, встреча с соратниками и восшествие на балкон — не в состоянии затмить циркача-барабанщика. В некотором смысле это двойник того, кто стоит на балконе.

Совет будущему властителю. Можно было бы написать учебное пособие для желающих совершить восхождение на пик власти. Иконография фашистского дик татора, фильмы и фотоснимки — это кладезь подробностей: как надо шагать, стоять, приветствовать. Левой рукой надо держаться за пряжку. Вытянутая правая устаёт от продолжительного римско-германского приветствия, кинохроника показывает, как выйти из затруднительного положения. Вождь эффектно сгибает руку в локте и ры аком опускает её. При позировании перед фотоаппаратом — нос кверху и несколько вбок, руки — на детороднои органе. И ещё один совет будущему властителю: держать ся подальше от телевизионных камер. Домашний экран с его эффектом интимности и неибежным натурализмом разоблачает мистическую тайну, разрушает харизму.

Можно предположить, что испытания телевидением не выдержали бы ни Гитлер, ни тем более Сталин. Голос вождя должен раздаваться в каждой квартире, но видеть его нужно лишь изредка, издалека.

Сын и супруг. Речи Гитлера, во время которых вождь впадал в исступление, де монстрируют особый аспект националсоциализма. Изнеможённый оратор сходил с трибуны словно после повторных оргазмов. Отец нации одновременно является и её великим сыном — так именовал себя сам Гитлер — и вступает с ней в инцестуальную связь. Но в таком же трансе пребывает и оглушённая, изнасилованная и осчастливлен ная толпа. Очевидно, что политическое и экономическое истолкование тоталитарных режимов не исчерпывает их сути;

не учитывая подсознательного, сексуально-агрес сивного подтекста национализма и фашизма, невозможно прочесть и «текст».

Вторая крамола. Вместе с тем фашизм относится к сексуальности приблизитель но так же, как к религии: он видит в ней соперника. Эротика есть достояние буржа уазного декаданса, растленного Запада. (В традиционном геополитическом раскладе немецкого национализма Германия, «срединная держава», — не Запад). Секс отвле кает молодёжь от великих национальных задач. Рекорд ханжества поставила сталин ская система, где секс был второй крамолой. Но и в нацистской Германии приоритет государства во всех сферах жизни и этика самоотречения были призваны обесценить и погасить инстинкт самореализации личности там, где личность ещё обладала сво бодой реализовать себя, — в интимной жизни. Сексуальность должна быть вытес нена, но особым образом: она должна быть мобилизована. Огромный голый атлет с факелом, работы скульптора Арно Беккера, называется «Партия». Другое творение мастера — «Шагающий»: махина из мрамора вдвое больше натуральной величины.

Плечистый мужской торс, без головы — зачем она? — но с мощный атрибутом пло довитости. Воин-производитель.

Чёрный орден. За этим компромиссом просматривается ещё один слой. В год окончания первой Мировой войны вышло в свет сочинение Ганса Блюэра «Роль эро тики в мужском обществе». Главная мысль: новую социальную общность и народное государство могут построить лишь сплочённые единой волей мужчины, не обременён ные семьёй, отказавшиеся приносить себя в жертву женщине. Презирать слабый пол автор научился у Вейнингера («Пол и характер», 1903). Эрос должен быть возвышен и освобождён от биологической функции продолжения рода. Быть мужчиной значит быть первым в спорте и борьбе, уметь беспрекословно подчиняться старшему и уметь повелевать. Настоящий мужчина — не хлипкий интеллигент, не эстет-декадент, не буржуазный прожигатель жизни. Настоящий мужчина — это истинный немец: он бесконечно выше развратного француза, коррумпированного итальянца и, само со бой, торгаша-еврея. «Мужские союзы» Блюэра — предшественник СС. Вместе с поэ зией казармы черномундирная рать переняла от них и отчётливый привкус гомосек суализма.

Аскет-подвижник. У фюрера, как известно, не было семьи. История с самоубийс твом племянницы Гели Раубал держалась в тайне. Дневник актрисы Евы Браун свиде тельствует, что и она не раз помышляла о том, чтобы свести счёты с жизнью. В качес тве долголетней спутницы вождя Ева появлялась лишь в интимном кругу, никогда не была хозяйкой дома ни в столице, ни в Берхтесгадене и стала официальной супругой в день совместного самоубийства. Вообще же Гитлер мало интересовался женщинами:

его мистической подругой была нация. Зато Геринг и Геббельс охотно демонстриро вали своё семейное счастье. Пропаганда славила семейные добродетели. Был учреж дён специальный орден для многодетных матерей.

Рур и Тевтобургский лес. Победа Арминия Херуска над римлянами в сентябре 9 года нашей эры была одержана в лесных дебрях — недалеко от Рурской области, будущего стального сердца Германии. Легко заметить фундаментальное противо речие фашистской утопии: она устремлена одновременно вперёд и назад. Идиллия и агрессия — в одно и то же время. Восстание против «Запада», против капитализ ма, против космополитического города, против неизбежного вовлечения в мировую экономическую систему, одним словом, против нового времени: антимодернизм. В этом смысле фашизм «реакционен». Вместе с тем он ультра-«прогрессивен». Могучая промышленность, химия, машиностроение, авиация, новейшие виды вооружения, самое боеспособное в мире войско. Гитлер начинает со строительства автострад.

Юный Зигфрид. Происходит удвоение эстетики: воин и пахарь. Самая модерни зированная страна Европы воображает себя нацией средневековой патриархальнос ти. Назад, в германские леса. Здоровая деревня есть оплот нации. Популярный сюжет нацистской живописи — крестьянская невеста: косы вокруг лба, манерно-невинный наклон головы, потупленный взгляд, платьице в народном стиле. Вечный архетип для всех будущих романтиков нацизма. Ибо нацизм защищает «самое дорогое» — про винциальную идиллию. Он срывает вражескую маску: враг — это инородец. Тот, кто хочет жить за наш счёт, растоптать наши национальные ценности. Здесь сами собой напрашиваются параллели: поворот к официальному национализму в СССР в трид цатых годах легко объясним политически, стратегически и так далее;

но его неизбеж ность была связана с самой природой режима. И когда спустя полвека режим испус тил дух, национализм выпорхнул из него, как душа из мёртвого тела. Книга корифея земляной литературы Василия Белова «Лад» — это, конечно, ещё не фашизм. И в ка ком-то смысле «уже».

Калиф на час, герой — на семнадцать мгновений. Ни один телевизионный сери ал в недавнем прошлом не пользовался таким успехом, как «Семнадцать мгновений весны». Благодарные зрители готовы были простить сценаристу и режиссёру очевид ную ложь и нелепость сюжета. Фильм был создан для ничего не знающей молодёжи, но и умудрённые жизнью люди соглашались верить, что против Гитлера сражалась одна лишь Красная Армия, в то время как вероломные союзники только и думали о том, как бы получше воспользоваться плодами чужой победы. А главное, никому, по видимому, не пришло в голову, что главный герой, правая рука шефа загранслужбы Главного имперского управления безопасности бригадефюрера СС Вальтера Шеллен берга, вскоре представшего перед судом в Нюрнберге, — не мог бы достичь столь вы сокого положения, не будучи в свою очередь нацистским преступником.

До скорого свидания. Но дело в том, что такой вопрос и не мог возникнуть. В дан ной аксиоматической системе, в рамках предложенной эстетики, вопрос: что за птица этот Штирлиц, как он достиг таких высот, почему на протяжении всех «семнадцати мгновений» он ничем другим не занят, кроме как тем, что назначает явки, завязывает тайные связи и передаёт информацию, — вопрос этот относится к разряду некоррек тных, то есть таких, на которые нельзя дать осмысленного ответа. Не имеет значения, что происходило до того, как хронометр начал отсчитывать эти мгновения. Неважно и неинтересно, чем он, собственно, ведал в службе безопасности с её семью отделами, которые готовили кадры для гестапо и СД, занимались контрразведкой, слежкой, ис треблением коммунистов, социалистов, священнослужителей, масонов, сектантов, де портацией евреев, конструированием газовых камер и множеством других дел. Строй ный, сдержанный, элегантный, мужественно-скромный, одинокий, рыцарственный, беззаветно преданный своему долшу, лишивший себя женщин, холодный и нежный, чувствительный и бесстрашный офицер-картинка, с головы до ног в чёрном, в глянце витых сапогах, со свастикой на рукаве, был не чем иным как олицетворённой красотой фашизма, песнью любви к фашизму, — что бы ни намеревались представить в образе Штирлица те, кто его придумал и с блеском воплотил на экране.

Творческий путь Геббельса Есть что-то извращённое в том, что наша память прикована к именам этих лю дей. Страшный век, оставшийся позади, — для нас это век двух самых разрушитель ных войн, век концентрационных лагерей, век тайной полиции, век Сталина и Гит лера.

Поистине великое унижение нашего времени состояло в том, что на ролях всес ветных властителей оказались люди низкие и бессовестные, умственно ограниченные, люди примитивного образа мыслей и невысокой культуры. «Руководство, — заявил в одной из своих речей Геббельс, — имеет мало общего с образованием». Он был прав.

Можно сколько угодно говорить о выдающемся коварстве Сталина, дивиться его ин стинктивному пониманию методов и механизмов неограниченной власти, — доста точно прочесть сочинения вождя, чтобы оценить его убогий интеллект. Можно отдать должное дару гипнотизировать толпу, которым владел Гитлер, — его хаотическая книга оставляет такое же прискорбное впечатление, как и труды Сталина. Ничего об щего с величием — речь идёт о выдающейся низости.

Власть развращает её носителя, власть даёт возможность раз-вернуться вволю его низменным ннстинктам. Но существует обаяние власти. Власть, и тем более — все сильная власть, бросает особый отсвет на всё, что творит властитель. В устах тирана банальности начинают казаться прозрениями, пошлость преображается в глубину мысли, площадной юмор становится тонким остроумием. Жестокость, подлость, амо рализм — воспринимаются как веления высшей необходимости. Аура всемогущества заставляет рабов романтизировать властителя, покло-няться божественным сапогам.

Этим объясняется желание видеть в диктаторе, вопреки очевидности, великого чело века, на худой конец представить его демоном, возвести в ранг Антихриста. Мысль о том, что нами правил карлик, невыносима.

Ни один русский самодержец не пользовался властью, сравнимой с властью Сталина, никакой временщик не обладал столь неограничен-ными возможностями злоупотреблять властью. Что касается Гитлера, достаточно будет напомнить о специ альном решении рейхстага (пре-вратившегося, подобно Верховному Совету СССР, в машину для аплодисментов) о праве фюрера распоряжаться судьбой каждого граж данина страны, игнорировать любой закон.

Пауль Йозеф Геббельс находился — вместе с Германом Герингом, Мартином Бор маном и Генрихом Гиммлером — на высшей ступени у подножья вождя. Геббельс был куда более яркой фигурой, чем хвастливый солдафон Геринг, непроницаемый Борман и страшный, но безликий Гиммлер. Низкорослый, щуплый, припадающий на левую ногу человечек, наделённый к тому же отнюдь не арийско-нордической внешностью, был снедаем неутолимой жаждой деятельности, обладал способностями незаурядно го оратора, он был единственным в нацистской верхушке человеком пера — писате лем и публицистом — и одним из редких в этой среде интеллигентов.

Сохранилось большое количество фотографий Геббельса, почти все они (как и кадры киноплёнки) тщательно отобраны, процежены, почти все носят более или менее парадный характер. Но, в отличие от множества документов такого рода, среди них нет обычных для тоталитарной пропаганды фальсификаций. На многое из того, что в те времена делалось и воспроизводилось напоказ, сегодня невозможно смотреть без смеха и отвращения;

фильмы и фотографии, которые должны были внушать благоговение и восторг, обладают разоб-лачительной силой похлеще всяких карикатур. Это в рав ной мере относится к иконографии главарей, к документально-пропагандистским лен там наподобие фильмов Лени Рифеншталь и, конечно, к псевдо-художественной про дукции. Правда, среди увенчанных наградами творений государственных живописцев («Знаменосец» — рыцарь с лицом Гитлера, в латах, на коне, с кроваво-красным стягом, «Рейхсмаршал Герман Геринг на охоте» и т.п.) полотен с Геббельсом не было.

Много снимков жестикулирующего Геббельса, с разверстым ртом, с воздетыми кулаками или растопыренными пальцами перед грудью, — он на трибуне. Поясной фотографический портрет начала сороковых годов представляет имперского минист ра народного просвещения и пропаганды и председателя Палаты по делам культуры в минуту импозантной задумчивости. Он в двубортном полупиджаке, полумундире, в шёлковом галстуке, на правом рукаве красная повязка с белым кругом и свастикой, на груди круглый золотой значок партии. Тёмные волосы без пробора зачёсаны назад.

Геббельсу 44—45 лет. Довольно правильные черты лица, которым, однако, убегающий назад лоб и выступающая верхняя челюсть придают нечто крысиное;

беспокойный взгляд, напряжённое выражение, словно он проглотил комок слюны, глубокие склад ки на щеках и вокруг рта — следы государственных забот. Общее впечатление нервно го и даже несчастливого субъекта.

Любопытная фотография начала тридцатых годов: «эпоха борьбы». Власть ещё не завоёвана. Геббельс — ему 34 года, — улыбаясь, выходит из помещения избира тельного участка. Длиннополое пальто-макинтош не может скрыть недостатка его фигуры, он коротконог. Отчётливо видна увечная левая нога. После переворота 1933 г.

этот слишком реалистический снимок не публиковался.

Ещё одна фотография. Главный уполномоченный по ведению тотальной войны, в длинном кожаном пальто, в орлиной фуражке, непомерно большой для его малень кой головы, с римским жестом — хайль Гитлер! — вышагивает вдоль шеренги солдат на площади маленького городка в Восточной Пруссии. Март 1945 года. Из рядов на Геббельса смотрят пожилые люди с плохой выправкой, и среди них мальчик лет две надцати с Железным крестом на груди, в огромном шлеме, который ему тоже слиш ком велик. У министра пропаганды грозно-решительное лицо, провалившиеся глаза.

Геббельсу остаётся жить два месяца.

Последний фотоснимок сделан в Берлине во дворе имперской канцелярии в пер вых числах мая 1945 г. Среди груды кирпичей лежит что-то страшное, видна скрючен ная обгорелая рука. Штамп по-русски: «Совершенно секретно! Оглашению не подле жит!» Как все или почти все руководители Третьей империи, он был выходцем из мещанской мелкобуржуазной среды. Его отец, в юности — мальчик на побегушках, выбился в служащие чулочной фабрики. Мать, наполовину голландка, была мало грамотной служанкой. Геббельс родился в октябре 1897 г. в городке Рейдт, который ныне является районом города Мёнхенгладбах, в Рейнской области. Происхождение его увечья остаётся неясным. Косолапость (pes varus, подвёрнутая внутрь стопа) поч ти всегда бывает врождённой, чаще встречается у мальчиков. Но все врождённые или наследственные недуги и деформации с точки зрения нацистской идеологии были признаком расовой неполноценности. В «Листках воспоминаний», предваряющих дневники Йозефа Геббельса, он довольно невразумительно рассказывает о костном заболевании, долгом и безуспешном лечении. Инвалидность отгородила юного Геб бельса от сверстников («мои одноклассники меня никогда не любили»), лишила воз можности заниматься спортом, позже сделала непригодным для военной службы.

Случай Геббельса — образцовая иллюстрация психологического явления, назы ваемого компенсацией. Я для вас инвалид, не мужчина, неполноценный человек, — так вот, я вам всем покажу. Геббельс, единственный в многодетной семье, поступает в гимназию, прекрасно учится и заканчивает школу в числе лучших. Учитель словес ности, еврей, опекает его, находит у него блестящие способности.

Геббельсу было 17 лет, когда началась Мировая война, он записался в армию доб ровольцем, был забракован врачебной комиссией (позже он рассказывал, что хромает из-за ранения, полученного на фронте), спустя три года имматрикулировался в Бон не, сменил несколько университетов: Фрейбург, Мюнхен, Кёльн, Франкфурт, Берлин, ютился в дешёвых комнатушках. После первого семестра ему пришлось просить като лическое общество поддержки неимущих студентов о финансовой помощи. Геббельс удостоился похвальных отзывов. Он закончил учёбу в Гейдельберге, под руководством известного германиста Гундольфа, как на зло тоже еврея, защитил диссертацию о не мецком драматурге XIX века Вильгельме Шютце и получил вожделенный докторский титул.

Он был влюбчив, «вечно бегал за юбками», по словам товарища школьных и сту денческих лет Фрица Пранга. «Видимо, инвалидность и маленький рост пробуждали у женщин материнские чувства. А затем, — добавляет Пранг, — он переходил в на ступление». Самое стойкое увлечение этой поры — Анка Штальгерм, прототип геро ини романа «Михаэль»;

ей адресованы горы писем и посвящено немало выспренних, патетически-прочувствованных и слюнявых страниц в «Листках воспоминаний». Но у него есть соперник. Геббельс одерживает победу. В летний день на лугу под Фрейбур гом, в стоге сена происходит великое событие.

В конце концов фрейлейн Штальгерм оставила Геббельса, но десять лет спустя произошла новая встреча. К этому времени Анка пережила неудачный брак, разве лась с мужем, бедствовала;

она обратилась за помощью к могущественному министру пропаганды. Геббельс устроил её в редакцию женского журнала. При этом случилась неприятность: бывшая возлюбленная не умела держать язык за зубами. Разнеслась весть о том, что Геббельс когда-то преподнёс ей «Книгу песен» Гейне с красноречи вой дарственной надписью. Того самого Гейне, которого он, в первые же недели после своего назначения министром, распорядился включить в списки книг, подлежащих публичному сожжению.

Преемницей Анки Штальгерм стала знакомая Пранга (вступившего в это время в нацистскую партию), молодая учительница по имени Эльза, девушка из состоятель ной семьи и, увы, дочь еврейской матери, как выяснилось позже, к великому разоча рованию поклонника. Поистине злой рок преследовал молодого Геббельса. Между тем состоялась помолвка, которая длилась пять лет, нарушаемая бурными ссорами и вновь скрепляемая клятвами в верности. Геббельс гол как сокол, родители Эльзы решительно против их брака;

так ничего и не вышло.

О ранних литературных опытах Геббельса имеются общие сведения: он писал рассказы, драмы в прозе и стихах («Скиталец», «Одинокий гость», «Кровавый посев»;

последние две пьесы были поставлены в маленьком берлинском театре в 1927 и гг.), сочинил стилизованную биографию некоего Михаэля Фоормана, своего alter ego.

В студенческие годы Геббельс много и жадно читает, его интересуют Маркс, Ницше, Шпенглер, он в восторге от Достоевского, в котором видит национального пророка, мистическую душу России. Жизнь не ладится, родители едва в состоянии наскрес ти денег на учёбу, рестораны, пикники и путешествия оплачивает подруга. Окончив курс, новоиспечённый доктор философии остался без работы, пришлось вернуться в Рейдт. На дворе — двадцатые годы.

Республика, сменившая империю Гогенцоллернов, имела своей столицей, как и прежде, Берлин, но называлась Веймарской в честь городка в Тюрингии, где некогда жили Бах и Лука Кранах-старший, Гердер, Виланд, Шиллер и Гёте. В августе 1919 года в Веймаре Нацио-нальное собрание приняло новую конституцию страны. Предыдущее государство не сумело прожить и полвека, последующее погибло на 14-м году своего существования;

чтобы понять, отчего это произошло, полезно кое-что вспомнить.

На исходе Мировой войны (которая тогда ещё не называлась первой) Германия, как ни удивительно, стояла на пороге победы. Никогда военно-стратегическое поло жение не выглядело столь блестящим. На востоке армия занимала линию от Эстонии до Ростова-на-Дону. Западный фронт находился вдали от границ рейха. Было решено закончить войну одним ударом. Весной 1918 г. немцы прорвали фронт в Арденнах.

За этим последовало ещё два рывка вперёд;

снова, как в начале войны, победоносная рать докатилась до Марны. Но затем наступательный порыв иссяк. На помощь фран цузам и англичанам пришли американцы. Германия была истощена четырёхлетней войной. Голодало не только население в тылу, но и воюющая армия. Вступление в войну Соединённых Штатов окончательно отняло шансы на победу.

Монархия рухнула, в мае 1919 г. республиканскому правительству был представ лен проект Версальского мирного договора;

он вызвал гнев и отчаяние. К урону, на несённому войной, присоединилась перспектива новых долговременных жертв и уни жений. Договор предусматривал потерю государственной территории, на которой проживала десятая часть населения страны, потерю трёх четвертей запасов железной руды, четверти запасов угля и одной шестой посевных площадей. Восточная Пруссия была отделена от остальной Германии так называемым Польским коридором. Герма ния лишилась всех своих колоний в Афри-ке и других частях света;

все заграничные вложения подлежали конфискации. У неё был отнят торговый флот, все главные реки страны и Кильский канал были интернационализированы, предусматривалась окку пация рейнского Левобережья и правобережной части нескольких крупных городов на Рейне, страна не имела права производить оружие, вооружённые силы не должны были превышать численность, необ-ходимую для подавления внутренних беспоряд ков, и так далее. Специальная статья Версальского договора возлагала на Германию всю вину за Мировую войну. И, наконец, предстояло выплачивать мил-лиардные кон трибуции.

Договор был подписан, воцарился мир;

как мы знаем, он длился недолго. Впер вые за всю историю, если не считать короткого эпизода революции 1848 г., в Германии был провозглашён республиканский строй. Но это была, как кто-то съязвил, респуб лика без республиканцев.

Драма Веймарской республики состояла из трёх актов. Первый — смутные годы становления демократии и одновременно годы, когда казалось, что демократия себя дискредитировала: экономическая разруха, уличные бои, нищета, голод, фантасти ческая инфляция;

к концу 1923 г. доллар стоил 4 миллиарда 200 миллионов марок, деньги стали во много раз дешевле бумаги, на которой они были напечатаны. Акт вто рой: по контрасту, как и полагается в театре, сцена залита ярким светом — «золотые двадцатые». Фактически всего четыре года, с 1924 по 1929. Стабилизация, упрочение валюты, приток иностранного капитала, подъём немецкого экспорта, время относи тельного благополучия, даже расцвета, эра фокстрота и экстравагантных мод;

время, когда крайние антиконституционные партии и группы ненадолго теряют престиж.

Последний акт — крах нью-йоркской биржи и мировой экономический кризис, по разивший все европейские страны, особенно Германию. Тут-то и ожила партия, о су ществовании которой все забыли: в точном соответствии с кривой роста безработицы (в 1929 г. 1,8 млн. безработных, в 1932 — 5 с половиной миллионов) идёт нарастание националсоциалистического «движения». Когда мы в сотый раз задаём себе вопрос, как могло случиться, что в Германии воцарился каннибальский режим, нам прихо дится принять во внимание целый клубок обстоятельств.

Кризис разорил предпринимателей и растравил старые раны. Людям казалось, что они со всех сторон окружены врагами. Враги гнездились и внутри — возродилась легенда об ударе ножом в спину: если бы не измена в тылу, доблестная армия одержа ла бы победу, не было бы Версаля и так далее. Общая нестабильность подорвала до верие к правительству и государству, у республики снова не осталось приверженцев.

В читающей стране писатели и публицисты внушали мысль о том, что буржуазный либерализм, парламентская демократия, многопартийная система изжили себя. Рас цвёл миф о новом справедливом мире, который строится в Советский России. Ум ножились ряды коммунистической партии. С другой стороны, ожил национализм, который всегда был силён в этой стране: так называемое национальное самосознание стало приобретать агрессивно-злокачественные черты.

Задолго до того, как Йозеф Геббельс стал одним из тех, чья нравственная и по литическая физиономия сформировала отвратительный лик эпохи, современность наложила резкий отпечаток на его судьбу. Путь Геббельса, полунищего студента, ан тикапиталистического бунтаря неопределённой ориентации, субъекта с истеричес кими наклонностями, с уязвлённым честолюбием, крикуна, патриота, антисемита и, наконец, фанатика-националсоциалиста, — путь этот, при всём том, что он привёл Геббельса на высоты власти, весьма типичен.

Первые пробы пера малоудачны, попытки пробиться в журналистику и лите ратуру безуспешны, статьи, которые он рассылает в редакции, возвращаются, пьесы никто не хочет читать. Это не смущает автора;

он уверен, что его час придёт. Геббельс захвачен революционной идеей. Эта идея в известной мере сближает его с так называ емой Консервативной революцией, широко распространившимся в двадцатые годы и достаточно неоднородным идейно-политическим течением, которое возглавили блестящие умы;

Геббельс — их карикатурное повторение. Он ещё не нацист, он станет им завтра.

Время от времени удаётся найти работу то там, то здесь: мелким служащим в кёльнском филиале Дрезденского банка, на кёльнской бирже;

его не берут в сотруд ники берлинской газеты, не принимают в театр. Зато удалось устроиться секретарём депутата рейхстага от маловлиятельной правой партии. Геббельс печатается в пар тийной газетке. Важное знакомство: на молодого человека обратил внимание гаулей тер округа Рейн—Рур и предложил работу в своей конторе.

Стариннное, вышедшее из употребления слово Gau возродилось в нацистском лексиконе: оно означало территориальную единицу во главе с местным партийным руководителем. Партия, еще очень немногочисленная, начала распространять своё влияние за пределы Баварии. Вскоре Геббельс выдвинулся как оратор на митингах и автор зажигательных статей в только что основанном журнале «Националсоциа листические письма». К этому времени он уже состоит в партии. Многообещающего активиста представляют самому Гитлеру, выпущеному на поруки из крепости в Ланд сберге близ Мюнхена, куда фюрер угодил после провалившегося путча 1923 года. В феврале 1925 г. запрещённая партия, как птица Феникс, восстала из грязного пепла.

В июле вышел первый том «Моей борьбы». Вскоре после личного знакомства состоя лась вторая встреча с Гитлером на партийном слёте в Бамберге.

Это начало карьеры Геббельса. Дневники второй половины 20-х годов дают пред ставление о бурной деятельности этих лет: собрания, пропагандистские акции, мета ния по стране, нередко вместе с вождём. Всё чаще на фотографиях той поры он сто ит позади Гитлера. Геббельс надрывается на митингах, сам становится гаулейтером Берлина с собственным штатом, основывает (июль 1927) газету «Атака» под девизом:

«За угнетённых! Против эксплуататоров!». Сначала газета выходит один раз в месяц тиражом 2000 экземпляров, потом дважды в неделю и, наконец, ежедневно. В каждом номере — передовица редактора, грозные инвективы против веймарского режима, аг рессивное юдофобство и воспевание героических деяний партии. В следующем, году Геббельс избран депутатом рейхстага (один из 12 мандатов, добытых партией на выборах) и получает от Гитлера назначение возглавить всю партийную агитацию и пропаганду.

И, наконец, ещё одно событие: чрезвычайно выгодная женитьба. Магда Квандт, разведённая жена фабриканта — высокая светловолосая дама северного типа, с хо рошими средствами, горячая поклонница фюрера и образцовая мать: в браке с Геб бельсом родилось шесть детей, все дети (как и сын от первого брака) получили име на на букву Г, ту же, с которой начинается фамилия вождя. Гитлер выразил желание быть свидетелем на бракосочетании и почётным гостем пышно отпразднованной свадьбы.

Роман «Михаэль. Немецкая судьба в листках дневника», самое крупное худо жественное произведение Геббельса, был написан в 1921—22 годах. Все издатели, ко торым автор разослал книгу, отвергли её. Роман вышел лишь в конце двадцатых, в издательстве Eher, которое с 1920 г. принадлежало нацистской партии и в 1925— годах выпустило оба тома «Моей борьбы» Гитлера. После захвата власти Eher пре вратился в могущественный концерн, к концу войны контролировал сбыт четырёх пятых всей немецкой газетно-журнальной продукции. Но мы пока ещё в Веймарс кой Германии.

Авторское предисловие к роману даёт представление о его слоге. «Дневник Ми хаэля — это памятник немецкого горения и самоотдачи, который потрясёт и утешит.

В его скромном зеркале зеркально отражены все те силы, которые сегодня формируют нас, молодых, для единой мысли, а завтра — для власти. Вот почему жизнь и смерть Михаэля — больше, чем случай и слепая судьба. Это знак времени и символ будуще го... Сегодня юность исполнена жизни больше, чем она думает. Юность всегда права перед лицом старости. Мы ждём, когда придёт день, который несёт ветер бури».

Дневниковый жанр — не случайность: дневник был для Геббельса многие деся тилетия главной формой литературного самовыражения и самолюбования. Геббельс начал вести его школьником;

в военные годы рейхсминистр диктовал свой дневник секретарям;

последняя запись сделана в день смерти. Весна. Герой романа возвраща ется с фронта. Он едет в поезде. «Под бёдрами у меня уже не фыркает кровный жере бец, я не сижу больше на пушечных лафетах, не ступаю по глинистому дну окопов.

Давно ли я шагал по широкой русской равнине или по безрадостным, изрытым сна рядами полям Франции. Всё прошло! Я восстал из пепла войны и разрушения, словно Феникс. Родина! Германия!» Михаэль становится студентом в Гейдельберге. Что он изучает, не так уж важно.

Профессора-педанты, студентки — синие чулки, подготовка будущих учёных сухарей, всё это не для него. Главное — стать мужчиной и новым немцем. Он слушает лекцию о прародине германцев. Какое счастье узнать, что наши предки жили на Нижнем Дунае и берегах Чёрного моря. Знакомство со студентом Рихардом, тот рассказывает о мар ксизме: скука, голый рационализм, деньги, желудок и никаких идеалов.

Дружба с девушкой Гертой, гуляния, разговоры. «Сегодня для молодого немца есть только одна профессия: защищать Германию». — «В вашей душе живёт поэт и солдат». На прощанье она дарит ему гвоздику. В дневнике Михаэля появляется за пись: «Герта Гольк, я люблю тебя!!!» Герой уезжает в Мюнхен, новое знакомство: русский студент Иван с несколько несуразной фамилией Винуровский. Он даёт Михаэлю читать Достоевского. Михаэль перечитывает письма Герты и упивается Достоевским. «Вспыльчивая, резкая, бесце ремонная, вечно что-то замышляющая, полная ожидания, надежды, бесконечно злая и бесконечно добрая, полная глубочайших страстей, добросердечная и нежная, фана тичная во лжи и в правде, юная, нетронутая и при этом богатая глубиной, радостью, юмором, болью и тоской, вот она, душа славян, душа России». Возвращение и долго жданная встреча с Гертой. Первый поцелуй, за которым следует шеренга восклица тельных знаков. Ночью под окном у Герты;

он кладёт на подоконник букет красных роз и слагает стихи. На другой день возлюбленная появляется с розой на груди. Не правда ли, это что-то означает? И сколько можно ждать. Вечер вдвоём. Герта (нако нец-то!) «одаряет своими дарами».

Излияния перемежаются с раздумьями. Михаэль размышляет о евреях. Его на циональное и политическое самосознание крепнет под влиянием этих мыслей.. «Ев рей противоположен нам по своей сущности. Он осквернил наш народ, замарал наши идеалы, парализовал силу нации. Он неспособен к творчеству. По своей сущности он предрасположен к торгашеству. Он торгует всем: тряпками, деньгами, акциями, ле чебными средствами, картинами, книгами, партиями и народами».

Михаэль встречает вождя. Гитлер не назван по имени, но читатель догадывается, о ком идёт речь. Глаза фюрера подобны двум голубым звёздам. Он произносит речь.

Михаэль в экстазе, он чувствует себя бойцом: «Я надеваю шлем, опоясываюсь мечом...

Быть солдатом! Стоять на посту! Солдат на службе революции...» Мысли о пролета риате. «Рабочему классу предстоит выполнить свою миссию — и прежде всего в Гер мании. Он должен освободить немецкий народ внутренне и внешне. Это всемирная миссия. Если Германия погибнет, погаснет свет мира».

Между тем герой снова в Мюнхене. Письмо от Герты: оказывается, и она здесь.

Вместе гуляют по городу. Швабинг, квартал художников и писателей: сволочной на род. Все оторвались от почвы;

разлагают нацию;

давно пора их отсюда выкурить. Не сколько времени спустя происходит размолвка. Герта ревнует Михаэля к политике.

Он пылает огнём не к ней. Прощальное письмо. Она больше не верит в его любовь.

Русский друг Иван возвращается в Россию, где его ждёт большевистская пуля. Миха эль идёт работать на шахту и гибнет от несчастного случая на производстве.

Идейно-сусальное творение Геббельса не имело успеха. Серьёзная критика его не заметила.

«...Всё — словно сон. Вильгельмштрассе принадлежит нам. Фюрер уже работа ет в имперской канцелярии. Мы стоим наверху у окна, сотни и сотни тысяч людей в блеске пылающих факелов проходят мимо престарелого президента и молодого канцлера, восклицая слова благодарности и восторга... Вот он, взлёт нации! Германия пробудилась!» Дневниковой запись в книге Геббельса «Из отеля Кайзергоф — в рейхстаг» дати рована 30 января 1933 г., то есть днём, когда 85-летний президент республики фель дмаршал Пауль фон Бенекендорф унд фон Гинденбург назначил рейхсканцлером Адольфа Гитлера. Подробности захвата власти стилизованы в привычном для Геб бельса истерически-выспреннем стиле;

многостраничное изделие украшает надпись:

«Эту книгу я посвящаю ФЮРЕРУ».

При дележе постов и привилегий так называемые старые борцы, обладатели партийных билетов с номерами до 100 тысяч, те, кто имел право носить золотой зна чок партии, — были вправе рассчитывать на благодарность вождя. В марте 1933 года «имперский руководитель пропаганды Националсоциалистической германской ра бочей партии и гаулейтер Берлина» занял пост министра народного просвещения и пропаганды. Весьма скромный подарок. Другим соратникам достались более важ ные министерские портфели: оборона, иностранные дела, внутренние дела, финан сы, юстиция. С самого начала своей Геббельс был фанатичным приверженцем вождя (слово «фанатичный» в нацистском обиходе употреблялось в положительном смыс ле, близком к «беззаветно преданному». в советском политическом языке). Теперь он чувствовал себя обойдённым. Его старания дискредитировать Риббентропа, заклю чить соглашение с Герингом против Бормана, позднее, в союзе с Герингом, оттеснить тройку Ламмерс (начальник имперской канцелярии) — Борман (начальник личной канцелярии фюрера) — Кейтель (шеф верховного командования вермахта), имевшую право каждодневного входа к Гитлеру, составляют особую главу его биографии;

мы не станем на ней останавливаться. Тем не менее очень скоро стало ясно, что его ведомство по степени важности и влияния отнюдь не уступает другим высшим учреждениям нового государства.

Компетенция шефа пропаганды в нацистском рейхе была чрезвычайно широ ка. Мало сказать, что министерство выполняло функции, аналогичные тем, которы ми в СССР ведали Отдел пропаганды ЦК, министерства народного образования и культуры, комитеты по делам искусств и кинематографии, Главлит и ещё множество учреждений. Пропаганда, по убеждению Геббельса, не обслуживает власть, но сама есть форма проявления государственной власти, больше того, пропаганда — синоним власти;

правоту этого взгляда он подтвердил на деле. Собственно министерский штат насчитывал около 1000 сотрудников, по большей части молодых людей и, само собой, членов партии. Министерство состояло из 10 отделов: административно-юридическо го, пропаганды, радио, печати, кино, литературы, театра, музыки, изоб-разительных искусств и иностранного отдела.

Вот когда развернулись во всём блеске его способности. Нигде необычайная энергия Геббельса не проявилась так ярко, как на этом посту. Никогда его непомер ное тщеславие не получало столь полного удовлетворения. В импозантном кабинете с огромным глобусом и портретами вождя и Старого Фрица рейхсминистр отдаёт распоряжения, сидя за необъятным столом, чьи габариты не далеки от размеров не большого жилого участка. Этот стол меньше циклопического рабочего стола фюрера в новой гигантской, воздвигнутой лейб-архитектором Шпеером имперской канцеля рии, где надо было прошагать пешком 300 метров, прежде чем попасть в зал, который служил Гитлеру рабочим кабинетом, но и стол министра пропаганды предназначен для той же цели: это символ бюрократического могущества.

Тщеславие Геббельса не принимало таких гротескных форм, как у Геринга, люди, знавшие Геббельса вблизи, подчёркивают относительную скромность его образа жиз ни;

он избегал показной роскоши, разве только в загородных поместьях позволяя себе жить на широкую ногу. Тем не менее стоит упомянуть о том, что высокий пост изряд но обогатил имперского шефа пропаганды. Финансовые документы, обнаруженные в его бумагах, позволяют судить о его доходах. В 1933 г. д-р Геббельс заработал сравни тельно немного — 33367 марок, зато в следующем году уже около 135 тысяч. Сюда не вошли его литературные гонорары — астрономические авансы, которые он получал за сборники речей и другие сочинения;

в 1936 г. они составили 290 тыс. марок. В тысяч обошлось казне строительство личного бомбоубежища Геббельса под его бер линской квартирой.

Покровитель искусств сумел в полной мере реализовать и другие свои наклон ности. Сексуальный энтузиазм д-ра Геббельса не угасал с годами, его приключения с актрисами кино и театра, с секретаршами, с полудевами из разных слоёв общества были постоянной темой кра-мольных анекдотов, которые в Третьей империи расска зывались так же охотно, как в Советском Союзе. В 1936 году Геббельс познакомился с 20-летней чешской киноактрисой Лидой Бааровой, успевшей сняться в паре со зна менитым Густавом Фрелихом. Загородный дом Фрелиха, где жила Баарова, на реч ном острове Шваненвердер под Берлином, находился по соседству с виллой министра пропаганды. История получила широкую огласку, Магда Геббельс собиралась возбу дить бракоразводный процесс. Связь была прекращена по требованию Гитлера и едва не стоила Геббельсу карьеры. Фильмы с Лидой исчезли с экранов.

Не прошло и месяца после переворота, не успел ещё рейхсминистр размес титься в здании новообразованного министерства в прави-тельственном квартале на Вильгельмштрассе, как в гостиницу Кайзергоф были созваны видные представители немецкого кино (в 20-х годах лидирующего в Западной Европе). Геббельс поделился своими со-ображениями о будущем киноискусства в новом государстве. Кино должно оставаться свободным, «но обязано приучить себя к определённым нормам». Вопре ки заклинаниям искоренить «культур-большевизм», он назвал, ко всеобщему удивле нию, в числе своих любимых фильмов прогремевший незадолго до этого во всём мире «Броненосец Потёмкин» Сергея Эйзенштейна.

Когда в сентябре 1933 г. была учреждена имперская Камера (палата) культуры с доктором Геббельсом в качестве президента, она стала чем-то вроде второго минис терства внутри главного министерства. Она должна была монополизировать позиции Геббельса в сфере культуры, поставив его выше министра внутренних дел Вильгельма Фрика и главного идеолога партии Альфреда Розенберга (оба казнены в 1946 г. по приговору Нюрнбергского трибунала). Высшая задача Палаты состяла в том, чтобы положить конец независимой творческой деятельности в любых её проявлениях. Чле ном Палаты должен быть не только каждый писатель, художник, артист, режиссёр, музыкант и т.д., — это уж само собой, — но и каждый книготорговец, издатель, вла делец кинотеатра или художественной галереи, даже изготовитель радиоаппаратуры и музыкальных инструментов. Для разных профессий существуют специальные отде лы — отдельные камеры.

Далее министр пропаганды обнародовал закон, регламентирующий работу ре дакторов и журналистов: работник печати приравнен к государственному служаще му, критика режима исключена, пресса контролируется и направляется государством.

При этом каждый журналист обязан представить свидетельство об арийском проис хождении для себя и своей жены.

Несколько позже это правило было распространено и на деятелей искусства.

Для всемирно известного кинорежиссёра Фрица Ланга, автора «Нибелунгов» и «Мет рополиса», ветерана первой Мировой войны, который был сыном еврейки, могущес твенный шеф пропаганды сделал исключение, разрешив ему не представлять арийс кое свидетельство. Он даже предложил Лангу высокий пост. Ланг уклонился от этой чести и эмигрировал в США.

Нужно заметить, что фильмы, которые откровенно, в лоб пропагандировали идеалы националсоциализма («Юный гитлеровец Квекс» Ганса Штейнгофа, «Штур мовик Бранд» и тому подобные изделия, немедленно появившиеся на экранах), в общем ставились редко, исключением на этом фоне были высоко оценённые Гитле ром квази-документальные пропагандистские киноленты Лени Рифеншталь «Победа веры» и «Триумф воли», «Праздник народов» и «Праздник красоты», которые можно отнести к числу шедевров фашистского искусства (что не мешало Рифеншталь враж довать с Геббельсом, на которого Лени сумела найти управу у самого фюрера). Чаще, однако, публике предлагались псевдоисторические фильмы, весьма похожие на ге роико-монументальные произведения кинематографии фашистского толка в СССР, вроде «Петра Первого» В. Петрова или «Александра Невского» С. Эйзенштейна. Ос новную же массу кинопродукции составляли развлекательные фильмы, которым министерство пропаганды придавало, особенно во время войны, большое значение:

музыкальные, комедийные мелодраматические,, любовно-сентиментальные, почвен ные на сюжеты в стиле так называемой деревенской литературы;

нацистский дух этих фильмов не давал себя знать столь назойливо. И подобно тому, как залитая солнцем река, по которой идёт белый теплоход, и радостные песни Дунаевского в исполнении Любови Орловой в фильме Григория Александрова «Волга-Волга» шли на незримом фоне Большого террора 1937—38 годов, так чарующие ландшафты Германии, песни и танцы Марики Рёкк, Ильзе Вернер и Зары Леандер, лучистый взгляд и смущённая улыбка Кристины Зедербаум в аполитичных по видимости кинобоевиках нацистско го производства должны были заслонить действительность лагерей массового уничто жения, вне которой они, однако, были немыслимы.

И теперь, через много лет, эти фильмы выполняют ту же функцию, заставляя зрителей в обеих странах позабыть хотя бы ненадолго о том, что произошло.

Важнейшими каналами пропаганды оставались, однако, печать и радио. Ежеут ренне в конференц-зале своего министерства Геббельс давал руководящие указания редакторам крупных газет и радиокомментаторам. Гитлер не зря сказал однажды:

«Дух сопротивления уничтожен нами при помощи радио». Был выброшен лозунг:

радиовещание в каждой семьё! Промышленность получила государственный заказ на изготовление дешёвых радиоприёмников. (Народ прозвал их Goebbels-Schnauze, «глоткой Геббельса»). Уже к 1934 году было выпущено 6 миллионов приёмников, спус тя четыре года в стране было 9 с половиной млн. радиоточек.

Картина «националсоциалистически ориентированного» живописца-лауреата Пауля Маттиаса Падуа «Говорит фюрер» даёт представление о том, чем должно было стать (и отчасти стало) домашнее радио: семья рабочего собралась вокруг ящика с затянутым материей круглым окошком для рупора. В центре сосредоточенно внима ющий отец семейства. Жена, погруженная в эротический экстаз. Младшая дочурка у неё на коленях не сводит глаз с матерчатого экрана. Зачарованные лица старших де тей. На стене портрет того, чей голос витает над всеми. Само собой, не упускал любого повода выступить по радио и министр пропаганды.

Два столпа пропаганды — прославление и разоблачение. Режим утверждает себя в борьбе с врагами и чахнет без врагов. К числу особо выдающихся достижений Геббельса нужно отнести знаменитую мюнхенскую выставку 1937 года «Искусство вы рождения», истребление картин и сожжение книг.

Термин «искусство буржуазного вырождения», упадочное, антинародное искус ство, порождённое якобы гибнущим капитализмом, широко применялся, как мы помним, и в советском искусствоведении. И там, и здесь под ним подразумевались школы и направления изо-бразительного искусства конца XIX и начала XX в., порвав шие с художественным натурализмом, — проще говоря, всё то, что не соответствовало канонизированному режимом идеалу красоты и мещанскому вкусу вождей. Немец кие музеи располагали богатейшими собраниями произведений парижской школы, мастеров немецкого и зарубежного экспрессионизма и т. д. Представительные об разцы были свезены в «столицу движения» и город искусств Мюнхен. Экспозицию (позднее дополненную выставкой «Вырождение музыки») в только что сооружённом Доме немецкого искусства, с пояснительными щитами, фотографиями, изречениями вождя, посетил Гитлер, посетили три миллиона экскурсантов, всё это сопровожда лась шумной кампанией в прессе, после чего несколько тысяч полотен были публич но уничтожены в Берлине.

Там, где горят книги, будут сжигать людей. Сколько раз потом вспоминалась эта фраза Гейне. «Союз немецких студентов» учредил под покровительством Геббель са собственное Главное ведомство печати и пропаганды. Оно и взяло на себя акцию символического сожжения книг в стране, где было изобретено книгопечатание. Дело поставили на широкую ногу. Вредная литература по тщательно составленным спис кам изымалась из публичных библиотек. Празднество состоялось 10 мая 1933 года во всех универсистетских городах в присутствии ректоров и профессоров. Автофургоны сгружали книги на площади. Хор ревел песню о Хорсте Весселе. Деятели студенчес кого союза выкрикивали лозунги, в Берлине священнодействовал лично доктор Геб бельс. Зачитывались «Двенадцать тезисов против антинемецкого духа». Этим духом были проникнуты книги писателей-эмигрантов, евреев, фронтовиков, «оплевавших фронтовое братство», писателей левых убеждений, романы Генриха Манна, Лиона Фейхтвангера, Эриха Марии Ремарка, сочинения Маркса и Фрейда, публицистика Ту хольского и Осецкого и многое другое;

они и полетели в огонь. Оскар Мария Граф, романист и поэт, баварец с головы до ног, который в это время находился в Вене, опубликовал открытое письмо властям Третьей империи под заголовком «Сожгите и меня!» Литература была предметом особого попечения Геббельса, — в конце концов, он сам был писателем. В докладе «Умственный работник в борьбе за судьбу державы», произнесённом в актовом зале Гейдель-бергского университета в июле 1943 года (и включённом в сборник «Крутой подъём»), Геббельс рассуждает о вреде интеллектуа лизма — излюбленная тема нацистской публицистики, где слово «интеллигент» было бранным. До сих пор привилегией руководить нацией пользовался слой богатых и образованных. Но революция опрокидывает старые алтари и воздвигает новые. Не интеллект, а железная воля, сильный характер и руководство — вот что необходимо.

«Мы все состоим на суровой службе во имя исторической задачи, и суд грядущих по колений о нас и нашей эпохе будет зависеть от того, оказались ли мы на уровне этой задачи, выполнена ли она нами в том стиле и с тем успехом, которые обеспечат нам восхищение потомков».

В читающей стране проводником нового общеобязательного мировоззрения, инструментом индоктринации становится литература. Партия придаёт литератур ному делу первостепенное значение. Тотальный контроль над литературой в нацист ском государстве осуществлялся по хорошо известному рецепту: многоступенчатая лестница цензурно-бюрократических сит и шлюзов, с одной стороны, и поощрение преданных режиму людей на всех этажах — с другой. Но система надзора не была единой;

в известной мере она отражала борьбу за первенство в кругах, близких к вож дю;

кроме министерства пропаганды, литературой занималась и Комиссия партийно го контроля, и ведомство Розенберга — имперское управление поощрения немецкой письменности. Одно лишь перечисление всех этих канцелярий говорит о масшта бах бюрократического дирижирования литературой. В то же время сложность кон трольного аппарата оставляла возможность лазеек и уловок разного рода, оставляла шансы, пусть незначительные, для появления ненацистских и даже антинацистских произведений: как крайнее исключение можно упомянуть роман Эрнста Юнгера «На мраморных скалах», вышедший в самом начале войны.

Всё же первую скрипку играло министерство Геббельса. Первым делом надо было перетряхнуть состав литературной секции Прусской академии искусств. Поч ти сразу после переворота писателям было предложено сообщить в президиум ака демии, хотят ли они оставаться «в рядах». Если да, они подписывают обязательство впредь воздерживаться от критики правительства и заявляют о готовности сотрудни чать с новым режимом. Девять из 27 членов литературной секции, в том числе Томас Манн, Альфред Деблин и Якоб Вассерман, отказались поставить подпись под этой бумагой. Исключительно резко и смело ответила Рикарда Хух. Она заявила, что ухо дит из академии. Вслед за ней ушли или были изгнаны братья Манн, Деблин, Вас серман, Франц Верфель, Леонгард Франк, Бернгард Келлерман, Фриц фон Унру, Рене Шикеле — цвет тогдашней немецкой литературы;

мы назвали далеко не всех. Сущес твовавший в Германии Союз защиты прав писателей был прибран к рукам и в даль нейшем преобразован в филиал вышеупомянутой Палаты культуры — имперскую Палату письменности (отчасти напоминающую Союз писателей СССР). Немецким писателям вменялось в обязанность дать письменную клятву верности фюреру и его режиму. Результат всех этих мероприятий было легко предвидеть: выдвижение на ру ководящие посты бездарностей, оттеснение лучших, запреты, преследования и массо вая эмиграция писателей — евреев и неевреев.

Геббельс оставил обширное творческое наследие. Кроме художественных про изведений, о которых говорилось выше, кроме объёмистых, в значительной части со хранившихся и ныне полностью изданных дневников (имеется русский перевод фраг ментов), его перу принадлежат сборники статей, речей, пропагандистские брошюры, антисемитские памфлеты. Всё это теперь, за исключением дневников, — раритеты.

Вершина карьеры Йозефа Геббельса как политического писателя и самое зна менитое из его выступлений — речь о тотальной войне в пятницу 18 февраля 1943 г. в берлинском Дворце спорта.

После поражения Красной Армии под Харьковом летом 1942 года немцы дви нулись к Дону, одна группа наступающих войск повернула на юг, к Кавказу, другая устремилась к излучине Волги. К исходу октября передовые части вермахта овладели большей частью Сталинграда. Почти все жители города погибли (приказом Стали на эвакуация мирного населения была запрещена), вместе с ними потери обороня ющихся приблизились к двум миллионам. В конце ноября VI армия генерала Фрид риха Паулюса была окружена между Волгой и Доном, попытки прорвать кольцо не увенчались успехом.

Посланная в Берлин 31 января 1943 г. из подвала универмага на бывшей площа ди Героев революции, в центре разрушенного Сталинграда, радиограмма командо вания Шестой армии заканчивалась словами: «Выслушав воззвание фюрера в нашем бункере, мы единодушно вскинули руки для немецкого приветствия, быть может, в последний раз». Армия капитулировала. К этому времени от 250-тысячной рати в живых осталось 90 тысяч, вернулось из плена после войны восемь тысяч.

Был объявлен трёхдневный государственный траур. По распоря-жению Геббель са газеты вышли в чёрных рамках. Радиопередачи начинались с глухого барабанного боя. Спустя короткое время шеф пропаганды возвестил о тотальной войне.

Нужно сказать, что с самого начала у Геббельса — об этом свидетельствует днев ник — были серьёзные сомнения насчёт перспектив военной кампании на два (а впос ледствии на три) фронта. Стремительное продвижение вермахта вглубь России как будто развеяло эту неуверенность. «Фактически мы уже победили», — записал он осе нью 1941 г. В дальнейшем главной задачей министра пропаганды было убедить не мецкое население, постепенно терявшее веру в победу, что у него нет другого выхода, как напрягать все силы, мобилизовать все резервы, принести любые жертвы — во имя собственного спасения. Тут говорилось и о великой миссии германского народа, и об исторической схватке с врагом человечества — мировым еврейством, которое одина ково правит Москвой, Лондоном, Вашингтоном, англо-американской плутократией и русским большевизмом, и о защите Европы от азиатских орд. Идеи Геббельса не отли чались новизной, но виртуозность, с которой он манипулировал ими применительно к обстановке, твердил сегодня одно, завтра другое, препарировал действительность, препарировал историю и лгал, безоглядно, непрерывно, самозабвенно, — поистине достойна удивления. Нечего и говорить о том, что Геббельс (как и сам фюрер) никогда не ораторствовал «по бумажке». Всё же его выступления не были импровизациями.

Поведение этого макабрского клоуна на трибуне, жестикуляция, владение голосом, риторические вопросы, рассчитанные паузы — выдают в нём профессионала высо кой квалификации. Он внимательно прослушивал записи своих речей, прежде чем пускать их в эфир, вставлял дополнительные овации там, где они казались ему недо статочными, и не упускал случая похвастаться перед самим собой в дневнике своим успехом у публики. Успех, надо сказать, был немалый.

Ораторская манера министра пропаганды отличалась от стиля выступлений обожаемого вождя. Поведение Гитлера на трибуне могло навести на мысль о боль шом истерическрм припадке. Отчасти это было в духе времени, пафос с клиничес ким оттенком не вызывал улыбок. Фашистские режимы отличаются каменной серьёз ностью. Вот запись митинга на Королевской площади в Мюнхене, февраль 1934 года.

Гул толпы. Срывающийся голос Рудольфа Гесса: «Адольф Гитлер!.. Это!.. Германия!..

А Германия!.. Это... Адольф...» Затем наступает тишина, шелестит пространство, мы слышим другой голос, сначала негромкий, потом всё выше, доходящий до визга. Во время своих больших речей обливающийся птом фюрер терял в весе несколько ки лограммов и сходил с пьедестала в состоянии, близком к изнеможению после поло вого эксцесса. Гитлер, что называется, самозаводился. Геббельс, по всей видимости, был актёром с головы до ног, — что не исключало искренней, поистине беззаветной преданности режиму и харизматическому вождю. Геббельс был фантастическим лгу ном, атеист — он уснащал свои речи религиозной терминологией, враг большевиз ма — восхищался в своём дневнике диктатурой Сталина;

но, оставаясь лицедеем, он не был лицемером.

Армия на Волге зажата в клещах, транспортная авиация не справляется со снаб жением окружённых войск, тысячи солдат ежедневно гибнут от холода, недоедания и артиллерийских обстрелов, но Геббельс всё ещё убеждён — так он пишет в своём дневнике, — что «благодаря фюреру и храбрости наших войск вновь удастся спра виться с кризисом. Вот почему, — продолжает он, — было бы хорошо, если бы мы вос-пользовались нынешней обстановкой, чтобы в широчайших масштабах осущест вить тотальное ведение войны...» «Фюрер прислал ко мне Бормана, чтобы обговорить всесторонне вопрос о то тальной войне. При всей серьёзности обсуждаемой темы для меня это — настоящий триумф: я констатирую, что все мои мысли и пожелания, которые я неустанно выдви гаю вот уже полтора года, теперь одним толчком предстоит воплотить в действитель ность».

В январе 1943 г. Гитлер возвестил о тотальной мобилизации всех материальных и людских ресурсов для окончательной победы. Спустя полтора года (только что про изошло неудавшееся покушение Клауса Штауфенберга на Гитлера в Волчьей норе;

Красная Армия подошла к границам Восточной Пруссии, вторглась в район восточ нее Варшавы и бывшую Галицию;

союзники высадились на французском побережье;

англо-американская авиация планомерно бомбит немецкие города;

американцы про двигаются вверх по итальянскому сапогу) Геббельс был официально назначен глав ным имперским уполномоченным по ведению тотальной войны.

«Тотализация» войны — программа, намеченная ещё классиком военной науки Карлом фон Клаузевицем и героем первой Мировой войны генералом Людендор фом, но осуществлённая лишь во во время второй Мировой, сначала в СССР, а затем в Германии. Конкретно в интерпретации Геббельса тотальная война означала, в числе других мероприятий, всеобщую трудовую повинность для мужчин и женщин в тылу, мобилизацию рабочей силы из оккупированных стран, народное ополчение (фолькс штурм, вооружённые отряды не подлежащих призыву гражданских лиц), летучие по левые суды для «элементов, разлагающих вооружённые силы», арест родственников солдат, сдавшихся в плен без сопротивления, отряды-«оборотни» для про-должения войны за спиной у врага, всякого рода кампании, утешительные новости и подбадри вающие лозунги («победа или смерть», «крепость Европа», мнимые или действитель ные разногласия в лагере союзников, новое, якобы припрятанное на крайний случай чудодейственное оружие и проч.). Тотальная война означала войну, в которую вовле чены все без рабора;

её жертвой становится всё население.

Грандиозный спектакль во Дворце спорта начался в пять часов вечера. В зале находилось 14 тысяч человек. Широкий проход, трибуна, флаги со свастикой, над го ловой оратора лозунг во всю стену в стиле новояза Оруэлла: «Тотальная война — крат чайшая война!» Речь Геббельса продолжалась два часа. В восемь, через час после её окончания, она была передана по берлинскому радио, но так, как будто трансляция шла непосредс твенно из зала;

в предварительном сообщении не говорилось, в каком часу начнётся выступление министра пропаганды, — вероятно, для того, чтобы союзная авиация не помешала Геббельсу (как это случилось незадолго до того с Герингом, чья речь было прервана из-за воздушной тревоги). Текст речи Геббельса о тотальной войне посту пил на радио накануне, с указаниями министра, как надлежит её подать. Речь сохра нилась в виде звукописи и частично — на киноплёнке. Зал неистовствовал, это была демонстрация преданности, восторга, полной потери человеческого достоинства. Ус пех в равной мере объяснялся специфическим подбором публики и взвинченностью оратора, который превзошёл самого себя. «Я думаю, — записал Геббельс на другой день, — Дворец спорта никогда ещё, даже в годы борьбы, не видел подобных сцен».

Речь преследовала разные цели. Прежде всего она должна была поднять настро ение, упавшее после катастрофы под Сталинградом. Речь была предназначена обос новать разработанные шефом пропаганды чрезвычайные меры, — для этого, между прочим, требовалось подавить сопротивление конкурентов Геббельса в высшей пар тийной и государственной бюрократии, оказать давление и на самого фюрера;

речь должна была укрепить позиции Геббельса. И, наконец, она очевидным образом имела целью повлиять на западных союзников: авось угроза большевизма ослабит их волю сокрушить Германию.

Под рёв зала речь была закончена патетическим возгласом: «Хотите ли вы то тальной войны?» — Да! Да! Да!!!

Они её получили.

К концу января последнего года войны русские овладели Краковом, Лодзью, осадили Кенигсдорф, отрезали Восточную Пруссию от остальной Германии, вышли на Одер между Франкфуртом и Кюстрином. Начиная с 16 января Гитлер находился в Берлине;

31 января он назначил Геббельса начальником обороны Берлина. Это оз начало, что Геббельс, никогда не воевавший, не имевший военного звания, должен был стать во главе вооружённых сил, которым предстояло защищать столицу. Это значило также, — известие, с ужасом воспринятое населением четырёхмиллионного города, — что Гитлер готов сделать Берлин ареной боёв. Доктор Геббельс обзавёлся офицерской фуражкой, но форма, которую он носил, была по-прежнему формой на цистской партии (он оставался гаулейтером Берлина). Партийные бонзы, становясь военачальниками, всё же не получали военных чинов и не носили погон. В феврале здание министерства пропаганды дважды подверглось налётам с воздуха. Весь штат перебрался в бомбоубежище, частью разместился в апартаментах рейхсминистра на Герман-Геринг-штрассе.

В личном бункере Гитлера под зданием имперской канцелярии Геббельс звуч ным голосом читает диктатору «Историю Фридриха Великого» Томаса Карлайля, страницы, где рассказано о том, как вслед за ослепительными победами в Семилетней войне наступили тяжелейшие дни, одна весть хуже другой приходит к королю, тесни мому со всех сторон вражеской коалицией. В последний момент провидение спасает великого короля, неожиданно умирает в Санкт-Петербурге императрица Елизавета Петровна, главный враг Пруссии. Новый царь Пётр III протягивает Фридриху руку мира.

Находящийся в ведении Гиммлера особый «исследовательский отдел» получил задание составить гороскопы вождя и рейха. По-трясающий результат: оба гороскопа указывают на победу во второй половине апреля, после серии тяжелых неудач. Под вечер 13 апреля Геббельс прибывает в Кюстрин, городок у впадения Варты в Одер, разбитый снарядами;

там находится штаб IX армии. Огненная речь перед штабны ми офицерами. Геббельс ссылается на исторический прецедент — внезапный пово рот Семилетней войны в 1762 году. Кто-то из слушателей осторожно спросил, какая царица может сейчас умереть в Москве, чтобы счастье повернулось лицом к немец кому отечеству. Геббельс не нашёлся что ответить, но в тот же вечер приходит оше ломительное известие. Геббельс, вернувшийся в Берлин, на который вновь сыплются бомбы — большой налёт английской авиации, — приказывает подать шампанское и приглашает Гитлера в кабинет, где накрыт стол. «Мой фюрер! Произошло чудо. Бог не оставил нас. Судьба сокрушила нашего опаснейшего врага. Умер Рузвельт!» Последняя большая речь доктора Геббельса по радио была произнесена 19 апре ля, накануне дня рождения Гитлера. «В годину войны, в момент, когда, быть может, — хотелось бы верить, — в последний раз силы ненависти и разрушения сошлись на наших фронтах с запада, востока, юго-востока и юга, чтобы прорвать их и поразить империю смертельным ударом в сердце, я выступаю, как всегда это делал начиная с 1933 года, в канун 20 апреля перед народом, чтобы говорить с ним о фюрере...» Фюрер к этому времени окончательно заперся в подземелье. Огромное сооруже ние, находившееся, как уже сказано, под зданием рейхсканцелярии на Вильгельмш трассе в центре Берлина, по соседству с Тиргартеном и Бранденбургскими воротами, представляло собой комплекс официальных, жилых и служебных помещений: два конференц-зала, гостиная, кабинет и спальня Гитлера, спальня Евы Браун, врачебный кабинет и комнаты для двух лейб-врачей, пункт неотложной помощи и экстренной телефонной связи, секретариат, комната дежурного, помещение для охраны СС, си ловая станция и пр. Через узкую трёхмаршевую лестницу можно было незаметно вы браться из убежища в сад канцелярии.

Превоначально предполагалось, что фюрер оставит бункер и осаждённый город, чтобы укрыться на юге, в Зальцбургских Альпах, и продолжать борьбу из «Альпий ской крепости». Геббельс убеждал его оставаться в Берлине, если надо — погибнуть, защищая столицу. Гитлеру исполнилось 56 лет. В бункере собралось руководство Ты сячелетнего рейха: Геринг, Геббельс, Гиммлер, Борман, Шпеер, Лей, Риббентроп и высшие чины вермахта. Явилась и Ева Браун. Поздравления, ответное слово именин ника, в саду канцелярии фюрер обошёл строй подростков, бойцов отряда гитлеровс кой молодёжи. Это последние, хорошо известные кадры киноплёнки, запечатлевшие Гитлера, измождённого, с трясущимися руками. После обеда Гиммлер, Риббентроп и почти все военачальники покинули бункер. Их ожидала колонна грузовиков. Неза метно исчез Борман. Распрощался с вождём и рейхсмаршал Геринг: его ждали «неот ложные задачи на юге». Геббельс остался.

Геббельс, его жена Магда и шестеро детей выехали в двух машинах из городс кой квартиры в пять часов пополудни 22 апреля. Рейхсминистр пропаганды, главный уполномоченный по ведению тотальной войны и начальник обороны Берлина пересе лился с семьёй к Гитлеру, в его убежище. С отъездом Геббельса персонал министерс тва разбежался. Весь правительственный квартал представлял собой нагромождение руин. В этот день Гитлер собрал свой штаб — тех, кто ещё остался, — для «обсуждения обстановки». Обсуждение было прервано взрывом дикого гнева. Вождь, с вылезшими из орбит глазами, сотрясаясь всем телом, буйствовал три часа, он обвинял коварного врага, изменников-подчинённых и не достойный своего фюрера немецкий народ. Все тупо ждали, когда кончится припадок. Внезапно Гитлер умолк. Затем он команди ровал Кейтеля на Эльбу, где XII армия генерала Венка шла на помощь Берлину. Она никогда не пришла. Четыре дня спустя снаряды советской артиллерии уже рвались в саду имперской канцелярии.

Последние дни обитателей подземелья описаны много раз. 29 апреля Геббельс был официальным свидетелем на бракосочетании Гитлера и Евы Браун. Гитлер про диктовал своё политическое завещание («Прежде всего, как самое важное, я обязы ваю руководство нации и подчинённых неукоснительно соблюдать расовые законы и продолжать неуклонное сопротивление мировому отравителю всех народов — меж дународному жидовству») и назначил Геббельса свои преемником. На другой день фюрер и Ева покончили с собой. На одни сутки Йозеф Геббельс стал главой более не существующего государства. Вечером 1 мая 1945 года, между половиной девятого и девятью, Геббельс подписал приказ взорвать бункер. Магда Геббельс приготовила ампулы с цианистым калием для всей семьи. На рассвете русское подразделение ворвалось в сад. С автоматами в руках обследовали развалины бомбоубежища. За тем поднялись наверх и только тогда увидели обгорелые трупы министра пропаган ды, его жены и детей.

Десять праведников в Содоме История одного заговора Игра в рулетку Некоторые ключевые моменты истории заставляют поверить, что миром пра вит случай. Столяр-краснодеревщик Георг Эльзер трудился много ночей в подвале мюнхенского пивного зала «Бюргерброй», замуровывая в основание столба, подпира ющего потолок рядом с трибуной, весьма совершенную, собственного изготовления бомбу замедленного действия с двумя часовыми механизмами. Адская машина дето нировала 8 ноября 1939 года, в годовщину неудавшегося путча 1923 г., в десятом часу вечера, когда в переполненном зале, внизу и на балконах, сидело три тысячи «старых борцов». Было известно, что вождь говорит как минимум полтора часов. К полуночи он должен был вылететь в Берлин. Но прогноз погоды был неблагоприятен. Адъютант связался по телефону с вокзалом, к уходящему в половине десятого берлинскому по езду был подцеплен салон-вагон фюрера. Речь в пивной пришлось сократить и начать на полчаса раньше. В восемь часов грянул Баденвейлерский марш, загремели сапоги, в зал с помпой было внесено «кровавое знамя». Гитлер взошёл на трибуну — и успел покинуть пивную за восемь минут до взрыва.

Если бы не счастливая — следовало бы сказать: несчастливая — случайность, вместе с обвалившимся потолком, с разнесённой в щепы трибуной взрыв, уничтожив оратора, угробил бы и его режим. Только что начатая война была бы прекращена. Гер мания не напала бы на Советский Союз, не была бы разрушена и расчленена, не было бы Восточного блока, холодной войны и так далее.

Если бы, говорит Паскаль, нос Клеопатры был чуть короче, история Рима была бы иной. Можно нанизывать сколько угодно таких «если бы». Стрелочник (если пред положить существование подобного метаисторического персонажа) по недоразуме нию или капризу перевёл стрелку не в ту сторону, и поезд свернул на другой путь. Что такое случай? То, чего по всем статьям не должно было случиться. И что тем не менее случилось. Что было бы, если бы 20 июля 1944 года в Волчьей норе, ставке фюрера в Восточной Пруссии, судьба не спасла нацистского главаря, если бы он, наконец, ис пустил дух, вместо того, чтобы отделаться мелкими повреждениями? Осуществилась бы надежда заговорщиков отвести катастрофу, предотвратить оккупацию, сохранить суверенность страны? Нет, конечно: судьба Германии была решена. Но война закончи лась бы на десять месяцев раньше. Убитые не были бы убиты, не погибли бы города, вся послевоенная история выглядела бы немного иначе.

Сопротивление О партии Гитлера нельзя было сказать (как о партии большевиков в России на кануне октябрьского переворота), что в марте 1933 года она представляла собой не значительную кучку фанатиков, и всё же на выборах ей не удалось собрать большинс тво голосов. Семь миллионов избирателей голосовало за социалдемократов, шесть миллионов за католическую партию центра и мелкие демократические партии, пять миллионов за коммунистов. То, что национал-социализм и в первые месяцы, и в пос ледующие 12 лет «тысячелетнего рейха» встречал более или менее активное сопро тивление, неудивительно: несмотря на симпатии самых разных слоёв населения, у него оставалось немало противников. И всё же это сопротивление, от глухой оппози ции до покушений на жизнь диктатора, достойно удивления, ибо оно существовало в условиях режима, казалось бы, подавившего в зародыше всякую попытку сопротив ляться. Тот, кто по опыту жизни знает, что такое тоталитарное государство, знает, что значит перечить этому государству. Два фактора — между которыми, впрочем, труд но провести границу — обеспечивают его монолитность: страх и энтузиазм. Страх пе ред вездесущей тайной полицией и восторг перед сапогами вождя.

Заговор 20 июля, которому теперь уже более полустолетия, не был единственной попыткой радикально изменить положение вещей. Он был не единственным приме ром внутреннего сопротивления нацизму. Вскоре после капитуляции писатель Ганс Фаллада раскопал в архиве гестапо дело берлинского рабочего Отто Квангеля и его жены: оба рассылали наугад почтовые открытки-воззвания против Гитлера и войны;

случай, послуживший основой известного романа «Каждый умирает в одиночку». О мюнхенской студенческой группе «Белая роза», о расправе с её участниками стало известно тоже в первые послевоенные годы. О многих других — опять-таки в самых разных слоях населения — узнали лишь в самое последнее время.

При всём том, однако, Двадцатое июля не имело себе равных по масштабам под готовки и разветвлённости. В заговоре участвовали люди разного состояния, мировоз зрения, происхождения: юристы, теологи, священники, дипломаты, генералы;

кон серваторы, националисты, либералы, социалдемократы;

выходцы из среднего класса и знать. То, что их объединяло, было важнее политических расхождений и выше со словных амбиций. Некоторые из них пережили в юности увлечение национал-социа лизмом. Другие не принимали его никогда. Среди многочисленных участников ком плота не оказалось ни одного осведомителя — случай неслыханный в государстве и обществе этого типа. Люди 20 июля хорошо знали, что их ждёт в случае неудачи. На кануне решающего дня многих не оставляло предчувствие поражения. Хотя Германия вела уже оборонительные бои, агрессивная мощь рейха была далеко ещё не сломлена.

Заговорщики знали, что они будут заклеймены как изменники родины. Но, как сказал Клаус Штауфенберг, «не выступив, мы предадим нашу совесть».

Не убий Истоки заговора восходят к середине тридцатых годов. Время, наименее благо приятное для успеха: режим шагал от триумфа к триумфу. Мистическая вера в фюре ра стала чуть ли не всенародной. За несколько лет до нападения на Польшу и начала Второй мировой войны оппозиция выработала планы будущего устройства Герма нии. Но похоронить нацизм могли только военные. Это означало нарушить присягу;

не каждый мог через это переступить. Традиция запрещала прусскому и немецкому офицеру вмешиваться в политику. Его первой и второй заповедью были верность и повиновение. Государственными делами пусть занимаются другие;

долг солдата — за щищать отечество. Противоречие усугубилось с развитием событий: если страна вою ет, как может он нанести ей удар в спину?

Другую этическую проблему представляло тираноубийство. Было ясно — или становилось всё ясней, — что до тех пор, пока фюрер жив или по крайней мере не обезврежен, изменить существующий строй невозможно. Убийство же, вдобавок поч ти неизбежно сопряжённое с гибелью других, противоречило христианским убежде ниям многих участников заговора, не исключая самых видных, например, таких, как граф Мольтке. С другой стороны, начавшаяся война чрезвычайно затруднила доступ к окружению диктатора. Гитлер уже не выступал публично. Большую часть времени он проводил не в Берлине, а в надёжно защищённых убежищах, вдали и от уязвимого для авиации тыла, и от фронта. Пробиться туда мог лишь заслуженный и проверен ный офицер высокого ранга. Как мы знаем, такой человек нашёлся.

Пока лишь генералы К предыстории 20 июля относятся несколько неосуществлённых проектов пере ворота. Мы можем сказать о них кратко. В 1938 году, с мая по август, начальник ген штаба сухопутных войск генерал-полковник Людвиг Бек в нескольких памятных за писках, направленных вождю и рейхсканцлеру (официальное титулование Гитлера) через посредство верховного главнокомандующего Браухича, пытался убедить фюре ра и его окружение отказаться от подготовки к войне. В одном из этих писем Бек даже предупреждал, что если война будет начата, высший генералитет в полном составе подаст в отставку. Но диктаторам не дают советов. Гитлер ответил, что он сам знает, как ему нужно поступать. Что касается забастовки генералов, то осторожный Браухич предпочёл скрыть от фюрера эту часть письма. Бек ничего не добился, кроме того, что был снят со своего поста;

позже мы встретим его имя среди главных участников заговора.

Преемником Бека (с его согласия) стал генерал артиллерии Франц Гальдер, че ловек более решительного образа мыслей. Вместе с группой единомышленников он разработал детальный план путча.

Осенью 1938 г. ещё не все были согласны с предложением командующего тре тьим берлинским военным округом генерала, впоследствии генерал-фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена физически устранить фюрера. Гальдер и офицеры конттраз ведки Остер и Гейнц поддержали Вицлебена. План состоял в следующем. По приказу Вицлебена части 3-го армейского корпуса занимают улицы и ключевые учреждения столицы;

вместе с чинами своего штаба, под защитой офицерского отряда во главе с Гейнцем, Вицлебен снимает наружную и внутреннюю охрану имперской канцелярии и, минуя Мраморный зал, через коридор проникает в комнату Гитлера. Арест вождя, после чего инсценируется незапланированное убийство: даже если отряды СС против ожидания не окажут сопротивление путчистам, Гейнц и его подчинённые организу ют вооружённый инцидент, во время которого Гитлер будет убит.

План не удалось реализовать из-за приезда британского премьера Чемберлена к Гитлеру в Берхтесгаден. За этим неожиданным визитом и конференцией представи телей западных держав в Бад-Годесберге под Бонном последовало Мюнхенское согла шение от 29 сентября 1938 г.;

война казалась отсроченной. Но заговорщики не оста вили своих намерений. Новый проект переворота был разработан в следующем году.

Генерал Гальдер, по должности многократно посещавший рейхсканцелярию, носил в кармане пистолет, чтобы собственноручно прикончить вождя. В Цоссене, к югу от Берлина, где находилось верховное командование, в бронированном сейфе хранился подготовленный Остером стратегический план восстания, текст обращения к народу и армии, состав нового правительства, список нацистских руководителей, подлежа щих немедленному аресту и, очевидно, расстрелу: Гитлер, Гиммлер, Риббентроп, Гей дрих, Геринг, Геббельс.

Крейсау В 1867 году Гельмут граф фон Мольтке, победитель австрийцев и саксонцев в бит ве под Кёниггрецом и будущий победитель во франко-прусской войне, получил от ко роля дотацию на приобретение бывшего рыцарского владения Крейсау близ городка Швейдниц в Нижней Силезии (ныне — территория Польши). В старинном, много раз перестроенном четырёхэтажном доме, который всё ещё по старой памяти называли замком, родился в 1907 году племянник бездетного фельдмаршала Гельмут Джеймс граф фон Мольтке-младший. После смерти отца он унаследовал поместье.

Мольтке был высокий худощавый человек северного типа, сероглазый, с зачёсан ными назад светлыми волосами, с красивым прямоугольным лбом. Его дед с материн ской стороны был Chief Justice (главный судья) в Южно-Африканском Союзе;

внук пе ренял от него профессию юриста. Он получил юридическое образование в Оксфорде и позднее часто бывал в Англии, стал немецким и английским адвокатом в Берлине.

Во время войны Мольтке служил в юридическом отделе иностранной контрразвед ки при верховном командовании вермахта. (Напомним, что контрразведку возглавил адмирал Вильгельм Канарис, расстрелянный как участник сопротивления полевым трибуналом СС весной 1945 г. в концлагере Флоссенбюрг).

Рейх начал Вторую мировую войну 1 сентября 1939 года. К этому времени от носятся первые проекты свержения национал-социалистического режима, составлен ные Гельмутом Мольтке и отпечатанные на машинке его женой;

в дальнейшем Фрейя фон Мольтке перепечатывала все документы и умудрилась их сохранить. Примерно с 1940 года в усадьбе Крейсау, в старом замке, а чаще в соседнем небольшом доме, ко торый назывался Бергхауз, собирались друзья Мольтке. Встреча с дальним родствен ником, юристом и офицером верховного командования Йорком фон Вартенбургом, положила начало регулярным собраниям. Весной, на Троицу, и осенью приезжало 10-12 человек. Гостей встречали с экипажем и фонарями на маленькой железнодо рожной станции. Впоследствии в протоколах гестапо эти собрания, в которых участ вовало в общей сложности около 40 человек, обозначались как Крейсауский кружок.

С этим названием они вошли в историю.

Куда деть фюрера?

Здесь нужно упомянуть некоторых участников из числа тех, кто составил ядро кружка Крейсау. Адам фон Тротт цу Зольц, потомок старого гессенского рода, учив шийся, как и Мольтке, в Оксфорде, занимал, несмотря на свою молодость, один из ключевых постов в министерстве иностранных дел. Видным дипломатом был также посольский советник Ганс-Бернд фон Гефтен. Учитель гимназии Адольф Рейхвейн в прошлом состоял в социалдемократической партии и был профессором педагогичес кой академии. Бывшим социалдемократом был Юлиус Лебер, сын рабочего из Эльза са, во времена Веймарской республики депутат рейхстага;

он успел отсидеть четыре года в концлагере, затем возобновил контакты с бывшими товарищами по разгром ленной партии, связался с обоими мозговыми центрами сопротивления — Крейсаус ким кружком и группой Герделера (о которой будет сказано ниже), познакомился со Штауфенбергом, будущей центральной фигурой мятежа, вместе с Рейхвейном пытал ся наладить связь с коммунистическим подпольем. Карл Дитрих фон Трота был рефе рентом министерства экономики. Некогда занимавший пост заместителя начальника берлинской полиции Фриц-Дитлоф граф фон дер Шуленбург цу Циглер (племянник германского посла в Москве графа Шуленбурга-старшего, который тоже был участ ником сопротивления) после начала войны оставил ряды нацистской партии, был штабным офицером. Писатель Карло Мирендорф не дожил до 20 июля: он погиб во время воздушного налёта в Лейпциге. В советском лагере для интернированных через три года после войны, как предполагают, погиб один из активных членов Крей сауского кружка Хорст Эйнзидель. Гаральд Пельхау был тюремным священником в Тегеле (Берлин). Протестантский теолог Эйген Герстенмайер, деятель Исповедной церкви, оппозиционной по отношению к гитлеризму, сравнительно поздно вступил в кружок, но стал одним из его главных действующих лиц. Участниками дискуссий в Крейсау были отцы иезуиты Лотар Кениг, Ганс фон Галли и Альфред Дельп, которо му предложил войти в кружок провинциал ордена Аугустин Реш. Петер граф Йорк фон Вартенбург, из семьи прусских военачальников (предок был союзником Кутузова в войне с Наполеоном), нами уже назван.

Краткая выдержка из «Принципов будущего устройства», датированных авгус том 1943 г., может дать представление о характере предначертаний Крейсауского кружка:

«Правительство Германской империи видит основу для нравственного и рели гиозного обновления нашего народа, для преодоления ненависти и лжи, для строи тельства европейского сообщества наций — в христианстве... Имперское правительс тво исполнено решимости осуществить следующие требования. Растоптанное право должно быть восстановлено, правопорядок должен господствовать во всех сферах жизни. Гарантируются свобода веры и совести. Существующие ныне законы и поло жения, которые противоречат этому принципу, отменяются... Право на труд и собс твенность берётся под защиту государства и общества вне зависимости от расовой, национальной и религиозной принадлежности».

Можно ли претворить в жизнь эти принципы, не покончив с существующим строем? Свергнуть же этот строй невозможно, не покончив с фюрером. Тем не ме нее граф Мольтке, в отличие от большинства членов кружка, был против покушений на Гитлера. Мольтке считал, что после поражения — а оно представлялось неизбеж ным — убийство Гитлера и генеральский путч возродят старый миф об «ударе в спи ну», измене в тылу, из-за которой будто бы Германия проиграла Первую мировую войну.

До Урала и дальше Одна из многих вышедших в последние десятилетия книг о Мольтке и его окру жении называется «Новый порядок группы сопротивления в Крейсау». Члены круж ка противопоставили будущее Германии и Европы, каким они хотели его увидеть, «новому порядку» — так именовался на жаргоне пропаганды режим порабощённого Гитлером континента. Но аппетит, разгоревшийся после первых побед, не доволь ствовался Европой, проекты вождя, которые правильней было бы назвать горячеч ными грёзами, становились всё грандиозней и теперь уже простирались далеко за её пределы. После разгрома Англии, главного врага, вся огромная и разбросанная по свету Британская империя окажется под владычеством Германии. Мир будет состоять из трёх регионов: Северная и Южная Америка под контролем США, Азия в ведении Японии, Европа, а также бывшие британские и французские колонии в Африке и за океанами — в руках Германии. Россия как самостоятельное государство не существу ет. Индия и Урал — граница сфер влияния Германии и Японии. Предусматривают ся гигантские работы по отстраиванию столицы мира — нового Берлина — соглас но проектам лейб-архитектора Шпеера. Восемьдесят четыре тысячи тонн металла должны быть поставлены для строительства величественных сооружений в «столице движения» Мюнхене, городе партийных съездов Нюрнберге, австрийском Линце, где вырос фюрер, и ещё в 27 городах;

всё это, не дожидаясь конца войны. В 1950 году бу дет одержана окончательная победа. Повсеместно пройдут парады, улицы городов заполнят ликующие народные массы и так далее. Особые планы были сочинены для оккупированных стран.

Любопытно сравнить эту дикую футурологию с прогнозами немецкой прессы после 1945 года, когда все или почти все более или менее крупные города Германии лежали в развалинах. Предполагалось, к примеру, что Франкфурт будет восстановлен (если это вообще удастся) к концу века. Немецкая промышленность не возродится, Германия станет второстепенной сельскохозяйственной страной.

Вернёмся к началу войны. Абсолютной гарантией успеха в глазах Гитлера были мощь и превосходство германского оружия. Капитуляция наследственного врага — Франции, которая ещё совсем недавно считалась сильнейшим государством западно го мира, триумфальный марш по странам Европы как будто оправдывали эту уверен ность. Между тем военачальники и военные эксперты понимали, что географическое положение рейха в центре Европы в стратегическом отношении обещает не одни лишь выгоды. Почти неизбежная война на два, а то и на три фронта может оказаться затяж ной;

с Россией, страной громадных расстояний, сурового климата и плохих дорог, свя зываться опасно;

сломить морское могущество Великобритании непросто;

вступление в войну Соединённых Штатов Америки, с их неисчерпаемыми ресурсами, сделает победу вовсе невозможной. Люди антинацистского подполья, офицеры и штатские, ясно виде ли, что война, так успешно начавшаяся, будет проиграна, и притом с такими потерями, которые не идут ни в какое сравнение с катастрофой 1918 года.

Берлин Вторым мозговым центром заговора, как уже сказано, был кружок Герделера в Берлине. Карл Фридрих Герделер, сын депутата прусского ландтага, родился в г. в Шнейдемюле, главном городе провинции Познань—Западная Пруссия (нынеш нем центре польского воеводства Пила), и был воспитан в старорежимных традици ях трудолюбия, протестантской умеренности, порядочности, безупречной честности, почитания памяти Фридриха Великого и верности монархии Гогенцоллернов. Как и отец, он стал политиком либерально-консервативного толка, во времена Веймарской республики был вторым бургомисром Кенигсберга, затем обербургомистром Лей пцига, где его застала националсоциалистическая революция. Опыт, репутация, за слуги сделали Герделера тем, что в Германии называется «гонорациор» (престижный общественный деятель), — отсюда до оппозиции Гитлеру был один шаг.

Летом 1936 г., когда в стране наметилась кризисная финансово-экономическая ситуация, Герман Геринг, к многочисленным чинам и постам которого присоедини лась должность «имперского уполномоченного по четырёхлетнему плану», назначил экспертом Герделера. Рекомендации Герделера повергли Геринга по меньшей мере в изумление: следовать им значило круто повернуть внутриполитический курс. В это время Герделер ещё предполагал у властителей здравый смысл и честные намерения.

Спустя год-другой от этих иллюзий не осталось и следа.

К концу сорок первого года — война уже пылала вовсю, армейская группа «Центр» приблизилась к Москве, в ходе сражений под Киевом, Брянском и Вязьмой в плену оказался 1 миллион 300 тысяч советских солдат, японский коронный совет принял решение начать военные действия против Америки, Великобритании и Ни дерландов, последовало нападение на Пирл-Харбор, после начала русского контр наступления Гитлер сместил генерал-фельдмаршала Браухича с поста верховного главнокомандующего и назначил верховным себя — к концу года мы находим Карла Герделера в роли одной из центральных фигур антигитлеровского комплота. Герделе ру удалось наладить связь с разными ячейками сопротивления. В Берлине вокруг него сплотилась кучка единомышленников, среди них были отставной генерал Людвиг Бек, дипломат, в прошлом посол в Копенгагене, Белграде и Риме Ульрих фон Гассель, прусский министр финансов Иоганнес Попиц. Возникли контакты с представите лями «христианских профсоюзов» и Фрейбургским оппозиционным кружком уни верситетских профессоров. Нити от кружка Герделера протянулись к генеральному штабу армейской группы «Центр», где занимал высокий пост Геннинг фон Треско, о котором пойдёт речь особо.

Два сценария Крейсауский кружок состоял по большей части из молодых людей;

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.