WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

Абсолютное стихотворение Маленькая антология европейской поэзии составил и снабдил комментариями борис хазанов ImWerdenVerlag Mnchen 2006 © борис хазанов. составление и комментарии. 2001.

© «Im Werden Verlag». некоммерческое электронное издание. 2006 Электронное издание разрешено автором-составителем.

http://imwerden.de соДерЖАние АлеКсАнДр серГеевиЧ ПУШКин (1799—1837)....................................................... 6 сАПФо (вторая половина VII — начало VI в. до н.э.).................................... 8 ГАЙ вАлериЙ КАтУлл (87—58 или 84—54 до н. э.) GAIUS VALERIUS CATULLUS.................................................................................. 10 Квинт ГорАЦиЙ ФлАКК (65—8 до н.э.) QUINTUS HORATIUS FLACCUS........ 12 «ноЧное ПрАЗДнество венерЫ» (IV век н.э.?) PERVIGILIUM VENERIS....... 16 слово о ПолКУ иГореве (конец XII в.?) слово о ПлЪКУ иГорев, иГорЯ сЫнА свЯтЪслАвлЯ, внУКА олЬГовА...................... 18 вАлЬтер Фон Дер ФоГелЬвеЙДе (ок. 1170—1230) WALTHER VON DER VOGELWEIDE..................................................................... УилЬЯМ ШеКсПир (1564—1616) WILLIAM SHAKESPEARE................................... ГАвриил роМАновиЧ ДерЖАвин (1743—1816).................................................... иоГАнн волЬФГАнГ фон ГЁте (1749—1832) JOHANN WOLFGANG von GOETHE...................................................................... иоГАнн КристиАн ФриДрих ГЁлЬДерлин (1770—1843) JOHANN CHRISTIAN FRIEDRICH HLDERLIN.............................................................................. новАлис (1772—1801) NOVALIS.................................................................................... ДЖон Китс (1795-1821) JOHN KEATS........................................................................... КАрл АвГУст ГеорГ МАКсиМилиАн фон ПлАтен-ГАллерМюнДе (1796—1835) KARL AUGUST GEORG MAXIMILIAN von PLATEN-HALLERMUENDE.............................................................................. Генрих ГеЙне (1797—1856) HEINRICH HEINE.......................................................... евГениЙ АбрАМовиЧ бАрАтЫнсКиЙ (борАтЫнсКиЙ) (1800—1844)........ ФЁДор ивАновиЧ тютЧев (1803—1873).................................................................... МихАил юрЬевиЧ лерМонтов (1814—1841)......................................................... АлеКсеЙ КонстАнтиновиЧ толстоЙ (1817—1875)......................................... АФАнАсиЙ АФАнАсЬевиЧ Фет (1820—1892).......................................................... ниКолАЙ АлеКсеевиЧ неКрАсов (1821—1877).................................................. ШАрлЬ-ПЬер боДлер (1821—1867) CHARLES-PIERRE BAUDELAIRE.................. ПолЬ верлен (1844—1896) PAUL VERLAINE.............................................................. ЖАн-ниКолА-Артюр реМбо (1854—1891) JEAN-NICOLAS-ARTHUR RIMBAUD..................................................................... реДЬЯрД КиПлинГ (1865—1936) RUDYARD KIPLING............................................. рАЙнер МАриЯ рилЬКе (1875—1926) RAINER (REN) KARL WILHELM JOHANN JOSEPH MARIA RILKE........................................... ГиЙоМ АПоллинер (1880—1918) GUILLAUME APOLLINAIRE........................... АлеКсАнДр АлеКсАнДровиЧ блоК (1880—1921)............................................... влАДислАв ФелиЦиАновиЧ хоДАсевиЧ (1886—1939).................................. ниКолАЙ стеПАновиЧ ГУМилЁв (1886—1921).................................................... ГотФриД бенн (1886—1956) GOTTFRIED BENN........................................................ тоМАс стернЗ Элиот (1888—1965) THOMAS STEARNS ELIOT.......................... АннА АнДреевнА АхМАтовА (1889—1966)............................................................. борис леониДовиЧ ПАстернАК (1890—1960)..................................................... осиП ЭМилЬевиЧ МАнДелЬШтАМ (1891—1938)................................................. МАринА ивАновнА ЦветАевА (1892—1941).......................................................... влАДиМир влАДиМировиЧ МАЯКовсКиЙ (1893—1930)................................ PAUL ELUARD (1895—1952) ПолЬ ЭлюАр................................................................... серГеЙ АлеКсАнДровиЧ есенин (1895—1925).................................................... ЭДУАрД ГеорГиевиЧ бАГриЦКиЙ (1895—1934)..................................................... лУи АрАГон (1897—1982) LOUIS ARAGON................................................................. бертолЬт брехт (1898—1956) BERTOLT (BERTOLD) EUGEN FRIEDRICH BRECHT.................................................................................... ниКолАЙ АлеКсеевиЧ ЗАболоЦКиЙ (1903—1958)......................................... ПАУлЬ ЦелАн (1920—1970) PAUL CELAN................................................................. иосиФ АлеКсАнДровиЧ броДсКиЙ (1940—1996)............................................ O mein Freund, wiederhole es Dir unauf hrlich, wie kurz das Leben ist, und da nichts so wahrhaftig existiert als ein Kunstwerk. Kritik geht unter, leibliche Geschlechter verlschen, Systheme wechseln, aber wenn die Welt einmal brennt wie ein Papierschnitzel, so werden die Kunstwerke die letzten lebendigen Funken sein, die in das Haus Gottes gehen, — dann erst kommt Finsternis.

Caroline Schlegel an A. W. Sclegel.

1801.

Друг мой, неустанно повторяй себе са мому: жизнь коротка, и лишь творение ис кусства обладает подлинным существовани ем. Критика умирает, поколения уходят в небытиё, меняются философские системы, но если однажды мир сгорит, как клочок бу маги, последней живой искрой, улетающей в Дом бога, будет произведение искусства, — и лишь после этого наступит мрак.

Каролина Шлегель — А. В. Шлегелю.

1801 г.

ржавеет золото, и истлевает сталь, Крошится мрамор. К смерти всё готово.

всего прочнее на земле — печаль и долговечней — царственное слово.

Ахматова АлеКсАнДр серГеевиЧ ПУШКин (1799—1837) Из Пиндемонти не дорого ценю я громкие права, от коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги Мне в сладкой участи оспоривать налоги или мешать царям друг с другом воевать.

и мало горя мне, свободно ли печать Морочит олухов, иль чуткая цензура в журнальных замыслах стесняет балагура.

всё это, видите ль, слова, слова, слова.

иные, лучшие мне дороги права;

иная, высшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа — не всё ли нам равно? бог с ними.

никому отчёта не давать, себе лишь самому служить и угождать;

для власти, для ливреи не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там, Дивясь божественным природы красотам, и пред созданяями искусств и вдохновенья трепеща радостно в восторгах умиленья.

— вот счастье! вот права...

Абсолютное стихотворение замкнуто в самом себе, и любое комментирование, любой анализ, который стремится взломать эту замкнутость, в конечном счёте об речёны на неудачу;

абсолютное стихотворение остаётся неуловимым;

в нём самом всё сказано;

истолковать его до конца, исчерпать его «смысл» — невозможно: он теряется в анфиладе зеркал. и, однако, стихотворение было к кому-то обращено: к самому по эту, к друзьям, к возлюбленной, к неопределённому читателю или слушателю;

теперь оно обращается к нам, никогда не видевшим поэта, не слышавшим его голос, и хотя традиционное познание поэзии ставит своей целью поместить её в контекст эпохи, биографии автора и литературной истории, дело обстоит как раз наоборот: абсолют ное стихотворение становится точкой отсчёта. сведения, которые можно из него по черпнуть, — своего рода снисходительность, оказанная любознательному читателю;

Hamlet.

абсолютное стихотворение творит эпоху и воскрешает смутный облик поэта;

ему не нужен больше его создатель, не нужна история;

абсолютное стихотворение существу ет само по себе.

Абсолютное стихотворение есть тот единственный случай, когда знак всецело ста новится смыслом, а смысл предстаёт как гармония всех компонентов стиха — гармо ния значения и звучания. его совершенство исчезает в нём самом. высшее искусство состоит в преодолении искусства. Абсолютная поэзия всегда производит впечатление чего-то естественного, самородного, сущего изначально — и оттого кажется сверхъ естественным: согласно архаическому поверью, о котором упоминает Эмиль Чоран, поэзия — это ветер из обители богов.

стихи Пушкина, которыми мы открываем эту антологию, приписанные (види мо, по цензурным соображениям) малоизвестному итальянскому поэту, не публико вались при жизни автора, хотя и были подготовлены им к печати. Шестистопный ямб с цезурой и парной рифмой — так называемый александрийский стих, пришедший к нам из Франции. стихотворение написано за полгода до дуэли.

сАПФо (вторая половина VII — начало VI в. до н.э.) ’’ ’‚ ‚ ‚ ’ ’ ‚ ‚ ‚ ’ ’‚ ‚ ‚ ’ ‚ ’ ’ ’.

’‚ ’ ‚ ’ ’‚ ‚ ‚ ’‚ ’‚ ‚ ‚ ’‚ ‚ ‚ ’.

. ‚ ‚ ‚ ’.

На разноцветном троне бессмертная Афродита, дочь Зевса, хитро плетущая сети, умоляю тебя, не томи душу тоской и болью, госпожа, сжалься!

Приди, если ты услышала мой зов, оставила золотой дом твоего отца и поспешила ко мне в повозке, что несут быстрые птицы над тёмной землёй, усердно махая крльями, с неба вниз, сквозь воздушные царства.

Стремительно прибыли они, а ты, благосклонная, с улыбкой бессмертного лика, посмотрела, о чём я опять страдаю, зачем позвала тебя, чего алчет, тоскуя, моё беспокойное сердце. Кого посвятит Пейто твоей любви, богиня? Кто это нанёс рану тебе, Сапфо?

Если теперь она о ком-то молит, то завтра побежит за тобой, если не принимает твоих даров, сама их подарит, если не любит, полюбит, хотя бы и против воли.

Так приди же ко мне и сегодня, избавь от злой кручины, и, чего сердце жаждет, исполни. Помоги мне, будь мне союзницей.

Платон, назвавший сапфо десятой музой, Катулл и Гораций, для которых она была образцом, читали её целиком;

александрийские учёные включили сапфо в канон девяти величайших поэтов, её стихи были изданы в девяти книгах. Почти всё созданное ею пропало. остались обрывки — короткие цитаты у позднеантичных ав торов;

гимн Афродите, написанный, как и другие тексты сапфо, на эолийском диа лекте, — единственное полностью сохранившееся стихотворение.

сапфо была дочерью знатных родителей и бльшую часть жизни, по-видимому, короткой, провела в Митилене на лесбосе, третьем по величине острове Греческого ар хипелага;

была замужем, имела дочь;

руководила кружком поэтесс;

свои стихи испол няла, сопровождая пение игрой на кифаре, и считалась изобретательницей миксоли дического лада. Предание называет её подругой второго великого эолийского лирика Алкея. согласно другому рассказу, она бросилась со скалы в море из-за несчастной люб ви к лодочнику Фаону. Пушкин намекает на него в трёхстишии «сафо».

стихотворение написано сапфической строфой (три сапфических стиха и за ключительный адонийский), не привившейся в русской поэзии. лучшие поэтические переводы на передают его прелести.

ГАЙ вАлериЙ КАтУлл (87—58 или 84—54 до н. э.) GAIUS VALERIUS CATULLUS Carm., Vivamus, mea Lesbia, atque amemus rumoresque senum severiorum omnes unius aestimemus assis!

soles occidere et redire possunt:

nobis, cum semel occidit brevis lux, nox est perpetua una dormienda.

da mi basia mille, deinde centum, dein mille altera, dein secunda centum, deinde usque altera mille, deinde centum, dein, cum milia multa fecerimus, conturbabimus illa, ne sciamus aut ne quis malus invidere possit, cum tantum sciat esse basiorum.

Стихотворение Будем жить и любитьдруг друга, моя Лесбия, и пускай злословье всех этих чопор ных старцев для нас не стоит гроша. Солнца могут восходить и закатываться — для нас, едва лишь погаснет наш огонёк, пусть вечно длится объятая сном ночь. Тысячу раз це луй меня, а потом дай мне ещё сто поцелуев, и ещё тысячу, и ещё сто, и снова тысячу раз, и ещё сто, а потом смешаем эти тысячи и уже не будем знать, кто кого целует, и чтобы ни один завистник не сказал о нас дурно, узнав, как мы целовались.

Катулл сетует в нескольких стихотворениях на бедность, но неимущим он отнюдь не был, вырос в состоятельной семье, владел двумя поместьями. Короткая жизнь Ка тулла совпала с последними временами республиканского рима;

ребёнком он застал диктатуру суллы, а умер незадолго до победного окончания войны Цезаря с галлами.

в 66 г. Катулл, уроженец вероны, прибыл в рим, где начался его мучительный роман с женщиной, которую он называет лесбией в честь сапфо. считается, что это была Клодия Пульхра, светская красавица, известная своей распущенностью, портрет кото рой набросан в одной из речей Цицерона.

страстный, необузданный, импульсивный, горестно разочарованный, язвитель ный, не щадивший никого, не исключая Цезаря и его фаворитов, гениально-угловатый и гораздо менее музыкальный, чем кумир следующего поколения Гораций, — что не помешало Катуллу достичь высот мастерства, — он оказал огромное влияние на всю дальнейшую римскую поэзию, потом куда-то исчез, до тех пор пока в XIV столетии не была обнаружена средневековая рукопись с его стихами. в россии известность Ка тулла начата тредиаковским (перевёл оду 12);

восьмистишие Пушкина «Мальчику» («Пьяной горечью Фалерна...») с эпиграфом из Катулла представляют собой пере вод 27-го стихотворения. блок посвятил поэме об оскоплённом Аттисе особую главу в очерке «Катилина». ходасевич («Памяти кота Мурра») вспоминает стихотворение Катулла о воробье.

Квинт ГорАЦиЙ ФлАКК (65—8 до н.э.) QUINTUS HORATIUS FLACCUS Carmina, liber III, Exegi monumentum aere perennius Regalique situ pyramidum altius, Quod non imber edax non Aquilo impotens Possit diruere aut innumerabilis Annorum series et fuga temporum.

Non omnis moriar multaque pars mei Vitabit Libitinam usque ego postera Crescam laude recens, dum Capitolium Scandet cum tacita virgine pontifex.

Dicar, qua violens obstrepit Aufidus Et qua pauper aquae Daunus agrestium Regnavit populorum, ex humili potens, Princeps Aeolium carmen ad Italos Deduxisse modos. Sume superbiam Quaesitam meritis et mihi Delphica Lauro cinge volens, Melpomene, comam.

Ода III, Я воздвиг памятник долговечней бронзы и выше царственного строения пирамид.

Ни истребительный поток, ни буйный Аквилон не смогут его сокрушить, — ни череда бесчисленных лет, ни бег времён. Я умру не весь. Бльшая часть меня переживёт погре бение, и буду вознесён посмертной хвалой, не увядая, до тех пор, пока с безмолвной де вой жрец восходит на Капитолий. Обо мне будут говорить там, где бурлит шумный Ав фид и где безводный Давн правил степными народами: скажут, что я, возвысившийся из низов, первым переложил эолийскую песнь на италийские лады. Проникнись заслу женной гордостью и венчай меня дельфийским лавром, благосклонная Мельпомена.

Двести пятьдесят манускриптов средневековых переписчиков сберегли, по-види мому, целиком корпус поэзии Горация. он рано стал хрестоматийным, «школьным» автором, его усердно читали и в эпоху возрождения, и в новое время. Гёте относился к нему прохладно, но этот взгляд остался исключением. среди почитателей Горация были буало, чьё «Поэтическое искусство» сознательно ориентировано на Послание к Пизонам о поэтическом искусстве (de arte poёtica), и Пушкин, которому принадлежат вольный перевод оды 7 второй книги («Кто из богов мне возвратил...»), неоконченный перевод оды I,1 («Царей потомок, Меценат...») и «Памятник», написанный вслед за ломоносовым и Державиным.

сын вольноотпущенника, выходец из южной италии, Гораций получил основа тельное образование в риме и Афинах, юношей принял участие в гражданской войне, был трибуном (штабным офицером легиона) в армии брута, после разгрома респуб ликанцев при Филиппах в 42 г. бежал, бросив оружие на поле боя, по собственным его словам. (Пушкин: «хитрый царедворец хотел рассмешить Августа и Мецената сво ей трусостию, чтоб не напомнить им о сподвижнике Кассия и брута»). По амнистии бывшим противникам октавиана Гораций вернулся в рим;

успехи на литературном поприще побудили его оставить скучную канцелярскую должность;

обласканный Ме ценатом, он вступил в круг поэтов, где блистал вергилий;

был представлен Августу и получил в дар от Мецената виллу и земельный участок в сабинских горах. Принцепс предложил ему пост своего личного секретаря;

Гораций отказался. Уклонился он и от чести специально воспеть подвиги правителя, хотя и сочинил по заказу Августа юби лейную вековую песнь.

Гораций не обладал (если верить светонию) поэтической внешностью, это был толстенький приземистый человек. «твой объём восполняет недостаток роста», — шутил Август. в одной из од Гораций предсказывал, что уйдёт вместе с другом. так и случилось: он пережил Мецената лишь на несколько месяцев.

свою заслугу Гораций довольно скромно видит в том, что он ввёл в латинскую поэзию эолийские метры (имеются в виду прежде всего размеры сапфо и Алкея). он полагал, что будет известен, пока жрец и шесть весталок поднимаются на капитолий ский холм, — пока пребудет рим. на самом деле он надолго — навсегда — пережил рим.

обращение к музе написано 1-й асклепиадовой строфой, сравнительно нечастой у Горация. рифма в общем неизвестна античному стихосложению;

но рифмованные строки, которыми начинается ода, — не случайность: ничто здесь не случайно.

ПУблиЙ овиДиЙ нАЗон (43 до н.э. — ок. 17 н.э.) PUBLIUS OVIDIUS NASO Tristium lib. I, Parve — nec invideo — sine me, liber, ibis in urbem:

ei mihi, quod domino non licet ite tuo!

vade, sed incultum, qualem decet exulis esse;

infelix habitum temporis huius habe.

nec te purpureo velent vaccinia fuco — non est conveniens lucribus ille color — nec titulus minio, nec cedro charta notetur, candida nec nigra cornua fronte geras.

felices ornent haec instrumenta libellos:

fortunae memorem te decet esse meae.

nec fragili geminae poliantur pumice frontes, hirsutus sparsis ut videare comis.

neve liturarum pudeat;

qui viderit illas, de lacrimis factas sentiet esse meis.

vade, liber, verbisque meis loca grata saluta:

contingam certe quo licet illa pede.

siquis, ut in populo, nostri non immemor illi, siquis, qui, quid agam, forte requirat, erit, vivere me dices, salvum tamen esse negabis...

Печальные песни, I, Завидую тебе, бедная моя книжка, без меня ты отправляешься в Город. Хозяину твоему, увы, вместе с тобой идти не разрешается. Ступай же, без всяких изысков, как положено книге изгнанника, в бедном, как у него, одеянии, и пускай тебя не облекает пурпур, — этот цвет не годится для скорби, — не надо ни красной надписи на обложке, ни цедра для свитка. Не носи блестящих рогов на чёрном своём челе. Всё это пусть ук рашает книги счастливцев, тебе же следует помнить о моей судьбе. Пусть не лоснятся твои торцы, пусть ты будешь выглядеть словно в косматой шерсти, и не стыдись пятен:

всякий, кто взглянет на тебя, поймёт, что я плакал, когда писал тебя. Иди, книга, и при ветствуй милые места от моего имени: твоими стопами, коли позволено, я коснусь их, и если в народе меня ещё не позабыли, если кто-нибудь захочет узнать, как я там, скажи, я жив, но благоденствовать — вот уж нет...

Последний из великих поэтов эпохи Принципата, видевший вергилия, дружив ший с Проперцием, слышавший, как читает — точнее, поёт — свои стихи Гораций, оставил весьма обширное наследие. объём созданного овидием («Amores» — любов ные элегии, «Heroides» — письма мифологических героинь к возлюбленным и ответы на письма, «Метаморфозы», «искусство любви», «Tristia» и многое другое) равняется всему, что сочинили лукреций, Катулл, вергилий, Гораций и тибулл вместе взятые.

и всё это дошло до нас.

он родился в семье, принадлежащей к сословию всадников, получил изрядное образование, посетил Грецию, Малую Азию и наслаждался рано завоёванной славой, богатством и беспечной жизнью в риме до тех пор, пока не грянул гром. По приказу Августа он был отправлен (точнее, «релегирован» без лишения римского гражданс тва и потери имущественных прав) в пожизненное изгнание на край света, в селение томы на нынешнем румынском побережье Чёрного моря. Конкретная причина ссыл ки неизвестна.

в ссылке были написаны «Tristia» (приблительный перевод — «Печальные пес ни»), по мнению Пушкина, лучшее из всего, что создал овидий. он посылал их для публикации домой в рим — завидное преимущество античного писателя перед лите ратурными изгнанниками нашего недавнего времени. Как все его вещи, они написа ны элегическим дистихом (чередование гексаметра и пентаметра), заимствованным у греков размером, которым этот поэт владел с недосягаемой виртуозностью.

Для понимания приведённого здесь отрывка (начало первой элегии 1-й книги) полезно знать, как выглядела книга в Древнем риме. Папирусный свиток находился в «обложке» — футляре из раскрашенной кожи. Красителями служили раститель ные соки, смешанные с молоком и прокипячённые для прочности. на торце футляра красной краской наносились имя автора и название книги. Для защиты от книжного червя папирус покрывали плёнкой кедрового масла. Концы стержня, на который на кручивался свиток, загибались наподобие рогов.

«ноЧное ПрАЗДнество венерЫ» (IV век н.э.?) PERVIGILIUM VENERIS Cras amet qui nunquam amavit quique amavit cras amet!

Ver novum: ver iam canorum: ver renatus orbis est!

Vere concordant amores, vere nubunt alites Et nemus comam resolvit de maritis imbribus:

Cras amorum copulatrix inter umbras arborum Implicat casa virentis de flagello myrteo, Cras Dione iura dicit fulta sublimi throno.

Cras amet qui nunquam amavit quique amavit cras amet!

Ipsa Nymphas diva luco iussit ire myrteo:

«Ite, Nymphae, posuit arma, feriatus est Amor:

Iussus est inermis ire, nudus ire iussus est, Non quid arcu neu sagitta neu quid igne laederet».

It puer comes puellis;

nec tamen credi potest Esse Amorem feruatum, si sagittas exuit;

Sed tamen, Nymphae, cavete, quod Cupido pulcher est:

Totus est in armis idem quando nudus est Amor.

Cras amet qui nunquam amavit quique amavit cras amet!

................................

Subter umbras cum maritis ecce balantum greges;

Iam loquaces ore rauco stagna cygni perstrepunt.

Iam canoras non tacere diva iussit alites:

Adssonat Terei puella subter umbram populi, Ut putes motus amoris ore dici musico Et neges queri sororem de marito barbaro.

Illa cantat: Nos tacemus? Quando ver venit meum?

Quando faciam uti chelidon vel tacere desinam?

Perdidi Masam tacendo nec me Phoebus respicit.

Sic Amyclas cum tacerent perdidit silentium.

Cras amet qui nunquam amavit quique amavit cras amet!

Завтра полюбит, кто ещё никогда не любил, и кто любил, полюбит завтра!

Новая весна, весна песен, мир, рождённый заново! Весною сходятся желания, со четаются браком птицы, роща распускает волосы под готовым излиться супружеским дождём. Завтра — в приюте, соединившем любовь, под зазеленевшей сенью деревьев, сплетутся миртовые венки, завтра Диона возвестит свой закон с высокого трона.

Завтра полюбит, кто ещё никогда не любил, и кто любил, полюбит завтра!

Божественная, она сама повелела нимфам итти в миртовую рощу: «Спешите, ним фы, Амур оставил своё оружие, он празднует с вами, ему приказано итти нагим, без лука и стрел, он безопасен, он не обожжёт вас огнём». Мальчик идёт, спутник девушек, и не поверишь, что это Амур празднующий, пока он не выпустит свои стрелы. Береги тесь же, нимфы, Купидон красив, но оружие при нём, хоть он и нагой.

Завтра полюбит, кто ещё никогда не любил, и кто любил, полюбит завтра!

................................

На тенистых полянах прячутся с супругами стада овец, и уже лебеди оглашают озёра хриплыми кликами, и звонкоголосым птицам богиня приказала не молчать. И де вушка, дочь фракийского народа, подпевает в тени, пойми, это волнение любви говорит о себе мелодичными устами, и не жалуйся на сестру супруга-варвара. Она поёт. А мы?

мы молчим? Когда придёт весна для меня? Когда, уподобясь ласточке, нарушу молча ние? Онемев, я потерял Музу, Аполлон отвёл от меня свой взор. Так Амиклы погубило их молчание.

Завтра полюбит, кто ещё никогда не любил, и кто любил, полюбит завтра!

остаётся загадкой, кто, где, когда сочинил этот шедевр поздней римской поэзии.

сто строк с повторяющимся заклинанием-рефреном («Завтра полюбит...»), язычес кая радость жизни, весенняя ночь, ожидание чего-то необыкновенного и тоска поэта, которому не дано разделить феерический праздник. лёгкие, уносящиеся стихи, тан цующий ритм, восьмистопный хорей.

Многочисленные попытки датировать Pervigilium мало что дали;

одно из вероят ных предположений — первая половина IV века. Эпоха начинающегося заката римс кого мира, время императоров Диоклетиана и Константина, время Авсония — круп нейшего латинского поэта поздней поры. но не он — автор «ночного празднества».

Мы помещаем зачин и концовку поэмы.

слово о ПолКУ иГореве (конец XII в.?) слово о ПлЪКУ иГорев, иГорЯ сЫнА свЯтЪ слАвлЯ, внУКА олЬГовА не лепо ли ны бяшетъ, братиe, начяти старыми словесы трудных повестий о пълку игорев‚ игоря святъславлича?

начати же ся тъй псни по былинам сего времени, а не по замышленiю бояню!

боянъ бо вщiй, аще кому хотяще пснь творити, то расткашется мыслию по древу, срым вълком по земли, шизым орлом подъ облакы.

Помняшетъ бо речь първыхъ временъ усобиц;

тогда пущашетъ 10 соколовъ на стадо лебедй, который дотечаше, то преди пснь пояше старому Ярославу, храброму Мстиславу иже зарза редедю пред плъки касожскыми, красному романови святъславличю.

боян же, братiе, не 10 соколовъ на стадо лебедй пущаше, нъ своя вщiа пръсты на струны въскладаше, они же сами княземъ славу рокотаху.

................................

на Дунаи Ярославнынъ гласъ слышитъ, зегзицею незнаема рано кычеть.

«Полечю, — рече. — зегзицею по Дунаеви, омочю бебрянъ рукавъ въ Каял рц, утру князю кровавыя его раны на жестоцмъ его тл».

Ярославна рано плачетъ въ Путивл на забрал аркучи:

«о втре втрило!

Чему, господине, насильно веши?

Чему мычеши хиновьскыя стрлкы на своею нетрудною крилцю на моея лады вои?

Мало ли ти бяшетъ гор подъ облакы вяти, лелючи корабли на син мор?

Чему, господине, мое веселие по ковылию развя?» Ярославна рано плачеть Путивлю городу на заборол, аркучи:

«о, Днепре словутицю!

ты пробилъ еси каменныя горы сквоз землю Половецкую, ты лелялъ еси на себ святославли насады до плъку Кобякова възлелй, господине, мою ладу къ мн, a быхъ не слала къ нему слезъ на море рано».

Ярославна рано плачетъ въ Путивл на забрал, аркучи:

«свтлое и тресвтлое слънце!

всмъ тепло и красно ecи!

Чему, господине, простре горячюю свою лучю на лад вои?

въ пол безводн жаждею имь лучи съпряже, тугою имъ тули затче».

Не начать ли нам, братья, старыми словами скорбную повесть о походе Игоревом, Игоря Святославича? Начаться же той песне по былям сего времени — не по измыш лению Бояна! Ведь Боян вещий, когда хотел сложить кому-нибудь песнь, то растекался мыслью по древу, серым волком рыскал по земле, сизым орлом парил под облаками.

Вспомнит усобицы первых времён — выпустит десять соколов на стаю лебедей. Кто первый домчится, тот и песнь поёт первым старому Ярославу, храброму Мстиславу, что зарезал Редедю перед касожскими полками, славному Роману Святославичу. Но, братья, Боян не 10 соколов пускал на стаю лебедей, а свои вещие персты возлагал на струны, и они сами князьям славу рокотали.

<…> На Дунае слышен голос Ярославны, рано кычет неведомой кукушкой: «Полечу ку кушкой по Дунаю, омочу бобровый рукав в реке Каяле, утру князю кровавые его раны на истерзанном его теле». Ярославна рано плачет в Путивле, на крепостной стене: «О ветер, ветрило! К чему, господин, веешь с такой силой, зачем мечешь на лёгких крыльях своих стрелы иноверцев на воинов моего любимого? Неужто тебе мало веять высоко под облаками, баюкая корабли на синем море? Зачем, господин, ты развеял моё счастье по ковылям?» Ярославна рано плачет в Путивле-городе, на крепостной стене: «О Днепр Славутич! Ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую. Ты нёс на себе кораб ли Святослава до Кобякова полчища. Взлелей, господин, моего любимого, доставь его ко мне, чтобы не проливала я рано слёз». Ярославна плачет в Путивле, на крепостной стене: «Светлое, трижды светлое солнце! Всем тепло и красно ты. Зачем, владыка, ты простерло горячие свои лучи на воинство моего любимого в безводном поле, иссушило тетивы их луков, заколодило колчаны?..» об открытии «слова о полку игореве» в рукописном сборнике произведений древнерусской литературы разных эпох (граф А.и. Мусин-Пушкин обнаружил его в Ярославле, в доме архиерея) первым сообщил херасков и следом за ним Карамзин, в октябре 1797 года в гамбургском журнале «северный Зритель». в 1800 г. рукопись XVI века была опубликована под названием «ироическая песнь о походе на половцов удельного князя новагорода-северского игоря святославича, писанная старинным руским языком в исходе XII столетия». во время нашествия наполеона в 1812 г. дом Мусина в Москве, где хранилась рукопись, сгорел, осталась единственная копия, вы полненная для царицы, уцелело также несколько первопечатных экземпляров.

высокая поэтическая культура не может не иметь за собою традиции. одно их двух: либо памятник создан позже, либо перед нами вершина потонувшего матери ка — целого пласта исчезнувшей придворно-рыцарской литературы Киевской руси.

хочется думать, что возвышенно-эпический и одновременно глубоко личный рассказ о неудачном походе игоря с союзниками — братом, сыном и племянником — весной 1185 г. против половцев, о разгроме и пленении князей и побеге игоря из плена на писан современником, быть может, участником событий;

как известно, этот взгляд подвергнут сомнению. Я оставляю в стороне неоконченный спор о датировке: про нзительный лиризм, красота и величие «слова» не меняются от того, будем ли мы считать его памятником домонгольского времени или позднейших веков.

Здесь приведёны зачин и плач Ярославны.

вАлЬтер Фон Дер ФоГелЬвеЙДе (ок. 1170—1230) WALTHER VON DER VOGELWEIDE Under der linden Under der linden an der heide, d unser zweien bette was, d mugt ir vinden schne beide gebrochen bluomen unde gras, vor dem walde in einem tal, tandaradei, schne sanc diu nahtegal.

Ich kam gegangen zuo der ouwe:

d was mn vriedel komen.

d wart ich enpfangen, hre frouwe, daz ich bin slic iemer m.

kust er mich? wol tsentstunt:

tandaradei, seht wie rt mir ist der munt.

D het er gemachet als rche von bluomen eine bettestat.

des wirt noch gelachet innecliche kumt iemen an daz selbe pfat.

b den rosen er wol mac, tandaradei, merken w mirz houbet lac.

Daz er b mir lge, wessez iemen (nu enwelle got!), s schamt ich mich.

wes er mit mir pflge, niemer niemen bevinde daz, wan er und ich, und ein kleinez vogelln:

tandaradei, daz mac wol getriuwe sn.

Под липой Под липой в поле, где мы лежали вдвоём, вы можете найти место, где мы смяли траву и цветы, а в лесу, из лощины — тандарадай! — так чудно пел соловей.

Я пришла на луг — мой любимый был уже там. Как он меня встретил — словно я важная госпожа! Счастливая я навеки. Целовал ли он меня? Наверное, тысячу часов подряд — тандарадай! — взгляните, как алеет мой рот.

Он постлал для меня пышное ложе из цветов. Кто пройдёт по этой тропке, от души рассмеётся. Увидит: там, где розы — тандарадай! — лежала моя голова.

Как он остался со мной — если бы кто об этом узнал (упаси Бог!), мне было бы так стыдно. Никто, никто пускай не узнает — только я и он, да ещё малая птаха — тандара дай! — но она-то не проболтается.

Датированная ноябрём 1203 года латинская грамота удостоверяет, что епис коп Пассауский вольфгер распорядился выдать «певцу из Фогельвейде» (cantor de Vogelweide) пять шиллингов, довольно значительную для того времени сумму, на приобретение шубы. таков единственный прижизненный документ, который пря мо относится к великому миннезингеру. сведения о вальтере скудны. он родился в нижней Австрии или в баварии, в обедневшей дворянской семье, вёл скитальческую жизнь, кочуя от одного феодального двора к другому, не остался в стороне от полити ческих и военных событий своего времени, встречался, а может быть, и дружил с дру гим знаменитым поэтом — вольфрамом фон Эшенбахом. некоторое время состоял воспитателем при сыне Фридриха I I Гогенштауфена и получил от императора в по дарок небольшое владение возле вюрцбурга. в вюрцбурге показывают его надгробье, рядом с именем стоит слово miles — воин, рыцарь.

стихотворение, написанное на средневерхненемецком языке — литературном языке германского средневековья, в ритме, который может напомнить австрийский лендлер, исполнялось под аккомпанимент струнного инструмента. изысканная фор ма (тройная перекрестная рифмовка с рефреном) указывает на принадлежность к придворной, куртуазной поэзии. вместе с тем перед нами совершенно особый, единс твенный случай в лирической поэзии эпохи: стихотворение написано от имени жен щины и притом женщины низкого звания. Эротическое, но не фривольное, не стыд ливо-манерное, напротив — открытое, полное жизни, лукавое и наивное.

ЖоАКен Дю белле (1525—1560) JOACHIM DU BELLAY Las, o est maintenant ce mespris de Fortune?

O est ce coeur vainqueur de toute adversit?

Cest honneste dsir de limmortalit Et ceste honneste flamme au peuple non commune?

O sont ces doulx plaisirs, quau soir sous la nuit brune Les Muses me donnoient, alors quen libert Dessus le verd tapy dun rivage esquart Je les menois danser aux rayons de la Lune?

Maintenant la Fortune est maistresse de moi, Et mon coeur qui soulait estre maistre de soi, Est serf de mille maulx et regrets qui mennuient.

De la postrit je nai plus de souci.

Cette divine ardeur, je ne lai plus aussi, Et les Muses, de moi, comme tranges, senfuient.

Увы, где ныне презрение к судьбе, где это сердце, что побеждало враждебные козни? Эта благородная жажда бессмертия, благородный пыл вдохновения, чуждый толпе?

Где наслаждение, которое музы дарили мне в сумерках ночи, когда в уединении, на свободе, я вёл их хоровод в лучах луны, на отдалённом берегу?

Теперь я покорился судьбе, моё сердце, что привыкло слушать только себя, — раб несчётных бед и докучливых сожалений.

Мне уже всё равно, что скажут потомки, угас божественный пламень, и музы сто ронятся меня, как чужие.

Дю белле был отпрыском весьма известного дворянского рода, уроженцем про винции Анжу;

в 25 лет, приехав в Париж, познакомился с ронсаром и вместе с ним стал зачинателем Плеяды: написал задиристое «изложение намерений» — манифест группы. с дядей или кузеном — кардиналом и епископом Парижа отправился с дип ломатическим поручением короля к папскому двору, но карьеры не сделал, в италии чувствовал себя изгнанником, а вернувшись в Париж, остался не у дел. Годами ничего не писал, затем выпустил сборник сонетов «сожаления», возможно, написанный ещё в риме, — лучшее из немногого, что он оставил. Дю белле усвоил французской поэзии сонетную форму. из книги «сожаления» взят и сонет-элегия «Las, o est maintenant...», вошедший в хрестоматии — и не зря.

Дю белле был несчастливым, неприкаянным человеком, который всю жизнь страдал от своего трудного характера, словно желая собственным примером подтвер дить слова Горация: genus irritabile vatum (раздражительное племя поэтов). самолю бивый, ранимый, подверженный приступам гнева и отчаяния, часто хворал, страдал прогрессирующей глухотой. инсульт и смерть в 35 лет.

УилЬЯМ ШеКсПир (1564—1616) WILLIAM SHAKESPEARE Sonnet LXVI Tired with all these, for restful death I cry, As, to behold desert a beggar born, And needy nothing trimmd in jollity, And purest faith unhappily forsworn, And guilded honour shamefully misplaced, And maiden virtue rudely strumpeted, And right perfection wrongfully disgraced, And strength by limping sway disabled, And art made tongue-tied by authority, And folly doctor-like controlling skill, And simple truth miscalld simplicity, And captive good attending captain ill:

Tired with all these, from these would I be gone, Save that, to die, I leave my love alone.

Сонет Устав от всего, я жажду покоя и зову смерть, несущую успокоение, словно родив шийся нищим, перед которым — пустыня, когда жалкое ничтожество наслаждается жизнью, и самая преданная вера жестоко поругана, и бесстыдно попрана честь, и рас топтано целомудрие, и оболгана справедливость, и стойкость духа сломила ублюдочная власть, и начальство заткнуло рот искусству, и мнимая учёность даёт указания уму, и очевидную истину объявляют глупостью, и связанная добродетель ожидает решения своей участи от безумца.

Устав от всего этого, я бежал бы отсюда, если бы не пришлось оставить одно мою любовь.

Шекспир родился, окончил местную латинскую школу и обзавёлся семьёй в стретфорде-на-Эвоне, графство Уорвикшир, где показывают его дом. в 1586 году покинул город с труппой странствующих комедиантов, прибыл в лондон, где стал драматургом, режиссёром и актёром (на второстепенных ролях) театра «Глобус»;

его вещи ставились и при дворе, труппа пользовалась покровительством королевы. хотя современники едва ли могли оценить в полной мере значение Шекспира, он уже при жизни был признан первым драматическим поэтом своего времени;

поэмы и сонеты остались в тени. около 1611 г. вернулся на родину. Попытки приписать шекспировс кие пьесы другим лицам — Фр. бэкону, Марло, шестому графу Дерби, семнадцатому графу оксфордскому и т.д. — остались безуспешными.

До сих пор сонеты привлекают внимание главным образом потому, что они при надлежат Шекспиру. и всё же редкое стихотворение звучало в годы нашей юности так актуально, как сонет 66 (найдя в бумагах составителя русский перевод, следователь госбезопасности счёл его собственным произведением подследственного). впрочем, как все сонеты Шекспира, оно не поддаётся однозначному переводу. Замечательные переложения Маршака маскируют адресата: значительная часть сонетов обращена не к женщине, а к мужчине. возможно, это был лорд саутгемптон, хотя неясно, что здесь может служить биографическим источником, а что является данью поэтической моде и условности.

«суровый Дант не презирал сонета...» (Пушкин). строгая форма итальянского сонета довольно скоро была расшатана. так называемый английский сонет сохраняет каноническое число строк — 14, которые состоят из трёх катренов и заключительного дистиха. сто пятьдесят четыре сонета были опубликованы при жизни Шекспира, в 1609 году.

ГАвриил роМАновиЧ ДерЖАвин (1743—1816) река времён в своём стремленьи Уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей.

А если что и остаётся Чрез звуки лиры и трубы, то вечности жерлом пожрётся и общей не уйдёт судьбы!

Жизнь Державина, самого крупного поэта русского восемнадцатого века, отчёт ливо делится на две половины. Державин происходил из обедневших дворян Казанс кого губернии. Учился в немецкой школе в оренбурге, затем в только что основанной Казанской гимназии;

не окончив её, 19-ти лет, по рекомендации графа Шувалова был принят в гвардейский Преображенский полк, где добрых десять лет тянул солдатскую лямку, «ел хлеб с водою и марал стихи». Заработал первый офицерский чин, участ вовал в подавлении пугачёвского восстания и был награждён тремястами крепостных душ. в 1777 г. вышел в отставку, получил место чиновника в сенате.

слава Державина началась в 1782 году, после того как княгиня Дашкова опуб ликовала в своём журнале оду «Фелица». Публику восхитили лёгкие ямбы, строфы с искусным переплетением рифм, смелое соединение торжественного и обыденного слога, смесь панегирика и сатиры;

при дворе кое-кто сдвинул брови. ода обращена к восточной царевне, героине сочинённой царицей екатериной «сказки о царевиче хлоре», сам поэт (который был дальним потомком татарского мурзы, прибывшего в Москву при василии тёмном) скрылся под маской придворного;

вся эта игра была достаточно прозрачной. Державин был принят императрицей, получил в подарок золотую табакерку, несколько времени спустя стал олонецким, а затем тамбовским губернатором, состоял секретарём царского кабинета;

при Александре I был короткое время министром юстиции.

Державин был резкий, независимый человек, больших богатств накопить не су мел, однажды сочинил для себя такую эпитафию: «Здесь лежит Державин, который поддерживал правосудие;

но, подавленный неправдою, пал, защищая законы».

восьмистишие — начало неоконченного стихотворения — написано за два дня до смерти. Это его последние строки.

в имени Державина слышится слово «ржавый», и оно напоминает о державе.

иоГАнн волЬФГАнГ фон ГЁте (1749—1832) JOHANN WOLFGANG von GOETHE West-stlicher Divan, Mohanni Nameh — Buch des Sngers Selige Sehnsucht Sagt es niemand, nur den Weisen, Weil die Menge gleich verhhnet, Das Lebendge will ich preisen, Das nach Flammentod sich sehnet.

In der Liebesnchte Khlung, Die dich zeugte, wo du zeugtest, berfllt dich fremde Fhlung, Wenn die stille Kerze leuchtet.

Nicht mehr bleibest du umfangen In der Finsternis Beschattung, Und dich reiet neu Verlangen Auf zu hherer Begattung.

Keine Ferne macht dich schwierig.

Kommst geflogen und gebannt, Und zuletzt, des Lichts begierig, Dist du, Schmetterling, verbrannt.

Und solang du das nicht hast, Dieses: Stirb und Werde!

Bist du nur ein trber Gast Auf der dunklen Erde.

Из «Западно-восточного Дивана» (Книга певца) Блаженное стремленье Никому это не говорите, только мудрым;

ибо толпа тотчас осыпет вас насмешка ми. Хочу восславить живое, что страстно тянется к пламенной смерти.

В остывающем жаре любовных ночей, когда тебя зачали и когда ты зачинал, когда светит молчаливая свеча, тебя охватывает чуждое чувство.

Ты больше не объят покровом темноты, и желание вновь возносит тебя ввысь, к новому оплодотворению.

Никакая даль тебе не помеха, ты летишь, ты зачарован, и, наконец, изнемогая в жажде света, ты, бабочка, сгораешь.

И до тех пор, пока у тебя этого нет, этого умри и стань сызнова, ты всего лишь пе чальный гость на тёмной земле.

Замечание борхеса о том, что великие национальные поэты обыкновенно не воплощают того, что называется национальным характером, можно было бы подкре пить ссылкой на Пушкина, пожалуй, и на Гёте. оба — современники, обоих роднит универсализм: целая литература в одном человеке. У Гёте впервые встречается выра жение «мировая литература» (Weltliteratur);

с Пушкиным сознание открытости миру вошло в русскую культуру.

рождению Гёте, по его словам («Поэзия и правда»), сопутствовала счастливая констелляция: юпитер и венера «дружелюбно взирали» на солнце, стоявшее в со звездии Девы, а недобрая планета — сатурн — вела себя индиферентно. но роды были тяжёлыми, ребёнок, родившийся в глубокой асфиксии, был сочтён мёртвым, как вдруг бабушка, хлопотавшая возле 18-летней родильницы, случайно заметила, что он дышит. Гёте прожил 82 года. он был уроженцем Франкфурта, по примеру отца стал юристом. в сентябре 1775 г. Карл Август, молодой — примерно одних лет с Гёте — герцог саксен-веймар-Эйзенахский, пригласил поэта на службу в своё ма ленькое государство в тюрингии. Гёте стал тайным советником и министром, факти ческим правителем страны, товарищем и в известной мере воспитателем несколько легкомысленного монарха, был возведён в дворянство, дружил с Шиллером, с вилан дом, прожил в веймаре, где тогда было 6 тысяч жителей, с небольшими перерывами (бегство в италию в 1786—88 гг.) до самой смерти.

Гете был невысокого роста, с большими тёмными глазами, в юности очень кра сив, страстно-мечтателен, в старости величествен и всю жизнь влюбчив. образованный человек должен знать увлечения Гёте, заметил томас Манн. Фридерику брион Гёте увидел в доме её отца, пастора в сезенгейме, с лили Шёнеман был обручен во Франк фурте, Шарлотта буфф стала прототипом героини «страданий юного вертера», вей марская придворная дама Шарлотта фон Штейн — предмет многолетней платони ческой любви, супруга франкфуртского банкира Марианна фон виллемер — Зулейка «Западно-восточного Дивана», юную вильгельмину Герцлиб поэт воспел накануне своего шестидесятилетия. семидесяти с лишним лет, в Мариенбаде он влюбился в 17-летнюю Ульрику софи фон левецов, посватался, предложение было отвергнуто;

Ульрика дожила старой девой до 95 лет.

в веймаре, в 1788 г. началась связь Гёте с Кристианой вульпиус, девушкой из цветочного магазина;

общество было шокировано, когда он поселил её сначала в са довом домике, а затем у себя. во время нашествия наполеона французские солда ты разграбили веймар, Кристиана храбро отстояла от мародёров дом Гёте, а может быть, и спасла ему жизнь;

после этого он женился на ней — и пережил Кристиану на шестнадцать лет.

стихи написаны четырёхстопным хореем — излюбленным размером немецкой поэзии XIX века, с заголовком, где оба слова начинаются с одинаковых звуков (Stabreim;

ср. в русской поэзии: «снится блаженный брег»). Зигзаг рифмовки: в предпоследней строфе женские окончания сменяются мужскими. Задумчивость уступает место апо диктической убеждённости.

иоГАнн КристиАн ФриДрих ГЁлЬДерлин (1770—1843) JOHANN CHRISTIAN FRIEDRICH HLDERLIN Rousseau Wie eng begrenzt ist unsere Tageszeit.

Du warst und sahst und stauntest, schon Abend ists, Nun schlafe, wo unendlich ferne Ziehen vorber der Vlker Jahre.

Und mancher siehet ber die eigene Zeit, Ihm zeigt ein Gott ins Freie, doch sehnend stehst Am Ufer du, ein rgernis den Deinen, ein Schatten, und liebst sie nimmer, Und jene, die du nennst, die Verheienen, Wo sind die Neuen, da du an Freundeshand Erwarmst, wo nahn sie, da du einmal, Einsame Rede, verhehmlich seiest?

Klanglos ists, armer Mann, in der Halle dir, Und gleich den Unbegrabenen, irrest du Unstet und suchest Ruh, und niemand Wei den beschiedenen Weg zu weisen.

Sei denn zufrieden! <...> der Baum entwchst Dem heimatlichen Boden, aber es sinken ihm Die liebenden, die jugendlichen Arme, und trauernd neigt er sein Haupt.

Des Lebens berflu, das Unendliche, Das um ihn <...> und dmmert, er fat es nie.

Doch lebts in ihm und gegenwrtig, Wrmend und wirkend, die Frucht entquillt ihm.

Du hast gelebt! <...> Auch dir, auch dir Erfreuet die ferne Sonne das Haupt, Und Strahlen aus der schnern Zeit. Es Haben die Boten dein Herz gefunden.

Vernommen hast du die, verstanden die Sprache der Fremdlinge, Gedeutet ihre Seele! Dem Sehnenden war Der Wink genug, und Winke sind Von alters her die Sprache der Gtter.

Und wunderbar, als htte von Anbeginn Des Menschen Geist das Werden und Wirken all, Des Lebens Weise schon erfahren, Kennt er im ersten Zeichen Vollendetes schon, Und fliegt, der khne Geist, wie Adler den Gewittern, weissagend seinen Kommenden Gttern voraus.

Руссо Как тесны пределы нашего дня. Ты был, видел, дивился, и вот уже вечер. Теперь спи — там, где бесконечно далеко тянутся мимо годы народов.

А кое-кто видит дальше собственного времени. Некий Бог указует ему на про стор, — и ты стоишь, тоскуя, на берегу, докука ближним, тень, и более никогда их не любишь.

А те, чьи имена ты произносишь, словно обеты, где же эти новые, чтобы прилас кать их дружеской рукою, откуда явятся они, чтобы ты, одинокая речь, нашла отклик?

Ни звука тебе в ответ, бедняга, под сводами, и, подобно непогребённым, ты блуж даешь, не зная куда податься, ища покоя, никто не умеет указать уготованного пути.

Будь же доволен! [...] из родимой почвы произрастает дерево, но юные любящие руки опускаются у него, и печально склоняет оно главу.

Никогда оно не охватит преизбыток жизни, бесконечность, что окружает его [...] и меркнет, и всё-таки живёт в нём, согревает, действует и в должное время исторгает из него плод.

Ты жил! [...] и тебе тоже, тебе тоже греет голову далёкое солнце — лучи прекрас нейшего времени. Вестники отыскали твоё сердце.

Ты им внял, ты понял язык чужестранцев, истолковал их душу! Взыскующему до вольно было знака, а знаки — от века язык богов.

И чудно, словно с самого начала дух человека уже изведал всякое становленье и действие, и мудрость жизни, [···] он угадывает по первому признаку то, что свершится, и парит, отважный дух, как орёл в грозах, и пророчит, предвосхищая своих грядущих богов.

«бедный Гёльдерлин! он находится на иждивении у столяра, который о нём заботится, гуляет с ним, сторожит его, насколько это необходимо. он не буйствует, только не следует доверять всему, что приходит ему в голову: он говорит, говорит, воображает, что окружён восхищёнными посетителями, спорит с ними, выслушивает их возражения и опровергает их с необыкновенной живостью, ссылается на великие произведения, которые он написал или собирается написать. и при этом вся его эру диция, знание языков, осведомлённость в античной культуре — всё при нём... Говорят, причина его помешательства — ужасное происшествие во Франкфурте...» (Фарнгаген фон Энзе, 1808).

Гёльдерлин происходил из маленького городка в вюртемберге, родился в небо гатой семье, рано потерял отца, а затем и отчима, учился в старинном тюбингенском «штифте» — училище евангелической теологии, одновременно с Гегелем и Шеллин гом. в 1796 году стал домашним учителем в семье франкфуртского банкира Гонтара и влюбился в жену банкира сюзетту — Диотиму его стихов и романа «Гиперион»..

Увлечение превратилось в великую любовь его жизни, вышло за пределы платоничес кого обожания, получило огласку;

осенью 1798 года Гёльдерлин покинул Франкфурт.

скитался по Германии;

некоторое время встречались тайком. в 1802 году сюзетта Гон тар умерла. Признаки психического заболевания появились у Гёльдерлина в возрасте 32 лет;

всю вторую половину жизни он находился на попечении семьи столяра Цим мера в тюбингене;

комната в круглой башне над неккаром, где жил больной, сохра нилась до их пор.

бльшая часть произведений Гёльдерлина, одновременно классика и романтика, стала известна после его смерти. они не вызвали большого интереса, значение Гёль дерлина было осознано лишь в следующем веке. особая, дразнящая и непонятная красота его творений, тёмный символический язык, загадочная глубина и многосмыс ленность предвосхищают «Дуинские элегии» рильке и позднего Целана.

«только незавершенные, а значит, незавершимые вещи, — сказал Чоран, — за ставляют задумываться о сути искусства». ода «руссо» (не напрямую отсылающая к мыслителю, почитателем которого Гёльдерлин стал ещё в годы учёбы в тюбингене;

гораздо больше в ней говорится о самом поэте), как многое в рукописях Гёльдерлина, осталась в виде наброска;

лакуны обозначены многоточием. Алкеева строфа.

новАлис (1772—1801) NOVALIS Lobt doch unsre stillen Feste, Unsre Grten, unsre Zimmer, Das bequeme Hausgerte, Unser Hab und Gut.

Tglich kommen neue Gste, Diese frh, die andern spte, Auf den weiten Herden immer Lodert frische Lebensglut.

Tausend zierliche Gefe, Einst betaut mit tausend Trnen, Goldne Ringe, Sporen, Schwerter Sind in unserm Schatz.

Viel Kleinodien und Juwelen Wissen wir in dunklen Hhlen, Keiner kann den Reichtum zhlen, Zhlt er auch ohn’ Unterla.

Kinder der Vergangenheiten, Helden aus den grauen Zeiten, Der Gestirne Riesengeister Wunderlich gesellt, Holde Frauen, ernste Meister, Kinder und verlebte Greise Sitzen hier in Einem Kreise, Wohnen in der alten Welt.

Keiner wird sich je beschweren, Keiner wnschen fortzugehen, Wer an unsern vollen Tischen Einmal frhlich sa.

Klagen sind nicht mehr zu hren, Keine Wunden mehr zu sehen, Keine Trne abzuwischen;

Ewig luft das Stundenglas.

Teif gerhrt von heil’ger Gte Und versenkt in sel’ges Schauen, Steht der Himmel im Gemte, Wolkenloses Blau.

Lange fliegende Gewande Trugen uns durch Frhlingsauen, Und es weht in diesem Lande Nie ein Lftchen kalt und rauh.

Ser Reiz der Mitternchte, Stiller Kreis geheimer Mchte, Wollust rtselhafter Spiele, Wir nur kennen euch.

Wir nur sind am hohen Ziele, Bald in Strom uns zu ergieen, Dann in Tropfen zu zerflieen Und zu nippen auch zugleich.

Uns ward erst die Liebe Leben, Innig wie die Elemente Mischen wir des Daseins Fluten.

Brausend Herz mit Herz.

Lstern scheiden sich die Fluten, Denn der Kampf der Elemente Ist der Liebe hchstes Leben Und des Herzens eignes Herz.

Leiser Wnsche ses Plaudern Hren wir allein, und schauen Immerdar in sel’ge Augen, Schmecken nichts als Mund und Ku.

Alles was wir nur berhren Wird zu heien Balsamfrchten, Wird zu weichen zarten Brsten Opfer khner Lust.

Immer wchst und blht Verlangen, Am Geliebten festzuhalten, Ihn im Innern zu empfangen, Eins mit ihm zu sein, Seinem Durste nicht zu wehren, Sich in Wechsel zu verzehren, Von einander sich zu nhren, Von einander nur allein.

So in Lieb’ und hoher Wollust Sind wir immerdar versunken, Seit der wilde trbe Funken Jener Welt erlosch, Seit der Hgel sich geschlossen Und der Scheiterhaufen sprhte, Und dem schauernden Gemte Nun das Erdgesicht zerflo.

Zauber der Erinnerungen, Heil’ger Wehmut ser Schauer Haben innig uns durchklungen, Khlen unsre Glut.

Wunden gibt’s, die ewig schmerzen, Eine gttlich tiefe Trauer Wohnt in unser allen Herzen, Lst uns auf in Eine Flut.

Und in dieser Flut ergieen Wir uns auf geheime Weise In den Ozean des Lebens Tief in Gott hinein.

Und aus seinem Herzen flieen Wir zurck zu unserm Kreise, Und der Geist des hchsten Strebens Taucht in unsre Wirbel ein.

Schttelt eure goldnen Ketten Mit Smaragden und Rubinen, Und die blanken saubern Spangen — Blitz ung Klang zugleich.

Aus des feuchten Abgrunds Betten, Aus den Grbern und Ruinen, Himmelsrosen auf den Wangen, Schwebt ins bunte Fabelreich.

Knnen doch die Menschen wissen, Unsre knftigen Genossen, Da bei allen ihren Freuden Wir geschftig sind, Jauchzend wrden sie verscheiden, Gern das bleiche Dasein missen — O! die Zeit ist bald verflossen, Komm‚ Geliebte‚ doch geschwind.

Helft uns nur den Erdgeist binden, Lernt den Sinn des Todes fassen Und das Wort des Lebens finden;

Einmal kehrt euch um.

Deine Macht mu bald verschwinden, Dein erborgtes Licht verblassen:

Werden dich in kurzem binden, Erdgeist, deine Zeit ist um.

Воздайте же хвалу нашим тихим праздникам, нашим садам, нашим жилищам, удоб ной утвари, всему нашему добру. Каждый день приходят новые гости — одни раньше, другие позже. На далёких полянах возгораются снова и снова огни жизни.

Тысячи изукрашенных сосудов, некогда орошённых тысячами слёз, золотые перстни, шпоры, мечи — наше сокровище, немало драгоценных камней и украшений мы прячем в наших тёмных пещерах, никому не счесть наших богатств, сколько ни старайся.

Дети минувших времён, герои седой древности, духи-великаны созвездий, на удивление мы все вместе, прелестные женщины, строгие наставники, дети и согбенные старики сидят здесь единым кружком, жительствуют в стародавнем мире.

Никто не пожалуется, никому не захочется уйти, — никому, кто сидел однажды, радуясь, за щедрыми нашими столами. Не слышно стонов, не видно ран, и не у кого ути рать слёзы. Вечно ходит из рук в руки заздравная чаша.

Потрясённое святой добротой, погрузившись в блаженное созерцание, небо над нами исполнено тех же чувств — безоблачная синь. Длинные, веющие одежды несут нас сквозь угодья весны. Ни единого жесткого, холодного дуновения на бывает в этой стране.

Сладкая чара полуночи, тихий круг тайных сил, сладострастье тайных игр, лишь мы вас знаем. Лишь мы у высокой цели — то вливаясь в поток, то дробясь каплями и впивая их заодно.

Только для нас любовь стала жизнью, мы вошли в неё, как в первозданные стихии, мы мешаем струи бытия, в пене сливаем сердце с сердцем. Страстно расходятся эти по токи, ибо спор стихий есть высшая жизнь любви и сердце самого сердца.

Сладкий лепет неслышных желаний слышим мы одни и вперяем друг в друга за чарованные очи. Ни с чем не сравнится вкус рта и поцелуя. Всё, чего мы едва коснёмся, становится жаркими бальзамическими плодами, становится нежной, податливой гру дью — жертвой отважной страсти.

Вечно растёт и цветёт влеченье прижаться к возлюбленному, принять его внутрь, быть одно с ним, не противиться его жажде, растопиться в ответ, насыщаться друг дру гом — только друг другом.

Так мы навсегда погружены в любовь и высокое сладострастие с той поры, как угасла дикая, сумрачная искра прежнего мира. С той поры, как сомкнулся холм, взвил ся искрами погребальный костёр и лик земли растёкся, исчез перед содрогнувшейся душой.

Магия воспоминаний, сладкая дрожь священной скорби прозвенели в нас, охла дили наш жар. Есть раны, что вечно болят. Божественная, глубокая печаль живёт в сер дце у всех нас, растворяет, вбирает нас в единый поток.

И с этим потоком мы тайно изливаемся в океан жизни, в Бога, а из его сердца течём назад в наш круг. И дух высочайшего порыва пронизывает наш круговорот.

Потрясайте же золотыми цепями в изумрудах и рубинах, вскиньте сверкающие браслеты, — молния и звон. Из постелей влажной бездны, из могил и руин, с небесным румянцем на щеках, воспарите в многоцветное сказочное царство.

Пусть узнают люди, наши будущие товарищи, что мы готовим здесь для них все их радости. Они уйдут, ликуя, расстанутся с бледным существованием. О, как быстро протекло время, приди, любимая, поторопись!

Только помогите нам усмирить Духа земли, научитесь понимать смысл смерти, найти слово жизни;

обернитесь. Скоро не будет твоей власти, твой заёмный свет по меркнет, скоро одолеем тебя, Дух земли, — твое время прошло.

Густые длинные локоны, чистый лоб, узкий подбородок, большие глаза, устрем лённые в пространство или, пожалуй, внутрь себя, нечто лунное и девическое во всём облике, — единственный дошедший до нас портрет гениального романтика Георга Филиппа Фридриха фон Гарденберга. латинский псевдоним, который он перенял от одного из предков, буквально означает поле, готовое для вспашки, в переносном смыс ле — новый, обновлённый. новалис изучал в иене и лейпциге гуманитарные науки, занимался физикой, геологией, горным делом, стал инспектором саксонских соляных копей.

в записях новалиса — его знаменитых фрагментах — встречается фраза: «Пер вый поцелуй — начало философии». Два события определили его судьбу: знакомс тво с учением Фихте и любовь к 12-летней софи фон Кюн. об этой девочке известно немного;

то, что известно, ничего общего с философией не имеет. состоялось тай ное обручение. софи посылала новалису неуклюжие письма с орфографическими ошибками. она заболела, была трижды оперирована (по-видимому, туберкулёзный натёчник) и пятнадцати лет скончалась. от туберкулёза погиб и новалис. в феврале 1801 года он ещё строит планы продолжения «Генриха фон офтердингена», романа о Голубом цветке, говорит о «великолепных стихотворениях и песнях», которые собира ется написать;

в марте умирает, не дожив до 29 лет.

строфы с прихотливой четверной рифмовкой, завораживающие своей музыкой, насыщенные экзальтированной и весьма смелой эротикой, были обнаружены в на бросках второй, заключительной части «офтердингена». о возможном содержании второй части сообщил людвиг тик, старший представитель кружка иенских роман тиков. в рукописных материалах к роману говорится о монастыре, очередном приюте странствующего героя. слышится далёкое пение братьев. но это не живые монахи, а мир мёртвых.

ДЖон Китс (1795-1821) JOHN KEATS To Sleep O soft embalmer of the still midnight, Shutting, with careful fingers and benign, Our gloom-pleased eyes, embowered from the light, Enshaded in forgetfilness divine:

O soothest Sleep! if so it please thee, close In midst of this thine hymn, my willing eyes, Or wait the Amen, ere the poppy throws Around my bed its lulling charities.

Then save me, or the passed day will shine Upon my pillow, breeding many woes;

Save me from curious conscience, that still hoards Its strength for darkness, burrowing like the mole;

Turn the key deftly in the oiled wards, And seal the hushed casket of my soul.

К сну Нежно бальзамирующий в тихой полночи, заботливыми перстами, благословени ем закрывающий нам глаза — избранники бед, что насытились светом и погрузились в сумрак божественного забвения, о, великий утешитель — Сон, сомкни, если тебе это угодно, мои глаза, готовые подчиниться, посреди этого гимна тебе или дождись, когда я окончу молитву, прежде чем мак убаюкает меня в моей колыбели. Спаси же меня, не то минувший день блеснёт на моей подушке, умножая невзгоды, спаси меня от пытливой совести, что тайно копит силу к приходу тьмы и подкрадывается, роя ходы, как крот.

Поскорей поверни ключ в скважине, смазанной маслом, и замкни ночной ларец моей души.

Китс потерял восьмилетним ребёнком отца, подростком лишился матери, бросил школу, был учеником у военного хирурга, позднее сам врачевал в госпитале. Дружил с Шелли, восхищался вордсвортом. Поэма «Эндимион», давно ставшая хрестоматийной, подверглась яростному разносу, который, возможно, приблизил его конец.

летом 1818 г. хрупкий и болезненный Китс предпринял изнурительный поход пешком по британскому озёрному краю и шотладскому нагорью, вернувшись, застал при смерти своего брата;

вспышка семейной болезни — туберкулёза — заставила его искать исцеления в италии;

там он и умер.

Угасший в двадцать пять лет Китс — модельный образ английского романтизма, как новалис — немецкого. Душа, которая мечется между красотой земного мира и му чительным переживанием человеческого удела, между предчувствием смерти и созна нием своего бессмертия в искусстве, между действительностью и сном. Конфликт этики и эстетики — вечная коллизия литературы, — по-видимому, завершается победой эсте тики: поэт чувствует себя свободным от каких бы то ни было гражданских, идеологичес ких и даже моральных обязательств. истина воображения (truth of imagination) — вот высшая инстанция. Красота — последнее откровение истины.

За немногими исключениями (к которым нужно отнести покорившую европейс кий мир фигуру лорда байрона), английская поэзия оказалась менее близка русским поэтам и читателям, чем немецкая и французская. Давно и неплохо переложенный на русский язык, Китс всё же не стал популярен в россии. Ахматова, любившая Кит са, цитирует сонет «К сну» (английский заголовок намеренно звучит и как глагол:

«спать») во второй части «Поэмы без героя»: «А ведь сон — это тоже вещица, soft embalmer, синяя Птица...».

КАрл АвГУст ГеорГ МАКсиМилиАн фон ПлАтен-ГАллерМюнДе (1796—1835) KARL AUGUST GEORG MAXIMILIAN von PLATEN-HALLERMUENDE Tristan Wer die Schnheit angeschaut mit Augen, Ist dem Tode schon anheimgegeben, Wird fr keinen Dienst der Erde taugen, Und doch wird er vor dem Tode beben, Wer die Schnheit angeschaut mit Augen!

Ewig wahrt fr ihn der Schmerz der Liebe, Denn ein Tor nur kann auf Erden hoffen, Zu gengen einem solchen Triebe:

Wen der Pfeil des Schnen je getroffen, Ewig wahrt fr ihn der Schmerz der Liebe.

Ach, er mchte wie ein Quell versiechen, Jedem Hauch der Luft ein Gift entsaugen Und den Tod aus jeder Blume riechen, Wer die Schnheit angeschaut mit Augen, Ach, er mchte wie ein Quell versiechen!

Тристан Тот, кто видел воочью красоту, тот уже обречён смерти, не способен ни к какой земной службе, и всё же он будет, ожидая смерти, трепетать, — тот, кто видел воочью красоту.

Никогда не оставит его скорбь любви, ибо только глупец может надеяться на зем ле утолить такое вожделение;

тот, кого пронзила стрела красоты, — никогда не оставит его скорбь любви.

Ах, иссохнуть, как ручей, вот чего он хочет, всосать яд из всякого дуновения возду ха, вдохнуть смерть из каждого цветка, — иссохнуть, как ручей, вот чего он хочет!

в дневниках, найденных после смерти графа Платена, подробно рассказано о муках неразделённой любви к надменным, щеголеватым однокашникам по кадетско му корпусу и молодым офицерам, любви, которую он воспринимает как постыдную страсть и одновременно стилизует в духе античного культа эфебов.

обладатель громкого имени, Платен был всего лишь отпрыском обедневшей бо ковой линии рода;

его отец исполнял должность лесничего у маркграфа Ансбах-бай рейтского. Платен окончил кадетское училище в Мюнхене (где чувствовал себя «как в клетке»), короткое время был пажом при баварском дворе, в чине подпоручика учас твовал в походе союзных войск во Францию в последние месяцы империи наполео на, вышел в отставку и финал своей короткой жизни встретил вдали от ненавистного отечества, в любимой италии. он лежит в саду за оградой виллы ландолина в сира кузах.

Это был глубоко несчастный, одинокий и осмеянный (к чему приложил руку Гейне) человек с невзрачной, совсем непоэтической внешностью, всю жизнь скрывав ший и не сумевший скрыть свой гомосексуализм. Мастер строгой формы, которую он довёл до филигранности, эстет-мечтатель и пессимист, перекликающийся с Шопенга уэром (которого он совсем не знал), певец смертоносной красоты, что отчасти делает его предшественником родившегося на четверть столетия позже бодлера.

Генрих ГеЙне (1797—1856) HEINRICH HEINE Nun ist es Zeit, da ich mit Verstand Mich aller Torheit entled’ge;

Ich hab’ so lang als ein Komdiant Mit dir gespielt die Komdie.

Die prcht’gen Kulissen, sie waren bemalt Im hochromantischen Stile, Mein Rittermantel hat goldig gestrahlt, Ich fhlte die feinsten Gefhle.

Und nun ich mich gar suberlich Des tollen Tands entled’ge, Noch immer elend fhl’ ich mich, Als spielt’ ich noch immer Komdie.

Ach Gott! im Scherz und unbewut Sprach ich was ich gefhlet;

Ich hab’ mit dem Tod in der eignen Brust Den sterbenden Fechter gespielet.

Пора, наконец, взяться за ум, пора оставить эти глупости;

я так долго, словно ак тёр, разыгрывал перед тобой комедию.

Роскошные кулисы были размалёваны в истинно романтическом стиле, мой ры царский плащ отливал золотом, я был полон изысканнейших чувств.

И вот теперь я старательно отряхиваю от себя дурацкую мишуру, и всё ещё чувс твую себя несчастным, словно всё ещё играю комедию.

Боже мой! шутя и не сознавая этого, я говорил о том, что чувствовал на самом деле, я был ранен насмерть, а играл умирающего фехтовальщика.

Гейне был для многих поколений в россии любимцем, наравне с самыми драго ценными русскими поэтами, и, кажется, эта любовь уходит вместе с поколением, к которому принадлежит составитель. хорошо помню, как я читал «Путевые картины» подростком в конце войны, катаясь вечерами в метро из конца в конец по линии со кольники — Парк Культуры, так как в домах был выключен свет.

Гейне родился в Дюссельдорфе, был сыном состоятельного коммерсанта, племян ником банкира. в Гёттингене дрался на дуэли и был изгнан из университета, продол жал учёбу в берлине, слушал лекции Гегеля. осенью 1824 года студент Гейне, всё ещё юный, белокурый и похожий на девушку, с палкой и заплечным мешком, бродил по Гарцу, нанёс визит в веймаре священному старцу Гёте, с которым, оробев, почти не мог разговаривать. сдав юридический экзамен, перешёл в протестантизм и объяснял этот шаг тем, что «свидетельство о крещении — входной билет в европейскую культуру». с начала тридцатых годов был эмигрантом в Париже, где и скончался от спинной сухот ки, ослепший, пролежав семь лет в «матрацной могиле». в Дюссельдорфе находится памятник Гейне или, лучше сказать, памятник памятнику, разрушенному при нацио налсоциализме: в траве лежат каменные обломки головы, фрагменты одежды.

стихотворение заимствовано из цикла «Die Heimkehr» (1823-1824;

канонический русский эквивалент — «опять на родине», хотя Heimkehr, возвращение в родные мес та, подразумевает и возврат к прежним невзгодам). Гейне — один из сравнительно немногих немецких поэтом, блестяще переложенных на русский язык. весной 1828 г.

Гейне в письме из Мюнхена спрашивал Фарнхагена фон Энзе, знаком ли он с дочерьми графа ботмера. «одна из них уже не первой молодости, но бесконечно очаровательна.

она в тайном браке с моим лучшим здешним другом, молодым русским диплома том тютчевым. обе дамы, мой друг тютчев и я частенько обедаем вместе». тютчев был первым русским переводчиком Гейне. не раз переводилось и это стихотворение.

райский (в «обрыве» Гончарова) выписывает его в качестве эпиграфа к своему нена писанному роману.

евГениЙ АбрАМовиЧ бАрАтЫнсКиЙ (борАтЫнсКиЙ) (1800—1844) Пироскаф Дикою, грозною ласкою полны, бьют в наш корабль средиземные волны.

вот над кормою стал капитан.

визгнул свисток его. братствуя с паром, ветру наш парус раздался недаром:

Пенясь, глубоко вздохнул океан!

Мчимся. Колёса могучей машины роют волнистое лоно пучины.

Парус надулся. берег исчез.

наедине мы с морскими волнами;

только что чайка вьётся над нами белая, рея меж вод и небес.

только вдали, океана жилица, Чайке подобна, вод его птица, Парус развив, как большое крыло, лодка рыбачья качается в море, — с брегом набрежное скрылось, ушло!

Много земель я оставил за мною, вынес я много смятенной душою радостей ложных, истинных зол;

Много мятежных решил я вопросов Прежде, чем руки марсельских матросов Подняли якорь, надежды символ!

с детства влекла меня сердца тревога в область свободную влажного бога;

Жадные длани я к ней простирал.

тёмную страсть мою днесь награждая, Кротко щадит меня немочь морская, Пеною здравия брызжет мне вал!

нужды нет, близко ль, далёко ль до брега!

в сердце к нему приготовлена нега.

ижу Фетиду;

мне жребий благой емлет она из лазоревой урны:

Завтра увижу я башни ливурны, Завтра увижу Элизий земной!

Гамлет-баратынский, назвал его Пушкин, прибавив (в другом месте): «он у нас оригинален, ибо мыслит». баратынский вырос в богатом и благоустроенном тамбов ском имении родителей. в 16 лет, из-за мальчишеской проказы, принявшей нешу точный оборот (вдвоём с приятелем стащили в знакомом доме дорогую табакерку и деньги), был изгнан из Пажеского корпуса, лишён права занимать государственную должность или быть офицером. служил рядовым в Финляндии, рано заявил о себе как поэт, добился известности. Эта слава постепенно тускнела по мере того, как обоз начился истинный масштаб его поэзии, от которой тянется прямая линия к тютчеву и дальние нити — к русскому модернизму хх века.

в первой половине 20-х годов баратынский сблизился с рылеевым и бестужевым (будущим Марлинским), но восстание на сенатской площади обозначило водораз дел: баратынский не был гражданским поэтом.

баратынский хорошо перенёс своё последнее путешествие из Марселя в ливор но — об этом упомянуто в стихотворении, последнем из написанных им, — и неожи данно скончался в неаполе, от неясного «лихорадочного припадка».

ФЁДор ивАновиЧ тютЧев (1803—1873) Как океан объемлет шар земной, Земная жизнь кругом объята снами;

настанет ночь — и звучными волнами стихия бьёт о берег свой.

то глас её: он нудит нас и просит...

Уж в пристани волшебный ожил чёлн;

Прилив растёт и быстро нас уносит в неизмеримость тёмных волн.

небесный свод, горящий славой звездной, таинственно глядит из глубины, — и мы плывём, пылающею бездной со всех сторон окружены.

У тютчева была двойная репутация блестящего собеседника и любимца жен щин. существует донжуанский список Пушкина (наверняка неполный) — тютчева сближает с Пушкиным влюбчивость, способность воспламениться, проведя с незна комкой десять минут, — как и малоподходящая для покорителя сердец внешность.

тютчев был маленького роста, болезненный и тщедушный, с редкими, рано на чавшими седеть волосами, одевался довольно небрежно;

этот человек не отличался ни честолюбием, ни сильной волей, скорее его можно было назвать слабохарактерным.

Карьера его не интересовала. о его рассеянности ходили анекдоты. однажды он явил ся на званый обед, когда гости уже вставали из-за стола. на другой день жены тютчева не было дома, некому было заказать обед, он снова остался без еды. на третий день его нашли в Придворном саду (в Мюнхене): он лежал на скамейке без чувств. острты тютчева, его mots, расходились по салонам, но сам он был начисто лишён тщеславия, в том числе и авторского, писал свои вирши мимоходом, не интересовался публика циями и терял рукописи. о том, что тютчев — великий поэт, никто не догадывался, начиная с самого тютчева.

Девятнадцати лет тютчев прибыл в Германию на должность сверхштатного чи новника русской дипломатической миссии при баварском дворе и провёл в Мюнхене, с небольшими перерывами, без малого 15 лет. Здесь он женился, потерял жену, снова женился. стихи тютчева о природе, известные каждому русскому школьнику, на са мом деле — о природе верхней баварии и написаны под впечатлением от поездок на озеро тегернзее.

вообще же написал он за сравнительно долгую жизнь немного, зрелые стихотво рения составляют небольшой томик («томов премногих тяжелей» — Фет). Державин ская выспренность могла в тютчеве показаться перепевом прошлого, — формальные новшества его стиха, прорывы в космическое сознание стали внятны много десятиле тий спустя;

как поэт он принадлежал прошлому и будущему, но не настоящему.

стихотворение, написанное не позднее начала 1830 года, напечатанное в пуш кинском «современнике» в 1836 г., относится ко времени, когда, кажется, ничего по добного в нашем отечестве ещё не появлялось.

«Как океан объемлет шар земной...» есть мир дня и мир ночи. При взгляде отсю да, из дневного и умопостигаемого мира, сон представляется мнимостью, — но лишь при взгляде отсюда. Можно взглянуть на действительность из сна, и тогда окажется, что именно он реален. Маленький островок суши — вот что такое дневная действи тельность;

а вокруг — бездонный и безбрежный океан.

МихАил юрЬевиЧ лерМонтов (1814—1841) Ангел По небу полуночи ангел летел, и тихую песню он пел, и месяц, и звёзды, и тучи толпой внимали той песне святой.

он пел о блаженстве безгрешных духов Под кущами райских садов.

о боге великом он пел, и хвала его непритворна была.

он душу младую в объятих нёс Для мира печали и слёз;

и звук его песни в душе молодой остался — без слов, но живой.

и долго на свете томилась она, Желанием чудным полна, и звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли.

Драгоценности столь высокой пробы мог выдавать в таком возрасте (17 лет) раз ве только рембо. ранняя зрелость лермонтова непостижима. но и вся его короткая жизнь полна загадок, — как и не вполне прояснённые обстоятельства смерти. сослан ный вторично на северный Кавказ, он был убит выстрелом в грудь 15 июля 1841 г. на поединке с Мартыновым, у подножья горы Машук в окрестностях Пятигорска;

тело лежало под проливным дождём несколько часов. смерть гения, которому не успело исполниться 27 лет, — происшествие в том же ряду, что и гибель Пушкина тридцати семи с половиной лет, смерть дважды повешенного рылеева, расправа с Кюхельбе кером, с одоевским, с Полежаевым, самоубийство радищева, гражданская смерть и вечная ссылка Чернышевского, каторга Достоевского и так далее;

к этому перечню, да леко не полному, можно прибавить раннюю смерть блока, расстрел Гумилёва, безвес тную гибель Мандельштама, самоубийство Цветаевой... «Конечно, мы знаем изгнание Данте, нищету Камоэнса, плаху Андрея Шенье — но до такого изничтожения писате лей... всё-таки не доходили нигде» (Ходасевич).

АлеКсеЙ КонстАнтиновиЧ толстоЙ (1817—1875) средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты тебя я увидел, но тайна твои покрывала черты.

лишь очи печально глядели, А голос так дивно звучал, Как звон отдалённой сирели, Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий и весь твой задумчивый вид, А смех твой, и грустный, и звонкий, с тех пор в моём седце звучит.

в часы одинокие ночи люблю я, усталый, прилечь — Я вижу печальные очи, Я слышу весёлую речь.

и грустно я так засыпаю, и в грёзах неведомых сплю.

люблю ли тебя — я не знаю, но кажется мне, что люблю.

в 1864 году, на приёме в Зимнем, Александр II спросил толстого, что нового в литературе. не питая ни личных, ни литературных или политических симпатий к Чернышевскому, осуждённому на четырнадцать лет каторжных работ (император сократил срок наполовину), толстой ответил: «русская литература надела траур по Чернышевскому». Царь прервал его: «Прошу тебя. толстой, никогда не упоминать при мне это имя...».

Флигель-адъютант и поэт, европеец с головы до ног и коренной русак, потомок двух древних родов, больше всего на свете любивший сидеть у себя в деревне, равно посмеивался и над славянолюбами, и над адептами утилитарной поэзии — демокра тами-разночинцами. он оставил стихи, которые будут жить по крайней мере до тех пор, пока живы мы.

Можно было бы назвать жизнь графа Алексея Константиновича толстого счаст ливой, если бы не многолетний недуг (бронхиальная астма), от которого он в конечном счёте и погиб, ещё не старым человеком, впрыснув себе во время особенно тяжёлого приступа повышенную дозу морфия.

АФАнАсиЙ АФАнАсЬевиЧ Фет (1820—1892) измучен жизнью, коварством надежды, Когда им в битве душой уступаю, и днём и ночью смежаю я вежды и как-то странно порой прозреваю.

ещё темнее мрак жизни вседневной, Как после яркой осенней зарницы, и только в небе, как зов задушевный, сверкают звёзд золотые ресницы.

и так прозрачна огней бесконечность, и так доступна вся бездна эфира, Что прямо смотрю я из времени в вечность и пламя твоё узнаю, солнце мира.

и неподвижно на огненных розах Живой алтарь мирозданья курится, в его дыму, как в творческих грёзах, вся сила дрожит и вся вечность снится.

и всё, что мчится по безднам эфира, и каждый луч, плотскй и бесплотный, твой только отблеск, о солнце мира, и только сон, только сон мимолётный.

и этих грёз в мировом дуновенье, Как дым, несусь я и таю невольно;

и в этом прозренье, и в этом забвенье легко мне жить и дышать мне не больно.

«если спросить, как называются все страдания, все горести моей жизни? Я отвечу тогда: Фет...» имя Фёт (через «ё»;

написание Фет утвердилось в результате журнальной опе чатки) происходит от латинского foetus, «плод в чреве матери», «рождение». скан дальные, по понятиям времени, обстоятельства появления Фета на свет, полуеврейс кое происхождение, изнурившая Фета борьба за восстановление дворянского имени и сословных прав, отказ от союза с любимой девушкой и страшная смерть Марии лазич в огне, наконец, брак по расчёту... всё это могло начисто отбить охоту писать стихи — но и сделало Фета великим лириком. Установить точную дату его рождения в орлов ском имении помещика Афанасия Шеншина так и не удалось. неизвестно, кто был его отцом, во всяком случае, не Шеншин;

по-видимому, и не иоганн Фёт, дармштадс кий мелкий чиновник, муж его матери, увезённой в россию. Подростком, в немецком пансионе, он узнал, что не будет больше носить фамилию Шеншин. Чтобы вернуть дворянство, Фет оставил университет, поступил на военную службу и дослужился до офицерского чина, но цели не добился. Женитьба поправила его дела, он стал поме щиком, мировым судьей, камергером двора, разбогател и обрёл независимость, что, однако, не повлияло на его мировоззрение: он был пессимистом, мизантропом и без божником. на вопрос, долго ли ему хочется жить, он ответил: «Как можно короче». К какому народу он хотел бы принадлежать? «ни к какому».

стихотворение (нужно обратить внимание на своебразный ритм, близкий к не которым античным метрам;

Фет был знатоком латинской поэзии) написано в году, вошло в первый выпуск «вечерних огней» в рукописи, ниже текста выписана (по-немецки) цитата из «Parerga» Шопенгауэра, любимого философа, чей главный труд Фет перевёл на русский язык: «равномерность течения времени во всех головах убедительней, чем что-либо другое, доказывает, что мы все погружены в один и тот же сон, и более того, что этот сон видит одно существо».

ниКолАЙ АлеКсеевиЧ неКрАсов (1821—1877) Зелёный Шум идёт-гудёт Зелёный Шум, Зелёный Шум, весенний шум!

играючи, расходится вдруг ветер верховой:

Качнёт кусты ольховые, Подымет пыль цветочную, Как облако, — всё зелено, и воздух, и вода!

идёт-гудёт Зелёный Шум, Зелёный Шум, весенний шум!

скромна моя хозяюшка наталья Патрикеевна, воды не замутит!

Да с ней беда случилася, Как жил я лето в Питере...

сама сказала, глупая, типун ей на язык!

в избе сам-друг с обманщицей Зима нас заперла.

в мои глаза суровые Глядит, — молчит жена.

Молчу — а дума лютая Покоя не даёт:

Убить... так жаль сердечную!

стерпеть — так силы нет!

А тут зима косматая ревёт и день, и ночь:

«Убей, убей изменницу!

Злодея изведи!

не то весь век промаешься, ни днём, ни долгой ноченькой Покоя не найдёшь.

в глаза твои бесстыжие соседи наплюют!..» Под песню-вьюгу зимнюю окрепла дума лютая — Припас я вострый нож...

Да вдруг весна подкралася...

идёт-гудёт Зелёный Шум, Зелёный Шум, весенний шум!

Как молоком облитые, стоят сады вишнёвые, тихохонько шумят;

Пригреты тёплым солнышком, Шумят повеселелые сосновые леса;

А рядом новой зеленью лепечут песню новую и липа бледнолистая, и белая берёзонька с зелёною косой!

Шумит тростинка малая, Шумит высокий клён...

Шумят они по-новому, По-новому, весеннему...

идёт-гудёт Зелёный Шум, Зелёный Шум, весенний шум!

слабеет дума лютая, нож валится из рук, и всё мне песня слышится одна — в лесу, в лугу:

«люби, покуда любится, терпи, покуда терпится, Прощай, пока прощается, и — бог тебе судья!» Ярославский помещик Алексей некрасов, игрок и жуир с замашками деспота, женился на 16-летней красавице, украинке или польке, брак был несчастливым, муж помыкал тихой и терпеливой женой, сын горячо сочувствовал матери, но перенял от отца страсть к охоте и картам. семнадцати лет, с тетрадкой беспомощных ученических стихов, николай некрасов оказался без средств в Петербурге, жил в ночлежках и едва ли не побирался, стал мелким журналистом, в конце концов добился благосостояния, славы, сделался литературным начальством, оборотистым хозяином двух передовых и самых влиятельных литературных журналов, стал первым поэтом эпохи. расставшись с Авдотьей Панаевой после многих лет изнурительной связи, покупал женщин, круп но играл в карты, — был, по выражению блока, «страстный человек и барин — этим всё сказано». Умер от мучительной болезни, оставив состояние простой, преданной ему женщине, с которой обвенчался перед смертью. До неузнаваемости исхудавшего некрасова носили вокруг аналоя.

Давно ушла в прошлое его деревня, выцвела гражданственность, обесценилась народность — нет прежней россии. некрасов остался с нами. Что бы ни случилось, он здесь, его строчки по-прежнему хватают за душу, его поэзия — как первая любовь.

некрасов вечен над всеми переменами вкуса.

ШАрлЬ-ПЬер боДлер (1821—1867) CHARLES-PIERRE BAUDELAIRE L‘ Invitation au voyage Mon amie, ma soeur, Songe la douceur D’aller l-bas vivre ensemble!

Aimer loisir, Aimer et mourir Au pays qui te ressemble;

Les soleils mouills Des ces ciels brouills Pour mon esprit ont les charmes Si mystrieux De tes tratres yeux, Brillant travers leurs larmes.

L, tout n’est qu’ordre et beaut, Luxe, calme et volupt.

Des meubles luisants Polis par les ans Dcoreraient notre chambre;

Les plus rares fleurs Mlant leurs odeurs Aux vages senteurs de l’ambre, Les riches plafonds, Les miroirs profonds, La splendeur orientale, Tout y parlerait A l’me en secret Sa douce langue natale.

L, tout n’est qu’ordre et beaut, Luxe, calme et volupt.

Vois sur ces canaux Dormir ces vaisseaux Dont l’humeur est vagabonde;

C’est pour assouvir Ton moindre dsir Qu’ils viennent du bout du monde.

Les soleils couchants Revtent les champs Les canaux, la ville entire, D’hyacinthe et d’or.

Le monde s’endort Dans une chaude lumire.

L, tout n’est qu’ordre et beaut, Luxe, calme et volupt.

Приглашение к путешествию Дитя моё, моя сестра, подумай, как сладко уехать, жить вдвоём! Любить на воле, любить и умереть в стране, похожей на тебя. Влажные солнца этих переменчивых не бес — в них для меня столько же загадочной прелести, как и в твоих неверных глазах, сияющих сквозь слёзы.

Там всё — красота и лад, роскошь, тишина и нега.

Блестящая, отполированная годами мебель украсит нашу комнату;

невиданные цве ты, чьи запахи смешаются с ароматом амбры, резные потолки, бездонные зеркала, вос точное великолепие — всё будет тайно говорить душе сладостным языком родины.

Там всё — красота и лад, роскошь, тишина и нега.

Видишь — на этих каналах дремлют корабли, их тянет странствовать;

готовые ис полнить твою малейшую прихоть, они отправляются на край света. Закатные солнца одевают поля, каналы и весь город гиацинтом и золотом. И мир засыпает в теплом си янии.

Там всё — красота и лад, роскошь, тишина и нега.

летом 1857 г., после статьи-доноса в газете «Фигар», парижская прокуратура возбудила дело против автора только что опубликованных «Цветов Зла». суд оштра фовал бодлера за оскорбление общественной морали на 300 франков, довольно боль шая сумма для вечно бедствующего поэта. бодлер ответил: «Поэзия не имеет иной цели, кроме самой себя». впрочем, императрица, которой он подал прошение, скос тила сумму штрафа до 50 франков.

рано лишившись отца, бодлер не поладил с отчимом, промотал свою долю отцовского наследства, познакомился с «чёрной венерой» — мулаткой Жанной ле мер-Дюваль, с которой сходился и расходился всю жизнь. был посетителем «клуба гашишистов» на первом этаже маленького отеля, где одно время проживал;

вообще без конца переезжал с места на место, не всегда уплатив за квартиру. Участвовал в уличных боях в феврале 1848 г. в Париже. По-видимому, в ранней юности заполучил венерическую болезнь. разбитый параличом, умер в нищете, и Жанна разделила его участь.

он был не только поэтом, какие рождаются, быть может, один раз за тысячу лет, но и замечательным прозаиком, и литературно-художественным критиком, первым во Франции пропагандировал Эдгара По и угадал гений вагнера. его рисунки пером и цветными мелками — автопортреты и портреты женщин — выдают незаурядный талант, который обещал больше, чем дал.

Жюль валлес описывает внешность бодлера:

«бритое, розоватое, одутловатое лицо, сальный нос, утолщённый на кончике, губы, капризно изогнутые, напряжённый взгляд;

глаза, как две капли чёрного кофе.

Глаза эти редко смотрят вам в лицо;

он словно ищёт что-то на столе, раскачивается и говорит тягучим голосом. он носил на шее красный фуляровый платок, рубашку с широчайшим воротником, ходил в длинном просторном пальто, которое развева лось, как сутана. в нём было что-то от священника, он был похож на старуху, на бро дячего комедианта — больше всего на комедианта...» нежное и баюкающее, волшебное стихотворение, в общем мало отвечающее на званию сборника, — память о коротком романе с актрисой Мари Добрен;

его название восходит к фортепьянной пьесе вебера «Приглашение к танцу», оркестрованной бер лиозом. страна, о которой здесь говорится, по общему мнению, — Голландия.

летом 1962 г., во время московских гастролей театра «рено — барро», на вече ре французской поэзии в большом театре знаменитый актёр Жан-луи барро читал «Приглашение к путешествию», устремив лунатический взгляд в зал, почти шопотом произнося последние строки.

ПолЬ верлен (1844—1896) PAUL VERLAINE Art potique De la musique avant toute chose Et pour cela prfre l’Impair, Plus vage et plus soluble dans l’air Sans rien en lui qui pse ou qui pose.

Il faut aussi que tu n’ailles point Choisir tes mots sans quelque mprise Rien de plus cher que la chanson grise O l’Indcis au Prcis se joint.

C’est des beaux yeux derrire des voiles, C’est le grand jour tremblant de midi, C’est, par un ciel d’autumne attidi, Le bleu fouillis des claires toiles!

Car nous voulons la Nuance encor, Pas la Couleur, rien que la Nuance!

Oh! la Nuance seule fiance Le rve au rve et la flte au cor!

Fuis le plus loin la Pointe assasine, L’Esprit cruel et le Rire impur, Qui font pleurer les yeux de l’Azur, Et tout cet ail de basse cuisine!

Prends l’loquence et tord-lui le cou!

Tu fera bien, en train d’nergie, De rendre un peu la Rime assagie.

Si l’on n’y veille, elle ira jusqu’o?

Oh! qui dira les torts de la Rime!

Quel enfant sourd ou quel ngre fou Nous a forg ce bijou d’un sou Qui sonne creux et faux sous la lime?

De la musique encore et toujours!

Que ton vers soit la chose envole, Qu’on sent qui fuit d’une me en alle Vers d’autres cieux d’autres amours.

Que ton vers soit la bonne aventure parse au vent crisp du matin.

Qui va fleurant la menthe et le thym...

Et tout le reste est littrature.

Поэтическое искусство Музыки — прежде всего, а для этого отдай предпочтение Нечётному, более зыбко му и тающему в воздухе, невесомому, — никакой позе.

Надо, чтобы ты отбирал слова не без некоторого презрения. Нет ничего дороже песни как бы слегка захмелевшей, где неопределённое сочетается с точным.

Это очи, подёрнутые поволокой, это дрожание жаркого полдня, это синь и прохла да осенних небес, усеянных ясными звёздами.

Ибо мы хотим Нюанса — не цвета, а лишь Нюанса! О, только оттенок способен обручить сон со сном и валторну с флейтой.

Беги подальше от мертвящего остроумия эффектных концовок, от безжалостного умничанья и нечистого смеха, что заставляют плакать глаза лазури, — и от всего этого чеснока пошлой кухни.

Сверни шею красноречию! Ты поступишь правильно, придав Рифме благоразу мие — энергично, но в меру. Если не следить за ней, до чего она может дойти?

О, кто расскажет о вывихах Рифмы! Какой мальчишка, лишённый слуха, какой ди кий негр сфабриковал для нас эту побрякушку, что издаёт пустой и ложный звук под напильником?

Музыки — вновь и всегда! Пускай твой стих станет крылатым и вырвется из души в иные небеса и к иной любви.

Пускай твой стих угадает твою судьбу, пусть он рассеется в зябком утреннем вет ре, в цветении мяты и тимьяна... А прочее — литература.

верлен, сын офицера, окончил в Париже лицей, стал чиновником, женился, был счастлив в браке и мог бы вести благополучное буржуазное существование, если бы не поэзия и пьянство. он бросил семью и службу. юный рембо ворвался в его жизнь, сопровождал его в скитаниях по северной Франции, бельгии, Англии. За попытку убить рембо в полуневменямом состоянии «бедный лелиан» отсидел два года в бель гийской тюрьме, сделался благочестивым католиком, пробовал вернуться в семью, снова пил. Последние годы провёл в кабаках, борделях и больницах.

«Art potique», вызывающая полемика с буало (и через него с Горацием), про возглашает новые принципы поэзии — отказ от прославленной французской яснос ти, логики, пластичности. При этом, однако, стихотворение демонстрирует те самые качества, которые поэт отвергает. Противопоставление музыки красноречию после верлена стало традиционным. блок ссылается на него в «Автобиографии».

ЖАн-ниКолА-Артюр реМбо (1854—1891) JEAN-NICOLAS-ARTHUR RIMBAUD Le Dormeur du val с’est un trou de verdure o chante une rivire, Accrochant follement aux herbes des haillons D’argent;

o le soleil, de la montagne fire, Luit: c’est un petit val qui mousse de rayons.

Un soldat jeune, bouche ouverte, tte nue, Et la nuque baignant dans le frais cresson bleu, Dort;

il est tendu dans l’herbe, sous la nue, Ple dans son lit vert o la lumire pleut.

Les pieds dans les graeuls, il dort. Souriant comme Sourirait un enfant malade, il fait un somme:

Nature, berce-le chaudement: il a froid.

Les parfums ne font pas frissonner sa narine.

Il dort dans le soleil, la main sur sa poitrine, Tranquille. Il a deux trous rouges au ct droit.

Спящий в долине Вот зелёная прогалина, где поёт ручей, где лохмотья серебра капризно цепляются за травы;

солнце бьёт с горделивых холмов;

вот лощина в пене лучей.

Молодой солдат, рот открыт, с непокрытой головой, — утонув затылком в голубом влажном дёрне, спит;

он простёрт в траве, над ним облака, он бледен на своём зелёном ложе, в потоках света.

Сапоги торчат из цветов, он спит. Улыбаясь, как улыбается больное дитя, он гре зит. Природа, убаюкай его, согрей: ему холодно.

Его ноздри не вздрагивают от аромата цветов. Он спит под солнцем, положив руку на грудь, в покое. У него в боку справа две красных дыры.

на шестнадцатом году жизни рембо ушёл из родительского дома в Шарлевиле, намереваясь добраться до Парижа, был задержан по дороге, возвращён, через месяц снова бежал, на этот раз в бельгию. третий побег из семьи, возможно, произошёл зимой 1871 г.;

участвовал ли гениально одарённый, злой и упрямый подросток непос редственно в событиях, связанных с Парижской коммуной, остаётся спорным. Досто верно известно, что в октябре этого года он явился в столицу, окончательно оставив Шарлевиль, познакомился с верленом (который был старше рембо на десять лет) и стал его любовником. нещадно помыкал добрым, вечно пьяным верленом. на извест ной картине Фантен-латура он сидит рядом с верленом, подперёв рукой подбородок;

позади стоит бодлер. есть рисунок верлена: 17-летний рембо, брючки в обтяжку, кур точка, руки засунуты в карманы, у него длинные волосы, шляпа, трубка в зубах.

вдвоём отправились, неизвестно зачем, в бельгию, оттуда в Англию;

ютились где попало, на какое-то время расстались, встретились летом 1873 г. в брюсселе;

здесь во время ссоры на улице верлен ранил друга из пистолета и сел за это в тюрьму. всё написанное рембо было создано между шестнадцатью и девятнадцатью годами. он завербовался в голландскую армию, дезертировал на суматре, вернулся в европу на британском корабле, несколько лет спустя оказался в египте, был надсмотрщиком на Кипре, коммерсантом на ближнем востоке, торговал контрабандным оружием в африканских колониях, поставлял вооружение абиссинскому негусу. тридцати семи лет был оперирован по поводу саркомы (ампутация бедра), собирался вернуться в Африку и умер в Марселе, давно потеряв всякий интерес к литературе, ничего не зная о своей уже гремевшей к этому времени славе, не подозревая о том, что потомство провозгласит его величайшим французским поэтом.

сонет «спящий в долине» (октябрь 1870;

обратите внимание на смелые enjambements — переносы), по-видимому, внушён впечатлениями франко-прусской войны.

реДЬЯрД КиПлинГ (1865—1936) RUDYARD KIPLING Bridge-guard in the Karroo Sudder the desert changes, The raw glare softens and clings, Till the aching Oudtshoorn ranges Stand up like the thrones of Kings — Ramparts of slaughter and peril — Blazing, amazing, aglow — ’Twixt the sky-line’s belting beryl And the wine-dark flats below.

Royal the pageant closes, Lit by the last of the sun — Opal and ash-of-roses, Cinnamon, amber, and dun.

The twilight swallows the thicket, The starlight reveals the ridge.

The whistle shrills to the picket — We are changing guard on the bridge.

(Few, forgotten and lonely, Where the empty metals shine — No, not combatants — only Details guarding the line.) We slip through the broken panel Of fence by the ganger’s shed;

We drop to the waterless channel And the lean track overhead;

We stumble oh refuse of rations, The beef and the biscuit-tins;

We take our appointed stations, And the endless night begins.

We hear the Hottentot herders As the sheep click past to the fold — And the click of the restless girders As the steel contracts in the cold — Voices of jackals calling And, loud in the hush between, A morsel of dry earth falling From the flanks of the scarred ravine.

And the solemn firmament marches, And the hosts of heaven rise Framed through the iron arches — Banded and barred by the ties, Till we feel the far track humming, And we see her headlight plain, And we gather and wait her coming — The wonderful north-bound train.

(Few, forgotten and lonely, Where the white car-windows shine — No, not combatants — only Details guarding the line.) Quick, ere the gift escape us!

Out of the darkness we reach For a handful of week-old papers And a mouthful of human speech.

And the monstrous heaven rejoices, And the earth allows again Meetings, greetings, and voices Of women talking with men.

Стража на мосту через Карру Внезапно всё менятся — пустыню не узнать, яркие краски бледнеют, слипаются, пока не встанут вдали тоскующие Оудсхурнские горы, словно троны королей, — уступы резни и опасности, пылающие, огнедышащие, сбивающие с толку, — меж ду стальным бериллом небес и тёмной, как вино, равниной.

День угасает по-царски, в последних лучах солнца, — опал, розовый пепел, кори ца, умбра и полумрак.

Сумерки поглощают чащу, при свете звёзд вырисовывается кромка берега, свис ток зовёт — мы заступаем на вахту: смена караула на мосту.

(Кучка солдат, забытые и одни, там, где поблескивают голые рельсы;

не боевой отряд, какое там, — просто сторожевая команда охраняет путь).

Мы лезем через поломанную ограду рядом с сараем десятника, мы съезжаем к вы сохшему водостоку под рельсовой насыпью, натыкаемся на объедки пайков, жестянки из-под говядины и галет, мы расходимся по постам, и начинается бесконечная ночь.

Мы слышим возгласы пастухов-готтентотов, когда загоняют овец в загон, слышим, как щёлкают языком неутомимые носильщики, словно сталь сжимается от холода, — зовущий вой шакалов и громким шорохом в тишине осыпающиеся комки сухой земли по бокам усеянного рубцами оврага, пока не донесётся издалека гудение рельсов, пока не увидим фонарь локомоти ва, — и сходимся вместе, и ждём, когда подойдёт дивный поезд, идущий на север.

(Кучка солдат, забытые и одни, там, где светятся белые окна вагонов;

не боевой отряд, какое там, — просто сторожевая команда охраняет путь).

Живей, пока подарок не ускользнул! Мы выхватываем из темноты охапку газет недельной давности и пригоршню человеческой речи.

И чудовищное небо ликует, и земле вновь позволены встречи, приветствия, голоса женщин, которые говорят с мужчинами.

Чеканный ритм, короткие строчки, как стук сапог, одиночество, отвага, экзотика, всё, что когда-то очаровало читатетелей Киплинга. «трубадур британской империи» и колониальный романтик, в котором хотели видеть воплощение мужественности, выносливости, воинского долга и презрения к смерти, был небольшого роста, лысоват, близорук, с детства в очках, зато носил лихие военные усы. он родился в бомбее, хин ди был его вторым родным языком. окончив колледж в Англии, вернулся в индию, стал довольно известным журналистом, в газетах были напечатаны и его первые сти хи. в 90-х годах обосновался в Англии, в 1900 году отправился на театр военных дейс твий в южную Африку (англо-бурская война). Крылатая фраза «несите бремя белого человека» утвердила его репутацию поборника цивилизаторской миссии англичан в мире;

как поэт и прозаик он добился неслыханной популярности, был чрезвычайно любим и в россии. в 1907 г. стал нобелевским лауреатом. счастливая судьба.

рАЙнер МАриЯ рилЬКе (1875—1926) RAINER (REN) KARL WILHELM JOHANN JOSEPH MARIA RILKE Duineser Elegien. Die dritte Elegie Eines ist, die Geliebte zu singen. Ein anderes, wehe, jenen verborgenen schuldigen Flu-Gott des Bluts.

Den sie von weitem erkennt, ihren Jngling, was wei er Selbst von dem Herren der Lust, der aus dem Einsamen oft, ehe das Mdchen noch linderte, oft auch als wre sie nicht, ach, von welchem Unkenntlichen triefend, das Gotthaupt aufhob, aufrufend die Nacht zu unendlichem Aufruhr.

O des Blutes Neptun, o sein furchtbarer Dreizack.

O der dunkele Wind seiner Brust aus gewundener Muschel.

Horch, wie die Nacht sich muldet und hhlt. Ihr Sterne, stammt nicht von euch des Liebenden Lust zu dem Antlitz seiner Geliebten? Hat er die innige Einsicht in ihr reines Gesicht nicht aus dem reinen Gestirn?

Du nicht hast ihn, wehe, nicht seine Mutter hat ihm die Bogen der Braun so zur Erwartung gespannt.

Nicht an dir, ihn fhlendes Mdchen, an dir nicht bog seine Lippe sich zum fruchtbarern Ausdruck.

Meinst du wirklich, ihn htte dein leichter Auftritt also erschttert, du, die wandelt wie Frhwind?

Zwar du erschrakst ihm das Herz;

doch ltere Schrecken strzten in ihm bei dem berhrenden Ansto.

Ruf ihn... du rufst ihn nicht ganz aus dunkelem Umgang.

Freilich, er will, er erspringt;

erleichtert gewhnt er sich in dein heimliches Herz und nimmt und beginnt sich.

Aber begann er sich je?

Mutter, du machtest ihn klein, du warst, die ihn anfing;

dir war er neu, du beugtest ber die neuen Augen die freundliche Welt und wehrtest der fremden.

Wo, ach, hin sind die Jahre, da du ihm einfach mit der schlanken Gestalt wallendes Chaos vertratst?

Vieles verbargst du ihm so;

das nchtlich-verdchtige Zimmer machtest du harmlos, aus deinem Herzen voll Zuflucht machtest du menschlichen Raum seinem Nacht-Raum hinzu.

Nicht in die Finsternis, nein, in dein nheres Dasein hast du das Nachtlicht gestellt, und es schien wie aus Freundschaft.

Nirgends ein Knistern, das du nicht lchelnd erklrtest, so als wtest du lngst, wann sich die Diele benimmt...

Und er horchte und linderte sich. So vieles vermochte zrtlich dein Aufstehn;

hinter den Schrank trat hoch im Mantel sein Schicksal, und in die Falten des Vorhangs pate, die leicht sich verschob, seine unruhige Zukunft.

Und er selbst, wie er lag, der Erleichterte, unter schlfenden Lidern deiner leichten Gestaltung Se lsend in den gekosteten Vorschlaf —:

schien ein Gehteter... Aber innen: wer wehrte, hinderte ihn in ihm die Fluten der Herkunft?

Ach, da war keine Vorsicht im Schlafenden;

schlafend, aber trumend, aber in Fiebern: wie er sich ein-lie.

Er, der Neue, Scheuende, wie er verstrickt war, mit des innern Geschehns weiterschlagenden Ranken schon zu Mustern verschlungen, zu wrgendem Wachstum, zu tierhaft jagenden Formen. Wie er sich hingab —. Liebte.

Liebte sein Inneres, seiners Inneren Wildnis, diesen Urwald in ihm, auf dessen stummem Gestrztsein lichtgrn sein Herz stand. Liebte. Verlie es, ging die eigenen Wurzeln hinaus in gewaltigen Ursprung, wo seine kleine Geburt schon berlebt war. Liebend stieg er hinab in das ltere Blut, in die Schluchten, wo das Furchtbare lag, noch satt von den Vtern. Und jedes Schreckliche kannte ihn, blinzelte, war wie verstndigt.

Ja, das Entsetzliche lchelte... Selten Hast du so zrtlich gelchelt, Mutter. Wie sollte Er es nicht lieben, da es ihm lchelte. Vor dir hat er’s geliebt, denn, da du ihn trugst schon, war er im Wasser gelst, das den Keimenden leicht macht.

Siehe, wir lieben nicht, wie die Blumen, aus einem einzigen Jahr;

uns steigt, wo wir lieben, unvordenklicher Saft in die Arme. O Mdchen, dies: da wir liebten in uns, nicht Eines, ein Knftiges, sondern das zahllos Brausende;

nicht ein einzelnes Kind, sondern die Vter, die wie Trmmer Gebirgs uns im Grunde beruhn;

sondern das trockene Flubett einstiger Mtter —;

sondern die ganze lautlose Landschaft unter dem wolkigem oder reinen Verhngnis — : dies kam dir, Mdchen, zuvor.

Und du selber, was weit du —, du locktest Vorzeit empor in dem Liebenden. Welche Gefhle whlten herauf aus entwandelten Wesen. Welche Frauen hasten dich da. Was fr finstere Mnner regtest du auf im Geder des Jnglings? Tote Kinder wollten zu dir... O leise, leise Tu ein liebes vor ihm, ein verlliches Tagwerk, — fhr ihn nah an den Garten heran, gib ihm der Nchte bergewicht...

Verhalte ihn...

Дуинские элегии. Третья элегия (Мы помещаем вместо подстрочного перевода интерпретирующий перевод-пере сказ А.И.Неусыхина).

«Родовое наследие хаоса и родовая чувственность: таинственный, отягчённый ви ною бог крови. Нептун крови со своим страшным трезубцем подымает свою голову ещё раньше, чем юноша узнал о нём и о девушке;

он зажигает мятеж в ночи. Но не с чистых ли звёзд нисходит внутреннее прозрение влюблённого в чистое лицо возлюбленной?

Не лёгкая поступь девушки так потрясла юношу: ты, правда, испугала его, но в нём жили и более древние страхи. В детстве мать заменяла ему бурлящий хаос;

его рок прятался в плаще за шкафом, а его беспокойное будущее помещалось в складках пор тьеры.

Мать охраняла его сон. Но во сне он грезил родовым наследием;

он любил дикую чащу своего внутреннего мира, первобытный лес, на немой опрокинутости которого стояло его светло-зелёное сердце. Он спускался вслед за корнями в ущелья, где лежало ужасное, ещё сытое его отцами. И каждый ужас знал и понимал его. Чудовищное улы балось ему нежнее матери. И он любил это ещё раньше, чем любил мать. Мы любим не так, как цветы, не ежегодно. Нам вливаются в кровь соки незапамятных времён. И вот, девушка, всё это предшествовало его любви к тебе.

Ты вызвала в нём довременность. Какие женщины ненавидели тебя в нём! Каких угрюмых мужчин пробудила ты в его жилах! Мёртвые дети хотят к тебе... О, сделай пред ним тихо что-нибудь любовное, надёжное, удержи его...» Можно было бы поставить эпиграфом к творчеству рильке слова хайдеггера (пер. В.Бибихина):

«...Мысль даёт языку слово. Язык есть дом бытия. в жилище языка обитает че ловек. Мыслители и поэты — хранители этого жилища. их стража — осуществление открытости бытия, насколько они дают ей слово в своей речи, тем сохраняя её в языке.

Мысль не потому становится прежде всего действием, что от неё исходит воздействие или что она прилагается к жизни. Мысль действует, поскольку мыслит».

рильке придумал себе в юности рыцарскую генеалогию, но был выходцем из скромной полубуржуазной среды: отец — железнодорожный чиновник был урожен цем Праги, перебрался в Германию, в юности дважды, вместе с лу Андреас-саломе, совершил поездку по россии, написал несколько стихотворений на русском языке (ему принадлежит и выполненный позднее превосходный немецкий перевод «сло ва о полку игореве»). Многие годы скитался по Западной европе. всю жизнь рильке зависел от помощи меценатов. Жил в замке Дуино на Адриатическом море близ три еста у княгини Марии турн-и-таксис (третья элегия закончена осенью 1913 г.), пос ледние годы провёл в «замке Мюзо» — домике в Швейцарии, который подарили ему друзья, — где и скончался от злокачественной болезни крови. рильке был красивым, очень тихим и молчаливым, «таинственным», как выразился стефан Цвейг, деликат ным и скромным человеком, громкой славой был обойдён и меньше всего походил на того, кем он был на самом деле: величайшим немецким поэтом своего века. Письмо Пастернака от 12 апреля 1926 года, где он говорит о том, что обязан рильке основными чертами своего характера, всем складом духовной жизни («они созданы вами»), успе ло застать рильке в живых.

ГиЙоМ АПоллинер (1880—1918) GUILLAUME APOLLINAIRE Le pont Mirabeau Sous le pont Mirabeau coule la Seine Et nos amours Faut-il qu’il m’en souveinne La joiе venait toujours aprs la peine Vienne la nuit sonne l’heure Les jours s’en vont je demeure Les mains dans les mains restons face face Tandis que sous Le pont de nos bras passe Des ternels regards l’onde si lasse Vienne la nuit sonne l’heure Les jours s’en vont je demeure L’amour s’en va comme cette eau courante L’amour s’en va Comme la vie est lente Et comme l’Esprance est violente Vienne la nuit sonne l’heure Les jours s’en vont je demeure Passent les joura et passent les semaines Ni temps pass Ni les amours reviennent Sous le pont Mirabeau coule la Seine Vienne la nuit sonne l’heure Les jours s’en vont je demeure Мост Мирабо Под мостом Мирабо течёт Сена, и наша любовь — надо ли вспоминать. Радость всегда приходила следом за болью.

Пусть ночь придёт, пусть пробьёт час. Уходят дни — я остаюсь.

Взявшись за руки, лицом к лицу, будем стоять, пока под мостом наших рук катятся волны, усталые от вечных взглядов.

Пусть ночь придёт, пусть пробьёт час. Уходят дни — я остаюсь.

Любовь уходит, как текучая вода — любовь уходит. Как медлительна жизнь, и как неистова Надежда.

Пусть ночь придёт, пусть пробьёт час. Уходят дни — я остаюсь.

Проходят дни, и проходят недели. Ни время, что миновало, ни любовь не возвра щаются. Под мостом Мирабо течёт Сена.

Пусть ночь придёт, пусть пробьёт час. Уходят дни — я остаюсь.

внебрачный сын офицера-итальянца и девушки из польского шляхетского рода, ребёнком привезённый во Францию, вильгельм Аполлинарий де Костровицкий пе ределал два своих имени во французский псевдоним. Персонаж в духе вийона;

провёл юность в Париже, шатаясь по злачным местам Монпарнаса и мастерским художни ков на Монмартре;

кормился случайными заработками, дружил с Матиссом, браком, Пикассо, с рано умершим Альфредом Жарри, предтечей сюрреализма и абсурдного театра;

много лет вздыхал по толстой коротконогой Мари лорансен, любовнице та моженника руссо, который изобразил обоих, Мари и Аполлинера, на полотне «ху дожник и муза». накануне Мировой войны Аполлинер был душою кружка молодых поэтов-авангардистов. отправился добровольцем на фронт и был тяжело ранен ос колком снаряда в голову. За два дня до заключения мира умер от испанки.

в прозаическом переводе мы вынуждены расставлять знаки препинания, кото рых нет в поэтическом оригинале: Аполлинер стал первым печатать свои стихи без пунктуации.

Мост чарующих строк с монотонным, похожим на бой часов или заклинание рефреном, в действительности мало привлекателен;

он находится в промышленном районе на юго-западе Парижа, по обе стороны реки тянутся унылые безобразные дома.

АлеКсАнДр АлеКсАнДровиЧ блоК (1880—1921) Последнее напутствие боль проходит понемногу, не навек она дана.

есть конец мятежным стонам.

Злую муку и тревогу Побеждает тишина.

ты смежил больные вежды, ты не ждёшь — она вошла.

вот она — с хрустальным звоном Преисполнила надежды, светлым кругом обвела.

слышишь ты сквозь боль мучений, точно друг твой, старый друг, тронул сердце нежной скрипкой?

точно лёгких сновидений быстрый рой домчался вдруг?

Это — лёгкий образ рая, Это — милая твоя.

ляг на смертный одр с улыбкой, тихо грезить, замыкая Круг постылый бытия.

Протянуться без желаний, Улыбнуться навсегда, Чтоб в последний раз проплыли Мимо, сонно, как в тумане, люди, зданья, города...

Чтобы звуки, чуть тревожа лёгкой музыкой земли, Прозвучали, истомили над последним миром ложа и в иное увлекли...

лесть, коварство, слава, злато — Мимо, мимо, навсегда...

Человеческая тупость — всё, что мучило когда-то, Забавляло иногда...

и опять — коварство, слава, Злато, лесть, всему венец — Человеческая глупость, безысходна, величава, бесконечна... Что ж, конец?

нет... ещё леса, поляны, и просёлки, и шоссе, наша русская дорога, наши русские туманы, наши шелесты в овсе...

А когда пройдёт всё мимо, Чем тревожила земля, та, кого любил ты много, Поведёт рукой любимой в елисейские поля.

«Каждый вершок меня — король» (Every inch a king), — говорит лир. если мож но назвать Поэта, верного себе в каждой строчке и каждой подробности своей био графии, в своём облике, в своей судьбе, то это — блок. величайший русский поэт хх столетия, занявший в этом веке место, сопоставимое с местом Пушкина в девятнадца том, блок закрыл девятнадцатый век, как Пушкин — восемнадцатый. солнце нашей поэзии закатилось, писал тургенев в некрологе Пушкина, — в следующем столетии над русской поэзией поднялось ночное солнце, лунный диск блока.

блок разделил свои стихотворения на три книги, что в общем соответствует трём этапам его творчества, — можно сказать, трём периодам человеческой жизни: ранней юности, молодости, зрелости. в годы революции, в которой он увидел историческое возмездие своему классу, своей эпохе, грандиозный акт расправы и прощание с ис черпавшим себя европейским гуманизмом, — он заболел цынгой, которая осложни лась психическим расстройством и смертельным заболеванием сердца. Как Пушкин его предсмертной речи, он умер оттого, что ему в этом мире, в этой стране больше нечем было дышать.

влАДислАв ФелиЦиАновиЧ хоДАсевиЧ (1886—1939) Баллада сижу, освещаемый сверху, Я в комнате круглой моей, смотрю в штукатурное небо на солнце в шестнадцать свечей.

Кругом — освещённые тоже, и стулья, и стол, и кровать.

сижу — и в смущенье не знаю, Куда бы мне руки девать.

Морозные белые пальцы на стёклах беззвучно цветут, Часы с металлическим шумом в жилетном кармане идут.

о, косная, нищая скудость безвыходной жизни моей!

Кому мне поведать, как жалко себя и всех этих вещей?

и я начинаю качаться, Колени обнявши свои, и вдруг начинаю стихами с собой говорить в забытьи.

бессвязные, страстные речи!

нельзя в них понять ничего, но звуки правдивее смысла, и слово сильнее всего.

и музыка, музыка, музыка вплетается в пенье моё, и узкое, узкое, узкое Пронзает меня лезвиё.

Я сам над собой вырастаю, над мёртвым встаю бытиём, стопами в подземное пламя, в текучие звёзды челом.

и вижу большими глазами — Глазами, быть может, змеи — Как пению дикому внемлют несчастные вещи мои.

и в плавный, вращательный танец вся комната мерно идёт, и кто-то тяжёлую лиру Мне в руки сквозь ветер даёт.

и нет штукатурного неба и солнца в пятнадцать свечей:

на гладкие чёрные скалы стопы опирает — орфей.

стихотворение написано зимой 1921 года и дало название предпоследнему при жизненному сборнику «тяжёлая лира».

«о, если б мой предсмертный стон /облечь в отчётливую оду!» Это программа ходасевича, поэта, противостоявшего всяческим попыткам воспроизвести хаос жиз ни средствами самого хаоса. Для него это означало бы капитулировать перед хаосом.

Преодолеть хаос дисциплиной языка, мужеством мысли, точностью, краткостью, кон центрацией;

не обольщаться иллюзией, будто в самой жизни можно отыскать при сутствие высшего разума, но внести порядок в хаос жизни.

ходасевич был сыном польского отца и еврейской матери. лучшее из написан ного им создано в берлине и в Париже, где он сделался бесспорным первым поэтом русского Зарубежья, о чём, впрочем, догадались не сразу. не слишком известный при жизни, ходасевич был почти забыт после смерти. болезненный, желчный, не при способленный «жить» и радоваться жизни, не умеющий лгать — прямой и бесстраш ный, — он всю жизнь бедствовал: и в россии, которую он оставил в 1922 г., и в европей ских столицах. Последние десять лет почти не писал стихов, перебивался рецензиями и превосходно написанными критическими и мемуарными статьями — для «Дней» Керенского, «возрождения» струве и «Последних новостей» Милюкова, который его только терпел.

«Мы сидим с ходасевичем в остывшей к ночи комнате, вернее, как почти всегда, когда мы дома, он лежит, а я сижу в ногах у него, завернувшись в бумазейный капо тик, и мы говорим о россии, где начинается стремительный конец всего — и старого, и нового, блеснувшего на миг. всего, что он любил... Я говорю о том, что для меня он, не имеющий в себе ни капли русской крови, есть олицетворение россии, что я не знаю никого, более связанного с русским ренессансом первой четверти века, чем он... он сам есть часть этого ренессанса, один из камней здания, от которого скоро не останет ся ничего» (Н. Берберова).

ходасевич избежал казни на родине и умер мучительной смертью от рака под желудочной железы в Париже.

ниКолАЙ стеПАновиЧ ГУМилЁв (1886—1921) Мои читатели старый бродяга в Аддис-Абебе, Покоривший многие племена, Прислал ко мне чёрного копьеносца с приветом, составленным из моих стихов.

лейтенант, водивший канонерки Под огнём неприятельских батарей, Целую ночь над южным морем Читал мне на память мои стихи.

Человек, среди толпы народа Застреливший императорского посла, Подошёл пожать мне руку, Поблагодарить за мои стихи.

Много их, сильных, злых и весёлых, Убивавших слонов и людей, Умиравших от жажды в пустыне, Замерзавших на кромке вечного льда, верных нашей планете, сильной, весёлой и злой, возят мои книги в седельной сумке, Читают их в пальмовой роще, Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией, не унижаю душевной теплотой, не надоедаю многозначительными намёками на содержание выеденного яйца.

но когда вокруг свищут пули, Когда волны ломают борта, Я учу их, как не бояться, не бояться и делать что надо.

и когда женщина с прекрасным лицом, единственно дорогим во вселенной, скажет: я не люблю вас, Я учу их, как улыбнуться, и уйти, и не возвращаться больше.

А когда придёт их последний час, ровный, красный туман застелит взоры, Я научу их сразу припомнить всю жестокую, милую жизнь, всю родную, странную землю и, представ перед ликом бога с простыми и мудрыми словами, Ждать спокойно его суда.

Гумилёв, путешественник и волонтёр первой Мировой войны, в 1921 году рас стрелянный новой властью, был представителем нового эстетизма, можно сказать — принадлежал к особой породе людей, появившейся в разных странах европы к концу 10-х — началу 20-х годов. Можно отнести к этому типу Андре Мальро, Эрнста юн гера, графа Анри де Монтерлана. нечто общее связывает всех этих писателей, чья муза — опасность, чей пароль — активизм. некий орден воинов красоты;

они могут сражаться под знамёнами разного цвета, подчас принадлежат враждующим лагерям, но, конечно, это не политики, в лучшем случае — политические романтики. холод ные и отважные, мало склонные к юмору, они на самом деле опьянены. Героика и авантюризм, навязчивое желание быть мужчиной и человеком действия — и вместе с тем созерцателем и эстетом.

ГотФриД бенн (1886—1956) GOTTFRIED BENN Nur zwei Dinge Durch so viel Formen geschritten, durch Ich und Wir und Du, doch alles blieb erlitten durch die ewige Frage: wozu?

Das ist eine Kinderfrage.

Dir wird erst spt bewut, es gibt nur eines: ertrage — ob Sinn, ob Sucht, ob Sage — dein fernbestimmtes: Du mut.

Ob Rosen, ob Schnee, ob Meere, was alles verblhte, verblich, es gibt nur zwei Dinge: die Leere uns das gezeichnete Ich.

Только две вещи Пройдя через такое множество форм, через Я, через Мы, через Ты, — неизбывным остался выстраданный, вечный вопрос: зачем?

Детский вопрос! Лишь потом, позже дойдёт до тебя — считай это смыслом, страс тью, преданием — твоё предназначение: ты должен.

Розы, снег, моря — всё, что процвело, увяло. Есть только две вещи: пустота и от меченное знаком Я.

бенн сказал в 1951 году в речи перед марбургскими студентами: «вы можете на учиться эквилибристике, научиться плясать на канате, орудовать противовесом, хо дить на ногтях, — но ворожить словом вы или можете, или не можете. слово есть фаллос духа, его корни — в центре. вдобавок эта укоренённость национальна. Карти ны, статуи, сонаты, симфонии интернациональны, стихи — никогда. нечто непере водимое на другой язык, вот как можно определить стих. сознание врастает в слова, сознание трансцендирует в слова».

До начала 30-х годов бенн, по профессии врач-дерматовенеролог, был известен как жёсткий и жестокий поэт-экспрессионист;

его позднейшая поэзия совершенно другого рода. Увлечение бенна нацизмом, восторг рафинированного интеллигента перед зрелищем орущих орд оказались, как и у хайдеггера, недолговечны. бенн из брал армию как «аристократическую форму» внутренней эмиграции — вновь, как в первую Мировую войну, стал военным врачом. в 1938 г. он был исключён из имперс кой палаты письменности с запрещением публиковаться. После войны зарабатывал на жизнь медицинской практикой и пережил второй после 20-х годов пик литера турной славы. Поэт (а также эссеист и новеллист) абсолютного совершенства фор мы, предельной сжатости, таинственной музыкальности, глубокой, затаённой, очень неоднозначной мысли, убеждённый, что изоляция художника. — его естественное и необходимое состояние, он сумел доказать правоту слов Адорно о том, что лишь це ною отказа от истёртой коммуникации одинокая речь художника находит дорогу к людям. солидный, сдержанно-корректный, с наклонностью к импозантной полноте, с внешностью профессора или директора крупной фирмы, бенн был «культурпесси мистом». бенн вещал об историческом и витальном упадке белой расы в результате интеллектуализации (Verhirnung). бенн заштемпелёван как нигилист. но кое-что — интонация, мировоззрение — порой неожиданно сближает его с тютчевым.

стихотворение, написанное в безупречной классической манере (в эпоху, когда рифма и строгий размер дискредитированы в западной поэзии), помеченное январём 1953 г., вошло в последний прижизненный сборник «Дестилляции», где оно стоит на предпоследнем месте, перед «Эпилогом»;

мы можем считать его поэтическим заве щанием бенна.

в тринадцати ямбических строчках — зловещее число! — сконцентрирована проблематика современного человека: пройдя опыт индивидуализма, коллективиз ма, дружеского или супружеского партнёрства, — что же остаётся? Долг существова ния и две вещи: ничто и твоё отмеченное некой печатью Я.

тоМАс стернЗ Элиот (1888—1965) THOMAS STEARNS ELIOT Rhapsody on a Windy Night Twelve o’clock.

Along the reaches of the street Held in a lunar synthesis, Whispering lunar incantations Dissolve the floors of memory And all its clear relations, Its divisions and precisions.

Every street lamp that I pass Beats like a fatalistic drum, And through the spaces of the dark Midnight shakes the memory As a madman shakes a dead geranium.

Half-past one, The street-lamp sputtered, The street-lamp muttered, The street-lamp said, Regard that woman Who hesitates toward you in the light of the door Which opens on her like a grin.

You see the border of her dress Is torn and stained with sand, And you see the corner of her eye Twists like a crooked pin.’ The memory throws up high and dry A crowd of twisted things;

A twisted branch upon the beach Eaten smooth, and polished As if the world gave up The secret of its skeleton, Stiff and white.

A broken spring in a factory yard, Rust that clings to the form that the strength has left Hard and curled and ready to snap.

Half-past two, The street-lamp said, Remark the cat which flattens itself in the gutter, Slips out its tongue And devours a morsel of rancid butter.’ So the hand of the child, automatic, Slipped out and pocketed a toy that was running along the quay.

I could see nothing behind that child’s eye.

I have seen eyes in the street Trying to peer through lighted shutters, And a crab one afternoon in a pool, An old crab with barnacles on his back, Gripped the end of a stick which I held him.

Half-past three, The lamp sputtered, The lamp muttered in the dark, The lamp hummed:

Regard the moon, La lune ne garde aucune rancune, She winks a feeble eye, She smiles into corners, She smooths the hair of the grass, The moon has lost her memory.

A washed-out smallpox cracks her face, Her hand twists a paper rose, That smells of dust and eau de Cologne, She is alone With all the old nocturnal smells That cross and cross across her brain.’ The reminiscence comes Of sunless dry geraniums And dust in crevices, Smells of chestnuts in the streets, And female smells in shuttered rooms, And cigarettes in corridors And cocktail smells in bars.

The lamp said, Four o’clock, Here is the number on the door.

Memory!

You have the key, The little lamp spreads a ring on the stair, Mount.

The bed is open;

the toothbrush hangs on the wall, Put your shoes at the door, sleep, prepare for life.’ The last twist of the knife.

Рапсодия о ветреной ночи Двенадцать часов. В просторе улицы синтезированный луною шопот лунных песнопений растворяет мостовые памяти, все её ясные связи, всё, что она разделяет и уточняет. Каждый уличный фонарь, мимо которого прохожу я, бьёт словно в бара бан судьбы, полночь встряхивает память в пространствах тьмы, точно сумасшедший трясёт мёртвой геранью.

Половина второго, брызнул фонарь, заворчал фонарь, и сказал фонарь: «Взгляни вон на ту женщину, что стесняется посмотреть в твою сторону, в просвете двери, при открывшейся за нею, словно ухмылка. Ты видишь, порван и испачкан в песке подол её платья, видишь, как косится её глаз, словно согнутая шпилька».

Память выбрасывает на сухую отмель груду исковерканных вещей: кривую ветвь, изглоданную, гладкую и полированную, как если бы мир показал свой тайный, корявый и белый костяк, обломок пружины с фабричного двора, ржавчину, жёсткую и сморщен ную, и готовую треснуть, что цепляется за форму, которую оставил пресс.

Половина третьего, фонарь сказал: «Обрати внимание на кота, который расплас тался в сточной канаве и слизывает языком шматок прогорклого масла». Так рука ребёнка непроизвольно сгребла и сунула в карман игрушку, что катится вдоль набереж ной. Я не увидел бы ничего позади этого детского глаза. Я видел глаза на улице, которые пытаются что-то разглядеть сквозь освещённые жалюзи, и краба однажды после полу дня в бассейне, старого краба с очками на спинке, он схватился за конец палки, которую я ему протянул.

Половина четвёртого, фонарь брызнул, фонарь проворчал во тьме, промямлил:

«Взгляни на луну, la lune ne garde aucune rancune (луна не таит подвоха), она подмигива ет немощным глазом, улыбаясь, глядит в закоулки, гладит волосы травы. Луна потеряла память, остатки ветряной оспы изрыли её лицо, её рука комкает бумажную розу, кото рая пахнет пылью и одеколоном. Она наедине со всми застарелыми запахами ночи, что вновь и вновь пронизывают её мозг». Приходит воспоминание о сухой бессолнечной герани и пыли в расщелинах, и запахи каштанов на улицах, и запах женщины в комнатах с опущенными жалюзи и сигареты в коридорах, и запахи коктейля в барах.

Фонарь сказал: «Четыре часа, вот номер на двери. Память! У тебя есть ключ, лам почка бросает круг света на потолок. Войди. Кровать постелена;

зубная щётка висит на стене, оставь обувь у порога, ложись спать, готовься к жизни».

Последний поворот ножа.

Элиот — уроженец сент-луи в штате Миссури, сША, но по праву может быть назван европейским, а не американским поэтом. окончив Гарвардский университет, он жил с 26 лет в лондоне, был сначала учителем, служил в банке, затем стал жур налистом, критиком и эссеистом;

благодаря хлопотам Эзры Паунда, с которым поз накомился и подружился накануне первой Мировой войны, выпустил первую книгу стихов. Паунд стал редактором «опустошённой земли» (возможный эквивалент труд нопереводимого названия «The Waste Land»), сократив почти наполовину первона чальный, рыхлый и затянутый текст;

поэма вышла в 1922 г. и сделала Элиота знаме нитым. Элиот основал собственный журнал, просуществоваший до 1939 года. Принял британское подданство, присоединился к англиканской церкви.

он жил замкнуто, старательно оберегал свою частную жизнь от посторонних глаз;

потеряв первую жену, умершую в психиатрической лечебнице, через десять лет женился вторично и был счастлив в браке. После второй Мировой войны Элиот сде лался в глазах многих столпом христианского гуманизма, символом политической не подкупности и чуть ли не святым;

был осыпан наградами, стал 23-кратным почётным доктором университетов, кавалером орденов и нобелевским лауреатом 1948 года. с Элиотом, может быть, в последний раз, личность поэта вновь стала властителем умов, духовным авторитетом и тем, что древние называли vates, — пророком. вместе с тем, не замарав себя, как в своё время Паунд, после войны едва не избежавший электри ческого стула, и не высказываясь столь категорично, Элиот временами был не так уж далёк от взглядов Паунда;

нечто жуткое, исходившее от Эзры, овеяло Эллиота;

он был почитателем идейного вождя «Французского действия» Шарля Морраса (увидевшего в немецкой оккупации Франции уникальный шанс «раз и навсегда освободить Фран цию от еврейской чумы») и вступился за него, когда Моррас был осуждён как колла борационист.

Элиот был в равной мере традиционалистом и экспериментатором;

что ещё важнее, он соединил, прежде всего в «The Waste Land», чрезвычайно сильное и болез ненное сознание распада традиционных ценностей с поиском новых смыслов;

опо ра и надежда в этом поиске — культурное наследие западного мира. Poeta doctus, александриец хх века, он добился единства мысли и чувства, что сближает его через века с «метафизическими поэтами» английского барокко, — традиция, подхвачен ная бродским.

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.