WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«Борис ХАЗАНОВ Хроника N Записки незаконного человека ImWerdenVerlag Mnchen 2006 © Борис Хазанов. 1995. ...»

-- [ Страница 3 ] --

но лишь до определённой степени. Не следует забывать о том, что нищие являются консерватив ным классом, жизненно эаинтересованным в сохранении социального и политичес кого status quo. Нищие — опора трона, алтаря, гарант социального мира и всякого законного порядка. В годы общественных потрясений, войн, разрухи и упразднения собственности, пресловутой экспроприации экспроприаторов, количество прося щих возрастает в арифметической прогрессии, а сумма сборов падает в геометричес кой прогрессии. Некому подавать! Вот почему революция — злейший враг нищего.

Нищий страдает от революции ещё больше, чем богатый;

нищий — первая жертва революции. Это вытекает из противоположности между нищенством и нищетой, и обнищание нищих, возврат к примитивному попрошайничеству, пресловутому золотому веку, — на самом деле знак надвигающегося века смут.

XIV К чему может привести злоупотребление черным кофе. — Идейно- философские основы учения об отцах. — Гостеприимная мать. — Симпосион, или Диалог о любви.

В рабочем кабинете учителя, в уединенной келье, где много веков назад другой отшельник размышлял о смерти и воскресении и вечной жизни, я побывал единс твенный раз, да и то ненароком. Не там, где происходили собрания Общества стари ны, нет, я имею в виду другую, абсолютно секретную комнату. Блуждая в катакомбах, я попал в коридор, о существовании которого не подозревал;

капли воды падали мне на затылок, временами я переступал через пороги, хватался за притолоки, сходя по неровным ступенькам, я чуть не расшиб себе темя. После чего наконец оказался перед дверью и потянул за скобу. Послышался недовольный голос Фотиева;

я рассыпался в извинениях. «Чего уж там, — буркнул он, — заходите…» В зависимости от времени дня, от расположения духа, от того, был ли он мною доволен или сердился, он обращался ко мне то так, то эдак, но какое обращение слу жило знаком милости, я не понимал. Какая-то напряженность присутствовала в на ших отношениях. Порой мне казалось, что я удостоен его дружбы;

в другие дни, на против, и фамильярное «ты», и церемонное «вы» равно служили способом держать меня на расстоянии. Он повернул ко мне голову, не выпуская из рук логарифмическую линейку;

на нем была старая кацавейка, хотя в комнатке было тепло благодаря элек трической плитке, рдевшей в каменной нише, словно неугасимая лампада. В колбе на керосинке пузырилась и клокотала черная жидкость. Кузьма Кузьмич прикрутил фитиль. Несмотря на бедность, он никогда не экономил на кофе, готовил особенные смеси по собственным рецептам. Я попенял ему, показывая на керосиновую лампу, зачем он портит себе глаза. «Привычка, — возразил он, — великие мысли не требуют яркого света…» Была ли это ни к чему не обязывающая шутка или он имел в виду так называе мый свет разума?

Разглядывая чертеж, прикрепленный к стене (К. К. стоял рядом, подняв лампу), я испытывал то, что не могу назвать иначе, как возбужденным оглушением. Я мало что понял, хотя старался не пропустить ни слова. Нервы мои были напряжены, сер дце колотилось, был ли виной этому слишком крепкий кофе или усталость после занятий в библиотеке, не знаю;

я боялся показаться идиотом и оттого соображал еще хуже. Я оказался в положении чужестранца, который плохо знает язык и не поспевает за беглой речью, но вынужден делать вид, что понимает все её тонкости. Я кивал го ловой, следил за пальцем Кузьмы Кузьмича, но видел не линии, круги и знаки планет на стене, а желтый и заскорузлый ноготь, нечистый ноготь человека с полутемной скитальческой биографией;

поддакивая учителю, я осмеливался время от времени за давать вопросы и рисковал окончательно себя скомпрометировать.

Знаменитые меморабилии Ксенофонта были написаны, если не ошибаюсь, пос ле смерти Сократа, для чего нужно было обладать превосходной памятью. Или тот, кого называли аттической пчелой, заблаговременно копил свой мед, записывая по све жим следам беседы учителя? В который раз мне приходится оплакивать потерю моих записей. Не так уж много времени протекло с тех пор, как не стало Кузьмы Кузьмича Фотиева, а между тем восстановить его учение во всей полноте — задача, быть может, не менее трудная, чем реконструкция философии Сократа. Постараюсь по крайней мере не исказить досужим домыслом уцелевшее в памяти, подобно тому как исказил ся образ Сократа, донесенный до нас его учениками.

Так, он объяснял мне значение старинных слов «теку», «течение». Светила не просто перемещаются с места на место, они текут, и для Кеплера, говорившего о ду шах планет, это было так же очевидно, как для нас очевидно, что река, катя вперед свои волны, остается на всем своем протяжении единым потоком. Так электрон вращается на орбите, любая точка которой есть его местонахождение в любой момент времени.

Планеты — это не что иное, как их путь. Он попросил меня обратить внимание на две надцать знаковых комбинаций, позволяющих переводить систему отношений из од ного кода в другой. При всей кажущейся сложности чертежа (это был Гороскоп мира, составленный, по словам Кузьмича, в десятом столетии), в нем нет ничего таинствен ного, всё понятно: изображен путь Солнца через двенадцать созвездий зодиакального пояса. Однако рядом с общепринятыми знаками стоят алхимические символы, это второй код, а также аббревиатуры, обозначающие имена апостолов. — третий код.

В алхимии Солнце, как известно, отождествляется с золотом;

в третьем коде Солн це — это Христос. Евангельские события приравниваются к небесным явлениям, что, вообще говоря, не должно нас удивлять, умудрился же Морозов в Алексеевском ра велине расшифровать Откровение Иоанна как астрономический календарь. Вопрос лишь в том, как далеко простирается такое сопоставление. Следует ли его понимать как метафору? Или речь идет о чем-то большем? Палец Фотиева вознесся к низкому потолку. Лицо, снизу освещенное лампой, приняло почти безумное выражение. Где мы? Откуда мы вышли? Куда идем? Сидя друг против друга, мы прихлебываем напи ток, черный, как магия, и густой, как смола. Плитка тлеет в каменной нише. Разные коды действительности, три перевода одной и той же истины — вот что представляет собой этот чертеж. Двенадцатибуквенный алфавит астрономии отвечает такому же количеству букв в алфавите истории. Двенадцать блуждающих звезд включают семь планет верхнего, наблюдаемого неба, и пять планет нижнего, ненаблюдаемого. Захо дя за горизонт, верхние планеты вступают в парный танец с невидимыми планетами нижнего неба, две остаются без партнера. В этом случае они текут друг подле дру га, как это видно на примере Вельсунгов — планет-близнецов. Важно отметить, что Гороскоп мира учитывает констелляции планет обоих небес. Переходя к истории, к третьему алфавиту, мы обнаруживаем количество букв, не только равное числу апос толов (соответствующее числу колен Израилевых), но и числу исторически значимых племен и народов. Существуют вечерние народы, существуют народы полдня, нако нец, существуют утренние, восходящие народы, таков еще один смысл этого чертежа.

Теперь, сказал Фотиев, посмотрим, где у нас тут Россия.

Споры учителя с Маем Феклистовым позволили мне еще глубже проникнуть в смысл идеи возвращения отцов, нового слова, которое Россия, по убеждению учителя, призвана сказать миру, и грандиозного общего дела, которое она возглавит. Что, од нако, едва ли был способен осознать оппонент Кузьмы Кузьмича. О Феклистове здесь уже упоминалось. Появился как-то раз человек не первой молодости, но и не старый, близко к сорока;

аккуратно одетый, с длинными бесцветными волосами, несколько испитого, пожалуй, даже скопческого вида, больше похожий на семинариста, чем на преподавателя общественно-политических дисциплин. Появился невзначай, мимо ходом, но потом зачастил в монастырь — думаю, не столько ради удовольствия пики роваться с Кузьмичом, сколько из-за Фроси, ради возможности видеться с ней вне стен педагогического техникума. Собственно, она его и привела;

и то, что этот Феклистов был не только преподаватель, но и жених, так сказать, претендент на её руку, тоже довольно скоро перестало быть тайной.

Жених? Что еще за жених? На мои вопросы брат Амвросий пожимал плечами, словно сам недоумевал, из чего, однако, не следует, что визиты Мая были ему непри ятны. Может быть, тут был особый женский расчет. Правда, едва лишь начинался дис пут, как Фрося удалялась.

«Прошлый раз, многоуважаемый Кузьма Кузьмич, — лепетал Феклистов, расте рянно глядя ей вслед, — прошлый раз вы говорили…» «Что я говорил? Ничего я не говорил».

«Нет, вы утверждали…» «Ничего я не утверждал».

«Вы забыли».

«Дорогой мой, до сих пор я как-то не замечал за собой провалов памяти».

«Я вам напомню. Прошлый раз вы сказали, что…» Тут, конечно, сразу может возникнуть мысль (и возникала), не стучал ли он на нас. Не с этим ли заданием втерся в доверие, не говоря уже о том, что был избран в члены Общества. Думаю, что такое подозрение нужно отвергнуть. Последующее под твердило то, что и без того было очевидно: полемический пыл Мая Феклистова подог ревался ревностью. Май надеялся блеснуть перед Фросей своим умом, эрудицией или уж не знаю чем;

попросту говоря, он хотел отбить Фросю у Кузьмича. Хотя, как уже сказано, единственным слушателем этих словопрений был я.

Чтобы покончить с зыбкой темой осведомительства, добавлю, что, во-первых, Май отстаивал ортодоксальную точку зрения, тогда как провокатор, напротив, подде рживает и подогревает ересь. А во-вторых, наш учитель защищался весьма умело. Ни каких рискованных слов не произносилось, более того, решительно отметалось всякое подозрение в симпатиях к враждебному нам мировоззрению. И уж само собой разу меется, никогда не упоминалось о Гороскопе мира, о Христе и всех этих делах. Кузьма Кузьмич предпочитал вести военные действия на территории противника.

«Опять он за своё. Вы же учите молодежь диалектике. А что говорит диалектика?

Диалектика говорит: всякое утверждение…» «Нет, давайте уж по порядку».

«Давайте», — сказал Фотиев, глядя на Мая Феклистова, как полководец обозрева ет в бинокль расположение вражеских войск. Но вместо ожидаемой атаки Май встал и прошелся по комнате, посматривая в окно.

«Кстати, — промолвил он, — не знаете, чем кончилось вчерашнее заседание в горисполкоме?» «Об этом должно быть в газете».

Я вмешался в разговор, заметив, что горисполком не уполномочен решать такие вопросы;

это дело горкома.

«Или даже обкома», — сказал Фотиев.

«То есть?» «Спущена установка».

«В каком смысле?» «Вопрос о сносе монастыря снят с повестки дня. Признано нецелесообразным Памятник архитектуры и народное достояние. Мало, что ли, дров наломали? Между прочим, — добавил едко Кузьма Кузьмич, — ваши единомышленники».

Май предпочел пропустить эту колкость мимо ушей и пробормотал что-то в том смысле, что он «искренне рад».

«Вы-то? Сомневаюсь. Ведь вы тоже небось считаете меня идеалистом, реакционе ром или как там это у вас называется».

«Я считаю, — сказал Май, — что вы скатываетесь на идеалистические позиции».

«Дорогой мой, процесс собирания рассеянных частиц…» «Ах, бросьте».

«Позвольте вам, однако, напомнить, что гниение отнюдь не сверхъестественное явление и рассеяние атомов не может распространяться за пределы конечного про странства. Позвольте напомнить, — сказал Кузьмич, начиная раздражаться, — что организм есть машина, да, очень сложная, можете мне не объяснять, но всё-таки ма шина, и сознание есть то, что она вырабатывает. Соберите организм — и сознание вернется к нему!» «А вот уже вульгарный материализм, давно опровергнутый Энгельсом. Крайнос ти сходятся!» «Не пытайтесь поймать меня на слове, вы имеете в виду сравнение мозга с пе ченью, дескать, мозг вырабатывает мысль, как печень — желчь;

но вы же прекрасно понимаете, что это не более чем сравнение. Если угодно, я приведу другое. Где-то я читал, что в Ленинграде спасли картину Рембрандта, совершенно сгнившую, — зна ете, что они сделали? Перенесли живопись на другой холст. Или еще проще: возь мем какую-нибудь великую поэму, Гомера, например. Сам по себе текст есть нечто нематериальное, но существует он на материальном субстрате: сегодня на восковых дощечках, завтра на пергаменте, на каком-нибудь там свитке и так далее. Пергамент можно сжечь, бумагу порвать, но от этого, согласитесь, «Илиада» не перестанет быть «Илиадой». Представьте себе, что вы собираете по кусочкам разорванный лист. То же можно сказать об индивидуальном сознании».

«А вот это уже дуализм!» «Послушайте… я не договорил».

«Нет, лучше вы послушайте. Вы протаскиваете реакционную идейку бессмертия души».

«Во-первых, почему реакционную, а во-вторых, какая тут идейка, что это за жар гон? Что вы называете идейкой? Не станете же вы отрицать, что душа, сознание, пси хика, субъект, называйте как хотите, — порождение материи».

«Бытие определяет сознание», — изрек Май Феклистов.

«Правильно;

а я что говорю? Я говорю: создайте соответствующие материальные условия, восстановите констелляцию молекул, и вы сможете восстановить утраченную потенциальную энергию субъекта. Сознание — это энергия. Где же тут идеализм?» «Не энергия, а вид движения материи».

«Допустим;

и что же?» «А то, что вы отрицаете будущее. Отрицаете прогресс».

«Я? — удивился Фотиев. — Как же я могу отрицать прогресс, ежели я все свои на дежды возлагаю на успехи науки. Я верю в науку, дорогой и высокочтимый Май, или Октябрь, или как вас там… И я знаю, что в конце концов, что бы там ни было, наука победит смерть. Заметьте еще одно, драгоценнейший. И вы, и я, мы сходимся в самом важном. Мы оба верим в великое братство будущего. И мы оба знаем, что эту великую миссию призвана выполнить наша страна».

Таковы были эти прения, в которых я хоть и не участвовал, но всецело — нуж но ли говорить об этом? — был на стороне моего наставника и, зная, что Май мухи не обидит, всё же не мог не заметить, как передергивалось длинное скопческое лицо «драгоценнейшего» и «дражайшего» оппонента всякий раз, когда Май слышал эти эпитеты.

По дороге мы перебрасывались незначащими словами;

оказалось, что Май жи вет в Заречье, чуть ли не в двух шагах от Алевтины и тёти Лели. Признаться, я был не сколько удивлен его приглашением, сделанным как бы невзначай. Дескать, раз уж нам по пути, зайдем и выпьем чайку. По русскому обычаю чаем дело не ограничилось.

Мамаша встретила нас так, словно мой визит был для неё приятнейшей неожидан ностью, однако стол был уже накрыт, тарелки, фужеры, бутылка портвейна, в центре стола — блюдо с жареными молоками трески. Откуда в наш город, за тысячу верст от всех морей, могли завезти эти молоки?

И всё поехало само собой, известного рода этикет в наших местах соблюдается так же неукоснительно, как на дипломатическом приеме. Этикет предписывал риту альное смущение, топтание на пороге, восхищение квартирой, преувеличенную сует ливость хозяйки. Май озабоченно оглядывал стол. «Чем же ты гостя-то собираешься потчевать?» «Маюша, да ведь я не знаю, — возразила она, — может, они не употреб ляют? Вот красное…» «Мойсеич, ты как?» — спросил Май, переходя на ты. Я пожал плечами. Май побежал за рабоче-крестьянской.

Мать Мая Феклистова была грузная усатая женщина со страшным лицом. Ког да она ходила, скрипели половицы. Она отдернула пеструю занавеску, заменявшую дверь в соседнюю комнатку, там находился рабочий кабинет: кровать, письменный стол, алебастровый бюстик, на полке сочинения классиков единственно правильного учения. Между столом и кроватью стоял деревянный конь на колесиках. Май писал диссертацию об антагонистических и неантагонистических противоречиях. В боль шой комнате, между окнами, в общей рамке за стеклом, как принято, висели фамиль ные фотографии. Родители Мая головами друг к другу. Мать, молодая и высокогру дая, с накрашенными губами, отчего они казались черными, с массивной брошкой в вырезе платья, в шестимесячной завивке, и отец, худосочный человек в пиджаке и при галстуке;

оттопыренные уши, жидкие волнистые волосы и впалые виски, как у Мая.

На другой фотографии Май, в коротких штанишках и белых чулках, на деревянном коне, рядом со старшим братом. Брат убит на фронте.

«Ваш муж жив?» «Точно неизвестно. Я почему-то уверена, что жив».

Она пояснила, что времена теперь переменились, партия осудила культ личнос ти, и происходит восстановление ленинских норм. Люди возвращаются, даже те, о которых двадцать лет ничего не было слышно. Должно быть, все эти годы фотография лежала где-нибудь на дне сундука.

Еще одна полусвернувшаяся фотокарточка была воткнута в уголке рамы поверх стекла, я расправил её: Фрося. Перед кустами, может быть, за городом. В летнем ко ротком платье, тонконогая, в белых носках и босоножках, она стояла, держа за рога велосипед, приоткрыв губы, как будто хотела сказать фотографу, что он напрасно те ряет время. Я перевел взгляд на мать Феклистова. Она сокрушенно кивнула головой.

Карточка выпала из рамы. Я поднял её. Брат Амвросий стоял с велосипедом, но те перь его губы были плотно сжаты. Мать положила фотографию на подоконник. Стук нула дверь в сенях.

«А вот и я!» — возвестил Май.

Из буфета были вынуты стопки, задвигались стулья, он сорвал с бутылки кры шечку и стал разливать, не дожидаясь, когда все рассядутся.

«Мне самую чутельку».

«За компанию, мать, — строго сказал Май. Мы сели. — Ну-с… за что пьем?» «За твою диссертацию, — сказал я. — За антагонистические и неантагонистичес кие противоречия! Ваше здоровье».

«И за ваше тоже… Фу, гадость какая».

«На, мать, понюхай хлебца. Заешь винегретом».

«А кстати, — спросил я, — что это такое?» «Что вы имеете в виду?» — спросила она.

«Антагонистические противоречия».

Май усмотрел в этом вопросе насмешку и буркнул: «Не знаешь, что ли? Небось ведь учил диамат».

«Мне Маюша рассказывал, вы знаток истории нашего города. Вы, наверное, окон чили университет?» «Да нет. Куда там».

Явились котлеты. Мать Мая Феклистова подняла фужер с портвейном и со вздо хом произнесла, глядя на сына страшным взглядом:

«А теперь, Маюша, я хочу выпить за то, чтобы ты был счастлив».

Май осведомился, ковыряя вилкой в тарелке:

«Это как понимать?» «Ты сам знаешь. Мать тебе плохого не желает. Только добра!» Май искусственно захохотал, налил по второй, выпил и вышел из-за стола. Мать испуганно следила за ним. Он нырнул в кабинет, оттуда послышалось: «Н-но!», и Май выехал из-за ситцевой занавески верхом на коне, помогая себе ногами. Он проехал вокруг стола, погоняя лошадь, и вернулся в кабинет.

«Вот, например, противоречие, — раздался оттуда его голос, — между произ водительными силами и производственными отношениями при капитализме. Это противоречие антагонистическое. Оно ведет к взрыву. А в социалистическом обще стве…» Из рамы, за поблескивающим стеклом, на нас взирали бесследно исчезнувший отец и молодая мать со страшным лицом.

«Кушайте».

«Очень вкусные котлеты».

«Это из телятины».

«Ваше здоровье».

«И за ваше. Кушайте… Я считаю вас другом своего сына. Он защитит диссерта цию. Он один из лучших преподавателей училища. Он будет доцентом, профессо ром, я ни минуты не сомневаюсь. Объясните ему. Повлияйте на него…» В неловком молчании мы сидели за столом, Май накалывал вилкой зеленый го рошек, мать вертела в руках фужер с портвейном.

«Как подумаю, — сказала она, — в какой он компании оказался!» «Компания одно, а она совсем другое!» «Не знаю, не знаю…» «А не знаешь, так не говори».

«Она его любовница, — в сердцах сказала мать и стукнула вилкой об стол. — И ты еще будешь после этого со мной спорить!» Май криво усмехнулся. «Ты-то откуда знаешь?» «Знаю. Все знают».

Она поднялась, взяла с окна фотографию.

«Дай сюда, — сказал Май. — Отдай сейчас же!» «Это ты так с матерью разговариваешь?» «Не сердитесь на него, — сказал я, — он немножко перебрал, это бывает».

«Кто, я перебрал? У меня, если хочешь знать, ни в одном глазу! Я… я вас всех на сквозь вижу. Всю вашу шайку-лейку… Отдай фотографию».

«Столько хороших девушек вокруг. — Она разглядывала Фросю. — У них на ка федре есть преподавательница. Ты знаешь, Маюша, о ком я говорю».

«Отдай фотографию!» «По лицу видно, что за птичка…» Май перегнулся через стол, задел фужер с портвейном, мать вскрикнула. Май воспользовался этим, чтобы выхватить из её рук карточку, но она крепко держала её двумя пальцами. Началась борьба. Мать швырнула обрывок фотографии в лужу на скатерти и залилась слезами.

В эту минуту произошло то, чего никто из нас не ожидал. Даже теперь, когда всё выстраивается в какое-то подобие порядка, скорее всего воображаемого, я с трудом могу подыскать объяснение этому визиту;

подозреваю, что сама Фрося не знала тол ком, зачем пришла. Ибо это была она.

На дворе лил дождь. Она стояла на пороге сумрачной комнаты в почерневшем от влаги непромокаемом плаще, слишком просторном для неё, с мокрыми прядями, которые она пыталась пригладить.

«Ты?!» — пролепетал Май. Он встал и включил свет.

«Заходите, барышня, — промолвила мать Мая ледяным голосом, — раз уж при шли. Раздевайтесь».

Она пробормотала:

«У меня ноги грязные».

«А вы снимите туфли».

«Я вас искала, — сказала Фрося, присев рядом со мной на краешек стула и под жимая ноги в промокших чулках, — мне надо с вами поговорить».

«Со мной? Что случилось?» «Мать, — Май метался по комнате, — ты бы дала чего-нибудь теплого надеть, кофту какую-нибудь…» «Спасибо, не надо. Извините».

«Что случилось, Фрося?» — спросил я снова.

«Ничего не случилось… Я хотела поговорить».

«Вот и прекрасно, — сказала мать Мая. — Вот сейчас и поговорим. Раз уж вы нас удостоили».

«Перестань, мать. Может, водочки выпьешь, Фрося?» Она кивнула.

«Ты откуда? — спросил я. — Из монастыря?» Она снова кивнула.

«Вот я хотела у вас спросить, девушка… Кушайте».

«Мать!» «Котлетки остыли, может, разогреть?» Гостья беспомощно озиралась.

«Май Александрович, — сказала она. — Вы извините, Май Александрович, я луч ше пойду».

«Что вы, что вы, — закричала мать Мая, — мы вас не отпустим. Кушайте, вот, может, портвейну… или вы больше к водочке привыкли?» Фрося подняла на неё глаза, полные ненависти, и промолвила:

«Так точно. Я только водку и пью».

«Девушка, что же вы так? Я ведь вас не хотела обидеть. Люди вы молодые, откуда мне знать… Я в ваши дела не встреваю».

«Нет у нас никаких дел».

«Ну, нет и нет. Вы меня поймите. Я ведь ему не чужая».

«Лучше давайте выпьем», — сказал Май.

С рюмкой в руке Фрося смотрела на обрывок фотографии: белое платье, босо ножки и колеса велосипеда.

«С этими мужчинами, — бормотала мать, — хлопот не оберешься, ишь какой свинарник устроили…» Она постелила поверх винного пятна салфетку, собрала гряз ную посуду, фотография исчезла в кармашке её платья. Она огляделась, ища вторую половинку.

«Маюша, принеси поднос. Помоги мне…» Мы остались одни в комнате и молча смотрели друг на друга.

Мать Мая явилась из кухни с чашками и блюдцами, следом шел Май, неся наре занный горкой сладкий пирог. Затем на столе воздвигся электрический самовар.

Фрося сидела за столом в черном платье, волосы её высохли, изредка она взгля дывала на Мая своими пустыми глазами, Май отвечал ей восторженным взором, свет горел в комнате, чай сиял в синих чашках, блестел самовар, и отсвечивало стекло в рамке с фотографиями.

Мать вдумчиво ела пирог, разглядывала начинку. Стряхнув крошки с губ, она сказала:

«Не буду скрывать, да и вы сами, чай, догадались».

«Легка на помине!» — весело сказал Май.

«Не буду скрывать. Мы говорили о вас».

Фрося посмотрела на неё и кивнула.

«Не пропечен, — сказала мать. — Надо было еще хотя бы десять минут подер жать».

Я поспешил заверить её, что пирог превосходен.

Она шумно вздохнула.

«Я вам хочу сказать, Фросенька… вас ведь Фрося зовут? Вот теперь наконец мы познакомились, я хочу наконец… понимаете, я мать. Я мать!» «Да, — сказала Фрося спокойно. — Вы хотите спросить, в каких я отношени ях с …» «Боже упаси! Я в вашу личную жизнь не вмешиваюсь».

«Но ведь вы хотите знать, не правда ли?» Мать Мая тяжело всколыхнулась и устремила на Фросю страшный и умоляю щий взгляд.

«Попробуйте мой пирог», — пролепетала она.

«Фотиев — бедный, обездоленный человек. И я считаю своим долгом помогать ему, — проговорила Фрося. — Как могу».

«Конечно, конечно. Но, знаете… Это, конечно, не моё дело. Почему он не рабо тает?» «Он работает. Он ведет большую общественную работу. Он председатель Обще ства по охране памятников старины».

«Что? Господи, какого общества? Это там, среди этих развалин?..» Я осторожно заметил, что монастырь представляет собой ценный архитектур ный комплекс. Мать Мая презрительно покосилась в мою сторону;

я постепенно те рял её доверие.

«Общество или что там у вас, меня не касается. Но я не понимаю, как это можно:

быть председателем и в то же время, извините … сидеть с шапкой … я просто не по нимаю!» «Тунеядец», — сказал Май.

Фрося быстро взглянула на него, он смутился, пожал плечами и начал мешать чай ложечкой.

Я проговорил:

«Кузьма Кузьмич ведет научную работу…» При этих словах Май вдруг поднял голову.

«А ты, Моисеич, молчи. Он ведь и к тебе подкатывался».

«Что значит — подкатывался?» — спросил я.

«Что значит… — сказал Май зловеще. Ноздри его раздувались, и глаза тлели желтым огнем. — А вот то и значит;

сейчас тебе объясню, что это значит. Мать! Дай водки».

«Маюша… что это вдруг?» «Принеси водки, говорят тебе… Вот тут мамаша интересовалась насчет отноше ний, — заговорил он, наливая себе полную рюмку, — она думает, что ты… что вы с ним… ну, в общем, пора сказать правду!» «Какую правду?» — прошептала Фрося в ужасе. Май Феклистов опрокинул рюм ку в рот, поискал глазами на столе, мать совала ему кусок пирога, он отталкивал её руку, она снова протягивала, и вдруг Май громко всхлипнул. И казалось, что он рас плакался оттого, что не нашлось чем закусить.

«Маюша…» «Отстань! — крикнул он. — Со своим пирогом… Я уж не говорю, какие идеи, какой… смрад распространяет этот Фотиев, я об этом не говорю… Я думал, ты всё знаешь… а ты ничего не знаешь… ты тоже какой-то блажен-ненький. Тем лучше. Так вот!..» Он умолк, уставился в тарелку, потом утер глаза кулаком и жадно откусил кусок пирога. Буря прошла, мы оба, я и мать, растерянно смотрели на Мая;

я покосился на Фросю: она напряженно думала о чем-то, покусывая губы.

Май прожевал пирог.

«В конце концов я как педагог обязан вырвать тебя из этой среды. Ты даже не понимаешь, с кем ты связалась! Этот ваш пророк… он ведь не только проповедник самой реакционной мистики, чуждых, враждебных взглядов! Ты, юная, неопытная… и этот педераст! Да, — сказал он с торжеством, — а ты об этом не знала? Он извраще нец, с мужчинами, с продажными гнилозубыми мальчиками…» Он не успел договорить, как мать, грузная женщина со страшным звериным ли цом, величественно поднялась и сказала, что теперь ей всё ясно.

«Вы можете сидеть, барышня».

«Ты куда?» «Куда надо», — отвечала она.

«Мать, постой, куда ты…» — растерянно сказал Май.

«Я иду в милицию».

«Не делайте этого», — сказал я.

«Вот как? — сказала она надменно. — Вы его покрываете».

«Мать, подожди, нельзя же так… Мы должны всё обсудить».

«Нет! — сказала она. — Не в милицию. Я знаю, куда надо идти. Там разберутся!» «Ты что, рехнулась, что ли? Ты куда собралась?» «Они разберутся. Слава Богу, времена теперь переменились, теперь в органах сидят совсем другие люди… Это же надо, это надо только! — говорила она, сжимая руки и расхаживая по комнате, так что тряслись половицы. Через минуту она красила губы перед зеркалом и торопливо всовывала руки в пальто. — Зонт, зонт дай мне, где зонт?» Май говорил ей, что уже поздно. Она возразила, что там работают круглые сут ки. Да, но приемная закрыта, говорил Май. Ничего, отвечала она, я попрошу, чтобы дежурный связал меня с начальником.

«Фрося!» — пролепетал Май, но Фроси уже след простыл.

XV Подготовка к юбилею. — Карьера о. Зуя. — Неожиданные известия. — Информация, полученная тетей Лелей. — Родословная Ивана Игнатьевича и позднее раскаяние коадъютора.

Происшествие, которое должно было потрясти город, а на самом деле мало кого потрясло, оказалось за пределами моего поля зрения. Ужаснуло ли оно меня само го? Еще бы… Но его истинный смысл дошел до меня много позже. Оно представля лось мне скорее событием криминальной хроники. Жизнь в захолустье приучила нас к мысли о том, что мы обретаемся за тридевять земель от мировых событий, от тех мест, где грохочут воды и вращаются роторы турбин, и вырабатывается смертоносная энергия истории: кто мог подумать, что история вершится у нас под носом? Жизнь шла своим чередом, по утрам за заборами кукарекали петухи, лето пылало вовсю, и ничего такого не предвиделось, и ветер вздымал клубы пыли.

Приходится согласиться с тем, что историческое событие принадлежит к числу самых неуловимых явлений истории. Никто так мало не знает о своем времени, как те, кто в нем живет.

Приблизительно в эти дни, разыскивая Кузьмича, я встретил в монастыре крот кого, всегда приветливого Ивана Игнатьевича и узнал от него вдохновляющую но вость. Начальство, или, как принято было говорить, руководство, — никто его никогда не видел, если не говорить о портретах, канонических изображениях, вывешиваемых в праздничные дни, всегда одинаковых, словно это был один размножившийся человек, и даже когда состав руководства менялся, никто этого не замечал, и о нем было извес тно только то, что существует и печется обо всем и обо всех, и это сознание осеняло народ нашего города, как свет из невидимого источника, — начальство одобрило ини циативу рабочих фабрики по производству столярного клея. Фабрика числилась пе редовым предприятием нашего города, и полагалось, чтобы передовое предприятие выступило с инициативой, а кто-нибудь другой должен был эту инициативу подхва тывать.

Незачем объяснять, что означали эти слова: инициатива, соревнование и т. п., так как они ничего не означали. И в этом заключалось их огромное положительное значение, ведь было бы гораздо хуже, если бы они что-нибудь означали. Инициатива фабрики клея называлась так: «Встретим юбилей нашего города новыми трудовыми успехами».

– Вы ведь не хуже меня знаете, — сказал Иван Игнатьевич, — какую роль в народ ном хозяйстве играет столярный клей.

«Да, но… какое отношение он имеет к…» «Как какое? — хитро ухмыляясь, возразил мой собеседник. — Может быть, город по случаю юбилея получит орден!» Выяснилось, что дело не в самой инициативе, а в том, по какому поводу она объ явлена. По своему обыкновению начальство выражало свои пожелания косвенно. Хотя окончательно еще не было решено, сколько лет исполняется городу, но само упоми нание о юбилее означало, что руководство придает ему важное значение и ожидает соответствующих мероприятий. Иван Игнатьевич поднял палец. «Сами понимаете, — добавил он, — как важно, что на областной юбилейной сессии город будет представ лен нашим земляком, видным ученым, который не собирается предпочесть карьеру в столицах скромному и самоотверженному служению родному краю». Из всего этого разговора я по крайней мере понял причину отсутствия Кузьмича: он поехал на сес сию. Оказалось также, что он намерен представить в своем докладе некоторые новые данные. Мы стояли посреди двора. Брат Амвросий, занятый хозяйственными делами, не имел времени со мной разговаривать и, молча кивнув, прошел мимо.

Я спросил: «Что же это за данные?» «Точно сказать затрудняюсь, — отвечал Иван Игнатьевич, — он мне объяснял, да ведь память, сами знаете, какая. Вроде бы известная вам легенда отражает самые что ни на есть подлинные события. Вроде бы получены неопровержимые доказа тельства».

«Доказательства чего?» «Того, что костыль был подан на самом деле».

«Костыль? Ах, да. Но позвольте, ведь это же…» «Понимаю вашу мысль, вы хотите сказать, что это религиозная легенда. И что начальство насчет этих дел, того… Батенька, — сказал, улыбаясь, Иван Игнатьевич, — время-то изменилось! Никто уже теперь религию не преследует, наоборот даже. Мне говорили даже, — зашептал он, — что сам секретарь горкома ходит в церковь. Хотите верьте, хотите нет!» Я было возразил, что в городе давно нет в помине никаких церквей, но он пере бил меня:

«Есть. Бывший антирелигиозный музей;

недавно освятили. Отец Зуй такую про поведь закатил, вы бы только послушали».

«Как это? Какой отец Зуй?» «Протоиерей».

«Кто же его назначил?» «Как кто: епархия».

«Вы разве знаете отца Зуя?» — спросил я.

«Помилуйте, — сказал Иван Игнатьевич, — кто ж его не знает».

Однажды, это было очень давно, мне приснился сон: кто-то стучит, я встаю с пос тели и иду открывать. В коридоре стоит, прислонясь к притолоке, человек, весь в чер ном, и смотрит мимо меня. Через несколько дней, ночью, за мной пришли. Если бы не было сна, они бы не пришли. Если бы не было ареста, не было бы вещего сна: я бы не вспомнил о нем. Я бы его забыл, как забывается большая часть того, что нам снится.

Если бы сны не стирались в памяти, наше знание о действительности было бы иным, может быть, более полным, а быть может, и невыносимым. Быть может, наш собс твенный мозг щадит нас, охраняя от слишком глубокого, слишком страшного знания.

Сейчас мне кажется, что у меня было предчувствие того, что произойдет: оттого, что это произошло, мне кажется, что я это предчувствовал.

Усталый от зноя, я взошел на крыльцо и собирался постучаться в окошко (в эту минуту мне и вспомнился сон), как вдруг дверь отворилась, хозяйка впустила меня, сказав вполголоса: «Ступай наверх, только тихонько». Лестница скрипнула у меня под ногами. Голос из комнаты спросил: «Алена, кто там у тебя?» Знакомый голос.

«Свои, свои, — отозвалась тётя Леля. — Ладно, чего уж там, — сказала она мне, — заходи».

За столом сидел Борис Борисович.

«Н-да…» — проговорил он, и было непонятно, относилось ли это ко мне или он пребывал наедине со своими мыслями. Я поспешно поздоровался. Борис Борисович не ответил, не спеша налил себе водки, выпил. Некоторое время прошло в молчании.

Начальник закусывал.

«Борис Борисович, — вкрадчиво сказала тётя Леля. — Он еще не в курсе…» «Я знаю», — сказал я.

«Откуда ты знаешь?» Я пожал плечами. В сущности, этого надо было ожидать. Мне стало ясно– давно уже можно было догадаться, — почему так затянулось моё оформление в трамвай ном парке. Очень просто: очевидно, они послали запрос в милицию. Правда, повестку срочно явиться в милицию должен был мне вручить курьер, и там уже полагалось расписаться в получении предписания о выезде в 24 часа. Таков был порядок. Уважая старую, хоть и не вполне понятную мне дружбу с тетей Лелей, начальник сам пришел известить её о том, что меня вышибают из города.

«Ну что ж, знает, еще лучше», — промолвил он.

«Кушайте, Борис Борисович…» «А я что делаю? Ладно, — сказал он, берясь за бутылку, — давай, что ли…» Ошеломленный, — хотя, повторяю, этого надо было ожидать, — я ждал даль нейших распоряжений, ждал неизбежного удара.

«Чего стоишь?» Я сел.

Тётя Леля поставила передо мной рюмку, Борис Борисович налил себе, плеснул мне. «Давай и ты», — сказал он тёте Леле.

К моему удивлению, она перекрестилась, чего я никогда за ней не замечал.

«Так, — сказал начальник. — А теперь рассказывай».

Я спросил: «Что рассказывать?» «Всё, что знаешь».

«Ну…» — Я замялся. Хотел объяснить, что приехал в город, можно сказать, слу чайно. Забормотал о том, что я не скрывался, сразу же по приезде предъявил паспорт в гостинице.

«Да что ты дурочку-то валяешь! — загремел начальник. — Не скрывался… От нас не скроешься».

Помолчав, побарабанив пальцами по столу, он спросил: «Ты в этих развалинах был?» «В каких развалинах?» «Ну, в этом памятнике старины, едри его мать. В монастыре вашем…» «Когда?» «Когда, когда… — сказал он раздраженно. — Сегодня был?» «Не был», — сказал я на всякий случай.

«От кого же ты тогда узнал?» «Да ни от кого», — сказал я, начиная понимать и в то же время не веря, что дело, возможно, идет не о моем выселении. Ибо суеверие или, что то же самое, мудрость жизни повелевает не доверяться надежде.

«Ни от кого, — проговорил я, — просто сам догадался».

«Догадался. Ишь какой догадливый!» «Что ж теперь будет, Борис Борисович?» — спросила тётя Леля.

Начальник нахмурил брови.

«Принимаются меры. Петрухин занимается. Идет следствие».

Следствие?.. Я пытаюсь передать этот разговор так, как он происходил. Холод ный страх, пронизавший меня, едва только я услышал это слово, заслонил перед мной всё остальное, заслонил действительность. Вернее, обнажил её изнанку, её не надежность, её коварство. Следствие! Высылка из города была пустяком по сравне нию с тем, что стояло за этим словом. Несколько сценариев один за другим про неслись в моей голове: из центра пришло указание;

вновь поднято моё старое дело.

Обнаружились новые данные в истории с простыней. Я представил себе прибытие какого-нибудь высокого начальства, паспортного контролера, уполномоченного по надзору за соблюдением паспортного режима. Контролер указал местному началь ству на некий секретный шифр. Новая разнарядка: изоляция всех, у кого стоит этот шифр в паспорте. Перепроверка документов… Такова была последняя гипотеза, догадка, представшая во всей своей неопровержимости, словно из задней комнаты неожиданно вышел прокаженный, о котором забыли. Словно вышел призрак. Я по терял всякую надежду и вместе с тем осмелел, как человек, которому нечего терять.

Упавшим голосом я спросил:

«Вы что-нибудь нашли в документах?» «Чего?» — рассеянно спросил Борис Борисович.

«Я говорю, вы… что-то обнаружили в паспорте?» «В каком паспорте?.. Ах, да, — сказал он, — чуть не забыл. Получай».

Он вынул из пиджака мой паспорт, который я с величайшим облегчением сунул в карман. Я ошибся, о, счастье.

«Мафия, — вздохнув, загадочно произнес Борис Борисович. — Вот так, Елена:

мафия! Известно тебе, что это такое?» Тётя Леля смотрела на него с каким-то влюбленным ужасом.

«Мафия — это особая, крайне опасная, организованная разновидность кримина ла. Подчеркиваю: организованная. Занесена к нам из-за рубежа».

«Батюшки, — пробормотала тётя Леля, — опять?..» «Америка, — подтвердил начальник. — Мы подчас проявляем беспечность, за бываем о капиталистическом окружении. А они заинтересованы в том, чтобы у нас росла преступность. Вот теперь сама соображай».

«Да ведь мы темные, — сказала тёте Леля, разливая остаток водки, — Мойсеич, друг милый, сходи в шкаф;

у меня там кой-что припасено…» «А! Вот это другое дело;

а ты говоришь, темные люди. Знаем мы вас. Дай-ка мне, я сам разберусь!» — Он принял из моих рук бутылку трехзвездного коньяку, из рук хозяйки особую рюмку.

«Ну как?» — спросила тётя Леля.

«Хорош! Ух, ты… уж и не спрашиваю, где достала».

«Добрые люди везде найдутся, Борис Борисович».

«Вот, — сказал начальник, подняв палец. — Вот что нас губит: наша доверчи вость. Русский человек всех считает добрыми да хорошими. А кругом — темные силы, мафия, едри её!» Тётя Леля подвинула к нему блюдце с нарезанным лимоном.

«Ну, ты даешь!.. Н-да, — продолжал он, — мафия нищих. Тоже бывает. И где?

Под носом, можно сказать, у руководства. Я давно уже ставил вопрос, надо прини мать меры! А мне отвечают, вот и принимайте. Им легко говорить, а что я могу сде лать? С моим штатом. Когда у меня следователей раз-два и обчелся. Оперативный отряд, понимаешь, из трех бойцов: из них двое пенсионеры. И это в нынешней слож ной международной обстановке. Подключайте, говорят, органы. Им легко говорить!

У органов небось своих дел по горло. Как я могу их подключить: вы руководство, вы и подключайте».

Со смешанным чувством испуга и облегчения, опустошения, похожего на то, ка кое бывает после трудного экзамена или после бурного опорожнения кишечника, я слушал диатрибу Бориса Борисовича о трудностях работы в новых условиях.

«Нужны облавы. Нужен транспорт. Эту шатию голыми руками не возьмешь.

Нищие, понимаешь, божий угодники… На самом деле это сила! Пострашнее всяких банд, а почему? Потому что это богатые люди. Ты не смотри, что он стоит в лохмотьях, поет, понимаешь, Лазаря! У этого Лазаря — будьте спокойны! Он тебя с потрохами купит. У него золото припрятано. У него брильянты. У него в глубинке, в деревушке какой-нибудь засратой, верст за пятьдесят, дом стоит под железной крышей, за за бором, и волкодав сидит на цепи. А что в этом доме? — Борис Борисович покачал головой. — В этом доме вино льется рекой, коньяк вот этот, как воду, пьют. Блядей к себе из области возят. А потом глядишь, как ни в чем не бывало опять он сидит где нибудь, Христа ради клянчит. И все заодно, все, сучьи дети, друг друга знают: у них и начальство своё. Кому где сидеть положено и сколько надо платить атаману ихнему, всё у них известно, всякий своё место знает. Псы вонючие… И до чего все обнаглели!

До чего обнаглели! Как-то прохожу мимо рынка. Сидит».

«Он?» — спросила тётя Леля.

«Да не он… Тоже апостол ихний какой-то. Иов многострадальный, народ мимо ходит;

само собой, подают. Я тоже ему бросил… Потом говорю: «Ну-ка, дядя, предъ яви документ». «А в чем дело?» — спрашивает. «Да ни в чем, — говорю, — провер ка паспортов». Веришь ли, он делает вид, что меня не узнает. «Да пошел ты, — го ворит, — к такой-то матери…» Я спокойно расстегиваюсь, у меня там гимнастерка с блямбой. «А, — говорит, — начальник, так бы и сказал». И, представляешь, глазом не моргнул. Достает из-за пазухи, всё завернуто аккуратно в тряпочку, там у него и пас порт, и пенсионная книжка;

комар носа не подточит. Мало того, — продолжал Борис Борисович, разливая коньяк, — смотрю, еще один подъезжает. За ним еще, и слепые, и на тележках, и хрен знает кто. До чего обнаглели. Видят, что начальник пришел, и никакого страха, наоборот даже. «Вот что, — говорю, — отцы, что-то вас слишком много развелось. Конкуренции не боитесь?» Они мне в ответ: «Гы-гы-гы!» Понрави лось. Потом один говорит: «У нас коммунизм, мы друг с дружкой делимся, по-братс ки!» Понятно тебе, что это значит? Вот то-то и оно».

Помолчав, Борис Борисович спросил:

«Сколько у него было денег?» Тётя Леля развела руками.

«Ты не увиливай, не увиливай!» «Истинный крест, Борис Борисович, как на духу: не знаю. Люди болтали…» «Что болтали?» «Да всякое. Говорили, что человек не бедный».

«Не бедный. Х-ха! Да он нас с тобой с потрохами бы слопал, и с твоим жиль цом в придачу! Всё маскировка, — сказал убежденно Борис Борисович. — Нам всё известно. И что он там какие-то памятники охранял, доклады делал, всё маскировка.

С целью скрыть преступное прошлое и завуалировать источники обогащения. У нас есть точная информация. Мафия попрошаек, вот тебе и разгадка. Занесся, слишком много награбастал, с начальством ихним не поделился, вот они с ним и расправились.

Теперь ты мне вот что скажи… Я по старой дружбе тебя вызывать не буду, ты мне не официально скажи. Он ведь у тебя бывал?» Тётя Леля молча кивнула… Пораженный страшной вестью, я лишился слов, я был не в состоянии собраться с мыслями;

поздно вечером мы сидели, не зажигая огня, со стола были убраны остатки еды и питья, тётя Леля задумчиво разглаживала рукой скатерть, стучали ходики, ше лестел дождь, с улицы донеслось урчание грузовика, потом как будто кто-то прошле пал мимо крыльца, кто-то крался по ступенькам;

нет там никого, сказала она, сиди… Одним словом, то, что для моего предполагаемого читателя не является неожидан ностью, для меня было ударом грома среди ясного неба. Я спросил, знает ли она, что Фотиев был великим человеком, великим русским мыслителем, что он был святым и оттого был нищим, святость и нищета нераздельны, и в Евангелии сказано: птицы и звери лесные имеют кров, а Сыну человеческому негде преклонить голову! Тётя Леля молчала и гладила рукой скатерть. Утирая слезы, я сказал, что не верю во все эти рос сказни, не было у него никаких денег, зачем ему богатство? Всю жизнь я слышу леген ды о золоте и бриллиантах, о нищих старухах и тысячах, найденных под матрасом. Да и откуда убийцы могли знать? Где он хранил эти тысячи?

«На себе носил, — сказала она. — У нищих и странников в обычае носить под рубищем, на голом теле кошель».

«Где это произошло?» Она ответила, что не знает и знать ничего не хочет об этой истории. Однако со слалась, по своему обыкновению, на рассказы других людей.

Из того, что сообщили «люди», можно было заключить следующее: Кузьмич сидел на своем законном месте, дожидался вечернего поезда. Два раза в неделю на нашей станции останавливался скорый из Москвы забрать почту;

пассажиры вылеза ли подышать воздухом. Кузьма Кузьмич вставал со своего места и, патрулируя вдоль вагонов, успевал обойти весь состав.

Очевидно, убийца знал, что поезд опоздает;

Когда перрон окончательно опус тел, стояла уже глубокая ночь. Кузьмича нашли поблизости, с пустой сумой и без кошеля.

Тётя Леля ходила по кухне, я слышал, как она наливает воду в чайник. Я сидел, схватившись за голову. Она просунулась в дверь.

«Мойсеич». Я взглянул на неё.

«Может, водочки хочешь?» Я покачал головой.

Она вошла с чайником и стаканами. Щелкнул выключатель. Она подтянула гири на часах.

«В аккурат в это время», — сказала она.

«Это вам Борис Борисович рассказал?» — спросил я.

Мы пили чай.

«Что тебе сказать? — промолвила тётя Леля, глядя в черное запотевшее окно. — Царство ему небесное. Ты у нас, как бы сказать, стал членом семьи. С тобой можно начистоту. Алевтина-то ведь, как бы это сказать… — Она провела рукой по лицу и добавила: — Жизнь-то не зачеркнешь. Вот в чем дело, Мойсеич. Она его дочь».

«Кузьмича?» «Да при чем тут Кузьмич».

Я уставился на неё, один сюрприз следовал за другим.

«Вот так. Очень просто, — сказала тётя Леля. — А почему, ты думаешь, он хло почет?» «Вы были за ним замужем?» «Да куда там, — она усмехнулась, — я была замужем за Андреем, покойником.

А это так… любовь до гроба. Мой мужик пил, а я с Борей жила, с Борис Борисычем.

Он тогда был молодой да стройный, из армии только вернулся. Это у него потом брю хо выросло. Как пришел из армии, поступил в милицию;

его и на фронт не взяли.

Ужас, — сказала она. — Сядь-ка поближе…» Она зашептала:

«Это всё одни разговоры. Для отвода глаз… Это он нарочно слухи распускает.

Теперь, значит, следователь мафию ищет. На мафию всё свалить хотят. А на самом деле… Я тебе скажу. Его Петух прикончил. Он уже давно замышлял. И Алевтина зна ла. Петух его и пришил, это я тебе точно говорю».

Я спросил, где же он теперь.

«Смылся с денежками», — был ответ.

«А где Алевтина?» «Алевтину, — сказала она, — Борис Борисович, как только услышал, отправил подальше».

«Куда отправил?» «Всё тебе надо знать. Ну, в деревню, от глаз подальше».

В страшном беспокойстве я озирался по сторонам, не решаясь идти и понимая, что не могу сидеть сложа руки. Новости валились на голову одна за другой, но меня уже не интересовало следствие, не интересовал убийца, я хотел знать, что будет с Об ществом старины, а главное, самое главное… «Ты куда это собрался? — сказала она строго. — Сиди! Никуда тебя не пущу».

«Тётя Леля, — забормотал я, — это очень важно. Мне надо идти. Пока не позд но… Я должен спасти бумаги…» «Какие еще бумаги?» «Рукописи. Научные труды. Это важно! Не для нас, для всей России. Для по томства…» «Э! — сказала она. — Друг милый… Снявши голову, по волосам не плачут. Са дись, я тебе не досказала».

Было около одиннадцати часов вечера. Я выскочил вон.

Непроглядно-темное небо накрыло меня, словно одеялом. Город был погружен в глубокий сон. Город сам сделался сновидением, чем же, как не сном, были глухие переулки Заречья, ряды мертвых домов со смутно отсвечивающими окнами, канавы, где блестела вода, старая пожарная каланча, рисовавшаяся на беззвездном небе. Я ме тался по этим закоулкам сна, мне показалось, что я кружу по одним и тем же улицам, я понял, что заблудился, хотя успел за время жизни в городе изучить правый берег;

постепенно вязкая субстанция сна, мертвая, призрачная жизнь города охладили мою тревогу, я шел, внимательно глядя под ноги, пахло глиной, только что прошедшим дождем, слабый ветер шевелил мои волосы.

Я не мог хладнокровно взвесить обе версии — для этого у меня не было ни вре мени, ни способности объективно взглянуть на вещи. Обе были чудовищны и неправ доподобны. И обе, увы, не представляли ничего невозможного. Разве правдоподобна сама наша жизнь? Всё могло быть, и это «всё» в конце концов и случилось. Однако теория Бориса Борисовича начинала казаться мне более убедительной;

вспомнился разговор с кривой рожей, сидевшей на вокзале, на том самом месте, рабочем месте Кузьмича, где когда-то я впервые встретил его. С другой стороны, и моей доброй хо зяйке нельзя было отказать в трезвости и здравомыслии;

тётя Леля судила о вещах беспристрастно: как-никак Петух был её зятем, казалось бы, куда спокойней было бы согласиться с мнением начальника, свалить вину на банду нищих, чем подозревать, пусть даже в доверительном разговоре, своего родственника. Обе версии сходились в одном, и уж это-то по крайней мере было неопровержимой истиной: уголовный мир плескался вокруг нас, мы дышали его испарениями, этот мир невозможно было очер тить четкой границей, отделить его от «народа», он сам был частью народной жизни.

Наивностью было думать, что, уйдя от всех и от всего в самую дальнюю и глухую про винцию, опустившись на дно воронки, я оставлю навсегда этот черный мир — вернее, что он меня оставит;

он был здесь, рядом, и его нельзя было обойти стороной, как невозможно было, не ступив ногой в грязь, после дождя перейти улицу.

Я убежден: вернись я в город, я не узнал бы ничего нового. Разве только то, что руководство приняло меры. Власти отреагировали. Произведены облавы и проверки документов, базар, вокзал и другие общественные места временно очищены от бродяг и попрошаек, кого-то посадили, кого-то, может быть, и пустили в расход. Разумеется, обо всем этом можно было узнать только от «людей», всё это, как и любые новости в городе, могло расходиться лишь в виде слухов, в фольклорно-рапсодическом испол нении! Пожалуй, пронесся бы и слушок о том, что Петуха где-то далеко поймали, в Челябинске или по дороге, а может, он и вовсе никуда не уезжал, скрывался в рабо чем поселке, в сарае своего отца или, чего доброго, у Алевтины, пировал и бушевал, и однажды среди бела дня, что называется, голыми руками был взят стукнувшим в дверь милиционером. Вот что я мог бы услышать, если бы я снова приехал в город, и, по совести говоря, никакой другой «истории» предложить не могу, дело не в том, что преступление скорее всего не было распутано до конца, а если было распутано, то никто об этом ничего толком не узнал. Очень может быть, что начальство, не имея возможности остановиться на одной окончательной версии, последовало старинно му мудрому правилу и покарало всех возможных виновников, не смущаясь тем, что вина одного исключает виновность другого, но, повторяю, не в этом дело. А в том, что сама жизнь — плохой сочинитель. Ведь это только в полицейских романах все концы сходятся и узлы развязываются. Жизнь — плохой сочинитель истории, неумелый, не владеющий повествовательной техникой, и народный гений отдает себе в этом от чет и правит бездарный черновик. Смерть Кузьмы Кузьмича достоверна лишь в том смысле, что его нет больше на свете. Человек, для которого возгорелись новым смыс лом евангельские глаголы и смерть перестала быть непреложным законом, этот чело век умер по особому злобному замыслу судьбы, приготовившей несколько смертей, несколько волчьих ям на случай, если одной окажется недостаточно.

Естественней всего было предположить, что бумаги Кузьмы Кузьмича лежат в монастыре. Но сперва я решил навестить нашего общего друга и спросить у него сове та. Пожарная каланча служила мне ориентиром. Впотьмах я отыскал домик-развалю ху, ветер хлопал полуоторванным краем толевой крыши, глухо кашлял пес. Женщи на в белом платке и темном платье, жена Ивана Игнатьевича, выглянула и впустила меня. Наклонившись, чтобы не ушибиться о притолоку, я перешагнул высокий порог.

Из сеней мы вошли, минуя огороженную занавеской кухню, в полутемную, жарко на топленную горницу, на столе стояла лампа с прикрученным фитилем, в углу мерцала красная лампада. Я присел на табуретку возле кровати больного. Хозяйка прибави ла огня. Над кроватью был прикноплен картон с родословием. Последний отпрыск легендарного князя-охотника покоился на высоком ложе под стеганым одеялом, как некогда сам Якун лежал распростертый на лесной поляне в ожиданий чуда.

«Слышали ли вы, — спросил я, — что случилось?» «Как не слыхать», — ответила хозяйка. Несколько мгновений я сидел, не решаясь тревожить Ивана Игнатьевича. Он не подавал признаков жизни. Я пробормотал:

«Уже поздно. Зайду завтра».

«Да вы позовите его. Он не спит. Ваня! К тебе гость пришел».

Ответа не последовало, я спросил:

«Что с ним?» «А ничего… задумался».

«Что врач говорит?» «Скрылёз», — сказала она и вышла из комнаты.

Местный художник изобразил генеалогическое древо предков Ивана Игнатье вича с корнями, имевшими вид второго дерева, как бы отраженного в воде. Другими словами, была сделана смелая попытка восстановить род и происхождение самого прародителя. История продолжалась в мифе, как дерево продолжается в своем пе ревернутом отражении, баснословные пращуры сошлись толпой из далеких земель, подобно тому, как за каждым из нас стоит целое человечество матерей и отцов! Фан тастическими плодами на подводных ветвях, почти на уровне одеяла, под которым ле жал больной, висели греческие царевны, хазары, варяги и печенеги. Несколько выше длинные извивающиеся побеги протягивались к Золотой Орде. Было плохо видно.

Я устал, позади был долгий, кошмарный вечер, между тем как главное дело не было сделано.

С высокой подушки Иван Игнатьевич смотрел на меня ясными, отсутствующи ми глазами.

«Все там будем», — сказал он вдруг.

«Вы слыхали… вы знаете, что произошло?» «Слыхать не слыхал, — возразил он, — а знаю».

«Иван Игнатьевич, — заговорил я торопливо, боясь, что он снова впадет в беспа мятство, уйдет к далеким предкам, где все мы будем. — Иван Игнатьевич… нам необ ходимо спасти его рукописи;

знаете ли вы, где они спрятаны?» «Чего?» «Где спрятаны рукописи? Его труды?» «Какие труды?» «Иван Игнатьевич, вы меня слышите?» «Слышу;

а в чем дело?» «Рукописи Кузьмича. Где они?» «Которого Кузьмича?» «Его зарезали!» — закричал я.

«Кого?» «Кузьму Кузьмича! Фотиева!» Больной вдумчиво смотрел на меня.

«Ну и что», — сказал он.

Из-под кровати вылез старый, обвислый, с растерзанной бородой, безнадежно пьяный пес-коадъютор Общества памятников старины и, роняя слезы на половик, уточнил, что учитель не зарезан, а зарублен топором.

Страшный суд. Трактат о Боге Великое обновление наук, которое связывают с именем лорда Бэкона, не могло не коснуться и науки о Высшем существе;

оглядываясь назад, мы можем сказать, что в эту эпоху произошло второе рождение теологии. Насущная необходимость реально го доказательства бытия Божия, после того как схоластические аргументы потеряли свою убедительность, равно породила и «Размышления о первой философии» Карте зия, и вычисление даты Второго пришествия, занимавшее учёными мужей Королев ского общества в Лондоне, и заносчивое убеждение Готфрида Лейбница, будто люди, подобные Архимеду, Кеплеру и ему самому, составляют круг советников Творца. Не может быть так, чтобы Всевышний преступал законы, установленные им самим. Бог учёных XVII века в свою очередь уподобился великому учёному — математику, изоб ретателю и инженеру.

Такое умонастроение не могло не иметь предшественников и предтеч: вспомним Лулла, чьё «Великое всеобщее искусство», реализованное в виде логической машины, притязает не только на исчерпывающее описание свойств Божества, но в известной мере и на их воспроизведение.

Уже здесь брезжит догадка о теологии как экспериментальной науки. Сперва ощупью, а затем всё уверенней шла она по этой стезе в последующие века. Но не тако ва ли эволюция других опытных наук? Не будучи в силах охватить природу в целом, физика, химия и биология на время отказываются от всеобъемлющих теорий, чтобы посвятить себя изучению частных свойств природного объекта. Вот так же и теоло гия, перекочевавшая из монастырских библиотек в лаборатории, пытается в качетве первого шага воспроизвести in vitro отдельные свойства и эманации Высшей воли.

Как и в истории других естественных наук, девятнадцатый век — классическая пора богословского позитивизма.

Экспериментальная теология постулирует принципиальное согласие «пред мета» исследований, иначе говоря, исходит из молчаливого допущения, что Бог не ставит палки в колёса экспериментатору. Бог не противится стать объектом лабора торных экспериментов, подобно тому как он не возражал против схоластических дис путов;

более того, он вообще равнодушен к теологии. Задолго до Эйнштейна опытное богопознание руководствуется правилом: Господь хитроумен, но не злокознен.

Поистине революционным было открытие, сделанное почти одновременно с по явлением теории электромагнитного поля: около 1870 года Шимон бар Йохай по лучил в эксперименте сфирот — божественные «искры» каббалистической теологии Продолжительность их существования оказалась невелика, всего несколько секунд.

Докладывая о своих результатах, исследователь отметил поразивший его факт: искро вой разряд вёл себя так, как если бы события развивались в обратном порядке — от полного угасания к вспышке.

Значение этого прорыва в неведомое было осознано позже;

укажем на некото рые из его последствий. С конца XIII в. было известно, что сфирот служат инструмен том сотворения мира: будучи эманациями абсолютно непостижимого Божества, они перебрасывают мост между запредельной реальностью и посюсторонним миром.

Что же означает открытие Йохая? Оно означает, что отныне перед нами открывает ся возможность заглянуть в во внутренню динамику божественной жизни, лежащей в основе творения.. Далее, это открытие положило начало исследованиям, которые привели к фундаментальному выводу: важнейшим физическим атрибутом Бога явля ется время. Впервые удалось объяснить, почему математическое время Ньютона течёт от прошедшего к будущему. Потому что в обратном направлении — из будущего в настоящее — течёт время Бога!

Так было раз навсегда покончено со всеми поползновениями отождествить бо жественное волеизъявление со случаем. Экспериментальная теология дала оконча тельный ответ на старый вопрос: существует ли свобода воли? Почему монета упа ла кверху орлом, а не решкой, случайность ли это — или монета обладает свободой воли? Физический процесс взлетания и падения монеты в обоих случаях один и тот же. И в этом всё дело. Ибо в действительности не имеет место ни то, ни другое: ни случайность приземления решкой или орлом, ни свобода выбора, присущая самой монете.

Другой пример: данные нейрофизиологии — о чём они говорят? О том, что всё то, что кажется нам проявлением нашей свободной воли, обусловлено игрой импульсов, проходящих через синапсы нервных клеток. Представим себе сеть железнодорожных путей, по которым в кажущемся беспорядке перемещаются локомотивы: движутся ли они по собственной воле или по воле случая? Ни то, ни другое. Ими руководит дис петчер, в руках у которого находится расписание. Случаю, как и личному произволу, нет места в мире, где наличное положение вещей есть результат божественного пред видения;

если классический детерминизм исходил из того, что будущее содержится в настоящем, как свойства трегольника — в его определении, то экспериментальная теология доказывает, что, напротив, настоящее вытекает из будущего. Настоящее есть функция будущего.

Понятно, как велико значение этого факта для решения главной проблемы эк спериментального богопознания — создания Искусственной Вселенной. Овладев бо жественным временем, мы сможем установить законы и формы мира до того, как он будет создан. Манипулирование божественными эманациями откроет нам доступ к рычагам бытия. Появится новое человечество. Таков реальный смысл пророчества: «И увидел я новое небо и новую замлю» (Откровение св. Иоанна Богослова, 21:1). Мир, сконструированный теологом-экспериментатором, мир, свободный от случая и про извола, бесконечно более совершенный, чем нынешний, перестанет быть сказкой — он станет необходимостью.

XVI Ночные странствия по незнакомому городу. — Мысли о бренности бытия. — Стремительное развитие событий. — Мудрое решение Бориса Борисовича.

Не могу отделаться от ощущения, что потеряна важная мысль, упущено из виду нечто существенное;

вместо этого лезут в голову не заслуживающие внимания под робности. Мелочи засоряют память. Вытесняя главное, они узурпируют его значе ние и смысл. Покинув жилище Ивана Игнатьевича, я добрался до улицы, мощенной булыжником, через сто метров меня нагнал громыхающий фургон. В кабине сидели двое. Всё это совершенно не относится к делу.

Водитель удостоил меня презрительно-равнодушным взглядом, соседка неохот но потеснилась, я вскарабкался на сиденье.

Несколько времени ехали молча. Наконец, она проворчала: «Ты зачем его поса дил?» Это была маленькая, щуплая, высосанная жизнью женщина, похожая на старую девочку, с птичьим профилем, с голыми ногами, в туго запахнутом домашнем халате, словно её подняли с постели. Возможно, я оказался свидетелем семейной сцены.

«Нам поговорить надо. А ты кого ни попадя сажаешь».

Грузовик трясся по бесконечной улице мимо темных домов и заборов.

«Остановись! Остановись, говорю!» «Ну чего ты», — вяло отозвался водитель, рыжий детина, сидевший за своим ру лем, как за столом, не отводя глаз от дороги.

«Паразит, — закричала она, — не хочу больше видеть тебя, пропади ты пропа дом!» «Ну чего ты».

«Сейчас сама дверь открою. Ну-ка, ты… пусти».

На ходу она попыталась перелезть через меня и оказалась у меня на коленях.

«Вот так, — процедил водитель, косясь на нас. — Сама, значит, мужикам на х… садишься».

Кое-как мы поменялись местами, она схватилась за ручку дверцы, в эту минуту нас начало сильно трясти, шофер свирепо крутил баранку вправо и влево, тяжелая ко лымага боком съехала в яму, с ревом выбралась и стала. Шофер стоял возле машины с задумчивым видом, сдвинув кепку на глаза. Он хотел срезать часть пути и въехал на заброшенную стройку.

География города была такова, что, куда бы вы ни направлялись, дорога приво дила вас к началу путешествия: город подчинялся закону искривленного пространс тва. Мост был недалеко, я давно уже мог бы дойти до него пешком. Я рылся в кар манах, маленькая женщина топталась в своем халатике, обхватив руками грудь. «Не давай ему! — сказала она. — Что, больше не нашлось?.. Сволота, чего ты мне суешь!» Я хотел высыпать ей мелочь, всё, что было в карманах, она оттолкнула мою руку. Но едва я выбрался наружу через пролом в заборе, окружавшем строительную площад ку, и вышел на берег, как силы оставили меня. Пустота воды, пустота огромного неба мгновенно высосали из меня остатки решимости.

Ни единого огонька не светилось в Заречье, не угадывалось признаков жизни и на том берегу. Лиловое небо слилось с темной массой, это могли быть тучи, леса или остатки древних сооружений. Не было больше ни улицы Александра Невского, ни тёти Лели, ни Алевтины, ни убийцы-Петуха. Ничего не было. Город пропал, погру зился в расщелину времени, как это не раз с ним случалось в былые века, и кто знает, не пропал ли он на этот раз окончательно. Одним словом — это предположение на прашивается само собой — я находился на грани чего-то близкого к сумасшествию, и в то же время меня не покидала холодная уверенность, что это не я свихнулся, а мир, окружавший меня, обнажил свою трухлявую сердцевину, свою абсурдную, ши зофреническую суть. Случайные люди, с которыми я сидел в грузовике, вспомнились мне, в их явлении заключался некий ответ, и мысль о том, что нет нужды ломать го лову, спрашивать себя, что здесь призрак, а что истина, никакой необходимости нет тащить дальше этот мешок с требухой, волочить этот чемодан с кирпичами, эту туск лую лживую и отвратительную жизнь, — достаточно двух шагов, и всё будет решено, развязано и закончено, — мысль эта изумила меня своей простотой. Как будто я ре шал запутанный арифметический пример, потел и исписывал один лист за другим, а ответ оказался — ноль. Добредя до громады моста, я опустился на деревянный помост для пешеходов, посреди черной реки, и чувствовал спиной холодные прутья решетки, отделявшей помост от рельсов.

Я так устал, что мог бы уснуть в ту же минуту и, кажется, провалился на одно мгновение в небытие, как вдруг вскочил на ноги. Сверкнула голубая молния, из-за горбом поднимающегося моста шел трамвай. Желтое око выкатилось над заблестев шими рельсами. Две пустых освещенных коробки прогремели над головой, вихляясь, съехали с моста, повернули и окунулись во тьму. Некоторое время спустя, перейдя на другой берег, я добрался до общежития педагогического техникума.

Общежитие находилось во дворе двухэтажного дома на набережной, у ворот ви села табличка, вход находился сбоку под аркой. В коридоре, к моему ужасу, сидела неподвижная фигура. Старик с белыми усами, — не тот ли, кто преградил мне путь в столовую Военторга? По сравнению со столовой здешний пост был явным понижени ем в должности. Старик открыл глаза. Меня он, разумеется, не узнал.

Удар судьбы не умерил его усердия. «Каникулы, нет никого». Я возразил, что та кая-то здесь. «После одиннадцати никого не пускаем». «Мне только на одну минуту».

«Хоть на сколько». «Хорошо, — сказал я, — позовите её». «Еще чего». «Я её родствен ник». «Много вас тут ходит». В отчаянии я предложил старому хрычу оставить в залог мой паспорт. «Как фамилия», — сказал он, берясь за телефон. Кому он собирался звонить? «Хорошо, — поспешно сказал я, — вы сами сходите, а я тут побуду». «Да говорят же вам, каникулы, ничего не знаю!» Заевшая пластинка крутилась до тех пор, пока мне не удалось выведать, в какой комнате живет Фрося.

Почему я был уверен, что застану её в общежитии? Был ли я уверен? Скорее действовал по наитию. Выйдя из-под арки, я огляделся. Город спал. Мне пришлось обойти почти целый квартал, чтобы добраться до общежития с другой стороны. Про дрался через кусты. Темные окна были задернуты одинаковыми занавесками и слабо отсвечивали, под ногами шуршала трава. Я шел, отсчитывая номера комнат. Посту чал в стекло. Никакого ответа.

Мы рассмеялись, это напоминало историю о любовнике, который лезет ночью в окно. Некоторое время мы шептались о пустяках, она рассказывала, как ей почуди лось, будто стукнули в дверь, но оказалось, что стучат в окно, как она всматривалась в темноту, но стучали на другом конце дома, и как ей снилось, что кто-то ломится в комнат}’. Я сидел на пустой койке, в комнате жили еще три девушки, койки были сво бодны, студентки разъехались по домам.

Она сказала, что её вызывали в милицию, и была удивлена тем, что меня не инте ресуют эти подробности. «А я думала…» Я перебил её.

«Фрося. Мы должны спасти его рукописи. Это сейчас самое главное».

«Рукописи?» «Да. Где они могут быть?» — Я добавил, что только что был у Ивана Игнатьевича.

«Рукописи…» — повторила она задумчиво.

«Может быть, — предложил я, — двинуться, не дожидаясь утра, в монастырь?» «Зачем?» «Как зачем? Неужели ты не понимаешь?» «Там ничего нет».

«А где же они?» Она усмехнулась, покачала головой.

Сбитый с толку, я уставился на неё, на этого отрока с таинственными пустыми глазами, в кофте, накинутой на ночную рубашку.

«Никаких рукописей нет, — сказала она, — с чего вы это взяли?» «Он говорил, что работает над книгой, я хорошо помню. Или что-то в этом роде.

Да и ты в докладе ссылалась на его работы. Послушай, девочка…» — И я стал говорить о том, что наш долг — сохранить наследие учителя. Каждое слово, написанное его ру кой, драгоценно. Когда-нибудь мир узнает о Фотиеве. Когда-нибудь… Светлый, пустой, неподвижный взгляд. Серебристый сумрак ночи, струящийся из окна. Из предосторожности мы не зажигали свет.

Я пробормотал:

«Ты меня слушаешь?» «Да, — сказала она. — Ссылалась. На труды, которые никогда не были написа ны. Что тут удивительного? Христос тоже не написал ни одной строчки. Если не счи тать…» «Фрося…» «Если не считать того, что он писал пальцем на песке. А что он писал? — Она усмехнулась. — Никто не догадался подойти и взглянуть, что он там пишет. Все смот рели на блудницу… Подождите. Тихо!» Мы прислушались, она постояла у двери, вернулась.

«Нам надо подумать, — проговорила она. — Нам надо хорошенько подумать… Вы уверены, что вас никто не видел?» «Фрося, — сказал я, — они же понимают, что мы тут ни при чем».

«Они меня вызывали. Между прочим, и про вас спрашивали. Вы ведь часто бы вали у Алевтины».

«Ну и что».

«Я не знаю. Я думаю, что… вам не надо возвращаться к хозяйке. Я сама утром схожу за вашими вещами».

«Что ты хочешь сказать?» «Ничего особенного, — сказала она, глядя на меня. — Просто вам надо сматы ваться».

«В каком смысле?» «Мотать из города. И чем быстрей, тем лучше».

«Из города?» Она кивнула.

«Фрося, не такие уж они дураки. В конце концов что я такого сделал? Я сам был поражен, когда услышал… Тётя Леля считает, что убил Петух, а они, кажется, подоз ревают мафию нищих. Начальник милиции при мне рассказывал… говорил даже о какой-то даче, где они все собираются. Я, конечно, понимаю, что во всем этом есть элемент мифологии, но мне-то по крайней мере он ничего не сказал. Он даже принес мой паспорт, меня прописали в городе. Неужели ты думаешь…» И в то же время я понял каким-то чутьем, что она права.

Уму непостижимо, как до сих пор мне не пришла в голову эта элементарная мысль. Даже не мысль — мгновенный позыв к бегству. Лишь теперь с непроститель ным запозданием он дал о себе знать;

как человек, в которого целятся из окошка, я ощутил — спиной, кишками — наведенный на меня оптический прибор. Не имело никакого значения, что в действительности случилось с нашим учителем. Он был мертв, надо было спасаться.

«Да, но как же это…» «Мы поедем вместе».

«Куда, Фрося?» «Там будет видно».

«А как же…» «Тётя Леля поймет. Она умная женщина».

«А как же Алевтина?» Брат Амвросий пожал плечами. «Может быть, она сама к вам приедет».

«Нет, Фрося. Если я уеду, то уеду навсегда. Слушай-ка… — Я вдруг спохватил ся. — Ведь меня потом нигде не пропишут. Сначала надо выписаться».

Она спросила:

«У вас паспорт с собой?» Я вынул паспорт.

«Вот видите», — сказала она.

Онемев, я листал эти странички, я вперялся в паспорт, в то место под рубрикой «Отметки о прописке», где должен был стоять штамп и где не было ничего, никаких отметок, — и это было всё равно, как если бы там стояло: «Вон отсюда!» Как будто судьба двинула бровями, как если бы начальство, по своей лености или милости, огра ничилось тем, что коротко прорычало: «Живо! И чтоб духу твоего, сволочь…» Я взглянул на брата Амвросия, взглянул на паспорт и подумал, — что же я мог подумать? Надо быть благодарным Борису Борисовичу! Надо было поклониться ему в ножки. Вернув пустой документ, он преподал мне, в сущности, отеческий совет. Я даже не исключал того, что сама тётя Леля подсказала ему такое решение. Я был лицо без оп ределенных занятий, без места жительства, человек-подорожник, — и в одно мгновение я сообразил, что произойдет, если я не последую молчаливому указанию.

Только что я твердил Фросе, что ни в чем не виноват, ни к чему не причастен.

Какая чушь. Криминал был налицо: достаточно того, что я не донес о побеге Петуха из мест заключения (если это был побег), о встречах на конспиративной квартире — а чем же иным было жилище Алевтины? Короче говоря, я был уже не свидетель, а со участник. Обе версии убийства отнюдь не исключали друг друга: очень может быть, что Петух пришил Фотиева по наущению нищих. Или даже конкретно по заданию отца Зуя. Добыча пополам. А ведь я присутствовал при разговоре Кузьмича с папа шей Зуем. Всё это прочертилось мгновенно передо мной, со всеми разветвлениями, как молния на черном небе.

«Мотать», — сказала она. Смешно даже сомневаться, оправданны ли мои опасе ния. Но, намекнув, что мне лучше убраться подобру-поздорову, начальство не могло ждать до бесконечности. И надо было только удивляться тому, что меня всё еще не за гребли. Мотать, рвать когти, не мешкая и не оглядываясь, бежать куда глаза глядят, и чем дальше, тем лучше! Меня знобило, я спросил, который час, оказалось, около трех часов ночи. До ближайшего поезда оставалось целых четыре часа. Я лег не раздеваясь на соседнюю кровать.

Обдумывая дальнейшие действия, а также возможный маршрут, — хотя какой тут мог быть маршрут, я был вынужден пуститься в путь наугад, как наугад ехал сюда, — я время от времени ловил себя на том, что мои мысли принимают причудливый обо рот, словно за меня думает кто-то другой;

в конце концов этот другой придумал нечто совсем странное, а именно, что никакого убийства не было и не было усатого деда, но что будто бы Фрося — это моя жена. Сон этот продолжался одно мгновение, потому что в дверь постучали. Это была милиция, которую привел сторож.

Надо было не мешкая вылезти из окна. Вместо этого я лежал, парализованный страхом, и ждал, когда стукнут снова. В комнате стоял молочный сумрак ночи. «Фро ся», — сказал я шепотом. Она не отвечала. Её не было в комнате! Я приподнялся.

«Фрося! — позвал я. — Ты спишь?» «Нет», — сказала она спокойно. «Я тебя зову, ты не отвечаешь». «Разве?» — спросила она. «Ты слышала?» «Что?» «Кто-то стучался». «Это вам приснилось. Отдыхайте… у нас еще много времени». «Может, лучше дожидаться на вокзале? Я пойду, а ты потом придешь».

Я сел на кровати. Она тоже поднялась.

«Фрося. Посмотри там…» «Где?» «Там кто-то есть. Я сам слышал».

Она подошла к двери, повернула ключ в скважине и выглянула наружу. «Спите спокойно», — сказала она.

Я спросил: «А вахтер?» «Какой вахтер?» «Вахтер!» «А-а. Да он сам спит без задних ног. И потом, откуда ему знать, что вы здесь».

«Нет, я всё-таки пойду», — сказал я, подумав.

Запахнув халат, она села на койку рядом со мной.

«Мойсеич…» — сказала она.

«Да», — отозвался я и повернулся к ней, она положила мне руки на плечи. Она была в одной рубашке. Я сказал: да, или просто кивнул, потому что то, что произош ло, не было неожиданностью. То, что произошло, не могло не произойти, потому что вся моя жизнь была бессознательной дорогой к ней, сквозь лабиринт, который мы называли городом, и я думаю, то же чувство в эту минуту испытывала Фрося. Чело веческая душа непостижима, и лишь в очень редкие минуты можно заглянуть в неё, как заглядывают в чуть приоткрывшуюся дверь. Она положила руки на мои плечи.

В отчаянии, как перед казнью, мы обнялись. Она была худенькая, как мальчик, с едва выступающими бугорками грудей. Нам было тесно на узкой койке, каждому стало тесно в собственном теле, мы перевалились с низкого ложа на пол, но она всё еще не могла насытиться и молила, и требовала, чтобы я ей помог. «Там… да, туда… — бор мотала она в тревоге, — скорей, туда… — и какая-то паника овладела нами, точно счастье стремительно уплывало от нас, и мы не могли его поймать, — туда… давай, ну!.. — и еще что-то, задыхаясь и стеная, так что нас мог услышать старец в коридо ре, и никак не могло прийти, всё еще не могло прийти и, наконец, пришло, и там, на самом дне, в немыслимой судороге, окончилось наше приключение. Я был измучен и мгновенно уснул.

«Я хотела у вас спросить…» «Да».

Это было всё той же ночью, и она по-прежнему говорила мне «вы».

«Я хотела сказать. Вот вы говорили о даче».

«О какой даче, Фрося?» «Вам начальник рассказывал».

«Разве я тебе об этом говорил?» — спросил я удивленно.

«Ах, да не всё ли равно, — рассердилась она. — В общем, эта дача… она действи тельно существует».

«Ты в этом уверена?» «Не дача, какая там дача. Деревенская развалюха».

«А у меня, — проговорил я, — не выходит из головы Кузьмич. Если бы он только знал…» «Вот именно: если бы он знал! Слушай, дядя, — сказала она вдруг, — что мы всё говорим загадками. Вот мы любим друг друга… или, может, нам показалось, что лю бим?» «Нам не показалось, Фрося».

«Хорошо. Что я хотела сказать… В общем, мы любили друг друга. А он что про поведовал? Что этого не должно быть. Нельзя мужчине спать с женщиной. А с муж чиной, выходит, можно?» «Фрося, что ты повторяешь эту сплетню»?

«Это не сплетня. Он туда любовников своих возил».

«Ты там была?» «Май был».

О существовании Мая Феклистова я совершенно забыл. Что же он там узнал? Де ревня, где остались две-три старухи да еще какой-то полусумасшедший Митяй, разве что числилась деревней: одни печные трубы и полусгнившие сараи. Избяные срубы и вообще всё, что можно было разобрать, разобрано и увезено в рабочий поселок, целая улица в этом поселке заселена бывшими деревенскими жителями. И в этой деревне?..

«Да, — сказала она, — в этой деревне. У Митяя».

«Бог с ним, Фрося».

«Он его там прятал».

«Кто?» «Кто, кто. Кузьмич. Он к нему пришел. Он у него жил…» «Кто жил, Фрося?» «Черный мальчик. Помните, я вам рассказывала. Скрипнет дверь, и войдет чер ный мальчик».

«Что ты плетешь?» «Ничего я не плету, — буркнула она. — Я пока что еще не помешанная. Вы знае те, кто его убил?» «Точно не знаю, — сказал я. — Никто еще толком не знает. Скорее всего Петух».

Она усмехнулась.

«Ты считаешь это маловероятным?» «Его убил любовник».

«Какой любовник?» «Обыкновенный. — И она добавила нечто непереносимо грубое. — У него много их было…» Этот разговор, как и следовало ожидать, ничем не кончился. Начинало как будто светать, надо было каким-то образом выбираться из общежития. Вот так же когда-то, давным-давно, я соображал, как мне выбраться из гостиницы. Вылезать из окна было уже опасно.

Совершив рекогносцировочную вылазку в коридор, Фрося воротилась в комна ту, я ждал её одетый. Прошептала: «Сходите пока в туалет…» Она снова говорила мне «вы».

После чего она двинулась первой;

на наше счастье, старик спал. Я стоял перед дверью, Фрося у поворота в следующий коридор;

она дала знак, я бросился вперед, мы выскользнули, дурацки хихикая, на улицу.

Вдалеке, на том берегу, над темным заречьем едва занималось утро. На мысе бе лел монастырь. Река дымилась и отливала тусклым металлом, весь город казался от литым из олова;

светлело, город становился воздушней, и вдруг заблестела мостовая, и в окнах домов отразилась оранжевая заря. «Фрося… — Мы шли по безлюдной набе режной. — Фрося, мы поедем вместе, да? Мы больше не расстанемся?» «Да, да, — отвечала она, — мы не расстанемся. Мы поедем на юг, я всегда мечтала жить на юге».

«И мы запишем всё, что говорил Кузьма Кузьмич, все его мысли, чтобы ничего не пропало, мы восстановим его учение».

«Да, мы восстановим».

«У нас будут дети, Фрося».

«Да, да! У нас будут дети. Много детей!» — крикнула она и побежала на мост, за моими пожитками, потому что мне уже не было смысла возвращаться к тёте Леле.

XVII Интерес автора к историческому прошлому выдает его желание возместить пропажу собственного прошлого.

Звездопад 1238 года, поразивший воображение современников, послужил лето писцу прологом к рассказу, который с некоторыми вариациями повторяется в других хрониках, но принадлежит, по моему глубокому убеждению, истории нашего города.

Семь ночей подряд метеоры чертили небо, на восьмой день в окрестных лесах появи лись узкоглазые всадники.

В это время в городе заканчивались работы по украшению храма, и некое знаме ние было явлено иконописцам.

Им было велено изобразить благословляющего Спаса, однако, войдя в церковь, епископ увидел, что Иисус держит руку сжатой в кулак. Дважды переписывали руку, дважды она сжималась. Под конец прогремел голос в пустом соборе: «Писари! не пи шите меня с рукой распростертой, ибо держу город в руке моей». Но епископ не мог допустить, чтобы рука оставалась закрытой. И едва лишь переписали её в третий раз, как забил набат.

Татары подъехали к воротам, ведя на веревке пленника, и стали спрашивать, где князь. В ответ горожане пустили по стреле, татары ответили тем же и подвинулись еще ближе. «Узнаете ли, — сказали они, — вашего княжича?» Князь с меньшим бра том и воеводой стоял на воротах и с трудом узнал своего сына: одежда на нем висела лохмотьями, и один глаз был выколот. «Ежели не откроете ворота, — закричали тата ры, — вырежем ему второй глаз».

Тогда спросили у них, можно ли откупиться. «Можно, — отвечали татары, — только смотря чем». Спросили у них: жемчугом, горностаями, белыми волками, моржовым зубом, драгоценными книгами? «На что нам книги, — сказали татары, — а впрочем, мы еще посмотрим». После этого князь, обернувшись к дружине и вое воде, сказал: «Лучше нам умереть, чем быть в их воле». Князья, большой и малый, вошли в церковь и постриглись в монахи. В это время Спаситель на иконе сидел с благословляющей рукой, в чем увидели они одобрение своему поступку. На рассве те татары вступили в город через пролом в стене. Князья бежали в Печерный град, княгини с дочерями и снохами, бояре и разный люд затворились в соборе. Епископ с двумя черноризцами поднялся на колокольню и бросился вниз головой. Татары обложили храм лесами и подожгли. Вспыхнуло дерево, высохшее за лето, люди, за пертые в соборе, умерли от великого зноя, пожар объял весь город, приняли смерть и захватчики и сквозь дым видели в небе раскрытую руку с двуперстием;

утром ока залось, что огонь не оставил ничего, кроме черного от копоти храма, крепостных стен и печных труб.

Мы шли, мы почти бежали на вокзал, когда раздался глухой удар и громовым эхом пронесся над рекой и набережной.

«Что это?» «Бомбардировка».

«Что?!» «Разве не слыхали, война началась».

«Какая война, что ты несешь?» «Татары. Варяги. Тевтонский орден. Всё повторяется, дядя…» Я поглядел на неё.

«Успокойтесь. Я пошутила. Я хотела вам сказать… то есть тебе… Ты, может быть, думаешь, что я с ним жила?» Я пожал плечами. Солнце уже вставало над городом, окна верхних этажей свер кали.

«Слушай — раз уж зашел об этом разговор… У меня какое-то странное впечат ление…» Произнеся эти слова, я тотчас пожалел о них. Я слишком возомнил о себе. Люби ла ли она меня в самом деле? Брат Амвросий… Он хотел доказать мне, доказать самой себе, — как я не догадался? — что она женщина. Может быть, потому она и отдалась мне, что хотела доказать, что она женщина.

«Я слушаю вас», — сказала она спокойно.

«У меня было такое впечатление, что ты… и то, и другое».

«Я очень тощая», — возразила она.

«Не только».

«Вы недогадливы. Вы плохо знаете женскую анатомию».

«А ты знаешь?» «Свою знаю».

«Но… он же должен быть совсем крошечным».

«Я не виновата, — сказала она, — может, он у меня слишком развит».

В эту минуту снова грохнуло. Мы остановились.

«Боже мой, Фрося. Что это?» Она криво усмехнулась.

«Я же вам сказала: война. Татары пришли. — Потом добавила: — Ничего страш ного;

это взрывают монастырь».

На вокзал мы примчались, когда поезд уже приближался и дежурный, тот са мый, с которым я однажды имел удовольствие беседовать, вышел из станционного здания. Стоянка три минуты, ровно столько, сколько нужно для того, чтобы выгрузить почту. Мысленно я прощался с Алевтиной, с тетей Лелей. Поезд пыхтел, замедляя ход. Я сунул Фросе кошелек, она бросилась за билетами. «Докуда?» — крикнула она, обернувшись. Я развел руками.

Три минуты, теперь уже две. Она подбежала ко мне.

«Обними меня».

«Ты купила только один билет!» — закричал я.

Но в глубине души я знал, что так будет, и был даже рад.

«Я без тебя не поеду. Мы еще не решили. Мы можем ехать вечерним поездом».

Мы стояли у подножки вагона.

«Уезжай скорее. Ты меня предашь».

«О чем ты, Фрося?» «О том же. Тебя прижмут, и ты меня предашь. Это я его укокошила».

«Всё равно, — бормотал я. — Ты или не ты… Какая разница… У меня никого нет, кроме тебя… Фрося… Как же я теперь?» Поезд мерно стучал на стыках, фигура дежурного с поднятым диском стояла вда ли, понемногу уменьшаясь и загораживая другую.

Мне остается добавить… впрочем, об этом я уже говорил: если эти каракули найдут внимательного читателя, буду рад, но пусть он не думает, обнаружив в моем отчете кое-какие несообразности, что виной этому неумелое перо рассказчика. Я со гласен, что перо неумелое. Если бы всё дело было только в нем!

С последним днем моего пребывания в городе, на его улочках и пустырях, под гостеприимным кровом тёти Лели, в подвалах монастыря, в комнате Алевтины закан чивается хроника N. Впоследствии я тщетно пытался отыскать наш город на карте.

Водил пальцем по реке, по всем её изгибам, и нашел два-три населенных пункта. А го род? Абсурдное предположение, что он мог значиться под другим названием, следо вало отвергнуть именно потому, что оно было абсурдным. Другое объяснение — что города попросту не было, что он исчез с лица земли в первой трети четырнадцатого столетия и с тех пор уже не возрождался, — разумеется, тоже вздор, но, по правде говоря, кажется мне не более нелепым, чем первое, разве что более смелым. Но мало ли городов на Руси, которых не отыщешь ни на одной карте?

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.