WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Борис ХАЗАНОВ Хроника N Записки незаконного человека ImWerdenVerlag Mnchen 2006 © Борис Хазанов. 1995.

© «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. 2006. Печатается с разрешения автора.

http://imwerden.de ОТ РЕДАКТОРА Нами предпринята попытка придать рукописи по возможности удобочитаемый вид.

Текст подвергнут стилистической правке и значительно сокращен, главным образом за счет пространных рассуждений автора. Опущены некоторые второстепенные эпизоды и большая часть «трактатов». Не поддающиеся прочтению места восстановлены по смыслу.

Разбивка на главы принадлежит редактору.

Сведения об авторе ограничены тем, что он сам сообщил о себе. Датировка сочине ния может быть лишь приблизительной. По нашему мнению, оно могло быть написано в шестидесятых или семидесятых годах. Неизвестно, являются ли «трактаты» сочинением того же автора;

вопреки его заявлению о пропаже архива можно предположить, что они при надлежат перу К. К. Фотиева либо представляют собой конспекты его лекций.

Пользуемся приятной возможностью выразить благодарность за советы и указания г-ну Борису Хазанову и проф. M. M. Феклистову, взявшим на себя труд просмотреть руко пись.

Родословие и краткое жизнеописание Кузьмы Кузьмича Фотиева-Кольчугина (составлено по устным преданиям и при содействии дорогого, незабвенного Ивана Игнатьевича) Первый человек имел две жены, и было у него от первой жены Лилит три сына. И от младшего сына пошло потомство со своими Авраамом, Исааком и прочими, только это потомство не знало развращения, не сгинуло от потопа и размножалось беспре пятственно. Исаак родил Иакова, Иаков — Симеона, и в числе его потомков был некто, после долгих странствий пришедший в обширную землю, которая простиралась до по луночных стран, и породнившийся там с дочерьми варяжского ярла Эрика. От сына его Олафа пошел род бояр, носивших прозвище Треногие, и род этот с многочисленной челядью был истреблен при Иоанне Грозном, один человек уцелел — по преданию, кольчужный мастер. Внук этого кольчужника искал, куда деть свою удаль, и сочетался браком под именем Степана Разина с персидской княжной. Правление шахов Аббас Треногиных в Исфахане продолжалось семьдесят лет, после чего пресеклась астраханс ко-персидская ветвь этого рода. Другая же ветвь протянулась до нынешнего столетия и угасла с разорением и смертью князя Косьмы Порфирьевича Кольчугина, потомствен ного почетного гражданина, действительного статского советника и кавалера орденов.

И уже после кончины кн. Кольчугина, в срок, подавший повод к разного рода предпо ложениям, в муках родился у цыганки Ксюши, той самой, что плясала в ресторане бра тьев Ложкиных и прославилась исполнением песни «Из-за острова на стрежень», сын Кузьма;

своё первое воспитание он получил в таборе.

Вытребованный двоюродной бабушкой Варварой Аполлинарьевной Аббасовой, младенец Кузьма находился при ней до её кончины, после чего обучался ремеслу в семье плотника Осипа Фотиева, сына крепостной девки князей Аббасовых. Накану не прискорбных событий в Санкт-Петербурге отрок Кузьма был принят в духовную семинарию, где его посетили первые мысли о воскрешении отца. В семинарии же составлено было им сочинение на тему «Как надлежит толковать слово Блаженного Августина: «Fecisti nos ad te, et inquietum est cor nostrum, donec reqiescat in te» (Сотво рил еси нас себя ради, и неспокойно сердце моё, дондеже воскреснет в тебе)?». После диспута с наставниками в храме Кузьма Фотиев был исключен из семинарии и далее скитался. Бродячая жизнь привела его в наш город, незадолго до того захваченный, к неописуемой радости населения, казачьей армией генерал-майора Шкуро, а далее, к столь же бурной радости, войсками батьки Махно, отрядами атаманши Маньки Трех ногой (выдававшей себя за принцессу Матильду Аббас-Разину) и, наконец, Первой конной армией Буденного. Дальнейшие годы жизни Фотиева посвящены были путе шествиям по отдаленнейшим областям России, отчего след его потерялся на долгие годы вплоть до… (Текст оборван. — Прим. ред.) I Основание города. — Мотивы, побудившие автора предпринять путешествие. — География нашей страны. — Беседа с начальником поезда. — Опровержение провокационных слухов.

Город N, отсутствующий на большинстве употребительных карт Срединной России, обязан своим происхождением несчастному случаю. В XI веке местный князь Якун упал с коня во время охоты на лесного зверя и дал обет построить обитель. И тотчас некий святой вышел из чащи и протянул князю костыль. Хотя впоследствии было доказано, что никакого Якуна в действительности не существовало (опроверг нуть существование святителя оказалось более сложной задачей), костыль изображен в городском гербе, да и название города намекает на эту легенду. Между прочим, это название приводит в своем поучении Владимир Мономах, который сам был извест ным охотником и «с коня много падах».

Употребив выражение «Срединная Россия», я мысленно противопоставил его понятию Краевой России, в которой провел некоторое количество лет;

по моему глу бокому убеждению;

она является неподлинной. Я хотел добраться до истинного серд ца моей страны. Такова была цель моей поездки, правда, не единственная. По некото рым причинам я не мог жить в больших городах, следовательно, должен был выбрать городок поменьше, а главное — подальше. Особая воронкообразная география наше го отечества объясняет смысл моего намерения: подальше от краев. Или, что то же самое, подальше отовсюду. Моя жена бросила меня за время моего отсутствия. Моя дочь меня никогда не знала. Родители мои умерли, и светила, под которыми я начи нал свой малоудачный жизненный путь, успели не раз поменяться местами. Я всё еще был молод, вернее, я был стар и одновременно молод, как плод, который сморщился, не успев дозреть;

моё прошлое было старше меня самого;

я надеялся, что оно затеря лось в архивах учреждений. Я был в полном смысле один как перст — обстоятельство, не лишенное преимуществ, — что же касается формальных условий проживания и трудоустройства в медвежьем углу, то, хотя, как всякий гражданин, я не имел точного представления о правилах прописки и не имел права справляться о них, следователь но, не мог ссылаться на их незнание, опыт бродячей жизни и рассказы бывалых людей позволяли мне рассчитывать на то, что я не встречу особых препятствий у властей в какой-нибудь Тьмутаракани, куда нормального человека калачом не заманишь. «Как нибудь устроюсь, — думал я, — а нет, так поеду дальше».

Поздно ночью я сел в поезд, отходящий от Савеловского вокзала, и через восемь или девять часов вылез на станции, где мне предстояло сделать пересадку. Было еще темно, что опять-таки объяснялось законами географии: существуют маршруты, по которым вы устремляетесь навстречу минувшему и в объятия ночи. Я сидел на лавке в пустом и холодном станционном зале, усталость сморила меня, и, обняв чемодан, с головой, упавшей на грудь, я лишился представления о времени и брел по равнине, волоча тяжелый багаж. Чемодан бил меня по ногам, я взвалил его на плечи, это был, пожалуй, не чемодан, а сундук. Я боялся, что он раскроется, что меня застанут на до роге собирающим мои тайные вещи и тетради с записками. Оставалось несколько километров до станции, небо темнело, я знал, что глина размокнет под дождем и дви гаться станет совсем трудно. Подняв голову, я увидел, что сижу в зале ожидания или, вернее, стою на обочине перед шлагбаумом, поезд вот-вот подойдет. В страшной тре воге, подхватив чемодан, я собираюсь подлезть под шлагбаум, чтобы успеть добежать до станции, и вижу вдали огни паровоза, слышу лязг и шипение;

как уже сказано, это был сон. Тело моё дрожало от холода, сердце сжалось от горя и одиночества. Поезд стоял у платформы. Я бросился вон из зала ожидания и через мгновение уже протис кивался в тускло освещенном вагоне. Состав, громыхая, набирал скорость, и в такт ему качались, сидя и стоя, угрюмые или дремлющие пассажиры. Тщетно искал я свобод ное место на полках, чтобы пристроить свой багаж. Повсюду над головами и между ногами сидящих громоздились мешки, сундучки, деревянные чемоданы, на крюках раскачивались сумки с припасами. Лишь спустя некоторое время, расспрашивая лю дей, я убедился, что спросонья сел не в свой поезд. Контролер вертел в руках мой би лет. Мы двинулись вдоль вагона, перешагивая через узлы и хватаясь за плечи сидящих в проходе, минуя гремучие тамбуры и вихляющие под ногами железные площадки между вагонами, где свистел ветер. Поезд несся вперед в неведомом направлении, на север, точнее, на северо-восток, куда ведут в конце концов все маршруты, к средото чию государства. Оттого получается, что, сколько бы вы ни ехали, сколько ни продре мали, качаясь в такт стучащим колесам, видя во сне, как вы едете, — пять ли, десять часов или целые сутки, — всё это будет лишь предварением, лишь началом пути, и навстречу вам всё так же будут лететь лесные и снежные, и разбухшие под дождями, и подсвеченные темным, как охра, солнцем, и облитые лунным оловом, никем не ме ренные пространства. Так велика, так обширна наша Россия, и всё неотвязней, глубже и неотвратимей тянет и засасывает вас.

Начальник поезда сидел в купе первого вагона у окна за крошечным столиком, в розовом полумраке. Занавески были задернуты. И чай колыхался в стакане. Выслушав доклад контролера, начальник задумчиво взялся за ручку подстаканника, придерживая пальцем ложечку, отхлебнул и обжегся. Был задан вопрос, которого я ждал.

«У меня его… — пробормотал я и хотел сказать: украли, — у меня нет с собой.

Сдал на прописку».

«На прописку? — переспросил начальник поезда, глядя на меня усталым взо ром, и было ясно, что он не верит мне ни на грош. — Куда ж вы теперь едете?» «Туда и еду».

«Как же вы сдали паспорт, прежде чем приехать?» «Куда?» — спросил я.

«Туда, куда вы едете», — сказал он, показывая на мой билет.

Контролер вмешался в разговор:

«Я думаю, надо бы товарища сдать в отделение на ближайшей станции. Там вы яснят».

«Сдать бы надо», — промолвил начальник поезда и стал с большой осторожнос тью пить чай. Поезд качался и громыхал на стыках.

«Ладно, — сказал начальник. — Ссади его, а там пускай сам разбирается».

Следующая остановка носила имя, упомянутое в поучении Мономаха, и таким образом я очутился в N.

Тот, кто прочтет мои заметки (если допустить, что их кто-нибудь прочтет), дога дается, почему, едва взявшись за перо, я испытываю тяжелые сомнения. Обстоятельс тва, о которых мне предстоит сообщить, относятся к недавнему, но уже полузабытому прошлому. Между тем пробудившийся с некоторых пор интерес к отечественному духовному наследию не миновал моего учителя. Едва только это имя стало известно общественности, как его замарали грязные перья фельетонистов. В некоторых статьях были высказаны фантастические утверждения. Клубятся нелепые слухи. Неимовер ному искажению — я бы сказал, поруганию — подверглось не только учение Фотиева, но и его судьба.

Читатель найдет здесь рассказ, который, как я надеюсь, рассеет многие заблуж дения. Беру на себя смелость утверждать, что я один из немногих, кто знает правду о последних месяцах жизни незабвенного Кузьмича, как мы его ласково называли, вплоть до того дня, когда тело великого мыслителя было найдено на железнодорожных пу тях. Может быть, преступники рассчитывали скрыть своё злодеяние, бросив убитого на рельсы. Рядом сидел четвероногий друг, не сумевший его защитить… Я не ищу оправданий. Мы все разделяем вину несчастного пса. Но больше, чем со знание того, что мы не уберегли учителя, меня угнетает другая мысль. Ужасная мысль:

я начинаю думать, что, быть может, не так уж важно, в чьей руке оказался топор. Ибо речь идет — договорим всё до конца! — не только о жертве, речь идет о возмездии.

Возмездии? Кому и за что?

Оставим на время в стороне вопрос о том, кто спровадил Фотиева на тот свет, и спросим себя, почему он погиб. Потому ли, что стал добычей алчности? Запутался в сетях преступного мира? Весьма возможно, и с таким же успехом можно изобрести (и доказать) другие причины;

можно указать на вероятного преступника, рукой которо го, бесспорно, водили отнюдь не отвлеченные соображения. И всё-таки это была рука судьбы. Кого она избрала своим орудием — вопрос второстепенный. Тот, кто хочет спасти мир, должен погибнуть, ибо мир не хочет быть спасенным. Великое обольще ние влечет за собой и жестокую кару. Скажу больше: подводя итог всему случивше муся, я начинаю подозревать, что в судьбе Кузьмы Кузьмича присутствует отблеск нашей общей судьбы, быть может, разгадка великого возмездия, постигшего наше отечество. Кто знает?

Блаженный Августин говорит о том, что наше существование содержит при месь несуществования. Такова суть бытия, и такова же природа истины: мы жаждем правды, мы хотим говорить правду, ничего, кроме правды, а меж тем выясняется, что правда лишь тогда соответствует истине, когда в ней содержится некоторая доля того, что не может быть названо правдой или по крайней мере не выглядит правдивым. Я сказал, что намерен положить конец измышлениям. Если, однако, читатель найдет в моем рассказе несуразности, если кое-что покажется ему не вполне правдоподобным, то пусть не думает, что причина этому — неуклюжее и недобросовестное перо совре менника. Перо, быть может, и неуклюжее, да только всё дело в том, что сама действи тельность не отличается стройностью и безупречным правдоподобием. Нам прихо дится то и дело сталкиваться с вещами, о которых трудно с уверенностью сказать, что они произошли на самом деле, но нельзя поручиться и за то, что их не было.

Вот то, чем я хотел бы предварить — или заключить — мой rcit. Впрочем, еще два слова. Неисповедимыми путями дошел до меня дивный слух о том, что К. К. не погиб. Говорят, он сумел в последний момент ускользнуть. Говорят, что обезображен ный труп принадлежал другому лицу, темному бродяге. Якобы перед тем, как поки нуть наши места, Фотиев скрывался в деревне у некоего Митяя. Утверждали также, будто в монастырской библиотеке хранился план катакомб, простирающихся на мно гие километры, и что будто бы Фотиев завладел этим планом. Народное воображение присоединило к этим домыслам басню о том, что Фотиев сошел в ад. Наконец, меня уверяли, что он сам распустил слух о своей смерти, а на самом деле живет где-то да леко и учит других, и совершенствует своё учение. Здравый смысл запрещает верить легендам, но как хочется в них верить!

II Прибытие. — Первые впечатления. — Дуэт Лариной и няни. — Проблематика заполнения анкет — Счастливое водворение и отход ко сну.

В сумерках подплыл перрон. У меня были основания опасаться подвоха, напри мер, меня могла встретить милиция, предупрежденная по какому-нибудь дорож ному телеграфу. Начальник поезда мог передумать, контролер мог сойти вместе со мной, и вообще я не знал, какие у них планы. Не дожидаясь, когда вагон остановится, я спрыгнул с чемоданом, упал на скользкой платформе, но, к счастью, не расшибся.

Проводник смотрел на меня из темного тамбура. Кроме меня, никто не сошел с поез да. Никто не ждал на полуосвещенной платформе. Лишь впереди, у почтового вагона, фигура в железнодорожном зипуне, подняв диск, рисовалась на перламутровом небе.

Раздался свисток, тяжелый вздох локомотива, задумчивое лицо контролера медленно поехало прочь, и три огня, два красных и один белый, растворились в тумане. Итак, я прибыл.

Когда-нибудь я напишу о томительном чувстве, которое вызывал у меня в былые времена вид тускло поблескивающих рельсов, о тоске пустынных станций, о ржавых и скользких железнодорожных сортирах, где не знаешь, куда поставить свой чемодан.

Подойдя к зданию вокзала, я прочел над входом название города, одно из тех архаи ческих наименований, о которых думают, что они давно исчезли. Зал ожидания был пуст;

голые стены, потеки в углах. Изрезанная и исцарапанная скамейка, окошечко для продажи билетов и расписание поездов, которое я принялся изучать, напомина ли десятки других станций. Как вдруг дуновение судьбы коснулось моих щек, это был сквозняк, дверь не закрывалась. Я подумал: а какого хрена? Родственники знакомых в другом таком же, абсолютно чужом городе должны были помочь мне подыскать жи лье. Люди, которых я никогда не видел. Зачем я им?

Неизвестно, какое время показывали вокзальные часы, местное или московское, и даже трудно было с уверенностью сказать, какое было время суток. Светало или, на оборот, темнело. Камера хранения была закрыта. Городок, куда вела воздвигнутая над путями узкая эстакада, потонул в вешних сумерках: казалось, одинокая станция плыла посреди туманных далей, похожих на равнину моего сна. Молчание заброшенного края, ширь небес, тишина и счастье быть ничьим наполнили мою душу целебным покоем;

нищий, дремавший у стены перед пустой своей шапкой, с подветренной стороны, где не было снега, привел меня в умиление. Я бросил монетку и услышал в ответ старомод ную формулу благодарности: провинция встречала меня со скромным достоинством, приветствовала дружелюбным кивком, благим предзнаменованием.

Мысленно я произносил похвальное слово старинным, вросшим в землю, словно грибницы, северо-восточным полугородам-полудеревням, чье растительное прошлое трудно назвать историческим — скорей оно вегетировало рядом с историей — и чье начало всегда одно и то же: некто заблудился и нашел под вязом чудотворную икону, некто удостоился видения и дал обет основать монастырь, некто повстречал нищего старца, щедро подал ему и был вознагражден сторицей;

городам с тихими улочками, не настолько крупным, чтобы чувствовать себя под угрозой выселения, но и не таким уж малолюдным, чтобы каждый прохожий мог тебя узнать. Как раз на такой улочке я очутился, переехав мост через реку, уже свободную от льда, сойдя и свернув за угол в переулок. Он назывался улицей Александра Невского.

Итак, здесь даже был трамвай, правда, без номера;

очевидно, единственная ли ния. Сумерки или особая планировка были виной тому, что я попал на окраину;

чему, впрочем, был рад. Возможно, весь город состоял из окраин.

Люди моего сорта всегда готовы встретить худшее и загодя обдумывают путь от ступления, но тут происходило что-то особенное, я забылся и размечтался. Предчувс твие, что я обрету здесь убежище, осенило меня, и, не стану скрывать, не последнее место в этих мечтах занимала женщина. И тотчас я увидел её в серебряных сумерках:

она шла вдоль канавы навстречу мне, кутаясь в вязаный платок, не очень молодая и, должно быть, не слишком разговорчивая. У неё были широкие бедра, тонкие воло сы, неуловимые черты лица;

я замедлил шаг, но она перешла по мосткам на другую сторону улицы и пропала. Между тем из-за цветочных горшков за мной наблюдала пожилая простоволосая тетка неопределенных лет. Я приблизился. Она приоткрыла окошко, оттуда донеслось кошачье пение, это было радио или граммофон. Не сдается ли где-нибудь, спросил я, прочистив голос, не сдается ли?

«А вы кто такой будете?» Я ответил, не отвечая прямо на вопрос, что хотел бы поселиться постоянно, хо зяйка продолжала меня допрашивать: в таких случаях вы всегда становитесь объектом любознательности, которая должна быть удовлетворена, прежде чем вы услышите окончательное «нет».

«У нас тут никто не пускает».

Так я и знал — и взялся за чемодан.

«Погодь, — сказала она, — вон на той стороне у Лукьяновых вроде бы жильцы снимали. Скажи, тётя Леля послала».

Я пошел к Лукьяновым;

это была хибара в три окна. Выглянул старик или, вер нее, старуха.

«Чего ж она людей даром гоняет. Нет у нас никаких комнат».

В дальнем конце переулка зажегся фонарь, и от этого улица сделалась глуше, темней и длинней. Снег недавно стаял. Боясь поскользнуться, я пробирался по обочи не канавы, рядом с тусклой тропой, по черной клочковатой траве. Чемодан измучил меня. Ночь опускалась на город, небо очистилось и пылало металлическим темно-го лубым огнем, стекла приземистых домов блестели, как олово.

Взойдя на крыльцо дома, который указала мне старуха Лукьянова, я долго стучал ся, потом оказалось, что дверь не заперта. Я окликнул хозяев, никто не отозвался. Так, блуждая от дома к дому, я в конце концов оказался вновь перед домом тёти Лели.

Радио пело из «Евгения Онегина»: «Корсет, альбом, княжну Полину, стишков чувствительных тетрадь. Я всё забыла! Стала звать Акулькой прежнюю Селину».

«Вот народ, — сказала хозяйка. — Ведь пускали же, сама знаю… Вообще-то есть у меня одна комнатушка. Только надо подождать».

Должна была съехать некая жиличка.

«И обновила наконец… Мой муж меня любил сердечно».

«Да, барин вас любил сердечно», — подтвердила няня.

Я стоял перед домом, хозяйка глядела на меня из-за цветов.

«А сколько ждать?» «Денька через четыре заходи».

Какая разница? Не одна дыра, так другая. Я рассудил, что смогу переночевать на вокзале и утром уехать. Зачем вздыхать? Когда счастливо… С запада, со стороны реки, опять наплывали тучи, я укрылся под козырьком продуктового магазина, пре следуемый музыкой, точно компания мурлыкающих кошек с розовыми бантиками на шее переселилась в мой мозг. И всё ниже и ниже, урча от самодовольства: «… мои дни юные текут. Я своенравна и шаловлива. Меня-я ребенком все зовут!» Сам того не замечая, я громко пел. Стало накрапывать.

Магазин был заперт на замок. Видимо, и транспорт уже не работал. Вдоль трам вайных путей я добрел до поворота и оглянулся;

тусклые огоньки догоняли меня.

Я бросился стремглав обратно, тем временем трамвай успел миновать остановку, я забросил чемодан на площадку второго вагона, схватился за поручни, ноги мои во лочились по щебню, трамвай затормозил. Вагон был пуст, гремел и качался, вскоре громыхание сменилось плавным повизгиванием колес, трамвай шел по мосту. Кон дукторша в теплом платке, в форменной шинели стояла передо мной, протягивая, словно за подаянием, руку в вязаной перчатке с обрезанными пальцами, большим и указательным, чтобы удобно было пересчитывать мелочь. Сунув мне два билетика, -она пошла к своему месту, расставляя ноги, как матрос на палубе. Новая мысль при шла мне в голову;

я раздумал возвращаться на вокзал.

Кондукторша смотрела в окошко, дергала за веревку, никто не ждал на останов ках, не видно было прохожих, в полутьме мы ехали за вихляющим, тускло освещен ным передним вагоном по неизвестным улицам. Дождь струился по стеклам. Некото рое время спустя она указала мне на вывеску, трамвай пошатнулся и стал.

Никогда и нигде, ни в одном городе нашего государства нет и не было свободных мест в гостинице, словно в этих учреждениях проживали вместо людей статуи;

вряд ли кто и решается туда соваться. Мой проект был скромнее, я надеялся провести ночь в вестибюле, всё лучше, чем на скамье в холодном зале ожидания. В отчаянии я бил ладонью в косяк, стучал костяшками пальцев по темному дверному стеклу, а вокруг бесновался дождь.

Верьте, о, верьте человеку, знающему жизнь: ничто на свете не происходит слу чайно. Существует закон судьбы. Вы стучитесь в запертые двери, а она ждет, когда вам надоест;

и чем дольше вы упорствуете, чем дольше колотитесь головой об стену, тем дольше она ждет. А когда наконец вы поворачиваетесь, чтобы плюнуть и уйти, она хлопает вас по плечу. Я стоял на выщербленной площадке, подобной скалистому островку среди хулиганских стихий, соображая, как переправиться через воды, и в эту минуту дверь отворилась.

Полумертвый от усталости, я ввалился с чемоданом в вестибюль. Заспанная тетка прошлепала в темноте к своему месту за стеклянной перегородкой, зажгла на стольную лампу. Обнаружился тесный вестибюль, пальма в кадке и два продавленных кресла. Я сказал, что хотел бы пробыть до утра. Может быть, и подольше.

«Как это: может быть? Вы что, сами не знаете?» Я пожал плечами..

«Документ».

Вот оно, сказал я себе, с этого надо было начинать. Мне представились глухие улицы, разливы ртути под тусклыми фонарями. Я увидел снова мост-эстакаду, мерца ющие железнодорожные пути и крыши товарных вагонов. С этого надо было начать, чтобы этим и кончить. Держа в руках мой паспорт, администраторша разглядывала меня с тем же выражением, которое было на лице у девы-львицы Сфинкс, когда она проверяла документы Эдипа. Я услышал тяжелый вздох.

«Так как же?» — спросила она, разворачивая толстую книгу, возвращая мне мою книжечку.

«Если нет мест, — пробормотал я, — то, может быть…» «Есть места, — сказала она. — Сколько пробудете?» «Ну давайте на сутки», — произнес я или, лучше сказать, тот, кто, в отличие от меня, был способен поверить в удачу, после чего администраторша отвела меня в номер, где помещались четыре койки;

на одной спал у окна постоялец, накрывшись с головой одеялом, поверх которого было наброшено пальто. Я последовал его при меру.

Вновь и вновь ищешь перекресток, на котором тебя выследила и совратила судь ба, гнусный сводник, сутенер. Видит Бог, я не виноват! Я всего лишь очевидец. Если бы я не решил попытать счастья в гостинице, утренний поезд увез бы меня из города.

Уехав, я ничего бы не знал о том, с кем предстояло мне подружиться. Случилось бы с ним то, что случилось? Можно ли утверждать, что событий не было бы, если бы не было летописца? Вопреки всякой логике, наперекор здравому смыслу внутренний го лос твердит мне, что, не окажись я в городе, ничего бы не произошло.

Вопрос о ночлеге, как уже сказано, был решен, теперь нам придется вернуться к той счастливой — как тогда мне казалось — минуте, когда администраторша, не ска зав ни слова, возвратила мне паспорт. Я попросил разрешения зажечь свет в вестибю ле и углубился в чтение анкеты.

Можно было бы сказать: с радостью приступил к заполнению анкеты, если бы не суеверие, о котором я уже упомянул, не разрешающее доверять кокетству судьбы. В графе «Цель приезда» я написал: «Посещение родственников». Конечно, меня тотчас же могли спросить, а кто эти родственники: фамилия, адрес. На что я ответил бы, что адрес мне неизвестен, я именно с тем и прибыл, чтобы их разыскать. Проверить фамилию, разумеется, не составляло труда, но в любом случае я выигрывал время. За полнение анкет есть особого рода искусство, в котором нельзя достичь совершенства.

Всё же я кое в чем преуспел и могу поделиться опытом. Не приходится сомневаться в том, что люди, способные добиться успеха в жизни, обязаны этим не чему иному, как умению предугадывать намерения вышестоящих инстанций. Никакая анкета не заполняется просто так, необдуманно и с соблюдением всей правды;

ни одна анкета, если вдуматься, на это и не рассчитана. Заполняя анкету, вы должны, как в шахматах, предусмотреть дальнейшую игру на несколько ходов вперед.

Я знал, что бумага, лежащая передо мной, скрывает систему ловушек, в этом, собс твенно, и состоит смысл всех анкет. Существуют скрытые соответствия, тайное переми гивание далеко отстоящих друг от друга граф. Разные пункты отчасти дополняют друг друга, отчасти же — в этом и заключается подвох — друг другу противоречат. Произво дя операции, сходные с математическими действиями, можно получить нуль или даже отрицательное число, другими словами, разоблачить носителя неполноценных анкет ных данных. В пункте «Документы, подтверждающие цель приезда» я вообще ничего не написал: иногда — в отличие от шахмат — лучше совсем не делать хода.

Всё это время призрак администраторши маячил за полупрозрачным стеклом.

Мельком взглянув на анкету, она не стала утруждать себя чтением и даже, что было еще приятней, ни словом не обмолвилась о прописке. Мы двинулись в путь. На ней был синий халат, какие носят уборщицы в канцеляриях, заведующие детских садов и распорядители разного рода приютов, — не была ли и эта гостиница странноприим ным домом? Вместе мы поднялись по скрипучей лестнице: она впереди в домашних шлепанцах, я за ней с чемоданом. В конце длинного перехода ступеньки снова вели вниз, в другой коридор. Здесь легко было заблудиться, чему способствовало скудное освещение, а также то, что гостиница служила для разных целей;

мы проходили мимо дверей с табличками, с фамилиями начальников и заместителей, мимо чуланов и тем ных кухонь, где висело белье. Она объяснила, что приходится идти кружным путем.

«Второй год ремонтируют, и конца не видно». В самом деле, мы пробирались по на стилам из досок, по замызганным коридорам, обходя носилки с засохшим цементом и козлы маляров. Наконец она вынула из кармана ключ и отперла комнату, где, как я уже говорил, находился еще один жилец.

III Рациональная теория сновидений. — Попытки выбраться из гостиницы. — Этнографические наблюдения. — Обмен мнениями со старшим лейтенантом. — Грезы в послеполуденный час.

Под утро привиделся мне путаный эротический сон. Тепло постели после дней и ночей, проведенных в дороге, ублажило тело и развязало язык тайнам души. Но узнать о них мы можем только на полпути между сном и явью. Мне казалось, что я уже бодрствую, между тем как образы сна всё еще мелькали в закоулках мозга, словно шкодливые дети за углами коридоров, но и это сравнение само по себе было сном:

дети-карлики, дети-уроды шныряли вверх и вниз по лестницам, ползали под дере вянными настилами, заляпанными известкой, и совокуплялись с ленивыми женщи нами. Дети — это был я сам. Я чувствовал, что у меня мало времени, так как вот-вот проснусь.

Я лежал в светлом номере напротив пустой койки соседа, точно снова родился, и мне чудилось, что я вижу свои широко открытые, ошеломленные глаза, в которых отражалось голубое небо за окном. Мой чемодан, засунутый под кровать, был на мес те. Снаружи не доносилось ни единого звука. Я нашел в конце коридора уборную и умывальник. Похоже было, что я один на всем этаже. Нужно было незаметно вы скользнуть из гостиницы. Я был принужден считаться с возможностью того, что меня немедленно выставят, в противном случае должен был встать вопрос о прописке. Про живание в гостиницах всегда подозрительно, и не зря администрация предпочитает, чтобы в гостинице находилось как можно меньше людей. Человек, прописанный в данном городе, не имеет права жить в гостинице, это означало бы, что он прячется или занимается развратом. Человек, приехавший издалека, должен предъявить ко мандировочное удостоверение. Но и оно не внушает доверия, ибо тот, кто прибыл по серьезной государственной надобности, не будет останавливаться в рядовой неведомс твенной гостинице. И, наконец, в любом случае слишком продолжительное пребыва ние в гостинице наводит на мысль о нетрудовых доходах.

Вывод: в гостинице нужно проживать, официально не проживая. Жить и в то же время как бы не жить.

Мысли об этом занимали меня, в то время как я заканчивал свой туалет. В сущ ности, следовало преподнести что-нибудь тетке в синем халате: коробку конфет, де шевые духи, но разве я не сказал себе, что не стану задерживаться в этом городишке?

Поболтаться по улицам, перекусить — и adieu.

На цыпочках я продвигался из одного коридора в другой, спустился на первый этаж, дверь, выходившая на задворки, к сожалению, оказалась запертой. Пока я сооб ражал, куда податься, снаружи раздались шаги, заскрежетал ключ, вошел рабочий.

Это дало мне возможность выскользнуть на крыльцо. Двор был завален строительны ми обломками, бочками из-под известки. Прыгая по доскам, обходя лужи, я добрался до ворот. Ворота были закрыты.

Следовало подумать о том, что сказать администраторше, если она остановит меня в вестибюле, между тем ноги сами собой вознесли меня на штабель;

отсюда по верх забора можно было обозреть переулок. Я, однако, рисковал быть замеченным из окон гостиницы. Спрыгнув с досок, я снова толкнулся в ворота, створы слегка по дались, снаружи качался и гремел замок. Мне пришло в голову, что рабочий запер за собой дверь;

я оказался в глупом положении. Мания предугадывать козни против ника, все эти шахматные ходы и профилактические маневры — не навязаны ли они мне моим воображением? В конце концов я мог, забрав чемодан, спокойно покинуть гостиницу. Но я не мог туда вернуться. Почти непроизвольно я потянул створы ворот к себе, и вдруг, словно согласившись с моими доводами, ворота открылись.

В эту минуту послышалась дробь игрушечного барабана, звук трубы огласил ти хую улочку. Выступил отряд пионеров со знаменем. Вожатая в красном галстуке и короткой юбке шагала рядом, не спуская глаз с марширующих. Что-то не ладилось в их движении. Знаменосец не справлялся со своими обязанностями, барабанщик бил в барабан, несмотря на то, что шествие остановилось. Дети топтались на месте, слы шался распорядительный голос вожатой. Видимо, они собирались повернуть рань ше, чем следовало. Мало-помалу порядок был восстановлен. Вновь затрещал барабан, слепой горнист вознес свой инструмент, блеснувший на солнце. Раздался жестяной звук. Отряд зашагал по направлению к главной улице. Я пропустил их, стоя у ворот:

процессия детей-инвалидов, должно быть, питомцев какого-нибудь интерната, пора зила меня неожиданным сходством с моим сном.

Мысленно напевая: «Зачем вздыхать, когда счастливо мои дни юные текут?», ма хая руками, я замаршировал вслед за жестяной трубой куда глаза глядят.

Отрицание может говорить больше любых утверждений, подобно тому, как исти на о Творце доступна, быть может, лишь апофатическому богословию: так и о городе, куда я попал, легче было сказать, чем он не был, нежели, чем он был. Город принадле жал к той распространенной в нашем отечестве разновидности, которую можно опре делить словами «между тем-то и тем-то», «ни то ни сё». Климат этой части страны ни слишком суров, ни чересчур мягок;

весна наступает не рано, но и не поздно.

Тусклое солнце неохотно встало над крышами. От мостовой валил пар. Люди не то чтобы торопились, но брели по своим делам, топтались на углах, покрякивали и помалкивали, стоя друг перед другом. Из окон глядели на улицу бабьи лица. Как и во всем этом крае, принадлежащем сразу двум частям света, а лучше сказать, ни той, ни другой, люди в городе N не вполне могли считаться европейцами, но, конечно, не были и азиатами: женщины с крупными спокойными лицами, с мягкими расплыва ющимися чертами, мужчины с характерным выражением иронической неприязни посматривали на вас, точно хотели сказать: «Нас не проведешь». «Не на таковского напал!» Здесь обитала грибная раса, не худшая из человеческих рас и племен. Город был ни велик, ни мал. Блуждая по улочкам, сходя к оврагам, где под кустами блестела вода, переправившись по мосткам и снова шагая по переулку двухэтажных домов, внизу каменных, сверху деревянных, мимо колодцев, скворечников, сугробов черного снега, штабелей березовых дров, мимо сморщенных старушечьих лиц между цветами в низких окошках, вы могли подумать, что очутились в уездном городишке, каким он был сто пятьдесят лет тому назад. Как вдруг за рядами полуизб выставились грязно белые многоэтажные блоки, на балконах сушились коврики и ржавели велосипеды.

Здесь больше не было улиц, дворов, заборов и огородов.

Наугад вы прокладывали себе путь между сараями, обходили помойки и склоня ли голову под веревками с бельем. Между тем на главной улице уже наступило лето.

Вам навстречу, настырно звеня и вздымая облако пыли, несся старый трамвай. Вы пле лись мимо учреждений, мимо дома культуры и решетки городского сада и косились на посеревший алебастровый бюст, огражденный декоративными цепями, этот бюст был как бы уже памятником самому себе. Вам казалось, что вы подглядели то, что совершалось здесь в течение многих столетий: процесс забвения, который был не чем иным, как процессом пищеварения. Город перетирал беззубыми челюстями, глотал и переваривал историю и в конце концов подчинял всё вторгавшееся извне своей собс твенной природе. Каждые двести лет он погибал в огне или под градом снарядов, но, в сущности, был бессмертен, как некоторые организмы, способные регенерировать из ничтожных остатков, как гигантский подорожник, который чем больше его топчут, тем упорней раскидывает по земле свои пыльные листья. Город, как женщина, всё превращал в быт.

Но в таких-то вот городках, уверяю вас, обитают святые безумцы и, блуждая по тусклым улицам, разъезжаясь ногами и теряя калоши в грязи, грезят о небывалом будущем.

Некоторое время спустя я поравнялся с низким мутным окошком на уровне тро туара, и ноздри мои расширились, и глаза приковались к жужжащему вентилятору, и я почувствовал, как мой взор потускнел, и внезапное головокружение пошатнуло передо мной Божий мир.

Ветер рая! Жаркий дух бараньего рагу, костей, облитых золотисто-бурой под ливкой! Запах хлебного мякиша, которым выгребают остатки жижи и промакивают кружочки жира на краях тарелки с казенным клеймом.

Первые впечатления навсегда врезаются в память, но отсюда вовсе не следует, что я непременно усматривал в них тайный предостерегающий смысл. Все мои раз мышления о городе и горожанах можно было бы заменить одной фразой: город был как город. Столовая была как все столовые, и ведомство, коему она принадлежала, было не хуже других ведомств и контор. В подвальной комнатке, куда сходили по сту пенькам, за стеклом на высоком стуле помещалась пожилая золотоволосая кассирша, напротив перед гардеробом восседал картинный швейцар в форменном халате, с се дыми пушистыми усами отставного подполковника.

Из зала выходили утомленные едоки, высасывая из зубов остатки пищи, левая рука в кармане галифе. Старец усердно подавал шинели, опускал чаевые в карман синего халата. У этих людей зоркий взгляд.

Можно было бы написать целое руководство о том, как надлежит вести себя в учреждениях общественного блага, а паче всего избегать мест, куда не положено со ваться. Следовало обратить внимание на усы, которые в наших местах имеют огром ное социальное, служебное и политическое значение. Но в мозгу у меня произошло короткое замыкание, я находился в сфере влияния злой планеты, ведающей пище варительным трактом и ответственной за импульсивные поступки, насилие и бунт.

«Как это не положено?» — спросил я с неописуемым, какого сам не ожидал от себя, высокомерием.

«А вот так, не положено», — мягко сказал подполковник и сделал движение ру кой в направлении к выходу.

«Я спрашиваю: что значит?..» «А вот то и значит. Давай отсюдова».

Сердце моё колыхалось тяжкими толчками, я проговорил, с трудом сдерживаясь:

«Где у вас заведующий? Я хочу поговорить с заведующим».

«Гражданин, — вмешалась кассирша, — вам же объяснили».

Мне удалось справиться с собой, но не вполне, а главное, ненадолго. Медленны ми, недобрыми шагами я приблизился к окошку и заказал борщ со сметаной, рагу из костей и компот.

Проклятая кассирша не шевельнулась.

Я повторил свой заказ.

«Без пропуска не выбиваем», — отчеканила она.

«И четыре куска хлеба, — добавил я. — Два белого, два черного».

«Василий Степаныч, милицию вызвать, что ли?..» «Давай, давай…» — приговаривал пышноусый старец, обхватив меня сзади.

«Не сметь! Не сметь меня трогать! Я хочу говорить с заведующим! Где заведую щий?» Уже не испытывая ни страха, ни голода, в каком-то упоении, в восторге я выкри кивал бессвязные слова:

«Сволочи! Устроились тут!.. В вашей провинциальной дыре! Я вас всех, гадов, всю вашу шайку-лейку… На чистую воду! Вы еще меня попомните!» «Это кто тут разорался? — сказал голос сзади меня. — Ты кто такой будешь?» «Товарищ старший лейтенант…» — швейцар объяснял выходившему из зала посетителю, в чем дело. Сзади толпились другие. Кассирша советовала вызвать ми лицию.

Воин промолвил:

«Обойдемся без милиции. Ну-ка, в сторонку».

Я прохрипел:

«Только попробуй! Только попробуй тронуть! Сволочи, кругом блат…» «Чего?» — сказал он, прищурясь.

Кассирша выпрыгнула из своего закутка и растворила дверь, офицер вытащил руку из галифе, согнул крюком, после чего я повалился на ступени, был вытащен на верх и выставлен напоказ народу. То есть произошло лучшее из того, что могло про изойти.

Я благодарен старшему лейтенанту, усатому церберу и кассирше, я благодарен толпе, собравшейся снаружи: мне сунули шапку, слышались рассудительные реп лики:

«Ишь нашелся. Этак каждый захочет!».

«Небось не маленький, сам должен понимать…» «Много вас тут шляется…» «Не в свои сани…» «Не в свои оглобли…» «Шустрый нашелся. Этак каждый…» Кто-то резюмировал происшедшее, повторив мною уже сформулированную мысль:

«Пускай спасибо скажет, что просто вытолкали».

Святая правда.

И вот вы удаляетесь под рокот народного неодобрения, бредете по переулку, вы всё еще огрызаетесь, вас всё еще не научила жизнь, вы еще не оправились от испуга.

Перед вами маячат усы, в вашей безумной полуотшибленной памяти мешаются гроз ные окрики, планы мщения, администраторша, пионерская труба, вагоны железной дороги, неопределенные надежды и сны;

шатким шагом, злобно косясь по сторонам, вы выходите на пустынную набережную, и внезапно, о чудо, суета города отлетает прочь, тяжесть постыдного инцидента сваливается, как грязь с подошв, голода как не бывало: перед вами — простор. Справа был виден мост, по которому ехал я ночью.

Берег в этой части города был довольно крут и даже одет камнем, вдоль низкой огра ды шел тротуар и ряд подрезанных, нагих и колючих деревьев. Низкий противопо ложный берег казался песчаным, там виднелись деревянные одноэтажные дома и ста ринная вилла с башенкой. Приглядевшись к воде, зеленовато-молочной близ берега, серой и серебристой вдали, вы могли заметить её движение, но трудно было решить, в какую сторону течет река. Далее за мостом зеркало вод раздваивалось, это был впа давший в неё приток. Всё было плоско, открыто, тихо и матово отсвечивало под пер ламутровым небом, и там, на пустынном мысе, с двух сторон омываемый оловянными водами, стоял далекий белый монастырь.

Делать было нечего, я упал на скамейку и в счастливом изнеможении, в трансе созерцал всю эту пустоту и красоту. В ушах звенело, и странные мысли, как отсветы бледного пламени, плясали в голове. Я лежал на дне лодки, меня уносила река. Мне казалось, что я постигаю смысл моей постылой жизни. Некоторое время спустя чья то рука протянулась ко мне из воды, я спросил, в чем дело, и поплыл дальше. Но че ловек не унимался и тряс меня за плечо.

«Гражданин, — сказал он, — здесь спать не положено».

«Я случайно… извините, — пробормотал я, — сейчас уйду».

Это был милиционер, но, кажется, уже вышедший на пенсию, в потрепанной шинели без погон. Я встал и пошел прочь нарочито медленным шагом, назначив себе целью дощатый павильон, что-то вроде лодочной станции, заколоченной на зиму, а там бегом в переулок.

«Гражданин! — сказал он, повысив голос. Я остановился. — Гражданин, вернитесь».

«Что такое?» — спросил я, оборачиваясь. «Вы оставили чемодан». «Это не мой», — сказал я. «А чей же?» «Я не знаю». «Кто же знает?» — спросил он. В этот мо мент я проснулся. Меня в самом деле трясли за плечо.

«Вам плохо?» Нет, подумал я. Разве только побаливала челюсть от искусного профессиональ ного удара, которым угостил меня старший лейтенант.

«Может, вызвать неотложку?» Я спросил:

«А сколько сейчас времени?» «Четверть второго, — промолвил он, посмотрев на часы. — Может, всё-таки вы звать вам неотложку?» «Нет, нет. Пожалуйста, не надо. — К этому времени я окончательно пришел в себя и даже находился в превосходном расположении духа. Старый человек, не ми лиция, а просто пенсионер, с палкой, в потертом пальто и толстых очках, за которы ми стояли огромные блеклые глаза, наклонился надо мной. А впереди расстилалась гладь реки. — В этом, поверьте, нет необходимости».

«Ради Бога, я ничего такого не думаю. Мне показалось, что вы нуждаетесь в ме дицинской помощи. Кстати, неплохо бы удостовериться: не пропало ли у вас чего нибудь».

Только теперь я обнаружил пропажу.

«Чемодан, — сказал я с ужасом. — У меня был чемодан».

«Успокойтесь. Чемодан в гостинице».

«В гостинице? — удивился я. — В самом деле… Представьте себе: я совершенно забыл».

«Я хотел сказать: не обокрали ли вас? Народ, знаете ли, бывает всякий».

«Вы правы. Видите ли, — проговорил я, ощупывая карманы, — я, видимо, прос то давно не ел. Сейчас пойду пообедаю».

«Вот как», — сказал он насмешливо.

«Я только вчера приехал, — объяснил я. — А, кстати, где лодка?

«Уплыла, — сказал он. — Откуда же вы приехали?» «Как вам сказать? Не то чтобы очень издалека. Короче говоря…» «Позвольте вас спросить. Не сочтите за навязчивость. Вы кто, собственно, будете?» «А мне хотелось, — сказал я, — задать тот же вопрос вам».

«Э нет. Сначала ответьте вы».

«Почему?» «Потому что я спросил первым».

«Кто я такой? Если бы вы мне могли ответить, кто я такой, я бы вам, знаете… за платил сто рублей».

«A y тебя они есть?» — спросил он и растаял в воздухе.

И всё так же матово отсвечивала и едва заметно волновалась перед моими глаза ми ширь безымянной реки, и белела на дальнем мысе колокольня монастыря. Надо было возвращаться в гостиницу или, вернее, надо было как можно дольше не возвра щаться. Город мне нравился, и в душе моей шевелилось легкое сожаление о том, что мне предстоит его покинуть. Я не знал, кто я такой, но восхитительное сознание значи тельности всего, о чем бы я ни подумал, не покидало меня;

мне казалось, что я в самом деле ощутил какое-то подобие смысла жизни, причем не собственной моей жизни, не моего отдельного существования, — взятое само по себе, оно значило не больше, чем жизнь насекомого, которое спешит переползти дорогу, пока его не раздавила чья-то подошва, — не моего, но общего бытия, частичкой которого я был. Думаю, что я раз делял это убеждение с большинством моих соотечественников. Смысл бытия — это было нечто лишающее всяких надежд и вместе с тем воодушевляющее. Смысл бы тия — это означало: хотя жизнь каждого из нас сама по себе бессмысленна и хаотична, мы все погружены в нечто неоспоримое, нечто высшее, неспешно и незаметно стру ящееся к дальней цели. Я смотрел на реку и думал: если совокупность наших судеб имеет какую-нибудь ценность, то лишь с точки зрения этого высшего смысла и в виду этой отдаленной цели;

как государство не может принести себя в жертву отдельному человеку, но требует от человека, чтобы он сознательно слился с ним и пожертвовал собой ради него, так и смысл бытия не может раздробиться на тысячи частиц.

Истина. Трактат о Великом магистерии.

Некто приехавший в незнакомый город не знал, как ему добраться до места на значения;

денег у него было немного, он решил воспользоваться городским транс портом;

смеркалось, шёл снег, на вокзальной площади зажглись фонари;

он увидел трамвайную остановку, подошёл к вагоновожатому и спросил, с трудом подбирая слова чужого языка, как доехать до Plata de veritat. Вы, наверное, имеете в виду Plaasa feritaat? — сказал водитель и принялся объяснять. Оказалось, что добираться надо тремя трамваями и поездка займёт, не считая ожидания на остановках, не меньше часа. Разве город так велик? — спросил приезжий. Не так чтобы уж очень, ответил вагоновожатый, но всё-таки. Путешественник увидел остановку автобуса. Вам, навер ное, до Plaizza ed veritaa, поправил его шофёр. Можете доехать. Но придётся сделать несколько пересадок. Приезжий посмотрел на тёмное небо, откуда хлопьями валил снег. Может быть, в городе есть метро? А как же, сказал шофёр автобуса, — вон там на углу.

Приезжий сошёл по ступенькам вниз и убедился, что в городе имеется огромная сеть подземных дорог. Он подошёл к большому щиту и после долгих поисков нашёл нужную остановку. Было уже довольно поздно, на разговоры с водителем трамвая и шофёром автобуса ушло слишком много времени. Усевшись у окна, гость поставил чемодан между ног, устроился поудобнее и мгновенно уснул под мерный стук колёс.

Проснувшись, он увидел, что сидит один в пустом вагоне, поезд нёсся в чёрном тунне ле. Несколько времени спустя достигли конечной станции, приезжий вышел и, мино вав длинный, скудно освещённый переход, поглядывая на обрывки плакатов и стрелы направлений, сошёл по лестнице и оказался на другом перроне. Здесь тоже свет горел вполнакала, в этот час городские власти экономили электричество. Подошёл полу тёмный состав, и опять путешественник качался в гремучем вагоне, поглядывал на чёрные отсыревшие стены туннеля, видел тёмные фигуры дорожных рабочих, читал названия станций и прикидывал, сколько осталось до конечной остановки. Выйдя, он спустился по эскалатору ещё ниже, дождался нового поезда и ровно в полночь при был на станцию с названием, которое более или менее соответствовало — с поправ кой на местный акцент — наименованию нужной ему площади.

Но когда он выбрался с чемоданом наружу, он увидел перед собой всё ту же вокзальную площадь;

что за чёрт, подумал он. К счастью, снегопад прекратился. Последний трамвай ожидал запоздалых пассажиров. Гость подошёл к вагоновожатому, тот объяснил, что надо ехать тремя трамваями. Но вряд ли удастся поспеть на второй трамвай, не говоря уже о третьем. Приезжий поплёлся к автобусу;

шофёр дремал, положив голову на руль. Шофёр повторил то, что сказал его напарник несколько часов тому назад. Впрочем, добавил он, посмотрев на часы, вы всё равно не успеете. Может быть, на метро? — в отчаянии спросил гость. Водитель автобуса покачал головой, метро уже закрылось.

Скиталец двинулся куда глаза глядят, половина фонарей на площади не горела, в по лутьме, свернув в переулок, он споткнулся о чьи-то ноги. Это был нищий. Он сидел, при слонясь к стене дома, во всех окнах уже погасли огни. Приезжий рассыпался в извинениях.

Ничего, успокоил его нищий, нам не привыкать. А ты кто будешь, спросил он. Приезжий сел на чемодан и рассказал о своих злоключениях. Надо было остаться в метро, я иногда там ночую, заметил нищий. Почему же ты сейчас не там? — спросил приезжий. Да вот, сказал нищий, задремал, а они тем временем уже закрылись. Зато познакомился с тобой. Нищий поглядел на иностранца и спросил: а тебе вообще-то куда надо? Приезжий молчал, и сиделец повторил свой вопрос по-французски. Ты знаешь французский язык, удивился гость. Нищий повторил то же по-английски. Я всё языки знаю, сказал он, оттого и сижу перед вокзалом. И с такой же лёгкостью, догадавшись по акценту гостя, перешёл на его родной язык. На радос тях путешественник отвалил нищему щедрую милостыню.

Спасибо, ответил тот, я так и думал. — О чём ты думал? — Я так и знал, сказал нищий, что мы встретимся. Но ты не ответил: куда тебе надо?

Куда мне надо, повторил гость и вздохнул. Я теперь уж и сам не знаю. Я ищу пло щадь Истины. Вот так здорово, сказал нищий, подобрал с тротуара бесформенную шляпу и поднялся сам. Площадь Истины — да ведь она тут перед тобой. И он про тянул руку в сторону вокзала. Пошли, сказал он, покажу. Они подошли к гостинице «Великий магистериум», газовая вывеска светилась над подъездом. А ты? — спросил приезжий. Нет, отвечал собиратель подаяний, таких, как я, туда не пускают.

IV Следствие по делу о простыне. — Разоблачение недобросовестного свидетеля. — Вмешательство Бориса и Глеба. — Пир в честь моего прибытия. — Удачная контратака Алевтины.

«Гражданин!» Мерзкое слово, равнозначное окрику: стой, кто идет! Я попытался проскользнуть внутрь. Не тут-то было.

«Гражданин, — словно она видела меня в первый раз, — вы кто будете?» Я пробормотал:

«Как это — кто? Я здесь живу».

Она покачала головой.

«Это кто ж это вам сказал, что вы тут живете? Вы пока еще тут не живете. Вот когда будете жить, тогда и будете шастать туда-сюда!» «То есть как, позвольте», — пробормотал я.

Совершенно очевидно, что она имела в виду прописку. Вероятно, намекалось и на подарок. Я предпочел сделать вид, что не слышу намеков;

пожав плечами, двинул ся к лестнице, но администраторша преградила мне путь.

«Вас вызывают».

«Куда вызывают?» «Вас вызывают в милицию».

«В милицию? — спросил я упавшим голосом. — По какому поводу?» «Там узнаете», — сказала она и уплыла к себе.

Итак, меня высылали из города, а может быть, мне грозило нечто худшее. При чина была достаточной: я жил без прописки. Попытки свалить вину на администра цию гостиницы, ссылки на то, что меня не предупредили, в этих случаях бесполезны.

Равным образом не имело смысла отговариваться незнанием правил прописки: хотя эти правила никому не известны, такой человек, как я, должен был знать, что не имеет права проживать в городе, во всяком случае, обязан считаться с возможностью того, что не имеет на это права. Ибо нарушение закона влечет за собой кару не только в силу самого нарушения;

я должен был явиться к властям, не дожидаясь, когда меня призовут к ответу. Сам обязан был осведомиться, не нарушил ли я закон, и удостове риться в том, что нарушил.

Рассуждая сам с собой в этом роде, я доплелся до отделения. Вахтерша в мундире с вязаньем в руках спросила документы, я начал было объяснять. Она показала пальцем, куда идти. Вдоль череды дверей, за которыми помещалось начальство разного калибра, я добрел до нужной таблички, там стояла очередь просителей, но оказалось, что они ждут другого начальника. Я постучался, ответа не было. Из кабинета доносились голоса.

Я вошел. За столом под государственным портретом сидел начальник в капитанских погонах и пристально смотрел на меня из-за спины стоявшего перед ним человека.

«Фамилия, документы».

Я протянул паспорт.

«Когда прибыл? — спросил начальник, листая мой документ. — Проживаете в гостинице?» Я не имел силы разомкнуть уста и только кивал головой. Посетитель, высокий, костлявый, мигавший вытекшим глазом мужик в драном ватнике, повернул ко мне голову, как бы беря сторону начальства: оба смотрели на меня, и получалось, что по дозреваемым был не он, а я.

Капитан перевел взгляд на драного мужика.

«Ты его знаешь?» «Как же, — отвечал одноглазый, — он там каждый Божий день ошивается».

«Я спрашиваю: ты сам, своими глазами его видел?» «Своими глазами и видел. А то как же», — подтвердил одноглазый мужик.

Дар речи вернулся ко мне, я возразил:

«Где это я ошиваюсь?» «Помолчите. Будете говорить, когда вас спросят, — промолвил начальник. Тем временем он переписывал что-то из паспорта в протокол допроса. — Вот видите, — проговорил он, поднимаясь из-за стола, — какая история. — Он выглянул в кори дор. — Тося! Как там насчет?..» Я взглянул на мужика в ватнике, он смотрел, не отрываясь, на меня, но не здоро вым глазом, а вытекшим и мигал кустиками ресниц.

Вахтерша вошла с чаем.

«Свидетель показывает, что видел вас на рынке, — продолжил капитан, прини мая от неё стакан. — Вы подозреваетесь в том, что, украв простыню, продали её на толкучке».

Простыня! Не могу передать, каким счастьем для меня было услышать эти слова.

Каждый знает, что начальство не может заниматься двумя делами сразу, оно может расследовать только одно нарушение, остальные в этом случае его не интересуют. Ос мелев, я спросил: «Какая простыня?» «Обыкновенная;

которую вы загнали».

Я возразил, что моя простыня лежит на месте в номере, хотите, справьтесь у ад министрации.

«Да не ваша, — с тоской сказал начальник, — а у соседа». Дело, таким образом, выяснялось просто: некто, ночевавший накануне в моем номере, исчез, прихватив ка зенную простыню. Как же этот кривой мужик мог меня видеть на рынке, спросил я, ежели я только приехал этой ночью?

«А это ты у него спроси», — сказал начальник.

«Врет он, я его вчерась видел. И на прошлой неделе видел. Он с безногими в до мино играет».

«Кто, я?!» «А кто же».

«Ах ты, сволочь», — сказал я.

«Тихо! — гаркнул капитан. — Попрошу соблюдать порядок. Отвечать, когда спрашивают. А то, понимаешь, начинают галдеть… Ну, а ты, — спросил он, — с ними тоже играешь?» «Не, — сказал одноглазый. — Они меня выгнали».

«Так. Значит, говоришь, выгнали. А, между прочим, за что?» «Почем я знаю».

«Как же это ты не знаешь? Тебя выгнали, и ты не знаешь. А вот я тебе сейчас на помню. Ты в воскресенье играл?» «Ну, играл».

«Проиграл?» Следствие продолжалось, капитан пил чай и делал пометки в протоколе.

«Что, играть нельзя, что ли?» — спросил одноглазый.

«Я спрашиваю, — сказал начальник, — ты за проигрыш расплатился? Не рас платился. Тебе велели в понедельник принести долг? Велели».

«Ну и что. Все играют».

«Во-первых, обращаю внимание, что азартные игры запрещены. А во-вторых, ты долг не принес, и тебя твои дружки не только прогнали, но и по шеям надавали. Вот теперь отвечай, какой из этого следует вывод».

«Какой?» — спросил кривой мужик.

«Надо было где-то доставать деньги».

Быть может, то, что всегда вредило мне в сношениях с властями — мой интелли гентный вид — произвело на этот раз благоприятное впечатление. Я вернулся в гости ницу, а на другое утро, не изведав никаких видений, освеженный крепким сном, сел в трамвай и поехал на улицу Александра Невского.

Тётя Леля сидела на скамейке перед домом, точно ждала меня. «Я уж думала, другую квартиру нашел».

Что бы ни означали эти слова, я понял, что мне идет счастливая карта. Жилич ка съехала. Мы взошли на крыльцо. Из сеней вела наверх узкая крутая лесенка. Дом, казавшийся небольшим, внутри был устроен довольно сложно;

наверху находилось несколько дверей, одна из них, как можно было догадаться, выходила на чердак;

был еще чулан, и была комнатка с кроватью и табуреткой. Мы сговорились о цене. На за днем дворе была вытряхнута из матраса старая труха, жертва и очевидец бессонных ночей неведомой мне квартирантки;

свежую солому надо было купить на рынке. Я вручил тёте Леле задаток, почти опустошив свой кошелек, оставалось съездить в гос тиницу за чемоданом. Не без злорадства представлял я себе разочарованную мину администраторши, в чьей снисходительности более не нуждался.

Необходимо упомянуть о разговоре, который предшествовал моему вселению.

Было бы странно, если бы данная тема не была затронута. Как уже сказано, я поспе шил внести плату вперед, хотя от меня этого не требовали. «А паспорт?» Я замялся.

«Надо тебя прописать», — сказала она. «Видите ли, дело в том…» «Что, нет паспор та?» «Есть, но… насчет прописки. У вас это сложно?» «Да ты жить-то у меня хочешь али нет?» «Тётя Леля, — сказал я, — это просто счастье, что я вас нашел». «Ну, так в чем дело, где он у тебя».

Было решено вечером устроить новоселье. Меня ожидал еще один приятный сюрприз. Сойдя вниз в пиджаке, в чистой рубашке, при галстуке, я увидел в простор ной горнице застеленный белой скатертью обеденный стол, в кухне за перегородкой журчало сало;

и тут в комнату вошла с тарелками в обеих руках женщина в светлом платье, с клипсами в ушах, с красными бусами на груди, молодая, или по крайней мере казавшаяся молодой, так что я с трудом её узнал.

Из угла похожий на большой зеленый цветок раструб граммофона издавал низ кий звук, к которому подмешали песку: «Я неспособна к грусти томной. Я не люблю сидеть в тиши!» «Вот уж не знала, что встретимся», — промолвила она, расставляя закуски.

«И на балконе ночью темной. Вздыхать! Взды-ха-ать!» Я спросил:

«Вы тут живете?» Она не ответила. Явление тёти Лели с огромной сковородой вывело её из затруд нительного положения. Хозяйка посчитала стулья, её заскорузлый палец описал в воздухе ромб. «Чего ж земляк-то опаздывает?» Мы уселись с трех сторон стола. Чет вертый стул был, очевидно, предназначен для мужа Алевтины.

«Ну-с, чтобы всё у нас было по-хорошему, — вздохнув, промолвила тётя Леля. — С Богом…» Мы подняли граненые рюмки с той непонятной неловкостью, почти не охотой, какой всегда начинается русское застолье. Женщины принялись за еду, я же счел своим долгом взять инициативу, то есть бутылку, в свои руки. Выпили по второй.

Понемногу смущение рассеялось.

«Часу так в одиннадцатом, — рассказывала с заблестевшими глазами Алевти на, — еду я, вагон пустой, совсем меня сморило. Еду и сплю…» Она объяснила, что любит работать во вторую смену. С шести до семи, конечно, толкотня, зато потом такая благодать.

«Ты гостя-то угощай, — заметила тётя Леля, — небось соловья баснями не кор мят».

«Кушайте… Ну, вот, сижу и вдруг вижу, пассажир входит, по всему судя, приез жий. Вежливый: товарищ кондуктор, обращается ко мне».

Обе женщины рассмеялись.

«А ты из каких краев будешь?» — спросила тётя Леля.

Я сообщил кое-что о себе, деликатно обходя главное, и моя сдержанность была оценена;

мне не задавали лишних вопросов. Тётя Леля сказала со вздохом:

«Жизнь есть жизнь. Алевтина, ты куда смотришь?» Граммофон пел:

«Зачем вздыхать, когда счастливо?..» «Мне нравится ваш город, — сказал я, берясь за вилку. — Красивый город».

«Город-то красивый, — возразила тётя Леля, — да вот только…» «И очень древний. О нем еще Владимир Мономах упоминал».

«Кто?» «Владимир Мономах. А ваша улица названа в честь святого Александра Невско го, знаете, кто это такой?» «Да заткни ты ему глотку, ну его к Богу в рай…» Алевтина поднялась, одернула платье, мельком взглянула на себя в зеркало, ви севшее над комодом, и отвернула адаптер.

Я продолжал:

«В житии говорится, что слава Александра Ярославича разнеслась по всем сосед ним землям, так что магистр Ливонского ордена решил самолично познакомиться с ним. «И возвратися ко своим, и рече: прошед страны и языки не видех таковаго ни во цари царя ни во князех князя». Ни об одном князе нет такого множества преданий, — сказал я. — Но видите ли, в чем дело: любое, даже самое фантастическое известие содержит зерно исторической истины».

«Кушайте», — сказала Алевтина.

«Спасибо. Вот, например, есть такая легенда, а может, и не совсем легенда. Бир гер, шведский воевода и зять короля, вторгся из полуночной страны во владения Александра. И вот, представьте себе: на рассвете, когда шведы еще не успели подойти к Новгороду, дозорные услыхали шум на море. Имеется в виду Ладожское озеро… Они решили, что враг приближается на кораблях, подбежали к берегу и видят: в ту мане по морю плывет ладья под серебряным парусом. Посреди судна стоят два мужа в красных плащах, а гребцы «аки тьмой одеани». Братья-князья Борис и Глеб, убитые двести лет тому назад, стоят, положив руки на плечи друг другу, и смотрят вдаль пус тыми глазницами… Вдруг один из них шевельнулся и показал рукой на берег. «Брате Глебе, — сказал он, — поможем сроднику своему великому князю Александру Ярос лавичу». И тотчас корабль растаял в утренней мгле. Князь узнал об этом и сказал до зорному: «Никому не рассказывай». И в тот же день шведы были разбиты на Неве, причем Александр ранил Биргера в лицо копьем».

Женщины слушали меня очень внимательно. Тётя Леля сказала:

«Ты прямо как профессор. И откуда ты всё это знаешь?..» «Тут, правда, есть одна неувязка, — заметил я, — если он не велел рассказывать, то откуда же автор жития узнал об этой истории?» После некоторого молчания тётя Леля промолвила:

«Да, жизнь есть жизнь. Я вот тоже одна четырех воспитала».

Она вышла из-за стола и вернулась с ветхим альбомом фотографий. В альбоме лежала церковная справка о браке. Тётя Леля вышла замуж за лодочника, всё Заре чье в то время было еще деревней. После революции построили деревянный мост, в войну он сгорел, а уж потом соорудили нынешний каменный и провели трамвай.

Муж тёти Лели, как можно было догадаться, спился. Оба сына не вернулись с фронта, старшая дочь была где-то замужем. Свой рассказ тётя Леля поясняла, водя пальцем по фотографиям.

Увлеченные разговором, мы не сразу услышали стук в дверь.

«А! — раздался голос тёти Лели в сенях. — Явился, не запылился».

Поразительное стечение обстоятельств продолжалось: опоздавший гость был не кто иной, как тот самый человек, который сидел с шапкой на вокзале в день моего прибытия и первым приветствовал меня в этом городе.

Он принарядился, на нем был потертый пиджак, несколько неумело повязанный галстук и сапоги — обыкновенный наряд интеллигентного человека в провинции. Могу сказать — в наших краях. То, что случилось позже, не изменило моего отношения к приютившему меня городу. Вечер в гостеприимном доме тёти Лели, чистая скатерть, абажур, граммофон, общество двух женщин, старавшихся выказать мне свою симпа тию, и, наконец, чудесное явление учителя… как мог я не благословлять судьбу?

Не то чтобы я внезапно утратил никогда не покидавшую меня бдительность.

Помнится, меня даже осенила на короткий миг абсурдная догадка — так загорается красный огонь светофора, — слишком уж складно выглядела вся история нашего зна комства, слишком благоприятны были обстоятельства. И я подумал, что гость успел каким-то образом сообщить обо мне матери и дочери, что за легкостью, с которой мне дали пристанище, прячется коварный план. Мысль, повторяю, совершенно несу разная, ни на чем не основанная, разве что на уверенности, будто ничто в нашем мире не происходит случайно.

«Явился, — говорила хозяйка, — философ!.. Чай, много заработал? Грех один, и сказать стыдно».

«Можете не извиняться, Ольга Харитоновна, мы с товарищем в некотором роде знакомы…» Тётя Леля с удивлением посмотрела на меня.

«Да ты никак уж всех тут знаешь».

Алевтина пошла разогревать остывшую еду.

Я спросил:

«Почему они вас так называют?» «Не знаю. Впрочем, я в самом деле философ, вернее, тот, кто доказал ненужность философии. Это ведь тоже своего рода философия, не правда ли?.. Итак, — сказал Фотиев, усаживаясь и берясь за рюмку, — с новосельем?» \ «С новосельем!» «Я вам объясню, — продолжал он. — У меня нет времени ходить на службу».

«Он у нас…» «Да ладно тебе. Это потом;

Бог даст, не последний раз видимся. Вы ведь к нам насовсем?..» «Я неспособна к грусти томной! Я не люблю мечтать в тиши!» «Ты подумай, — сказала тётя Леля. — Сам включился».

«Я просто хотел сказать, — говорил Фотиев, не дожидаясь, когда Алевтина вы ложит на тарелку всё содержимое сковороды, и энергично жуя, — я хотел сказать, м-да… что моя профессия, в сущности, ничем не хуже всякой другой. Все мы на земле нищие, все просим милостыню у природы. Чего ты мне всё наливаешь, я же не пью!» «Авось не помрешь», — отвечала хозяйка.

«Другой раз, если вы согласны продолжить знакомство, я поясню свою мысль подробней. Кстати сказать, у нас бездельников нет, поверьте мне, сбор подаяния — это тоже труд. Ваше здоровье».

Тётя Леля подошла к зеленому пластмассовому цветку сменить пластинку, это был уже не «Евгений Онегин», а что-то попроще, и приблизилась к Фотиеву, прито пывая, поводя плечами и приговаривая: «Их! Их!..» Алевтина пригласила меня. Я не решался встать. Гость сидел боком к столу, заложив ногу за ногу, и смотрел на жен щин. Тётя Леля, приплясывая, вышла и вернулась. Спустя минуту граммофон умолк, жестяной скрежет раздался над ухом, заставив меня вздрогнуть и обернуться: было что-то богатырское в развороте плеч, горделивая беззаботность во взгляде, с которым Кузьма Кузьмич, вознеся свежевыбритый подбородок, раздвинул половинки баяна.

Алевтина, выставив скрещенные руки перед грудью, склонив голову, с подпрыгива ющими красными бусами, с затуманенным взором била каблуками на одном месте.

Тётя Леля упала на стул, обмахиваясь платочком: «Ух! Сил моих нет». Баян заливался и рокотал вовсю.

Жизнь приглашала меня, как Алевтина, сплясать вприсядку, а я боялся встать. От деленная от меня, она называлась судьбой. И ныне я задаю себе всё тот же вопрос: был ли я на высоте своего предназначения, своего, так сказать, сюжета? Повесть моей жизни обратилась в вязкое многословие, в ворох всяческих «хотя» и «в то время как», и, листая её, я не могу прочитать на её страницах простой и убедительный смысл.

Гармонист дремал, уронив голову на свой умолкший инструмент. Тётя Леля, ка залось, витала мыслью в невозвратимом прошлом. Стук каблуков и веселье смени лись тихой скорбью.

Вдруг Алевтина спохватилась, что уже поздно. Она стояла в пальто и без конца поправляла платок на голове.

«Проводи девушку», — сказала тётя Леля.

Я спросил Алевтину:

«Что, у вас тут шалят?» «Всякое бывает. Бывает, и разденут».

«Ваш муж так и не пришел».

«Он и не придет», — сказала она.

«Он что, работает?» «Работает…» Мы брели впотьмах в сторону, противоположную трамвайной линии. Было скользко. Алевтина взяла меня под руку.

С Александра Невского свернули на соседнюю улицу. Я спросил о Фотиеве. «По мешанный», — сказала она. По зыбким мосткам перебрались через кювет. Вдруг она остановилась. Мы стояли, затаив дыхание, и ждали, когда люди, если это были люди, пересекут улицу. Там тоже остановились. Мигнул карманный фонарик. Их было двое или трое. Возможно, они старались разглядеть нас. Теперь было ясно, что они нас поджидают. Раздался свист.

«Та-ак, — пробормотала она. — Чуяло моё сердце… Сволочи. Говноеды».

Но смотрела она не на них, а вокруг.

«Дай-ка мне…» — прошептала она. Я подкрался к канаве и выдернул доску из мостков.

«Ты их знаешь?» «Еще бы не знать. — Алевтина протянула мне небольшой предмет. — Держи гу бами, вот так».

Позволю себе небольшое отступление: мне кажется, это была черта, унаследо ванная от древнейших времен. Я имею в виду знакомство всех «говноедов» друг с дру гом, кого бы ни подразумевала под этим словом моя спутница. Через столетия ночи, минуя эпохи, когда о городе не было никаких известий, когда он погружался, как за тонувшее судно, в ил и суглинок истории, сохранилась эта семейственность, и кто зна ет, не была ли она залогом того, что город N не исчез, не превратился в другую букву алфавита. Вы не сразу замечали узы родства, давно переставшего быть кровным, но постепенно вам открывалось сходство лиц и голосов, стигмы наследственности, если не генетической, то иной, которую можно назвать геолого-почвенной, наследствен ности известняка и глины, мало-помалу она подчиняла себе и пришельцев. Внутрен нее знание всех друг о друге, понимание, которое не нуждалось в дружеских формах общения, да и самая обыкновенная вероятность встретиться друг с другом в лавках, в трамвае, в закоулках Заречья подпитывали эту общность, лапидарно выраженную в реплике Алевтины.

С воинственным криком предков, подняв доску над головой, она бросилась впе ред. Я за ней, разбрызгивая грязь и отчаянно вереща милицейским свистком. «У!

У-у!» — выла Алевтина. На перекрестке улиц мы остановились. Высоко над нами в прозрачном дыму облаков стояла луна. Алевтина поправляла платок. Мы рассмея лись.

«А ты говоришь, — сказала она, тяжело дыша. — Снимут всё и спасибо не ска жут. Испугался? Свисток верни».

Мы вошли в дом.

V Сомнения, вызванные предложением молодой женщины остаться на ночь. — Роль телосложения в истории народов. — Знакомство с влиятельным лицом. — Не вполне ясная цель поездки в рабочий поселок.

Дом был темный, как погреб. Алевтина вела меня за руку. Взойдя на второй этаж по скрипучей лестнице, мы прокрались по коридору, она вставила ключ в скважину, скрипнула дверь, сухо щелкнул выключатель. Над столом висел матерчатый абажур.

Потолок и вся остальная часть комнаты были погружены в зеленоватый сумрак. В углу, на широкой кровати с никелированными украшениями, спали дети. Мне пон равилось жилище Алевтины.

«Пожевать бы чего-нибудь, — бормотала она, раскрывая створки буфета, — я толком и не поела… Может, стопочку примешь?» Я ответил, что мне надо идти, тётя Леля ждет, неудобно.

«Чего неудобно? В этакую темнотищу».

Мы оба взглянули на будильник. Алевтине надо было выходить в утреннюю смену.

«Когда ж ты спать-то будешь?» «Небось высплюсь. Как пройдет толкучка, часикам к девяти, самое время поке марить. Да я могу спать в любое время, — сказала она, — отрываю билеты, а сама сплю. Даже сны вижу».

Я спросил:

«Какие?» «Чего?» «Какие сны?» «Всякие. Бывает, толкаюсь между пассажирами и сплю, мелочь считаю и сплю, и представь, вижу то же самое, вот как наяву: будто я на работе, объявляю остановки, и будто вагон едет всё быстрее и быстрее, вожатый не слышит, что я объявляю, а всё почему? Потому что он сам тоже спит. И вот мы несемся, несемся…» Она умолкла.

«А то бывает, настоящие сны вижу. Тебя раз видала».

«Как это?» Я рассматривал фотографии на стене.

«А вот так. Какой ты есть. Даже, пожалуй, еще получше, — засмеялась она, — не такой голодный».

«С чего это ты взяла, что я голодный?» «Да по тебе видно…» Мы снова замолчали.

«Муж? — спросил я, глядя на статного молодца в фуражке набекрень, с чубчи ком и в сержантских погонах. Рядом помещалась она сама.

«Это когда еще женихались… Что, красивая я была?» «Ничего».

На мой вопрос, где работает её муж, она ответила:

«Да здесь и работает. В нашем парке, ремонтником».

Я пробормотал:

«Знаешь, я всё-таки пойду».

«Да не придет он. Чего ты забоялся? Его… ну, в общем, он не придет. Его в коман дировку послали».

Всё еще принаряженная, она подошла к кровати поправить одеяло, девочки близнецы барахтались во сне, свет и голоса тревожили их. Мы сидели за столом друг против друга под зеленым абажуром, между нами стояла пригубленная рюмка с вод кой, лицо Алевтины было погружено в тень, пальцы перебирали бусы.

«Не найдется ли там работа и для меня?» — спросил я.

Она усмехнулась.

«Найдется, никуда твоя работа не денется. А зачем тебе работать? У нас мужики только числятся, а не работают. Баб вокруг вон сколько…» «А твой?» «Чего мой?» «Твой мужик работает?» Она вышла и вернулась с матрасом. Расстелила его на полу.

«Думаешь, я бы побоялась идти домой одна? Пусть бы только попробовали, я бы им голову проломила. Это они парочку увидели… Ну что, парочка, баран да ярочка, будем укладываться, что ли? Я завтра уйду, ты спи, не вставай. Если тебе куда надо, в коридоре».

Если несколько миллиметров носа Клеопатры решили судьбу Рима, то какую же огромную роль должно играть соотношение продольных и поперечных размеров тела у тех, кто правит государственным кораблем и вершит историю. Не идеи и не классовая борьба, а телосложение вождей решает участь народа. Тощие расставлен ные ноги в трубчатых сапогах, в галифе, съезжающих с плоских ягодиц, дикая воля в провалах глазниц и отсутствие аппетита. Лихорадочный обмен веществ, отчего эти люди как бы сгорают в собственном пламени. Вот где коренятся идеалы братства и ра венства, самоотверженной битвы за освобождение угнетенных. Вот вам вся програм ма революции, воплощенная в астенической конституции вождей. Но в дальнейшем она уступает место иному типу, костлявые идеалисты становятся ненужным и неже лательным элементом. Выдвигается бычья конституция людей с хорошим пищеваре нием. Расширяется нижняя половина лица и сужается верхняя. Люди-дыни приносят с собой новое понимание государственных задач. Вдвое увеличивается число дырочек в поясных ремнях, государственные галифе отражают более просторное мировоззре ние. Представитель власти не может быть нищебродом.

Дородный человек в пальто начальственного покроя, в шляпе и в сапогах с досто инством поднялся по ступенькам. Он не успел постучаться, как навстречу выбежала разодетая в пух и прах тётя Леля.

«Батюшки, гость-то у нас какой!» — закричала она. — А я-то думаю, кто ж это к нам пожаловал: никак сам Борис Борисович? Да нет, думаю, не может быть, Борис Борисович человек занятой».

«Вот, решил прогуляться по городу, — отвечал начальник. — Поглядеть, как на род живет».

«Да неужели пешком?» «Отчего ж? Полезно. Кгм! Эге, — крякнул Борис Борисович, сдавая пальто на руки хозяйке, и то, что оказалось под пальто, было выдержано в аналогичном стиле:

штатский бостоновый пиджак, под пиджаком форменная рубашка с галстуком. Ан самбль дополняли просторные синие галифе. — Да у тебя всё уже на мази!» «Сердце чуяло, Борис Борисович. Во сне видела, коляска едет. Спрашиваю у лю дей: к чему бы это?» «Ладно болтать-то…» «Может, освежиться хотите, руки помыть?.. Ты где? — спросила тётя Леля озабо ченно. — Ты тут?.. — Я стоял на лесенке, одетый как положено, словно загримирован ный актер, который дожидается выхода. — А это вот, познакомьтесь… новый жилец у меня. То есть пока что еще не жилец.

Я выдвинулся на порог, отвесил поклон, между тем как хозяйка сдержанно рас хваливала мои достоинства, как бы примеряя их к воображаемой анкете.

«Попрошу садиться», — кратко промолвил гость. Хоть и без погон, Борис Бо рисович, без сомнения, находился по крайней мере на одну ступень выше капитана, перед которым я предстал по случаю пропажи простыни.

«Весна-то какая ранняя, Борис Борисович, благодать».

«Да, климат у нас здоровый».

«Батюшки, у меня там всё сгорит».

Начальник стал накладывать себе закуску.

«Давно в городе? — осведомился он. — Профессия есть?.. — С бутылкой в руке он грозно осматривал стол. — Хрустали у тебя, конечно, отменные, — заметил он по доспевшей тёте Леле, — только ты бы лучше нормальные стопки поставила… М-да!

Работать кем собираешься?» «В трамп арке бухгалтера ищут, Борис Борисович. Человек самостоятельный, не пьющий…» «А ты за него не отвечай, он сам ответит. Посмотрим сейчас, какой он непьющий, хе-хе… Угм. Ну-с! Будем, как говорится».

«Борис Борисович, — голос тёти Лели, не теряя подобострастия, становился за дорнее и фамильярней, — я ведь сразу угадала. Как шаги заскрипели под окном, так сейчас и подумала: а ведь это Борис Борисович!» «Ладно болтать…» В свою очередь и начальник мало-помалу спускался со своих высот;

это выража лось в том, что он снял и развесил на стуле пиджак, оттянул книзу галстук и принял из рук хозяйки полотенце, которым время от времени утирал чело и затылок.

«Так, говоришь, зятя себе нашла?» «Какой зять. Борис Борисович, дочка у меня замужняя».

«Знаем, всё знаем…» «Человек самостоятельный, отчего, думаю, не пустить. Колбаски берите… Вроде, думаю, город у нас не режимный».

«Много ты знаешь…» «Да где уж нам! Откуда? Кушайте, вон селедочка. На рынке брала. У Лукьяновых тоже зять вернулся, вроде бы слышно, его прописали. А тут человек одинокий, желает стать на правильный путь. Нет, думаю, чем в паспортный стол толкаться, дай сперва посоветуюсь с Борис Борисычем».

«Да знаем мы его, — сказал начальник. — Привлекался по делу о банде, ворую щей белье из гостиниц».

«Батюшки! Да неужто…» «Привлекался, говорю. А ты тоже: пускаешь кого ни попадя».

«Да ведь откуда нам, Борис Борисович?.. Вот, может, селедочки».

«Я не говорю — член банды. Нами он проверен, состава преступления нет».

«Ох, я уж напугалась. — Тётя Леля повернулась ко мне. — Чего ж ты мне-то ни чего не говоришь?» Некоторое время спустя постучали в дверь, это оказалась Алевтина. К тому мо менту, когда она появилась в платке, с озабоченно-деловым видом, точно заглянула мимоходом, атмосфера визита переменилась, пиршественный стол выглядел не столь официально, а начальник милиции Борис Борисович являл собой зрелище одновре менно величественное и скорбное. Он сидел, точнее, полулежал со съехавшим набок галстуком, с расстегнутой грудью, был покрыт крупными каплями пота и произносил нечто вроде инструктивного доклада для узкого круга. Тётя Леля сидела, пригорюнив шись и подперев щеку кулаком. Комнату заливал багровый закат, малиновым огнем вспыхивали граненые рюмки, потолок плыл в дымных облаках. Борис Борисович мед ленно встал, раздавил в тарелке окурок и побрел в сени.

«Проводи», — очнувшись, шепнула теля Леля.

Прежде чем я сообразил, кому она доверяет это важное поручение, Алевтина, скинув пальто, бросилась за ним. Немного погодя начальник вернулся в значительно лучшем виде, с подтянутым галстуком, умытый и умиротворенный.

«Эх, дочка у тебя, — проговорил он, — кабы я был помоложе лет на десять…» Мы с Алевтиной делали вид, что едва знакомы друг с другом.

«От нас ничего не скроется, — продолжал Борис Борисович. — Ты вот небось ду маешь, окосел майор, сейчас он тебе все секреты и выдаст. А зачем тебе их знать? От куда такое любопытство? Может, ты тоже связана с преступниками, так и скажи, всё равно от нас не скроешься. Ладно, не бзди…» — сказал он хитро-добродушно, подце пил на вилку снедь и внимательно оглядел её, как криминалист вещественное доказа тельство. Получив подтверждение своей версии, он отложил вилку с едой в сторону.

«У нас, чтоб ты знала, везде свои люди. Опять же возьмем для примера это бе лье… Мы эту банду обезвредили. И зятя твоего заодно проверили. Пущай живет. Пу щай включается в трудовую деятельность… Где у тебя… давай его сюда…» Я взглянул на тетю Лелю, она важно кивнула головой и вручила мой паспорт Борису Борисовичу. Он запихнул его в нагрудный карман.

«М-да… Но в том-то вся закавыка, что дело с бельем только ма-а-лый корешок, — он показал кончик пальца, — а надо выкорчевать весь бурьян, все сорняки полностью.

Плевелы, едри их… Вот возьмем такой пример: в горторге на Комсомольской, сама знаешь».

«Как не знать», — поддакнула тётя Леля.

«Крупнейшая недостача. Только еще начинаем разбираться… В привокзальном ресторане — недостача. В занюханной, понимаешь, лавчонке на трамвайном кольце, на окраине, у черта на рогах, домишко еле видный, товара на три копейки. Громад ная недостача: тысяч десять как минимум. Это что, случайное совпадение? Что они, друг о дружке не знают?.. О чем это говорит? Это говорит о том, что все друг на друге завязаны. Единая, глубоко законспирированная сеть. Значит, надо искать связных. Где сидят связные? Ясно где: в конторах. В потребсоюзе, в промкоопе, в снабжении. Спра шивается: а ревизия была? Была. Межведомственная инспекция приходила? Прихо дила. Вот и акты: всё чин чином. Рука руку моет. Значит, и туда ведут нити. Вдруг, понимаешь, старушонку на базаре ловят с цветами. Сотрудник спрашивает: «Что, ба буся, торгуешь помаленьку?» «Да какая у нас торговля!» «А большой у тебя огород?» «Да какой огород, нет у нас, — говорит, — никакого огорода». «Ясненько, а цветочки откуда?» «Дома выращиваю…» «Ну пошли посмотрим твою оранжерею, опытом поделишься». Конечно, ничего нет, живет в одной комнате, на окошках чертополох.

Это что, отдельный, так сказать, случай? Откуда, спрашивается, у старушонки цветы?

Случайностей не бывает! Всё связано. А где главари? Главарей надо искать выше. И не только в области, может, даже и не в Москве. За океаном! Главари — там: направляю щие центры, службы».

Сказав это, он выпил и закусил вещественным доказательством.

Мы сидели, подавленные этой жуткой картиной.

«Туда мы, конечно, не доберемся, — жуя, сказал Борис Борисович. — Но уж в городе всю паутину подметем, всю сеть раскроем! Преступники всегда друг дружку находят, закон уголовного мира. Ты — мне, я — тебе, там дядя Вася, здесь тётя Ма руся, рука руку моет, рыбак рыбака видит издалека! Или вот возьмем проституцию.

Конечно, у нас проституции как социального явления нет. Но ты как-нибудь сходи на автовокзал, для интереса. Ты небось и не знала, что там целый бордель существу ет? Да, и не догадаешься, где. В рейсовом автобусе! Есть такой автобус: снаружи всё чин чинарем, а внутри бордель. И, конечно, никуда такой автобус не ездит, плати де ньги и входи. Только билетик будет подороже. А ревизия нагрянула, кругом все свои люди, — где автобус? Нет автобуса. В рейс ушел! Значит, нити ведут в кассу, а в кассе, заметь, тоже недостача».

«Господи милостливый Исусе, да откуда ж всё это берется, Борис Борисович? — сокрушалась тётя Леля. — Раньше народ был честный».

«Америка, всё Америка».

«Раньше люди Бога боялись».

«Насчет Бога не знаю».

«А правду говорят, я всё хотела спросить, что американцы у нас рак распростра няют?» «Этот вопрос, — сказал начальник, — в настоящее время расследуется».

Всё складывалось наилучшим образом, теперь я мог, не дожидаясь, когда мне вернут паспорт с пропиской, заняться своим трудоустройством.

Выйдя переулками к невысокой насыпи, мы остановились, немного погодя за по воротом раздался скрежет колес. Алевтина поднялась на насыпь и помахала рукой.

Мы вошли в пустой вагон, Алевтина осталась на передней площадке и болтала там с вагоновожатыми, лузгая семечки.

Я ни о чем не расспрашивал мою спутницу, полагая, что она лучше меня знает, к кому обратиться. Мы, однако, не доехали до трамвайного парка, вернее, мы ехали в другую сторону. Местом назначения оказался рабочий поселок имени кого-то, улица вела нас мимо грязно-белых бараков, помоек, веревок с бельем, дощатых столов, за ко торыми сидели пенсионеры. Дикие подростки выплясывали над футбольным мячом, с кудахтаньем разбегались куры.

Я поглядывал сбоку на Алевтину… По мере того как мелочи повседневной жизни, обсуждение моих дел, в котором принимали участие, не слишком интересуясь моим мнением, обе женщины, по мере того как всё это приближало и привязывало нас друг к другу, Алевтина становилась для меня всё более загадочной, непроницаемой и недо ступной. Мне казалось, что, заботясь обо мне, она в то же время мною пренебрегает.

И то, что я не мог толком понять её намерений (я полагал, что мы идем договаривать ся с кем-то о моей работе), было частью всё той же неизвестности, которая окружа ла её, как дымовая завеса — воинский отряд или полупрозрачный наряд — невесту.

Видимо, она питала ко мне симпатию. Но это была симпатия коренного жителя к бестолковому гостю, сострадание закаленного аборигена к бледнолицему пришель цу, снисходительность женщины к недотепе-интеллигенту, жалость, не отделимая от презрения.

Пусть не упрекнут меня в пристрастии к громким словам: она была не что иное, как истина жизни. Простая и непроницаемая, подобно тому как непроницаемым, не различимым в облаке тумана предоставлялось мне её тело. Странно было бы, не правда ли, если бы я не подумывал о ней как о добыче. Была ли она красивой? В платье с крас ными бусами, в лифчике, поднимавшем грудь, она могла показаться юной и привлека тельной, в грубой одежде кондукторши выглядела почти уже не женщиной. Ей могло быть сильно за сорок, могло быть и меньше тридцати. И всё же я не был настолько са монадеян, чтобы тотчас расценить её готовность прийти мне на помощь как обещание близости: мысль о том, что мы могли бы сойтись, — тем более что её замужество выгля дело сомнительным, да и мамаша, кажется, не имела ничего против, — мысль эта хоть и мелькала в моем сознании, но как-то не занимала меня. Скорее это был вопрос власти и порабощения. Словом, ко мне относились, как принято было относиться к мужчине в этих местах: как к чему-то хотя и необходимому, но не заслуживающему уважения.

Меня взяли с собой, как берут, отправляясь по делам, ребенка. Сбитый с толку, прини женный и пристыженный, я едва поспевал за ней.

В нас летел мяч, словно пушечное ядро;

она отшибла его. Нас обогнал грузовик.

Мы прошли замусоренный поселок. Ряды приземистых дощатых сараев, над которы ми кое-где торчали железные трубы, отделяли его от бугристого поля, прорастающе го первой нежной травой, впереди стоял синий лес.

«Ты отдохни маленько… — проговорила она, поглядывая по сторонам. — Я сейчас».

Она пошла между сараями, прыгая через лужи, там сидел старик на солнышке, перед дверью на табуретке. Некоторое время они толковали о чем-то, словно двое глухонемых: он мотал головой и разводил руками. Алевтина порылась в кошельке и дала ему денег. Дед, согнувшись в три погибели, силился почесать спину под ветхим пиджаком: Алевтина, выпятив губы, сунула руку и стала чесать;

постепенно его боро да опустилась на грудь. Он спал. Она вернулась.

«Зря тащились, ети его мать…» «А в чем дело?» «Да ни в чем, — буркнула она. — Я думала, он тут ошивается».

«Кто?» «Да никто».

«Мы же хотели…» — пробормотал я.

«Чего мы хотели, ничего мы не хотели. Я-то, дура, нарочно отгул взяла… Пое хали».

Послышался слабый возглас, старец звал Алевтину.

Она обернулась и крикнула:

«Ну чего тебе?» Он ковылял к нам с табуреткой в руках.

«Некогда мне с тобой лясы точить».

«Алюшка, доченька», — сказал старик.

«Какая я тебе доченька? Ты мне больше не родня. Надоели вы оба, глаза бы мои вас не видели».

Он сел на табуретку.

«Да как же я-то?» «Авось не пропадешь».

«Аля! А ведь ты меня любила».

«Это тебе приснилось».

«Эва! Приснилось. Небось забыла. А я помню. Я всё помню! Если надо, и на суде вспомню».

«Чего?! А ну-ка повтори. Ах ты, старая мотня! Еще грозит мне. Да я сама сейчас пойду и всё расскажу».

«И ступай! Рассказывай!.. Чего ты будешь рассказывать? Меня первого послуша ют, не тебя, сучку. Старикам везде у нас почет. Мне терять нечего. Нищему пожар не страшен».

Разговор в подобном роде продолжался еще несколько минут, а когда мы верну лись домой к Алевтине, нас ждала неприятная новость.

VI Отец семейства. — Проблема юридического статуса. — Снисходительность жены конунга. — Совместное исполнение песни о летчиках. — Созерцание жареных рыбных молок в витрине продовольственного магазина.

Новостью, впрочем, она была только для меня: Алевтина если и была удивле на, то лишь в первую минуту. Дверь оказалась запертой изнутри. Она постучалась, стукнула кулаком. Там как будто колебались. Алевтина тоже находилась в некотором раздумье.

«Отворяй, — сказала она наконец. — Думаешь, я не догадалась?.. Ты где взял? — спросила она, когда мы наконец вошли в сумрачное жилье. — Где ключ взял, я спра шиваю!» Сиплый голос ответил:

«Где взял, там и взял».

Человек вернулся на своё место, он сидел у окна (занавеска была задернута) в чис то прибранной комнате, повернув к нам лицо, темное на фоне светлого окошка.

Гость смотрел не на Алевтину, а на меня.

«Это кто?» «Свои».

Помолчав, он спросил:

«Небось не ждала?» «На ждала. И папаня твой ни слова».

«Чего папаня? Папаня тут ни при чем».

Она села, развязала платок.

«Это как надо понимать: ты откуда взялся?» «Оттуда. А ты, я вижу, время даром не теряешь!» Он поднялся, приблизился и оглядел меня с головы до ног. Он был ниже ростом, но крепче, в темной рубахе, в сильно потертом пиджаке и сапогах-кирзачах, с кирпич ным лицом, похожий и непохожий на свой портрет на стене.

«Вас как звать, позвольте узнать?» «Ну, ты, — вмешалась Алевтина, — ты полегче, небось не у себя дома…» «Я? Не у себя дома? Интересное кино получается. Чей же это дом, может, твой?..» — Гость схватил со стола пустую пачку из-под папирос, скомкал, порылся в пепельнице, добыл чинарик.

Она снимала пальто и платок.

«Разбежалась, сука, — бормотал он, досасывая окурок, — хахаля привела».

Алевтина вынимала из комода белье и рубашки.

«Ну-ка, милый, — промолвила она, — покажи документы».

«Чего?» «Документы, говорю, покажи».

Человек повернул голову в мою сторону.

«Вали отсюда, — сказал он коротко, не повышая голоса. — Муж с женой разгова ривают, не х… тебе тут ошиваться».

«Слыхал, что я сказала? Паспорт!» «Нет у меня паспорта».

«Куды ж он делся?» «Никуда. На прописку сдал».

«Так, значит, на прописку. Вот я сейчас пойду в милицию и проверю».

«Проверяй, мне-то что».

«Вот пойду и проверю».

«Иди. Беги».

«Ну вот что, — сказала она после некоторого молчания, — я твое барахло собра ла, забирай, и чтоб я духу твоего…» Он закричал:

«Ты чего здесь стоишь? Чего торчишь тут, едрена вошь, вали отсюда!» «Легче. Разорался», — буркнула Алевтина.

Муж посмотрел на неё долгим взглядом.

«Аля, — сказал он вдруг, — чего ж ты делаешь? Чего ж ты человека топишь? Я к тебе, может, по-хорошему пришел. Отец пришел, — закричал он, — супруг твой, поняла?..» Она вздохнула, уселась на табуретку, он смотрел на её колени.

«Где дочки? В садике?» «Дочки, — проговорила она. — Вспомнил. Какой ты им отец? — Усталым голо сом она позвала меня: — «Мойсеич… не в службу, а в дружбу. Сходи, милый».

«Может, мне лучше?..» «Ни в коем разе».

Вернувшись несколько позже, чем требовалось для того, чтобы выполнить её по ручение, я увидел накрытый стол, оба сидели друг против друга. Алевтина молча при няла от меня покупки, муж с откупоренной бутылкой, с деловым видом ждал, когда она разложит по тарелкам снедь. Первая стопка была выпита молча.

«Ты не удивляйся, всё бывает… (Я согласился, что всё бывает.) А что я могу поде лать? По правде-то сказать, я на него давно рукой махнула…» Гость усмехнулся, но о паспорте речи больше не было, она лишь спросила: «На долго?» «Чего надолго?» «Надолго к нам прибыл?» «Не. Надо на восток подаваться. Дела…» «Какие это такие у тебя дела?» «Есть один керя в Челябинске».

«Челябинск — режимный город», — сказал я.

«Ты-то откуда знаешь?» «Откуда и ты», — сказала Алевтина.

Человек закричал:

«Землячок! Чего ж ты молчал, едрена вошь!» «Не тебе чета», — заметила она.

«Фашист, что ль? Давай выпьем. Фашисты, не фашисты, один хрен».

Наступило время подвести некоторый итог, и она промолвила:

«Ладно, меня твои дела не касаются, ничего не знаю, ты меня не видел, я тебя тоже не видела. Ты только по-честному скажи: ты в бегах?» «С чего это ты взяла? Ну, ты даешь…» «Тебя выпустили?» Он ответил:

«Хер они кого выпустят».

Трапеза продолжалась, из отрывочных реплик мало что можно было понять: не драпанул, но и не был освобожден;

паспорта, разумеется, не было;

отбывал срок где то недалеко, очевидно, в колонии, был расконвоирован, может быть, даже выпущен, последнее, впрочем, представлялось сомнительным;

если и освобожден, то без раз решения покинуть предприятие;

якобы отпросился на два дня, но и это выглядело неправдоподобным.

Короче говоря, не беглец, но и не законный человек;

а впрочем, кто знает? Коро че, обретался в некой расщелине между законами, но такой ли уж это невероятный случай? Я сам, в сущности, находился в такой же щели.

«Ты мне только скажи. Тебя кто-нибудь видел?» Он покачал головой.

«Небось Федосья кривая уже прибегала?» «Какая Федосья;

я дверь запер».

«Небось прибегала. Или от дружков прячешься?» «Нет у меня никаких дружков. Завязал».

«А если ночью придут?» «Кто придет-то?» «Кто, кто… Известно кто».

«Не придут. Говорят тебе, я отпросился».

«Чтой-то я не слышала, чтобы отпускали».

«А энтот кто тебе будет?» — спросил он осторожно.

«Не твое собачье дело! Жилец у матери;

он никому не скажет».

Стало смеркаться, но свет мы не зажигали.

«Пойти сходить…» — пробормотала она, поднимаясь.

«Ты куда? — Он вскочил. — Сука буду, пришью на месте».

«Да сиди ты, — сказала она лениво. — Чего всполошился? Пришью… Моё дело, куда хочу, туда иду».

«Аля, — сказал он грозно и стукнул кулаком по скатерти. — Алевтина!» Она завязывала платок на затылке. Гость — или хозяин — сидел, тупо уставив шись перед собой. Я вышел следом за ней. В сумерках она пересекла наискось пустын ную улицу. Близнецы были у соседки, Алевтина хотела попросить её оставить детей у себя на ночь. Я поджидал её, сидя на ступеньках. Дом дышал, как усталое животное.

Это был бревенчатый двухэтажный дом, полный жильцов и в то же время нелюди мый;

кто были его обитатели? Едва ли за всё время мне навстречу попался кто-нибудь из них. Старый дом опустился на подстилку ночи. Он стоял посреди посада, невдале ке от торговой площади;

на спусках к реке теснились клети, спокон веков здесь обитал ремесленный люд. Дом возвышался над избами и клетушками, словно терем, и в нем останавливался каждый раз богатый гость, когда приплывал с товаром из сказочных южных царств.

И случилось однажды, что Олаф, так его звали, увидал на площади, в толпе на рода, человека, убившего много лет назад его благодетеля, от которого Олаф перенял торговлю. Он подошел и окликнул убийцу. «Узнаешь меня?» — спросил Олаф и, не дожидаясь ответа, всадил ему топор в голову. После этого Олаф побежал к Сигурду, своему родичу, а Сигурд повел его к конунгу. Дело в том, что в те времена не только в городе, но и за стенами, в посаде, строго охранялось спокойствие, и каждый, кто убил другого без суда, сам подлежал суду и смерти. Но Сигурд надеялся, что конунг поща дит богатого гостя.

Тем временем сбежался народ, искали убийцу и требовали расправы. На крыль цо вышла княгиня и кое-как успокоила их, сказав, что властитель сам разберется и накажет преступника. На самом деле князь, или конунг, как его всё еще называли, ничего не знал о случившемся;

княгиня вошла в горницу, где стоял с опущенной го ловой Олаф и рядом с ним его родственник Сигурд. «Неприлично, — сказала она, — убивать среди бела дня безоружного человека, даже если он виноват. Но еще непри личней будет, если мы казним такого пригожего молодца». Гость упал на колени и посмотрел ей прямо в глаза. Она же взирала на Олафа как бы в некотором замеша тельстве. Наконец, она сказала: «Теперь я вижу, что ты можешь убить. Встань. Мало тебя наказать, — добавила она, уходя к себе. — Тебя надо повесить». Несколько дней спустя властитель присудил денежную пеню за убийство, и Олаф, заплатив пеню, при содействии супруги конунга скрылся.

«Алевтина», — сказал в темноте голос гостя, незнакомый, неузнаваемый голос.

«Чего тебе?» «Алевтина! Иди к мужу».

Она не отвечала, и наступила бесконечная звенящая тишина.

«Иди к мужу!» — повторил он строго.

«Какой ты мне муж?» «Алевтина, твой муж вернулся. Последний раз говорю».

«Спи. Мне завтра рано вставать. — Тяжко вздохнув, она села на краю кровати. — И ты тоже. — Это было сказано мне, пишущему эти страницы. — Делить меня, что ли, хотите?» «Алевтина».

«Сейчас из дому выгоню. Вот как Бог свят, выгоню. — После некоторой паузы она проговорила: — Кровя у меня».

«Врешь, сука. Ты с хахалем легла».

Снова наступило молчание.

«Я завтра сам уйду, ты и не услышишь. Последнюю ночку с тобой… Рядышком полежим… Последний раз встречаемся. Аля, больше ты меня не увидишь. Ну прости меня.. Ну, чего ты мерзнешь, чего мерзнешь-то? Я же слышу, ты совсем закоченела… Говорю тебе, не трону: полежим рядом, и всё. Падла буду. Ты меня знаешь. Алюша… Ну, уважь хоть последнюю просьбу».

Она сидела в ногах кровати, и в темноте, как сквозь удушливый газ, до меня до носился её плач.

«Еще бы мне тебя не знать… — лепетала она, — кровосос, всю мою душу вымо тал. — И вдруг со злобой: — Катитесь вы все подальше! У, сволочи! Нужны вы мне… Уйду от вас. Разбирайтесь тут сами».

С этими словами Алевтина встала и приблизилась к ложу, устроенному на полу.

В темноте белела её рубашка.

Некоторое время там лежали не шевелясь, затем раздались слабый стон, шорох, шум борьбы, злое сопение мужчины, жестокий натиск и оборона и блаженный вздох.

И наступила окончательная, глубокая и непроницаемая тишина, ночь сгустилась до полного мрака;

мы лежали втроем в глубокой, как колодец, комнате, и все трое виде ли один и тот же сон.

Да, во сне мы были вместе, нас связала общая судьба, двое мужчин каким-то об разом уместились в одной женщине. Во сне мы были одно и то же лицо, я и гость, и во сне я как будто угадывал смысл того, что в дневной жизни было только простой данностью. Мгновенное событие замедлилось, как если бы растянулась резиновая ось времени. Горечь переполняла моё сердце, единственным утешением было то, что всё это совершалось не со мной: не я, а он лежал на кровати и внимал происходившему на полу: я сам был занят тяжким трудом проникновения, не он, а я исполнял эту по винность. Я должен был опуститься на дно, добраться до сути вещей, я понял, что не зря оказался в городе, ибо город и был женщиной и засасывал меня в свою воронку. И всё же я не достиг цели: струна времени, растянутая до предела, до небытия, лопнула:

наступило утро.

На рассвете вопреки своему обещанию муж Алевтины не исчез, молча сидел, поглядывая в окно. Пили чай. Алевтина резала колбасу.

«Слушай сюда, как тебя… — сказал он, дожевывая еду. — Сядь-ка ближе;

я чего сказать хотел. Ты мою Алевтину… — он погрозил пальцем, — понял? Чтоб у меня был полный порядок! Всё равно узнаю. У меня тут свои люди. Чтоб всё у вас было чин чинарем. Бросишь её, приеду, убью. Я тебе её доверяю».

Подкрепившись, он прочистил горло и запел:

«Пора в путь-дорогу!» «Тихо, ты!» — испугалась Алевтина.

«А чего? Не бзди, не услышат. В дорогу дальнюю, дальнюю».

Алевтина подтянула тонким голосом:

«Следить буду строго, мне сверху видно всё, ты так и знай!» Делать было нечего, я присоединился к поющим:

«Над милым порогом качну серебряным тебе крылом».

«Пущай! — заорал он. — Пущай судьба забросит нас далеко, пущай».

Алевтина — нежным грудным голосом:

«Ты к сердцу только никого не…» Ублаготворенные идиотизмом этой песни, ярким солнечным утром, сознанием близкого расставания, мы сидели за столом, мы были одна семья.

«И ты тоже, — говорил он. — Ты у меня смотри! Чтоб никому, ни с кем!.. При еду, всё узнаю. Вот тебе твой муж заместо меня… Пока не вернусь. С ним живи и больше ни с кем, поняла?.. С бабами, — продолжал он, повернув ко мне коричневое лицо, — надо строго. Извини, я по-простому: мы тут все свои. Как у тебя насчет мужс кого дела? — Я пожал плечами. — Алевтина! Тебя касается. Как он, на высоте?» «На высоте», — сказала она смеясь.

«То-то».

Я возразил, что у нас с ней ничего не было.

«Чего ж ты врешь? — сказал муж Алевтине. — А может, он того? Ты скажи пря мо: мне надо быть спокойным. Я семью оставляю. Я должен быть за свою семью спо коен (он говорил: смью). Бабе что надо? Чтоб с ней спали, так я говорю. Алевтина?» Чаепитие было закончено. Наступила пауза. Гость пригорюнился, что-то сообра жал, отогнув занавеску, пристально смотрел в окно.

«Такие дела… — проговорил он. — Пора в путь-дорогу. Землячок! Подь сюда…» «Чего тебе еще надо?» — сказала Алевтина.

«Одолжи стольник».

«Чего, чего?» «Сто рублей, говорю, одолжи. На карманные расходы».

«На какие такие расходы?» «Верну. Некогда мне тут с вами лясы точить».

«Вот и вали отсюда. Нет у него денег, понял?» К несчастью, это соответствовало истине.

«Ах ты, сучий потрох! — сказал он, — Нет денег! И еще к бабе моей подкатился.

Давай живо;

некогда мне тут с вами…» «Вот сейчас пойду позову милицию. Вот как Бог свят, пойду позову милицию»..

«Ладно. Полста».

«Сейчас пойду!» «Куда? Стой, сука! Тридцатку, больше не прощу».

Она вырвалась, схватила платок, пальто.

«Всё расскажу, — бормотала она, — а там пущай разбираются. Пущай, сами ре шают..» «Пу-у… — негромко затянул муж Алевтины, развел руками, весь затрясся, шлеп нул в ладоши и притопнул ногой. — Пущай судиба забыроссит нас далеко, пущай!

Аля! Жена!… Последний раз видимся. Червонец, лады? Больше не прошу. Сле-е-едить буду строго!» «Вот сейчас… как Бог свят…» — бормотала Алевтина. Она сунула ему деньги, скомканную бумажку, и больше мы его не видели.

Дни становились длиннее, из морщин и выбоин земли, из-под строительных об ломков вылезла буйная трава, пыль клубами летела за громыхающим трамваем, мухи грелись на солнцепеке, за заборами бушевала черемуха. Наступление шло такими темпами, что, казалось, в считанные дни сопротивление будет окончательно сломлено и настанет вечный день. Лунная цитадель врага была обложена со всех сторон, пос ледние резервы ночи еще держали оборону;

оборотни и вурдалаки, дрожа, сидели в подвалах: утро, словно разведчик, подкрадывалось к траншеям;

войска шли вперед, добивая всё еще не желавший сдаваться май.

Делать было нечего. Лежа у себя в каморке на соломенном тюфяке, как Марк Аврелий в походной палатке, я предавался философским мечтаниям. Я мог оценить преимущества моего положения. Никто не покушался на моё одиночество, никто меня ни о чем не расспрашивал, не навязывался в приятели, не оскорблял хамскими приветствиями, никто не спрашивал у меня документы и не гнал на работу.

Наметившееся устройство моей жизни, тишина старого дома настроили меня на возвышенно-отвлеченный лад, мысли мои текли, как туманный ландшафт перед взором усталого путешественника. И если я не решался в силу известного лицемерия назвать себя счастливцем, то по крайней мере понимал, в чем состоит счастье, одина ковое для человека и улитки.

Крадучись по привычке, я сошел вниз и выглянул из дома тёти Лели;

стоял пре красный день. Как и тогда, в день моего приезда, продуктовый ларек у остановки был закрыт на учет, трамвай перевез меня через мост, в город, где бездомный и мучимый комплексом неполноценных документов я провел мои первые дни. Как давно это было!

Незаметно для себя я усвоил это словоупотребление. Так говорили мои новые знакомые: тётя Леля и соседи. Они говорили: «Была в городе». «Поехала в город», — как будто сами не были горожанами, как если бы их отношение к городской цивили зации еще хранило память о временах, когда всё, что составляло нынешнее Заречье, было не городом, а предместьем. Но и на другом берегу обыватели, отправляясь в недалекий путь, говорили: «Пойду в город», так что в конце концов получалось, что «город» — это просто улицы, на которых они не жили, и даже те, кто проживал в цен тре на главной улице, говорили, выходя из дому: «Пошла в город». Город всегда был рядом, но он не был ничьим домом, и все жили вокруг него. Может статься, никакого города не существовало, а был один сплошной пригород, вечный посад. Со своими князьями и башнями город предстал как фантом истории, посад был её реальностью.

Город воплощал тайну бюрократии и величие власти;

посад являл собой прозу жизни.

Века кое-что переменили: и теперь конторы, отделы, комитеты и управления — это был, так сказать, невероятно размножившийся князь, между тем как жители, хоть и были прописаны в городе, оставались слобожанами. Город возвращался в посад, как блудный сын, как беглая жена. Город можно было разрушить, даже стереть с лица земли. Посад был бессмертен.

Однако забота о хлебе насущном гнала слободского жителя вон из его берлоги.

Неподалеку от столовой Военторга (той самой), на другой стороне знакомой улицы виднелась вывеска магазина, я приблизился к толпе и спросил, кто последний;

не известно было, что дают, неизвестно, начали ли давать. Подвизайтесь войти сквозь тесные врата, говорит апостол. По прошествии некоторого времени очередь пришла в движение, теснимый сзади, я достиг ступенек входа, поднялся, был сброшен, сно ва поднялся и понемногу втиснулся внутрь. Там колыхался какой-то туман, видны были головы со сбившимися платками, с гребенками, повисшими на растрепанных волосах: и вопли женщин метались, как птицы в вольере. Две очереди, в кассу и к прилавку, двигались друг другу навстречу. Пронесся слух, что дают по полкило на руки. Немного спустя стали продавать по триста граммов. Наконец, воображение ус тупило место действительности, и действительность превзошла мечту. Лоснящиеся руки продавщицы накалывали чеки, накладывали товар большой ложкой на чашу весов, заворачивали в оберточную бумагу. «Люся! Больше не пробивай», — раздался её приказ. Давка повернула к кассе, я был среди последних счастливцев. Толпа, сотря саемая родовыми схватками, выдавила меня перед хрустальным саркофагом прилав ка. У прилавка происходил яростный торг. Задние торопили передних, продавщица, сложив руки на перепачканной груди, с величавым спокойствием обозревала толпу, и все поносили друг друга. Запах кружил мне голову. Притиснутый к витрине, я не мог оторвать взгляд от серо-оранжевой горки в плоской вазе из плексигласа на толстой ноге: это были жареные в масле тресковые молоки в панировочных сухарях.

Разрешит ли мне терпеливый читатель поделиться давним воспоминанием об огромном далеком городе, который я никогда больше не увижу? В квартире над нами, в комнатке с попугаем, с китайскими веерами на стенах, с портретами томных красавиц, проживала некая дама, чье имя потонуло вместе с Атлантидой моего де тства. Время от времени она посещала нас и награждала меня карминовым поцелуем против моей волн, ибо я знал, что он мысленно предназначался не для меня, а для моего отца. И вот однажды, сходя по лестнице с пирожными, — это не были про славленные madeleines, но, клянусь, не уступали им, оранжевые с белой прослойкой крема, с нежной кремовой лепниной на глазированном верху и, должно быть, краси во уложенные веером по краям, с круглым бисквитным шедевром посредине, — од нажды с вазой в руках, которую она несла перед собой, как жрица священную чашу, облаченная в переливчатый шелковый наряд, в туфельках на шатких каблуках, она поскользнулась и, рыдая от горя и неудач одинокой жизни, подбирала искалеченные пирожные и осколки стекла, когда я выбежал на лестничную площадку и взирал на неё с откровенным злорадством. Задаешь себе вопрос: где хранилась эта энграмма па мяти, где пролег извилистый ход, пробудивший во мне перед витриной с молоками воспоминание об этой вазе?

Книга жизни. Трактат о паспорте.

К числу великих открытии нашего времени, сравнимых с открытием генетическо го кода или расшифровкой экзотических письменностей, по праву нужно отнести разгад ку паспортного шифра. Истолкованию четырехбуквенного алфавита наследственности npeдшествовала гениальная догадка о том, что мы имеем дело именно с алфавитом;

мысль о том, что древняя наскальная надпись представляет собою текст, а не орнамент, была первым шагом, за которым последовали попытки чтения. Разгадать смысл, таящийся в сочетании букв и цифр, из которых состоит номер паспорта, было бы невозможно, если бы не был осознан фундаментальный факт: это сочетание не может быть случайным.

Единство знака и означаемого, нерасторжимая связь буквы и сущности: текста и мира — такова основополагающая концепция, позволившая проникнуть в тайну паспорт ного кода;

идея, восходящая к гениальным прозрениям классиков иудейской Каббалы.

Как известно, паспортный номер состоит из римских цифр, букв русского алфавита и арабских цифр. Примером расшифровки поверхностного, наиболее доступного слоя значений может служить истолкование римских цифр как индикаторов политической иерархии граждан. Четыре группы, на которые разделено население, подразделяются на сорок разрядов.

Первая группа, от I до X разряда, — чины государственной безопасности, ответственные партийные работники, высшие офицеры, работники идеологического фронта, писатели, артисты. Вторая группа (разр. XI–XX) — члены их семей. Третья группа (XXI–XXX) — лица со стигмами государственной неполноценности: рабочие, служащие, труженики села, нищие и некоторые другие. Особый случай представляет четвертая группа, состоящая из заключенных. Строго говоря, разряды XXXI–XL не являются гражданами, так как у них вообще нет паспорта. Иными словами — этот любопытный вывод был сделан в последние годы, — паспортный код предусматривает наряду с реальными паспортами существование воображаемых паспортов. Имеются сведения о существовании пятой группы;

по некото рым предположениям в неё входят лица с так называемым, пятым пунктом. Эти сведения нельзя считать доказанными. Помимо разряда, римская цифра имеет несколько других значений, в частности, может указывать на класс похорон — от кремлевской стены до лагерных полей захоронения.

Как уже сказано, эти и сходные с ними интерпретации, давно вошедшие в обиход, пред ставляют собой образцы наиболее простого декодирования. Значительно больший интерес представляет комбинаторика, основанная на переводе букв в цифры (римские и арабские) и переключении цифрового кода на буквенный;

появляется возможность кодировать важ нейшие даты жизни (рождение, окончание средней школы, женитьба, арест и т. п.). Важ но отметить, что элементами кодирования являются не только сами знаки паспортного номера и их группы (кодоны), но и места в последовательности знаков, а также — в оп ределенных случаях — пропущенные (подразумеваемые) знаки. С другой стороны, каждому символу отвечает понятие, выражающее ту или иную черту характера, внешнего облика, анатомического строения, нервно-эндокринного аппарата и общей психофизиологической конституции индивидуума. В итоге мы получаем совокупную характеристику владельца данного паспорта. К сожалению, до сих пор невозможен experimentum crucis паспортисти ки — сравнение результатов чтения паспортного кода с расшифровками, хранящимися в государственных канцеляриях и архивах.

Удобства свернутой информации, какую представляет собой паспортный номер, оче видны. Материалы многостраничного досье упакованы в компактную формулу. Каждый знак номера отсылает к целым пластам информации о данном индивидууме, его анамнезе, поведении, окружении, его образе мыслей. Изобретение паспортного кода является гениаль ной находкой. Вновь напрашивается сравнение с генетическим кодом. Как уже говорилось, самым трудным в проблеме кода было понять, что код существует.

Упомянем о существовании параллельных трактовок. Их взаимное согласова ние — общая теория кода — есть задача будущего. В качестве примера можно указать на астрологическую интерпретацию: буквы и цифры паспортного номера соответс твуют планетам, домам и другим элементам астрального статуса в день выдачи пас порта владельцу либо в момент его рождения.

До сих пор говорилось об описательной дешифровке. Другое, в настоящее время наиболее перспективное направление паспортной науки можно назвать динамической дешифровкой, или паспортной алгеброй. Дело в том, что паспортные номера представляют собой не толь ко код (шифрованную информацию о гражданах), но и род математического исчисления.

Операции над знаками этого исчисления позволяют описать весь жизненный путь человека, то есть не только разоблачить его прошлое, но и прогнозировать будущее вплоть до естес твенного конца. Паспорт сопоставим с талмудической Книгой жизни, о которой мудрец Акива сказал: «Книга раскрыта, рука пишет, и заимодавцы взимают с человека положен ное — знает он это или не знает». Выражаясь лапидарно, паспорт — это Судьба.

VII Дорога к храму. — Воскресение Лазаря. — Сущность любви. — Честь, оказанная мне членами Общества старины.

В один из тех дней я решил осмотреть главную достопримечательность города — по моим расчетам, она должна была находиться совсем близко. — но, углубившись в улочки правого берега, заблудился. Встречные давали мне маловразумительные ука зания, иные с недоумением глядели на меня или молча махали рукой в неопределен ном направлении. Конца не было полуразрушенным палисадникам, домишкам, где, казалось, никто не жил, огородам, где ничего не росло.

Некий старичок благообразного вида обрадовался возможности поговорить.

«Как же, как же!» — пропел он, кивая.

Я просил его объяснить, как пройти по возможности кратчайшим путем или, может быть, проехать. Он улыбнулся.

«Нет, сынок, туда не доедешь».

«А пешком?» «И пешком не дойдешь. Нет его давно, милый! Снесли».

«Как это — снесли, — сказал я, — когда я сам его видел?» «Где ж это вы видели?» «С того берега, с набережной». — И я пояснил, что монастырь должен находить ся на речном мысе.

«А, да это всё одна видимость. Фата-моргана!» «Я вас не понимаю».

«Так ведь и наука, — сказал он, — до сих пор не объяснила, отчего бывает обман зрения».

«Странно… Куда же он всё-таки делся?» «Монастырь-то? А никуда не делся;

взорвали. Подложили динамит и… Помню, как-то ночью, — продолжал он, — просыпаюсь от грома: что такое, неужто война на чалась? Мне моя супруга отвечает: «Спи спокойно. Это очаг суеверия взрывают».

Я двинулся было дальше, старик смотрел мне вслед, я вернулся.

«Послушайте, — сказал я, — мы говорим о разных вещах. Монастырь, который я хочу осмотреть, — памятник общенационального значения, его основали еще гречес кие монахи. Он был построен на том самом месте, где по преданию князь Якун…» «Верно, всё верно. А вы кто такой будете?» «Не имеет значения: приезжий… Так вот. Отсюда пошло и название города. В то время здесь были густые леса. Только узенькая тропинка вела к обители. Потом стали селиться рыбаки, за ними земледельцы. Монастырь был окружен деревянным тыном.

Ему принадлежали рыбные ловли, соляные варницы. А когда его опоясали каменны ми стенами, была построена особая водяная башня, где стоял котел на сто ведер. Во время осады в нем варили смолу и обливали ею захватчиков».

«Ах ты, батюшки».

«Это было во время первого набега татар. А во время второго набега…» «Вот, а я что говорю? Я и говорю: разрушили. Подложили динамит и…» «Вы полагаете, что в то время существовал динамит?» — сказал я, усмехаясь.

Мы добрались до конца пыльной улочки;

впереди показались остатки леса или парка. Молодая поросль еще не успела вытеснить жухлую прошлогоднюю траву вок руг ржавых решеток и холмиков, почти сровнявшихся с землей, — это было забро шенное кладбище. Собор уже стоял над нами в голубом небе. Было очевидно, что старичок по каким-то причинам пытался отговорить меня от паломничества, и всё же он был не совсем неправ: нам понадобилось немало времени, чтобы достигнуть цели.

Сквозь колючий кустарник мы спустились к оврагу, проваливаясь в снегу, добрались до ветхих мостков, вскарабкались наверх и по узкой тропинке вдоль стен, огибая баш ни и едва не срываясь в овраг, дотащились до ворот. От ворот, правда, остались одни столбы.

«Гостя к тебе привел», — сказал он, представляя меня человеку, который шел нам навстречу. Человеку, обладавшему сверхъестественным свойством появляться там, куда влекли меня случай, судьба или предназначение.

«Добро пожаловать, — весело сказал Фотиев. Мы обнялись. — Ладила баба в Ла догу, а попала в Тихвин! Я почему-то был уверен, что увижу вас здесь».

Мы обходили обломки упавших каменных крестов, прыгали по вросшим в зем лю, похожим на пемзу надгробным плитам. Вокруг раскачивался бурьян.

«Вы не обижайтесь, — говорил он, между тем как старичок, которого звали Ива ном Игнатьевичем, следовал за нами на некотором расстоянии. — Все тут у нас су масшедшие, знаете ли… Впрочем, он не зря морочил вам голову. Наряду с людьми, которые серьезно интересуются стариной, шляется всякое отребье. Эти ханыги одно время устроили у нас ночлежку, насилу Бог избавил. Кстати, динамит или порох — не просто плод фантазии или, скажем так, прихоть народной хронологии. Есть известия, что он применялся уже в четырнадцатом веке».

Я сказал, что давно собирался посетить монастырь, о котором кое-что слышал, хоть и не был уверен, что он находится именно в этом городе.

«В нашем городе, — сказал Кузьма Кузьмич, делая ударение на слове «наш». — Вы ведь к нам насовсем, не так ли?» «Угу».

«Тут иногда устраиваются экскурсии. Есть даже энтузиасты, члены Клуба охра ны памятников старины, я сам его член… Мы добиваемся отмены решения снести монастырь».

«Неужели?» — вскричал я.

«Что неужели?» «Так значит, его в самом деле хотят?..» «Как вам сказать. Было решение снести. Только это, знаете ли, еще вилами на воде писано. Начальство сменилось, вопрос отложен для доработки… Но мне не нра вится это слово. Какой такой Клуб? Мы намерены ходатайствовать о переименовании Клуба в научное общество. Кроме того, мы вошли в горсовет с инициативой органи зовать здесь музей истории города. Только ведь сами знаете: пробить стену бюрокра тического равнодушия трудней, чем пробить вот эту каменную стену!» Я представил себе воинов в лисьих шапках, визжащую орду, лезущую из оврага с луками, со смоляными факелами. Века смешали память многих нашествий, и то, с чем не справились кривая сабля и таран, перетерли беззубые десны времени. Мино вав наружный двор, мы вошли в проход, точнее, пролом между остатками второй сте ны;

руины, поросшие кустарником, с островками, еще не растаявшего почернелого снега, всё, что осталось от братских келий. Несколько поодаль находилась сравнитель но хорошо сохранившаяся трапезная. Внутренний двор являл собой свалку столетий.

Посередине стоял черный остов сгоревшего автобуса без стекол и колес. На шестах была натянута веревка, висело белье. И над всем этим нависла, заслоняя небо, темная громада собора.

Как бывает, когда стоишь у подножья очень большого здания, — он казался ниже, чем был на самом деле. Чудовищная храмина почти архаической архитектуры: под клет из посеревшего белого камня и казавшийся укороченным, уходящий в небо ша тер. Где-то там его венчала крошечная продырявленная луковица. Солнце блистало в проеме неба между шатром и звонницей;

рядом с собором колокольня выглядела, как поводырь подле слепца.

«А он мне тут, пока шли, — прошелестел сзади нас старичок Иван Игнатьевич, — всю, что ни на есть, историю рассказал».

«Ученый человек, — отвечал, не сводя глаз с собора, Фотиев. — Чего ж ты хо чешь?» Он оказался много ловчее меня и помог мне взобраться по развалинам камен ной лестницы на паперть. Иван Игнатьевич остался внизу, мы с Фотиевым вступили в сумрачный полукруглый зев. Внутри было холодно, пусто, там и сям под ногами блестели лужи. Циклопические прямоугольные столпы поддерживали нижний ярус, выше можно было различить перекрытия следующего яруса. Дальше всё терялось в мглистой высоте. В углу находился круглый и полый столб с лестницей, ведущей на хоры, на его облезлой поверхности среди черных подтеков угадывалась единственная сохранившаяся роспись: выходящий из склепа Лазарь.

Послышался плеск воды, шлепанье лап и цоканье когтей по каменному полу — к нам бежало, махая хвостом, косматое вислозадое существо неопределенной породы и, если можно так выразиться, национальности.

«Знакомьтесь», — пробормотал хозяин. Мы выбрались из огромной пустой гроб ницы собора сквозь пролом на месте алтаря и задней стены. Здесь была галерея, не когда окружавшая храм. «Побудьте тут, походите, я сейчас…» — сказал Фотиев и как будто провалился сквозь землю: вместе с ним ретировался и пес. Если мне не изменя ет память, в этот день должно было состояться пленарное заседание Клуба. Я устал, но не мог отклонить любезное предложение Кузьмы Кузьмича почтить, как он выразил ся, своим присутствием собрание, тем более что у меня возникла одна мысль.

Насколько мне известно, не сохранилось никаких фотографий архитектурного комплекса в городе N. Отсутствуют и сколько-нибудь подробные описания. В сущ ности, мне следовало бы ради удобства рассказа присовокупить к моим записям что-нибудь вроде плана, не говоря уже о том, что любая подробность, связанная с памятью о Кузьме Кузьмиче, с местами, где прошла его жизнь, драгоценна. Дол жен, однако, заметить, что топография монастыря была не просто запутанной, что объяснялось и многократными перестройками, и столь же частыми разрушениями.

Она казалась мне непостижимой, в известном смысле ею и была: и вообще я давно уже не понимал, где я нахожусь. Быть может, только одно существо располагало ис черпывающим знанием всей планировки — немолодой желтоглазый и вислозадый пес, о котором здесь уже было сказано несколько слов. Вслед за ним и Фотиевым мы проникли в какое-то подобие каменоломни позади собора. Пес взбежал по узкой лестнице. Хозяин вытащил связку ключей. Низкая дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» была заперта на три замка, внутренний и два висячих. Фотиев объ яснил, что кругом шляется всякое отребье. Темный тамбур, за ним еще одна дверь, и мы очутились в довольно просторной комнате. Я увидел стол с графином и пред седательским колокольчиком, несколько табуреток, в углу помещалась железная кровать. Над ней висела черная отсвечивающая икона. Стены и сводчатый потолок покрыты известкой, кое-где облупившейся. Пятна сырости. Железная печурка с тру бой, выходящей в окошко-амбразуру в углублении стены. Стопки книг на полу. По лукруглый вход в соседнюю комнатку, очевидно, каморку келейника, занавеска. Всё это и сейчас стоит у меня перед глазами.

Комната, судя по всему, служила некогда обиталищем схимнику высокого ран га. От этого времени остался и черный, окованный железом сундук, на котором, как сфинкс на пьедестале, разлегся вислозадый пес (Фотиев величал его коадъютором).

Некоторое время ушло на организационные вопросы. Председательствующий сооб щил важную новость: представителей Общества, сказал он, будут слушать в отделе культуры горсовета, для чего необходимо подготовить документацию, диаграммы, показывающие рост числа проведенных мероприятий, и прочее. Тут же было сделано несколько дельных предложений как по порядку ведения заседания, так и по вопросу подготовки к отчету, и единогласно постановлено, что докладчиком в горсовете будет Кузьма Кузьмич.

Мы… но мне, очевидно, следует сказать, что, кроме меня, Фотиева (он и был, как следовало ожидать, председателем), брата Амвросия и милейшего Ивана Игнатьеви ча, на собрании присутствовали еще два или три лица, о которых я решительно ни чего не могу сообщить;

неизвестно, были ли они членами Общества или составляли публику. Безмолвные и невзрачные, они разместились на табуретках позади нас, кута ясь в свои сюртучки, а может быть, кофты. С того дня я их больше не видел. Неслышно поднялись они один за другим и исчезли, когда были окончены прения по докладу, не издав за всё время заседания ни звука;

лишь однажды, когда Кузьма Кузьмич проци тировал Достоевского, один из них, вздохнув, произнес: «Верно, ух как верно, батюш ка!» — из чего по крайней мере можно было заключить, что он был интеллигентным человеком.

Следующим пунктом повестки дня были выборы новых членов. Единогласно но вым членом был избран я. Одновременно я был кооптирован в президиум. Это была незаслуженная честь. Я не знал в точности, каковы обязанности члена Общества охра ны старины, но было ясно, что принадлежность к организации, представителей кото рой слушают в горсовете, а в дальнейшем, как знать (об этом тоже шла речь), будут слушать и в горкоме партии, давала мне определенный общественный статус. Неиз вестно еще, как получится в трамвайном парке, думал я, а тут по крайней мере… Я встал и растроганным голосом поблагодарил присутствующих, добавив, что приложу все старания, чтобы оправдать оказанное мне доверие, и буду хранить в чистоте высо кое звание члена Общества, высоко нести знамя охраны нашей национальной стари ны, как учил нас… Тут я почувствовал, что несколько зарапортовался. Фотиев, улыбаясь, захлопал в ладоши, избавив меня от необходимости закончить речь. Другие тоже зааплодирова ли, а коадъютор стучал хвостом.

«Ну-с. Что там у нас дальше?» Дальше был доклад, предназначавшийся для сборника научных трудов Обще ства. За столом, рядом с председателем занял место молодой монах;

как я уже сказал, его звали Амвросий. Черное одеяние делает стариков старше, а молодых еще моложе.

Этому Амвросию было, вероятно, не больше двадцати лет, можно было дать и мень ше. Можно было подумать, что бритва еще не касалась его щек. Что касается докла да, то мне трудно представить себе, как могло бы отнестись начальство к этой теме.

Фреска с выходящим из грота Лазарем была, собственно, лишь отправной точкой для докладчика, основным же предметом брат Амвросий избрал изображение христиан ской любви в древнерусской живописи, точнее, любовь как её понимали иконопис цы и православные мыслители. Однако рассуждения брата Амвросия вполне укла дывались в рамки тематики и практической деятельности Общества;

он сумел даже ввернуть несколько цитат из «Диалектики природы» Энгельса, что служило своего рода охранной грамотой. И я подумал, что начальству должно было нравиться, что во вверенном ему городе ведутся научные и патриотические изыскания;

ближайшее будущее подтвердило мою оценку.

Кроме Энгельса, референт ссылался еще на одного автора, и автором этим, как нетрудно догадаться, был наш дорогой наставник. В докладе употреблялись такие выражения, как «по данным исследований К. К. Фотиева», «работами К. К. Фотиева установлено…». Докладчик сообщал, что «нами произведено диахроническое сопос тавление по методу Фотиева». Заинтригованный, я слушал, стараясь не пропустить ни слова. Любовь древнерусские мыслители и следом за ними брат Амвросий понимали как борьбу противоположностей (здесь и пригодился Энгельс). Она представляла со бой столкновение эроса и агапэ, то есть плотского вожделения и той любви, которую заповедал мифический — этот эпитет был вызван очевидной необходимостью — Ии сус Христос. То есть в конечном счете борьбу Бога с диаволом. При упоминании о вра ге рода человеческого коадъютор спрыгнул с сундука, потянулся и хищно зевнул, что у животных, как известно, служит знаком повышенного внимания. Тем не менее пред седатель счел нужным призвать пса к порядку. Чтение продолжалось. Бледные щеки брата Амвросия порозовели. Глядя вперед большими пустыми глазами, он нарисо вал широкую метафизическую картину единоборства двух начал, двух видов энергии, эфирной и половой, двух стихий — света и тьмы;

в этой борьбе, предваряя грядущую и окончательную победу высшего начала, поочередно одерживают верх власть сердца и темный бунт плоти.

Последние слова потонули в овациях. Начались прения, точнее, слово взял Кузь ма Кузьмич Фотиев. Мне запомнилось лицо юного монаха во время выступления учи теля;

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.