WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ XVIII ВЕКА НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ КАРАМЗИН ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ В ПРОЗЕ im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2003 C О Д Е Р Ж А Н И Е Марфа Посадница, или покорение

Новгорода.............................................. 3 Комментарий от издателя..................................................................... 3 От сочинителя...................................................................................... 4 Книга первая........................................................................................ 4 Книга вторая...................................................................................... 11 Книга третия....................................................................................... 18 Бедная Лиза................................................................................................ 27 Сиерра Морена.......................................................................................... 35 Остров Борнгольм...................................................................................... Мелодор к Филалету................................................................................... Филалет к Мелодору................................................................................... О счастливейшем времени жизни............................................................... Наталья, боярская дочь............................................................................... Текст печатается по изданию: Н. М. Карамзин. Сочинения в двух томах. М. Л. 1964. Т. © Составление и оформление «Im Werden Verlag», 2001, info МАРФА ПОСАДНИЦА, ИЛИ ПОКОРЕНИЕ НОВАГОРОДА „Марфа Посадница, или Покорение Новагорода“ – Впервые – ”Вестник Европы”, 1803, №№ 1–3. В основу повести Карамзин положил реальный исторический факт – покорение ”вольного” Новгорода Иваном III. С XII до середины XV века Новгород, обособившись от Древней Руси, образовал Новгородскую феодальную республику. К середине XV века независимость Новгорода препятствовала важному историческому процессу ликвидации феодальной раздробленности Руси. Боярство, стоявшее у власти в Новгороде, желая сохранить свои привилегии, стало добиваться перехода республики на сторону Литвы. Судьба Новгорода была решена в битве при реке Шелони в 1471 году, когда войска московского князя Ивана III одержали победу над новгородцами. В 1478 году Новгород и его владения окончательно вошли в состав русского централизованного государства Верно изображая основной ход событий, Карамзин в то же время в частностях, в деталях и особенно в освещении фактов отступает от истории. Так, в соответствии со своими философско эстетическими убеждениями он заставляет Марфу Борецкую (реальное историческое лицо) отрицать связи новгородского боярства с Литвой. Еще более характерное отступление от исторической правды сделано при изображении судьбы Марфы: Карамзин описывает казнь Марфы;

в действительности ее не казнили, а сослали в монастырь.

Вот один из самых важнейших случаев российской истории – говорит издатель сей повести. Мудрый Иоанн1 должен был для славы и силы отечества присоединить область Новогородскую к своей державе: хвала ему! Однако ж сопротивление новогородцев не есть бунт каких нибудь якобинцев;

они сражались за древние свои уставы и права, данные им отчасти самими великими князьями, например Ярославом, утвердителем их вольности2. Они поступили только безрассудно: им должно было предвидеть, что сопротивление обратится в гибель Новугороду, и благоразумие требовало от них добровольной жертвы.

В наших летописях мало подробностей сего великого происшествия, но случай доставил мне в руки старинный манускрипт, который сообщаю здесь любителям истории и – сказок, исправив только слог его, темный и невразумительный. Думаю, что это писано одним из знатных новогородцев, переселенных великим князем Иоанном Васильевичем в другие города. Все главные происшествия согласны с историею. И летописи, и старинные песни отдают справедливость великому уму Марфы Борецкой, сей чудной женщины, которая умела овладеть народом и хотела (весьма некстати!) быть Катоном своей республики.

Кажется, что старинный автор сей повести даже и в душе своей не винил Иоанна. Это делает честь его справедливости, хотя при описании некоторых случаев кровь новогородская явно играет в нем. Тайное побуждение, данное им фанатизму Марфы, доказывает, что он видел в ней только страстную, пылкую, умную, а не великую и не добродетельную женщину.

КНИГА ПЕРВАЯ Раздался звук вечевого колокола, и вздрогнули сердца в Новегороде. Отцы семейств вырываются из объятий супруг и детей, чтобы спешить, куда зовет их отечество. Недоумение, любопытство, страх и надежда влекут граждан шумными толпами на Великую площадь. Все спрашивают: никто не ответствует… Там, против древнего дому Ярославова, уже собралися посадники с золотыми на груди медалями, тысячские с высокими жезлами, бояре, люди житые со знаменами и старосты всех пяти Концов новогородских3 с серебряными секирами. Но еще не видно никого на месте лобном или Вадимовом4 (где возвышался мраморный образ сего витязя). Народ криком своим заглушает звон колокола и требует открытия веча. Иосиф Делинский, именитый гражданин, бывший семь раз степенным посадником – и всякий раз с новыми услугами отечеству, с новою честию для своего имени,– всходит на железные ступени, открывает седую, почтенную свою голову, смиренно кланяется народу и говорит ему, что князь московский прислал в Великий Новгород своего боярина, который желает всенародно объявить его требования… Посадник сходит – и боярин Иоаннов является на Вадимовом месте, с видом гордым, препоясанный мечом, и в латах. То был воевода, князь Холмский, муж благоразумный и твердый – правая рука Иоаннова в предприятиях воинских, око его в делах государственных – храбрый в битвах, велеречивый в совете. Все безмолвствуют. Боярин хочет говорить… но Мудрый Иоанн… – Иван III Васильевич (1440–1505) – великий князь Московский, присоединивший Новгород к русскому государству.

…например Ярославом, утвердителем их вольности – Ярослав Мудрый (978–1054) княжил в Новгороде, с 1014 года – великий князь Киевский;

положил начало отделению Новгорода от Киевской Руси.

Так назывались части города: Конец Неровский, Гончарский, Славянский, Загородский и Плотнинский.

…на месте… Вадимовом… – Вадим Храбрый – легендарный вождь новгородцев, возглавивший восстание против князя Рюрика (см.

ниже).

юные надменные новогородцы восклицают: ”Смирись перед великим народом! ” Он медлит – тысячи голосов повторяют: ”Смирись пред великим народом!” Боярин снимает шлем с головы своей – и шум умолкает.

”Граждане новогородские! – вещает он, – князь московский и всея России говорит с вами – внимайте!

Народы дикие любят независимость, народы мудрые любят порядок: а нет порядка без власти самодержавной. Ваши предки хотели править сами собою и были жертвою лютых соседов или еще лютейших внутренних междоусобий. Старец добродетельный, стоя на праге вечности, заклинал их избрать владетеля. Они поверили ему: ибо человек при дверях гроба может говорить только истину.

Граждане новогородские! в стенах ваших родилось, утвердилось, прославилось самодержавие земли русской. Здесь великодушный Рюрик5 творил суд и правду;

на сем месте древние новогородцы лобызали ноги своего отца и князя, который примирил внутренние раздоры, успокоил и возвеличил город их. На сем месте они проклинали гибельную вольность и благословляли спасительную власть единого. Прежде ужасные только для самих себя и несчастные в глазах соседов, новогородцы под державною рукою варяжского героя сделались ужасом и завистию других народов;

и когда Олег6 храбрый двинулся с воинством к пределам юга, все племена славянские покорялись ему с радостию, и предки ваши, товарищи его славы, едва верили своему величию.

Олег, следуя за течением Днепра, возлюбил красные берега его и в благословенной стране Киевской основал столицу своего обширного государства;

но Великий Новгород был всегда десницею князей великих, когда они славили делами имя русское. Олег под щитом новогородцев прибил щит свой к вратам Цареградским. Святослав7 с дружиною новогородскою рассеял, как прах, воинство Цимисхия8 и внук Ольгин9 вашими предками был прозван владетелем мира.

Граждане новогородские! не только воинскою славою обязаны вы государям русским:

если глаза мои, обращаясь на все Концы вашего града, видят повсюду златые кресты великолепных храмов святой веры;

если шум Волхова напоминает вам тот великий день, в который знаки идолослужения погибли с шумом в быстрых волнах его, – то вспомните, что Владимир соорудил здесь первый храм истинному Богу;

Владимир низверг Перуна в пучину Волхова!.. Если жизнь и собственность священны в Новегороде, то скажите, чья рука оградила их безопасностию?.. Здесь (указывая на дом Ярослава), здесь жил мудрый законодатель, благотворитель ваших предков, князь великодушный, друг их, которого называли они вторым Рюриком!.. Потомство неблагодарное! внимай справедливым укоризнам!

Новогородцы, быв всегда старшими сынами России, вдруг отделились от братии своих;

быв верными подданными князей, ныне смеются над их властию… и в какие времена? О стыд имени русского! Родство и дружба познаются в напастях, любовь к отечеству также… Бог в неисповедимом совете своем положил наказать землю русскую. Явились варвары бесчисленные, пришельцы от стран, никому неизвестных10, подобно сим тучам насекомых, которые небо во гневе своем гонит бурею на жатву грешника. Храбрые славяне, изумленные их явлением, сражаются и гибнут;

земля русская обагряется кровию русских;

города и села пылают;

гремят цепи на девах и старцах… Что ж делают новогородцы? Спешат ли на помощь к братьям своим?.. Нет! пользуясь своим удалением от мест кровопролития, пользуясь общим бедствием князей, отнимают у них власть законную, держат их в стенах своих, как в темнице, изгоняют, призывают других и снова изгоняют. Государи новогородские, потомки Рюрика и Ярослава, должны были слушаться посадников и трепетать вечевого колокола, как трубы Рюрик – полулегендарный первый русский князь (IX в.), призванный, согласно летописи, славянами от варягов.

Олег (ум. 912 или 922) – князь Новгородский и Киевский.

Святослав Игоревич (ум. 972 или 973) – великий князь Киевский, одержавший победы в войнах с Византийской империей.

Цимисхий Иоанн I (925 976) – византийский император.

…внук Олъгин – Владимир Святославович (ум. 1015) – великий князь Киевский, в правление которого введено христианство на Руси.

Ольга (ум. 969) – великая княгиня Киевская.

Так думали в России о татарах.

суда страшного! Наконец никто уже не хотел быть князем вашим, рабом мятежного веча… Наконец русские и новогородцы не узнают друг друга!

Отчего же такая перемена в сердцах ваших? Как древнее племя славянское могло забыть кровь свою?.. Корыстолюбие, корыстолюбие ослепило вас! Русские гибнут, новогородцы богатеют. В Москву, в Киев, в Владимир привозят трупы христианских витязей, убиенных неверными, и народ, осыпав пеплом главу свою, с воплем встречает их: в Новгород привозят товары чужеземные, и народ с радостными восклицаниями приветствует гостей11 иностранных!

Русские считают язвы свои: новогородцы считают златые монеты. Русские в узах: новогородцы славят вольность свою!

Вольность!.. но вы также рабствуете. Народ! я говорю с тобою. Бояре честолюбивые, уничтожив власть государей, сами овладели ею. Вы повинуетесь – ибо народ всегда повиноваться должен – но только не священной крови Рюрика, а купцам богатым. О стыд!

потомки славян ценят златом права властителей! Роды княжеские, издревле именитые, возвысились делами храбрости и славы;

ваши посадники, тысячские, люди житые обязаны своим достоинством благоприятному ветру и хитростям корыстолюбия. Привыкшие к выгодам торговли, торгуют и благом народа;

кто им обещает злато, тому они вас обещают. Так, известны князю московскому их дружественные, тайные связи с Литвою и Казимиром12! Скоро, скоро вы соберетесь на звук вечевого колокола, и надменный поляк скажет вам на лобном месте:

”Вы рабы мои!..” Но Бог и великий Иоанн еще о вас пекутся.

Новогородцы! Земля русская воскресает. Иоанн возбудил от сна древнее мужество славян, ободрил унылое воинство, и берега Камы были свидетелями побед наших13. Дуга мира и завета воссияла над могилами князей Георгия, Андрея, Михаила. Небо примирилось с нами, и мечи татарские иступились. Настало время мести, время славы и торжества христианского. Еще удар последний не совершился;

но Иоанн, избранный Богом, не опустит державной руки своей, доколе не сокрушит врагов и не смешает их праха с земною перстию. Димитрий14 поразив Мамая15 не освободил России;

Иоанн все предвидит;

и зная, что разделение государства было виною бедствий его, он уже соединил все княжества под своею державою и признан властелином земли русской. Дети отечества, после горестной долговременной разлуки, объемлются с веселием пред очами государя и мудрого отца их.

Но радость его не будет совершенна, доколе Новгород, древний, Великий Новгород, не возвратится под сень отечества. Вы оскорбляли его предков: он все забывает, если ему покоритесь. Иоанн, достойный владеть миром, желает только быть государем новогородским!..

Вспомните, когда он был мирным гостем посреди вас;

вспомните, как вы удивлялись его величию, когда он, окруженный своими вельможами, шел по стогнам Новаграда в дом Ярославов;

вспомните, с каким благоволением, с какою мудростию он беседовал с вашими боярами о древностях новогородских, сидя на поставленном для него троне близ места Рюрикова, откуда взор его обнимал все Концы града и веселые окрестности;

вспомните, как вы единодушно восклицали: ”Да здравствует князь московский, великий и мудрый!” Такому ли государю не славно повиноваться и для того единственно, чтобы вместе с ним совершенно освободить Россию от ига варваров? Тогда Новгород еще более украсится и возвеличится в мире. Вы будете первыми сынами России: здесь Иоанн поставит трон свой и воскресит счастливые времена, когда не шумное вече, но Рюрик и Ярослав судили вас, как отцы детей, ходили по стогнам и вопрошали бедных, не угнетают ли их богатые? Тогда бедные и богатые равно будут счастливы, ибо все подданные равны пред лицем владыки самодержавного.

Народ и граждане! да властвует Иоанн в Новегороде, как он в Москве властвует! или – внимайте его последнему слову – или храброе воинство, готовое сокрушить татар, в грозном То есть купцов.

…тайные связи с… Казимиром.– Казимир IV (1427– 1492) – польский король.

…берега. Камы были свидетелями побед наших – Войска Ивана III в 1468 году на реке Каме одержали победу над татарами.

Димитрий Иванович Донской (1350–4389) – великий князь Московский. Одержал победу над татарами в Куликовской битве в году.

Мамай (ум. 1380) – хан Золотой Орды, предводитель татарских отрядов, разгромленных русским войском в Куликовской битве.

ополчении явится прежде глазам вашим, да усмирит мятежников!.. Мир или война?

ответствуйте!” С сим словом боярин Иоаннов надел шлем и сошел с лобного места.

Еще продолжается молчание. Чиновники и граждане в изумлении. Вдруг колеблются толпы народные, и громко раздаются восклицания: ”Марфа! Марфа!” Она всходит на железные ступени, тихо и величаво, взирает на бесчисленное собрание граждан и безмолвствует… Важность и скорбь видны на бледном липе ее… Но скоро осененный горестию взор блеснул огнем вдохновения, бледное лицо покрылось румянцем, и Марфа вещала:

”Вадим! Вадим! здесь лилась священная кровь твоя;

здесь призываю небо и тебя во свидетели, что сердце мое любит славу отечества и благо сограждан;

что скажу истину народу новогородскому и готова запечатлеть ее моею кровию. Жена дерзает говорить на вече16: но предки мои были друзья Вадимовы;

я родилась в стане воинском под звуком оружия;

отец, супруг мой погибли, сражаясь за Новгород. Вот право мое быть защитницею вольности! оно куплено ценою моего счастия…” ”Говори, славная дочь Новагорода!” – воскликнул народ единогласно – и глубокое безмолвие снова изъявило его внимание.

”Потомки славян великодушных! вас называют мятежниками!.. За то ли, что вы подъяли из гроба славу их? Они были свободны, когда текли с востока на запад избрать себе жилище во вселенной, свободны, падобно орлам, парившим над их главою в обширных пустынях древнего мира… Они утвердились на красных берегах Ильменя и всё еще служили одному бегу. Когда великая империя17, как ветхое здание, сокрушалась под сильными ударами диких героев Севера;

когда готфы, вандалы, эрулы и другие племена скифские искали везде добычи, жили убийствами и грабежом, тогда славяне имели уже селения и города, обрабатывали землю, наслаждались приятными искусствами мирной жизни, но всё еще любили независимость. Под сению древа чувствительный славянин играл на струнах изобретенного им мусикийского орудия18, но меч его висел на ветвях, готовый наказать хищника и тирана. Когда Баян, князь аварский, страшный для императоров Греции, потребовал, чтобы славяне ему поддалися, они гордо и спокойно ответствовали: ”Никто во вселенной не может поработить нас, доколе не выдут из употребления мечи и стрелы…”19 О великие воспоминания древности! вы ли должны склонять нас к рабству и к узам?

Правда, с течением времени родились в душах новые страсти;

обычаи древние, спасительные, забывались, и неопытная юность презирала мудрые советы старцев: тогда славяне призвали к себе знаменитых храбростию князей варяжских, да повелевают юным мятежным воинством. Но когда Рюрик захотел самовольно властвовать, гордость славянская ужаснулась своей неосторожности, и Вадим Храбрый звал его пред суд народа. ”Меч и боги да будут нашими судиями!” – ответствовал Рюрик – и Вадим пал от руки его, сказав:

”Новогородцы! на место, обагренное моею кровию, приходите оплакивать свое неразумие – и славить вольность, когда она с торжеством явится снова в стенах ваших…” Исполнилось желание великого мужа: народ собирается на священной могиле его свободно и независимо решить судьбу свою.

Так, кончина Рюрика – да отдадим справедливость сему знаменитому витязю! – мудрого и смелого Рюрика, воскресила свободу новогородскую. Народ, изумленный его величием, невольно и смиренно повиновался;

но скоро, не видя уже героя, пробудился от глубокого сна, и Олег, испытав многократно его упорную непреклонность, удалился от Новагорода с воинством храбрых варягов и славянских юношей искать победы, данников и рабов между другими скифскими, менее отважными и гордыми племенами. С того времени Новгород признавал в Жена дерзает говорить на вече… – Новгородские законы не давали женщинам права выступать на народных собраниях.

Римская.

См. византийских историков Феофилакта и Феофана Феофилакт Болгарский (конец XI – начало XII века) – византийский историк.

Феофан Византийский (758–817) – византийский историк, хронограф.

См. Менандера.

князьях своих единственно полководцев и военачальников: народ избирал власти гражданские и, повинуясь им, повиновался уставу воли своей. В киевлянах и других россиянах отцы наши любили кровь славянскую, служили им, как друзьям и братьям, разили их неприятелей и вместе с ними славились победами. Здесь провел юность свою Владимир;

здесь среди примеров народа великодушного образовался великий дух его;

здесь мудрая беседа старцев наших возбудила в нем желание вопросить все народы земные о таинствах веры их, да откроется истина ко благу людей;

и когда, убежденный в святости христианства, он принял его от греков, новогородцы, разумнее других племен славянских, изъявили и более ревности к новой истинной вере. Имя Владимира священно в Новегороде;

священна и любезна память Ярослава, ибо он первый из князей русских утвердил законы и вольность великого града. Пусть дерзость называет отцев наших неблагодарными за то, что они отражали властолюбивые предприятия его потомков!

Дух Ярославов оскорбился бы в небесных селениях, если бы мы не умели сохранить древних прав, освященных его именем. Он любил новогородцев, ибо они были свободны;

их признательность радовала его сердце, ибо только души свободные могут быть признательными:

рабы повинуются и ненавидят! Нет, благодарность наша торжествует, доколе народ во имя отечества собирается пред домом Ярослава и, смотря на сии древние стены, говорит с любовию:

”Там жил друг наш!” Князь московский укоряет тебя, Новгород, самым твоим благоденствием – и в сей вине не можем оправдаться! Так, конечно: цветут области Новогородские, поля златятся класами, житницы полны, богатства льются к нам рекою: Великая Ганза20 гордится нашим союзом;

чужеземные гости ищут дружбы нашей, удивляются славе великого града, красоте его зданий, общему избытку граждан и, возвратясь в страну свою, говорят: ”Мы видели Новгород и ничего подобного ему не видали!” Так, конечно: Россия бедствует – ее земля обагряется кровию, веси и грады опустели, люди, как звери, в лесах укрываются;

отец ищет детей и не находит;

вдовы и сироты просят милостыни на распутьях. Так, мы счастливы – и виновны, ибо дерзнули повиноваться законам своего блага, дерзнули не участвовать в междоусобиях князей, дерзнули спасти имя русское от стыда и поношения, не принять оков татарских и сохранить драгоценное достоинство народное!

Не мы, о россияне несчастные, но всегда любезные нам братья! не мы, но вы нас оставили, когда пали на колени пред гордым ханом и требовали цепей для спасения поносной жизни;

когда свирепый Батый21 видя свободу единого Новаграда, как яростный лев, устремился растерзать его смелых граждан;

когда отцы наши, готовясь к славной битве, острили мечи на стенах своих – без робости;

ибо знали, что умрут, а не будут рабами!.. Напрасно, с высоты башен, взор их искал вдали дружественных легионов русских в надежде, что вы захотите в последний раз и в последней ограде русской вольности еще сразиться с неверными! Одни робкие толпы беглецов являлись на путях Новаграда;

не стук оружия, а вопль малодушного отчаяния был вестником их приближения;

они требовали не стрел и мечей, а хлеба и крова!.. Но Батый, видя отважность свободных людей, предпочел безопасность свою злобному удовольствию мести.

Он спешил удалиться!.. Напрасно граждане новогородские молили князей воспользоваться таким примером и общими силами, с именем Бога русского, ударить на варваров: князья платили дань и ходили в стан татарский обвинять друг друга в замыслах против Батыя;

великодушие сделалось предметом доносов, к несчастию, ложных!.. И если имя победы в течение двух столетий сохранилось еще в языке славянском, то не гром ли новогородского оружия напоминал его земле русской? не отцы ли наши разили еще врагов на берегах Невы?22 Воспоминание горестное! Сей витязь23 добродетельный, драгоценный остаток древнего геройства князей варяжских, заслужив имя бессмертное с верною новогородскою дружиною, храбрый и счастливый между нами, оставил здесь и славу, и счастие, когда предпочел имя великого князя Союз вольных немецких городов, который имел свои конторы в Новегороде.

Батый (ум. 1255) – татарский хан, основатель Золотой Орды.

…не отцы ли наши разили еще врагов на берегах Невы? – Речь идет о битве 1240 года со шведами и победе, одержанной войском Александра Невского.

России24 имени новогородского полководца: не величие, но унижение и горесть ожидали Александра во Владимире – и тот, кто на берегах Невы давал законы храбрым ливонским рыцарям, должен был упасть к ногам Сартака.

Иоанн желает повелевать великим градом: не удивительно! он собственными глазами видел славу и богатство его. Но все народы земные и будущие столетия не престали бы дивиться, если бы мы захотели ему повиноваться. Какими надеждами он может обольстить нас? Одни несчастные легковерны;

одни несчастные желают перемен – но мы благоденствуем и свободны!

благоденствуем оттого, что свободны! Да молит Иоанн небо, чтобы оно во гневе своем ослепило нас: тогда Новгород может возненавидеть счастие и пожелать гибели;

но доколе видим славу свою и бедствия княжеств русских, доколе гордимся ею и жалеем об них, дотоле права новогородские всего святее нам по Боге.

Я не дерзну оправдывать вас, мужи, избранные общею доверенностию для правления!

Клевета в устах властолюбия и зависти недостойна опровержения. Где страна цветет и народ ликует, там правители мудры и добродетельны. Как! вы торгуете благом народным? но могут ли все сокровища мира заменить вам любовь сограждан вольных? Кто узнал ее сладость, тому чего желать в мире? разве последнего счастия – умереть за отечество!

Несправедливость и властолюбие Иоанна не затмевают в глазах наших его похвальных свойств и добродетелей. Давно уже молва народная известила нас о его величии, и люди вольные желали иметь гостем самовластителя;

искренние сердца их свободно изливались в радостных восклицаниях при его торжественном въезде. Но знаки усердия нашего, конечно, обманули князя московского;

мы хотели изъявить ему приятную надежду, что рука его свергнет с России иго татарское: он вздумал, что мы требуем от него уничтожения нашей собственной вольности!

Нет, нет! да будет велик Иоанн, но да будет велик и Новгород! Да славится князь московский истреблением врагов христианства, а не друзей и не братии земли русской, которыми она еще славится в мире! да прервет оковы ее, не возлагая их на добрых и свободных новогородцев!

Еще Ахмат26 дерзает называть его своим данником: да идет Иоанн против монгольских варваров, и верная дружина наша откроет ему путь к стану Ахматову! Когда же сокрушит врага, тогда мы скажем ему: Иоанн! ты возвратил земле русской честь и свободу, которых мы никогда не теряли.

Владей сокровищами, найденными тобою в стане татарском: они были собраны с земли твоей;

на них нет клейма новогородского: мы не платили дани ни Батыю, ни потомкам его! Царствуй с мудростию и славою;

залечи глубокие язвы России;

сделай подданных своих и наших братии счастливыми – и если когда нибудь соединенные твои княжества превзойдут славою Новгород;

если мы позавидуем благоденствию твоего народа;

если всевышний накажет нас раздорами, бедствиями, унижением, тогда – клянемся именем отечества и свободы! – тогда придем не в столицу Польскую, но в царственный град Москву, как некогда древние новогородцы пришли к храброму Рюрику, и скажем не Казимиру, но тебе: ”Владей нами! мы уже не умеем править собою!” Ты содрогаешься, о народ великодушный!.. Да идет мимо нас сей печальный жребий! Будь всегда достоин свободы и будешь всегда свободным! Небеса правосудны и ввергают в рабство одни порочные народы. Не страшись угроз Иоанновых, когда сердце твое пылает любовию к отечеству и к святым уставам его;

когда можешь умереть за честь предков своих и за благо потомства!

Но если Иоанн говорит истину;

если в самом деле гнусное корыстолюбие овладело душами новогородцев;

если мы любим сокровища и негу более добродетели и славы: то скоро ударит последний час нашей вольности и вечевый колокол – древний глас ее – падет с башни Ярославовой и навсегда умолкнет!.. Тогда, тогда мы позавидуем счастию народов, которые Сей витязь…– Александр Невский …предпочел имя великого князя России… – Александр Невский с 1252 года становится великим князем Владимирским.

…давал законы храбрым ливонским рыцарям… – в 1242 году Александр Невский одержал победу над немцами – ливонскими рыцарями.

Ахмат – Ахмет – последний хан Золотой Орды;

в 1465 и 1472 годах предпринял неудачные походы на русскую землю.

никогда не знали свободы. Ее грозная тень будет являться нам подобно мертвецу бледному и терзать сердце наше бесполезным раскаянием!

Но знай, о Новгород! что с утратою вольности иссохнет и самый источник твоего богатства:

она оживляет трудолюбие, изощряет серпы и златит нивы;

она привлекает иностранцев в наши стены с сокровищами торговли;

она же окриляет суда новогородские, когда они с богатым грузом по волнам несутся… Бедность, бедность накажет недостойных граждан, не умевших сохранить наследия отцов своих! Померкнет слава твоя, град великий, опустеют многолюдные Концы твои;

широкие улицы зарастут травою, и великолепие твое, исчезнув навеки, будет баснею народов. Напрасно любопытный странник среди печальных развалин захочет искать того места, где собиралось вече, где стоял дом Ярославов и мраморный образ Вадима: никто ему не укажет их. Он задумается горестно и скажет только: ”Здесь был Новгород!..” Тут страшный вопль народа не дал уже говорить посаднице. ”Нет, нет! мы все умрем за отечество! – восклицают бесчисленные голоса. – Новгород – государь наш! да явится Иоанн с воинством!” Марфа, стоя на Вадимовом месте, веселится действием ее речи. Чтобы еще более воспалить умы, она показывает цепь, гремит ею в руке своей и бросает на землю: народ в исступлении гнева попирает оковы ногами, взывая: ”Новгород – государь наш! война, война Иоанну!” Напрасно посол московский желает еще говорить именем великого князя и требует внимания: дерзкие подъемлют на него руку, и Марфа должна защитить боярина. Тогда он извлекает меч, ударяет им о подножие Вадимова образа и, возвысив голос свой, с душевною скорбию произносит: ”Итак, да будет война между великим князем Иоанном и гражданами новогородскими! да возвратятся клятвенные грамоты!27 Бог да судит вероломных!..” Марфа вручает послу грамоту Иоаннову и принимает новогородскую. Она дает ему стражу и знамя мира. Народные толпы перед ним расступаются. Боярин выходит из града. Там ожидала его московская дружина… Марфа следует за ним взором своим, опершись на образ Вадимов. Посол Иоаннов садится на коня и еще с горестию взирает на Новгород. Железные запоры стучат на городских воротах, и боярин тихо едет по московской дороге, провождаемый своими воинами.

Вечерние лучи солнца угасали на их блестящем оружии.

Марфа вздохнула свободно. Видя ужасный мятеж народа (который, подобно бурным волнам, стремился по стогнам и беспрестанно восклицал: ”Новгород – государь наш! Смерть врагам его!”), внимая грозному набату, который гремел во всех пяти Концах города (в знак объявления войны), сия величавая жена подъемлет руки к небу, и слезы текут из глаз ее. ”О тень моего супруга! – тихо вещает она с умилением – я исполнила клятву свою! Жребий брошен: да будет, что угодно судьбе!..” Она сходит с Вадимова места.

Вдруг раздается треск и гром на Великой площади… земля колеблется под ногами… набат и шум народный умолкают… все в изумлении. Густое облако пыли закрывает от глаз дом Ярослава и лобное место… Сильный порыв ветра разносит наконец густую мглу, и все с ужасом видят, что высокая башня Ярославова, новое гордое здание народного богатства, пала с вечевым колоколом и дымится в своих развалинах…28 Пораженные сим явлением, граждане безмолвствуют… Скоро тишина прерывается голосом внятным, но подобным глухому стону, как будто бы исходящему из глубокой пещеры: ”О Новгород! Так падет слава твоя! Так исчезнет твое величие!..” Сердца ужаснулись. Взоры устремились на одно место;

но след голоса исчез в воздухе вместе с словами;

напрасно искали, напрасно хотели знать, кто произнес их. Все говорили: ”Мы слышали!”, никто не мог сказать, от кого? Именитые чиновники, устрашенные народным впечатлением более, нежели самим происшествием, всходили один за другим на Вадимово место и старались успокоить граждан. Народ требовал мудрой, великодушной, смелой Марфы: посланные нигде не могли найти ее.

Между тем настала бурная ночь. Засветились факелы;

сильный ветер беспрестанно задувал их;

беспрестанно надлежало приносить огонь из домов соседственных. Но тысячские и Клятвенными грамотами назывались дружественные трактаты. При объявлении войны надлежало всегда возвращать их.

Летописи наши говорят о падении новой колокольни и ужасе народа.

бояре ревностно трудились с гражданами: отрыли вечевый колокол и повесили на другой башне.

Народ хотел слышать священный и любезный звон его – услышал и казался покойным.

Степенный посадник распустил вече. Толпы редели. Еще друзья и ближние останавливались на площади и на улицах говорить между собою;

но скоро настала всеобщая тишина, подобно как на море после бури, и самые огни в домах (где жены новогородские с беспокойным любопытством ожидали отцов, супругов и детей) один за другим погасли.

КНИГА ВТОРАЯ В густоте дремучего леса, на берегу великого озера Ильменя жил мудрый и благочестивый отшельник Феодосий, дед Марфы Посадницы, некогда знатнейший из бояр новогородских. Он семьдесят лет служил отечеству: мечом, советом, добродетелию, и наконец захотел служить Богу единому в тишине пустыни;

торжественно простился с народом на вече, видел слезы добрых сограждан, слышал сердечные благословения за долговременную новогородскую верность его, сам плакал от умиления и вышел из града. Златая медаль его висела в Софийской церкви, и всякий новый посадник украшался ею в день избрания.

Уже давно он жил в пустыне, и только два раза в год могла приходить к нему Марфа, беседовать с ним о судьбе Новагорода или о радостях и печалях ее сердца. Сошедши с Вадимова места при звуке набата, она спешила к нему с юным Мирославом29 и нашла его стоящего на коленях пред уединенною хижиною: он совершал вечернее моление. ”Молись, добродетельный старец! – сказала она, – буря угрожает отечеству”. – ”Знаю”, – ответствовал пустынник и с горестию указал рукою на небо30. Густая туча висела и волновалась над Новымградом;

из глубины ее сверкали красные молнии и вылетали шары огненные. Плотоядные враны станицами парили над златыми крестами храмов, как будто бы в ожидании скорой добычи. Между тем лютые звери страшно выли во мраке леса, и древние сосны, ударяясь ветвями одна об другую, трещали на корнях своих… Марфа твердым голосом сказала пустыннику: ”Когда бы все небо запылало и земля, как море, восколебалась под моими ногами, и тогда бы сердце мое не устрашилось: если Новугороду должно погибнуть, то могу ли думать о жизни своей?” Она известила его о происшествии. Феодосий обнял ее с горячностию. ”Великая дочь моего сына!

– вещал он с умилением,– последняя отрасль нашего славного рода! в тебе пылает кровь Молинских: она не совсем охладела и в моем сердце, изнуренном летами;

посвятив его небу, еще люблю славу и вольность Новаграда… Но слабая рука человеческая отведет ли сокрушительные удары всевышней десницы? Душа моя содрогается: я предвижу бедствия!..” – ”Судьба людей и народов есть тайна провидения (ответствует Марфа), но дела зависят от нас единственно, и сего довольно. Сердца граждан в руке моей: они не покорятся Иоанну, и душа моя торжествует! Самая опасность веселит ее… Чтобы не укорять себя в будущем, потребно только действовать благоразумно в настоящем, избирать лучшее и спокойно ожидать следствий… Многочисленное воинство соберется, готовое отразить врага;

но должно поручить его вождю надежному, смелому, решительному. Исаак Борецкий31 во гробе;

в сынах моих нет духа воинского;

я воспитала их усердными гражданами: они могут умереть за отечество, но единое небо вливает в сердца то пламенное геройство, которое повелевает роком в день битвы”.

– ”Разве мало славных витязей в Новеграде? – сказал Феодосий, – Ужас Ливонии, Георгий Смелый…” – ”Преселился к отцам своим”. – ”Победитель Витовта, Владимир Знаменитый…” – ”От старости меч выпал из руки его”. – ”Михаил Храбрый…” – ”Он враг Иосифа Делинского и Борецких: может ли быть другом отечества?” – ”Димитрий Сильный…” – ”Сильна рука его, В Новегороде было еще обыкновение называться древними славянскими именами. Так, например, летописи сохранили нам имя Ратьмира, одного из товарищей Александра Невского.

В старину хотели всегда читать на небе предстоящую гибель людей.

Муж ее.

но сердце коварно: он встретил за городом посла Иоаннова и тайно говорил с ним”. – ”Кто же будет главою войска и щитом Новаграда?” – ”Сей юноша!” – ответствует посадница, указывая на Мирослава… Он снял пернатый шлем с головы своей;

заря вечерняя и блеск молнии освещали величественную красоту его. Феодосий смотрел с удивлением на юношу.

”Никто не знает его родителей, – говорит Марфа, – он был найден в пеленах на железных ступенях Вадимова места и воспитан в училище Ярослава32;

рано удивлял старцев своею мудростию на вечах, а витязей храбростию в битвах. Исаак Борецкий умер в его объятиях.

Всякий раз, когда я встречалась с ним на стогнах града, сердце мое влеклось дружбою к юноше, и взор мой невольно за ним следовал. Он сирота в мире;

но Бог любит сирых, а Новгород великодушных. Их именем ставлю юношу на степень величия;

их именем вручаю ему судьбу всего, что для меня драгоценнее в свете: вольности и Ксении! Так, он будет супругом моей любезнейшей дочери! Тот, кто опасным и великим саном вождя обратит на себя все стрелы и копья самовластия, мною раздраженного, не должен быть чуждым роду Борецких и крови моей… Я изумила благородное и чувствительное сердце юноши: он клянется победою или смертию оправдать меня в глазах сограждан и потомства. Благослови, муж святый и добродетельный, волю нежной матери, которая более Ксении любит одно отечество! Сей союз достоин твоей правнуки: он заключается в день решительный для Новаграда и соединяет ее жребий с его жребием. Супруг Ксении есть или будущий спаситель отечества, или обреченная жертва свободы!” Феодосий обнял юношу, называя его сыном своим. Они вошли в хижину, где горела лампада. Старец дрожащею рукою снял булатный меч, на стене висевший, и, вручая его Мирославу, сказал: ”Вот последний остаток мирской славы в жилище отшельника! Я хотел сохранить его до гроба, но отдаю тебе: Ратьмир, предок мой, изобразил на нем златыми буквами слова: ”Никогда врагу не достанется”…” Мирослав взял сей древний меч с благоговением и гордо ответствовал: ”Исполню условие!” – Марфа долго еще говорила с мудрым Феодосием о силах князя московского, о верных и неверных союзниках Новаграда и сказала наконец юноше:

”Возвратимся, буря утихла. Народ покоится в великом граде;

но для сердца моего уже нет спокойствия!” Старец проводил их с молитвою.

Восходящее солнце озарило первыми лучами своими на лобном месте посадницу, окруженную народом. Она держала за руку Мирослава и говорила: ”Народ! сей витязь есть небесный дар великому граду. Его рождение скрывается во мраке таинства;

но благословение Всевышнего явно ознаменовало юношу. Чем небо отличает своих избранных, когда сей вид геройский, сие чело гордое, сей взор огненный не есть печать любви его? Он питомец отечества, и сердце его сильно бьется при имени свободы. Вам известны подвиги Мирославовой храбрости…” (Марфа с жаром и красноречием описала их…) ”Сограждане! – сказала она в заключение. – Кого более всех должен ненавидеть князь московский, тому более всех вы можете верить: я признаю Мирослава достойным вождем новогородским!.. Самая цветущая молодость его вселяет в меня надежду;

счастие ласкает юность!..” Народ поднял вверх руки:

Мирослав был избран!.. ”Да здравствует юный вождь сил новогородских!”– восклицали граждане, и юноша с величественным смирением преклонил голову. Бояре и люди житые осенили его своими знаменами. Иосиф Делинский, друг Марфы, вручил юноше златый жезл начальства. Старосты пяти Концов новогородских стали пред ним с секирами, и тысячские, громогласно объявив собрание войска, на лобном месте записывали имена граждан для всякой тысячи. Димитрий Сильный обнимал Мирослава, называя его своим повелителем;

но Михаил Храбрый, воин суровый, изъявил негодование. Народ, раздраженный его укоризнами, хотел смирить гордого, но Марфа и Делийский великодушно спасли его: они уважали в нем достоинство витязя и щадили врага личного, презирая месть и злобу.

Марфа от имени Новаграда написала убедительное и трогательное письмо к союзной Псковской республике. ”Отцы наши (говорила она) жили всегда в мире и дружбе;

у них было одно бедствие и счастие, ибо они одно любили и ненавидели. Братья по крови славянской и Так называлось всегда главное училище в Новегороде (говорит автор).

веры православной, они назывались братьями и по духу народному. Псковитянин в Новегороде забывал, что он не в отчизне своей, и давно уже известна пословица в земле русской: сердце на Великой33, душа на Волхове. Если мы чаще могли помогать вам, нежели вы нам;

если страны дальние от нас сведали имя ваше;

если условия, заключенные великим градом с Великою Ганзою, оживили торговлю псковскую;

если вы заимствовали его спасительные уставы гражданские и если ни хищность татар, ни властолюбие князей тверских не повредили вашему благоденствию (ибо щит Новаграда осенял друзей его), то хвала единому небу! Мы не гордимся своими услугами и счастливы только их воспоминанием. Ныне, братья, зовем вас на помощь к себе не для оплаты за добро новогородское, а для собственного вашего блага. Когда рука сильного сразит нас, то и вы не переживете верных друзей своих. Самая покорность не спасет вашего бытия народного: гражданин не угодит самовластителю, пока не будет рабом законным.

– Уверенные в вашей мудрости и любви к общей славе, мы уже назначили пред градом место для верной дружины псковской”. – Чиновники подписали грамоту, и гонец немедленно отправился с нею.

Трубы и литавры возвестили на Великой площади явление гостей иностранных.

Музыканты, в шелковых красных мантиях, шли впереди;

за ними граждане десяти вольных городов немецких, по два в ряд, все в богатой одежде, и несли в руках, на серебряных блюдах, златые слитки и камни драгоценные. Они приближились к Вадимову месту и поставили блюда на ступени его. Ратсгер34 города Любека требовал слова – и сказал народу: ”Граждане и чиновники! вольные люди немецкие сведали, что сильный враг угрожает Новуграду. Мы давно торгуем с вами и хвалимся верностию, славимся приязнию новогородскою;

знаем благодарность, умеем помогать друзьям в нужде. Граждане и чиновники! приимите усердные дары добрых гостей иностранных не столько для умножения казны вашей, сколько для нашей чести. Требуем еще от вас оружия и дозволения сражаться под знаменами новогородскими. Великая Ганза не простила бы нам, если бы мы остались только свидетелями ваших опасностей. Нас семьсот человек в великом граде;

все выдем в поле – и клянемся верностию немецкою, что умрем или победим с вами!” – Народ с живейшею благодарностию принял такие знаки дружеского усердия.

Сам Мирослав роздал оружие гостям чужеземным, которые желали составить особенный легион;

Марфа назвала его дружиною великодушных, и граждане общим восклицанием подтвердили сие имя.

Уже, среди шумных воинских приготовлений, день склонялся к вечеру – и юная Ксения, сидя под окном своего девического терема, с любопытством смотрела на движения народные;

они казались чуждыми ее спокойному, кроткому сердцу!.. Злополучная!.. Так юный невинный пастырь, еще озаряемый лучами солнца, с любопытством смотрит на сверкающую вдали молнию, не зная, что грозная туча на крыльях бури прямо к нему стремится, грянет и поразит его!.. Воспитанная в простоте древних славянских нравов, Ксения умела наслаждаться только одною своею ангельскою непорочностию и ничего более не желала;

никакое тайное движение сердца не давало ей чувствовать, что есть на свете другое счастие. Если иногда светлый взор ее нечаянно устремлялся на юношей новогородских, то она краснелась, не зная причины:

стыдливость есть тайна невинности и добродетели. Любить мать и свято исполнять ее волю, любить братьев и милыми ласками доказывать им свою нежность было единственною потребностию сей кроткой души. Но судьба неисповедимая захотела ввергнуть ее в мятеж страстей человеческих;

прелестная, как роза, погибнет в буре, но с твердостию и великодушием:

она была славянка!.. Искра едва на земле светится: сильный ветер развевает из нее пламя.

Отворяется дверь уединенного терема, и служанки входят с богатым нарядом: подают Ксении одежду алую, ожерелье жемчужное, серьги изумрудные;

произносят имя матери ее, и дочь, всегда послушная, спешит нарядиться, не зная для чего. Скоро приходит Марфа, смотрит на Ксению, смягчается душою и дает волю слезам материнской горячности… Может быть, тайное предчувствие в сию минуту омрачило сердце ее;

может быть, милая дочь казалась ей несчастною Имя псковской реки.

Ратсгер – член совета.

жертвою, украшенною для олтаря и смерти! Долго не может она говорить, прижимая любезную, спокойную невинность к пламенной груди своей;

наконец укрепилась силою мужества и сказала:

”Радуйся, Ксения! сей день есть счастливейший в жизни твоей;

нежная мать избирает тебе супруга, достойного быть ее сыном!..” Она ведет ее в храм Софийский.

Уже народ сведал о сем знаменитом браке, изъявлял радость свою и шумными толпами провожал Ксению, изумленную, встревоженную столь внезапною переменою судьбы своей… Так юная горлица, воспитанная под крылом матери, вдруг видит мирное гнездо свое, разрушенное вихрем, и сама несется им в неизвестное пространство;

напрасно хотела бы она слабым усилием нежных крыльев своих противиться стремлению бури… Уже Ксения стоит пред олтарем подле юноши;

уже совершается обряд торжественный;

уже она супруга, но еще не взглянула на того, кто должен быть отныне властелином судьбы ее… О слава священных прав матери и добродетельной покорности дев славянских!.. Сам Феофил35 благословил новобрачных.

Ксения рыдала в объятиях матери, которая с нежностию обнимала дочь свою и Мирослава, в то же время принимала с величием усердные поздравления чиновников. Иосиф Делинский именем всех граждан звал юношу в дом Ярославов. ”Ты не имеешь родителей, – говорил он, – отечество признает тебя великим сыном своим, и главный защитник прав новогородских да живет там, где князь добродетельный утвердил их своею печатию и где Новгород желает ныне угостить новобрачных!..” – ”Нет, – ответствовала Марфа, – еще меч Иоаннов не преломился о щит Мирослава или не обагрился его кровию за Новгород!.. – и тихо промолвила: – О верный друг Борецких! хотя в сей день, в последний раз, да буду матерью, одна среди моего семейства!” – Она вышла из храма с детьми своими. Чиновники не дерзали следовать за нею, и народ дал новобрачным дорогу;

жены знаменитые усыпали ее цветами до самых ворот посадницы.

Мирослав вел нежную, томную Ксению (и Новгород никогда еще не видал столь прелестной четы) – впереди Марфа – за нею два сына ее. Музыканты чужеземные шли вдали, играя на своих гармонических орудиях. Граждане забыли опасность и войну;

веселие сияло на лицах;

и всякий отец, смотря на величественного юношу, гордился им, как сыном своим;

и всякая мать, видя Ксению, хвалилась ею, как милою своею дочерью. Марфа веселилась усердием народным:

облако всегдашней задумчивости исчезло в глазах ее;

она взирала на всех с улыбкою приветливой благодарности.

С самой кончины Исаака Борецкого дом его представлял уныние и пустоту горести;

теперь он снова украшается коврами драгоценными и богатыми тканями немецкими;

везде зажигаются светильники серебряные, и верные слуги Борецких радостными толпами встречают новобрачных. Марфа садится за стол, с детьми своими: ласкает их, целует Ксению и всю душу свою изливает в искренних разговорах. Никогда милая дочь ее не казалась ей столь любезною.

”Ксения! – говорит она,– нежное, кроткое сердце твое узнает теперь новое счастие, любовь супружескую, которой все другие чувства уступают. В ней жена малодушная, осужденная роком на одни жалобы и слезы в бедствиях, находит твердость и решительность, которой могут завидовать герои!.. О дети любезные! теперь открою вам тайну моего сердца!.. – Она дала знак рукою, и многочисленные слуги удалились… – Было время, и вы помните его (продолжала Марфа), когда мать ваша жила единственно для супруга и семейства в тишине дома своего, боялась шума народного и только в храмы священные ходила по стогнам;

не знала ни вольности, ни рабства;

не знала, повинуясь сладкому закону любви, что есть другие законы в свете, от которых зависит счастие и бедствие людей. О время блаженное! твои милые воспоминания извлекают еще нежные слезы из глаз моих!.. Кто ныне узнает мать вашу? Некогда робкая, боязливая, уединенная, с смелою твердостию председает теперь в совете старейшин, является на лобном месте среди народа многочисленного, велит умолкнуть тысячам, говорит на вече, волнует народ, как море, требует войны и кровопролития – та, которую прежде одно имя их ужасало!.. Что ж действует в душе моей? что пременило ее столь чудесно? какая сила дает мне власть над умами сограждан? Любовь!.. одна любовь… к отцу вашему, сему герою добродетели, Тогдашний епископ новогородский.

который жил и дышал отечеством!.. Готовый выступить в поле против литовцев, он казался задумчивым, беспокойным;

наконец открыл мне душу свою и сказал: ”Я могу положить голову в сей войне кровопролитной;

дети наши еще младенцы;

с моею смертию умолкнет голос Борецких на вече, где он издревле славил вольность и воспалял любовь к отечеству. Народ слаб и легкомыслен: ему нужна помощь великой души в важных и решительных случаях. Я предвижу опасности, и всех опаснее для нас князь московский, который тайно желает покорить Новгород. О друг моего сердца! успокой его! Летописи древние сохранили имена некоторых великих жен славянских: клянись мне превзойти их! клянись заменить Исаака Борецкого в народных советах, когда его не будет на свете! клянись быть вечным врагом неприятелей свободы новогородской: клянись умереть защитницею прав ее! и тогда умру спокойно…” Я дала клятву… Он погиб вместе с моим счастием… Не знаю, катились ли из глаз моих слезы на гроб его: я не о слезах думала, но, обожав супруга, пылала ревностию воскресить в себе душу его.

Мудрые предания древности, языки чужеземные, летописи народов вольных, опыты веков просветили мой разум. Я говорила – и старцы с удивлением внимали словам моим;

народ добродушный, осыпанный моими благодеяниями, любит и славит меня;

чиновники имеют ко мне доверенность, ибо думаю только о славе Новаграда;

враги и завистники… но я презираю их. Все видят дела мои;

но вы одни знаете теперь их тайный источник. О Ксения! я могу служить тебе примером;

но ты, юноша, избранный сын моего сердца, желай только сравняться с отцом ее. Он любил супругу и детей своих, но с радостию предал бы нас в жертву отечеству. Гордость, славолюбие, героическая добродетель есть свойство великого мужа;

жена слабая бывает сильна одною любовию;

но, чувствуя в сердце ее небесное вдохновение, она может превзойти великодушием самых великих мужей и сказать року: ”Не страшусь тебя!” Так Ольга любовию к памяти Игоря заслужила бессмертие;

так Марфа будет удивлением потомства, если злословие не омрачит дел ее в летописях!..” Она благословила детей и заключилась в уединенном своем тереме, но сон не смыкал глаз ее. – В самую глубокую полночь Марфа слышит тихий стук у двери;

отворяет ее – и входит человек сурового вида, в одежде нерусской, с длинным мечом литовским, с златою на груди звездою;

едва наклоняет свою голову, объявляет себя тайным послом Казимира и представляет Марфе письмо его. Она с гордою скромностию ответствует: ”Жена новогородская не знает Казимира;

я не возьму грамоты”. Хитрый поляк хвалит героиню великого града, известную в самых отдаленных странах, уважаемую царями и народами. Он уподобляет ее великой дочери Краковой и называет новогородскою Вандою…36 Марфа внимает ему с равнодушием. Поляк описывает ей величие своего государя, счастие союзников и бедствие врагов его… Она с гордостию садится. ”Казимир великодушно предлагает Новугороду свое заступление, – говорит он. – Требуйте, и легионы польские окружат вас своими щитами!.. – Марфа задумалась… – Когда же спасем вас, тогда… – Посадница быстро взглянула на него… – Тогда благодарные новогородцы должны признать в Казимире своего благотворителя – и властелина, который, без сомнения, не употребит во зло их доверенности…” – ”Умолкни!” – грозно восклицает Марфа… Изумленный пылким ее гневом, посол безмолвствует;

но, устыдясь робости своей, возвышает голос и хочет доказать необходимую гибель Новагорода, если Казимир не защитит его от князя московского… ”Лучше погибнуть от руки Иоанновой, нежели спастись от вашей! – с жаром ответствует Марфа. – Когда вы не были лютыми врагами народа русского? когда мир надеялся на слово польское? Давно ли сам неверный Амурат37 удивлялся вероломству вашему?38 И вы дерзаете мыслить, что народ великодушный захочет упасть на колени перед вами? Тогда бы Иоанн справедливо укорял нас изменою. Нет! если угодно небу, то мы падем с мечом в руке пред князем московским: одна кровь течет в жилах наших;

русский может покориться русскому, но чужеземцу – никогда, никогда!.. Удались немедленно, и если О сей королеве польские летописи рассказывают чудеса.

Амурат II (ум. 1451) – турецкий султан.

Сие происшествие было тогда еще ново. Владислав, король польский, едва заключив торжественный мир с султаном, нечаянно напал на его владения.

восходящее солнце осветит тебя еще в стенах новогородских, ты будешь выслан с бесчестием.

Так, Марфа любима народом своим, но она велит ему ненавидеть Литву и Польшу… Вот ответ Казимиру!” Посол удалился.

На другой день Новгород представил вместе и грозную деятельность воинского стана, и великолепие народного пиршества, данного Марфою в знак ее семейственной радости. Стук оружия раздавался на стогнах. Везде являлись граждане в шлемах и в латах;

старцы сидели на Великой площади и рассказывали о битвах юношам неопытным, которые вокруг их толпились и еще в первый раз видели на себе доспехи блестящие. В то же время бесчисленные столы накрывались вокруг места Вадимова: ударили в колокол, и граждане сели за них;

воины клали подле себя оружие и пировали. Рука изобилия подавала яства. Борецкие угощали народ с восточною роскошию. Мирослав и Ксения ходили вокруг столов и просили граждан веселиться.

Юный полководец ласково говорил с ними, юная супруга его кланялась им приветливо. В сей день новогородцы составляли одно семейство: Марфа была его матерью. Она садилась за всяким столом, называла граждан своими гостями любезными, служила им, дружески беседовала с ними, хотела казаться равною со всеми и казалась царицею. Громогласные изъявления усердия и радости встречали и провожали ее;

когда она говорила, все безмолвствовали;

когда молчала, все говорить хотели, чтобы славить и величать посадницу. За первым столом и в первом месте сидел древнейший из новогородских старцев, которого отец помнил еще Александра Невского:

внук с седою брадою принес его на пир народный. Марфа подвела к нему новобрачных: он благословил их и сказал: ”Живите мои лета, но не переживайте славы новогородской!..” Сама посадница налила ему серебряный кубок вина фряжского: старец выпил его, и томная кровь начала быстрее в нем обращаться. ”Марфа! – говорил он, – я был свидетелем твоего славного рождения на берегу Невы;

храбрый Молинский занемог в стане: войско не хотело сражаться до его выздоровления. Мать твоя спешила к нему из великого града, и когда мы разили немецких рыцарей – когда родитель твой, еще бледный и слабый, мечом своим указывал нам путь к их святому прапору, ты родилась. Первый вопль твой был для нас гласом победы;

но Молинский упал мертвый на тело великого магистра Рудольфа, им сраженного!.. Финский волхв, живший тогда на берегу Невы, пророчествовал, что судьба твоя будет славна, но…” Старец умолк. Марфа не хотела изъявить любопытства.

Все чиновники вместе с нею и детьми ее служили народу. Гости иностранные украсили Великую площадь разноцветными пирамидами, изобразив на них имена и гербы вольных городов немецких. Вокруг пирамид, в больших корзинах, лежали товары чужеземные: Марфа дарила их народу. Мраморный образ Вадимов был увенчан искусственными лаврами: на щите его вырезал Делинский имя Мирослава;

граждане, увидев то, воскликнули от радости, и Марфа с чувствительностию обняла своего друга. Все новогородцы ликовали, не думая о будущем;

Михаил Храбрый не хотел брать участия в народном веселии, сидел в задумчивости подле Вадимовой статуи и в безмолвии острил меч на ее подножии. – Пиршество заключилось ввечеру потешными огнями.

Скоро гонец возвратился из Пскова и на лобном месте вручил грамоту степенному посаднику. Он читал – и с печальным видом отдал письмо Марфе… ”Друзья! – сказала она знаменитым гражданам. – Псковитяне, как добрые братья, желают Новугороду счастия, – так говорят они, – только дают нам советы, а не войско – и какие советы? ожидать всего от Иоанновой милости!..” – ”Изменники!” – воскликнули все граждане. ”Недостойные!” – повторяли гости чужеземные. ”Отмстим им!” – говорил народ. ”Презрением!” – ответствовала Марфа;

изорвала письмо и на отрывке его написала ко псковитянам: ”Доброму желанию не верим, советом гнушаемся, а без войска вашего обойтися можем”.

Новгород, оставленный союзниками, еще с большею ревностию начал вооружаться.

Ежедневно отправлялись гонцы в его области39 с повелением высылать войско. Жители берегов Невских, великого озера Ильменя, Онеги, Мологи, Ловати, Шелоны одни за другими являлись в общем стане, в который Мирослав вывел граждан новогородских. Усердие, деятельность и воинский разум сего юного полководца удивляли самых опытных витязей. Он встречал на коне солнце, составлял легионы, приучал их к стройному шествию, к быстрым движениям и стремительному нападению, в присутствии жен новогородских, которые с любопытством и тайным ужасом смотрели на сей образ битвы. Между станом и вратами Московскими возвышался холм;

туда обращался взор Мирослава, как скоро порыв ветра рассеивал облака пыли: там стояла обыкновенно, вместе с матерью, прелестная Ксения, уже страстная чувствительная супруга… Сердце невинное и скромное любит тем пламеннее, когда оно, следуя закону Божественному и человеческому, навек отдается достойному юноше. Жены славянские издревле славились нежностию. Ксения гордилась Мирославом, когда он блестящим махом меча своего приводил все войско в движение, летал орлом среди полков – восклицал и единым словом останавливал быстрые тысячи;

но чрез минуту слезы катились из глаз ее… она спешила отирать их с милою улыбкою, когда мать на нее смотрела. Часто Марфа сходила с высокого холма и в шумном замешательстве терялась между бесчисленными рядами воинов.

Пришло известие, что Иоанн уже спешит к великому граду с своими храбрыми, опытными легионами. Еще из дальних областей новогородских, от Каргополя и Двины, ожидали войска;

но верховный совет дал вождю повеление, и Мирослав сорвал покров с хоругви отечества… Она возвеялась, и громкое восклицание раздалося: ”Друзья! в поле!” Сердца родителей и супруг затрепетали… Тысячи колеблются и выступают: первая и вторая состояли из знаменитых граждан новогородских и людей житых;

одежда их отличалась богатством, оружие блеском, осанка благородством, а сердца пылкостию;

каждый из них мог уже славиться делами мужества или почтенными ранами. Михаил Храбрый шел наряду с другими, как простой воин. Юный Мирослав взял его за руку, вывел вперед и сказал: ”Честь витязей! Повелевай сими мужами знаменитыми!” – Михаил хотел взглянуть на него с гордостию, но взор его изъявил чувствительность… ”Юноша! Я – враг Борецких!..” – ”Но друг славы новогородской!” – ответствовал Мирослав, и витязь обнял его, сказав: ”Ты хочешь моей смерти!” За сим легионом шла дружина великодушных под начальством ратсгера любекского. Знамя их изображало две соединенные руки над пылающим жертвенником, с надписью: дружба и благодарность!

Они, вместе с новогородцами, составляли большой полк, онежцы и волховцы – передовой, жители Деревской области – правую, шелонские – левую руку, а невские – стражу40.

Мирослав велел войску остановиться на равнине… Марфа явилась посреди его и сказала:

”Воины! в последний раз да обратятся глаза ваши на сей град, славный и великолепный: судьба его написана теперь на щитах ваших! Мы встретим вас со слезами радости или отчаяния, прославим героев или устыдимся малодушных. Если возвратитесь с победою, то счастливы родители и жены новогородские, которые обнимут детей и супругов;

если возвратитесь побежденны, то будут счастливы сирые, бесчадные и вдовицы!.. Тогда живые, позавидуют мертвым.

О воины великодушные! Вы идете спасти отечество и навеки утвердить благие законы его;

вы любите тех, с которыми должны сражаться, но почто же ненавидят они величие Новаграда? Отразите их – и тогда с радостию примиримся с ними!

Грядите – не с миром, но с войною для мира! Доныне Бог любил нас;

доныне говорили народы: ”Кто против Бога и Великого Новаграда!” Он с вами: грядите!” Заиграли на трубах и литаврах. Мирослав вырвался из объятий Ксении. Марфа, возложив руки на юношу, сказала только: ”Исполни мою надежду”. Он сел на гордого коня, блеснул мечом – и войско двинулось, громко взывая: ”Кто против Бога и Великого Новаграда!” Знамена развевались, оружие гремело и сверкало, земля стонала от конского топота – и в облаках пыли сокрылись грозные тысячи. Жены новогородские не могли удержать слез своих;

но Ксения уже не плакала и с твердостию сказала матери: ”Отныне ты будешь моим примером!” Еще много жителей осталось в великом граде, но тишина, которая в нем царствует по отходе войска, скрывает число их. Торговая сторона41 опустела: уже иностранные гости не Они назывались Пятинами: Водскою, Обонежскою, Бежецкою, Деревскою, Шелонскою.

Так разделялись тогда армии. Большим полком назывался главный корпус, а стражею или сторожевым полком ариергард.

раскладывают там драгоценных своих товаров для прельщения глаз;

огромные хранилища, наполненные богатствами земли русской, затворены;

не видно никого на месте княжеском, где юноши любили славиться искусством и силою в разных играх богатырских, – и Новгород, шумный и воинственный за несколько дней пред тем, кажется великою обителию мирного благочестия. Все храмы отворены с утра до полуночи: священники не снимают риз, свечи не угасают пред образами, фимиам беспрестанно курится в кадилах и молебное пение не умолкает на крилосах;

народ толпится в церквах;

старцы и жены преклоняют колени. Робкое ожидание, страх и надежда волнуют сердца, и люди, встречаясь на стогнах, не видят друг друга… Так народ дерзко зовет к себе опасности издали;

но, видя их вблизи, бывает робок и малодушен! Одни чиновники кажутся спокойными – одна Марфа тверда душею, деятельна в совете, словоохотна на Великой площади среди граждан и весела с домашними. Юная Ксения не уступает матери в знаках наружного спокойствия, но только не может разлучиться с нею, укрепляясь в душе видом ее геройской твердости. Они вместе проводят дни и ночи. Ксения ходила с матерью даже в совет верховный.

Первый гонец Мирославов нашел их в саду;

Ксения поливала цветы, Марфа сидела под ветвями древнего дуба, в глубоком размышлении. Мирослав писал, что войско изъявляет жаркую ревность;

что все именитые витязи уверяют его в дружбе, и всех более Димитрий Сильный;

что Иоанн соединил полки свои с тверскими и приближается;

что славный воевода московский, Василий Образец, идет впереди, и что Холмский есть главный по князе начальник.– Второй гонец привез известие, что новогородцы разбили отряд Иоаннова войска и взяли в плен 50 московских дворян.– С третьим Мирослав написал только одно слово:

”Сражаемся”. Тут сердце Марфы наконец затрепетало: она спешила на Великую площадь, сама ударила в вечевый колокол, объявила гражданам о начале решительной битвы, стала на Вадимовом месте, устремила взор на московскую дорогу и казалась неподвижною. Солнце восходило… уже лучи его пылали, но еще не было никакого известия. Народ ожидал в глубоком молчании и смотрел на посадницу. Уже наступал вечер… и Марфа сказала: ”Я вижу облако пыли”. Все руки поднялись к небу… Марфа долго не говорила ни слова… Вдруг закрыв глаза, громко воскликнула: ”Мирослав убит! Иоанн победитель!” – и бросилась в объятия к несчастной Ксении.

КНИГА ТРЕТИЯ Марфа с высокого места Вадимова увидела рассеянные тысячи бегущих, и среди них колесницу, осененную знаменами: так издревле возили новогородцы тела убитых вождей своих… Безмолвие мужей и старцев в великом граде было ужаснее вопля жен малодушных… Скоро посадница ободрилась и велела отпереть врата Московские. Беглецы не смели явиться народу и скрывались в домах. Колесница медленно приближалась к Великой площади. Вокруг ее шли, потупив глаза в землю, – с горестию, но без стыда, – люди житые и воины чужеземные;

кровь запеклась на их оружии;

обломанные щиты, обрубленные шлемы показывали следы бесчисленных ударов неприятельских. Под сению знамен, над телом вождя, сидел Михаил Храбрый, бледный, окровавленный: ветер развевал его черные волосы и томная глава склонялась ко груди.

Колесница остановилась на Великой площади… Граждане обнимали воинов;

слезы текли из глаз их. Марфа подала руку Михаилу с видом сердечного дружелюбия;

он не мог идти;

чиновники взнесли его на железные ступени Вадимова места. Посадница открыла тело убитого Мирослава… на бледном лице его изображалось вечное спокойствие смерти… ”Счастливый Часть города, где жили купцы.

юноша!” – произнесла она тихим голосом и спешила внимать Храброму Михаилу. Ксения обливала слезами хладные уста своего друга, но сказала матери: ”Будь покойна: я дочь твоя!” На щитах посадили витязя, от ран ослабевшего, но он собрал изнуренные силы, поднял томную голову, оперся на меч свой и вещал твердым голосом: ”Народ и граждане! разбито воинство храброе, убит полководец великий. Небо лишило нас победы, – не славы!

На берегах Шелоны мы встретились с Иоанном. Его именем князь Холмский требовал тайного свидания с Мирославом. ”Увидимся на поле ратном!” – ответствовал гордый юноша – и стройно поставил воинство. Онежцы первые вступили в бой на высотах Шелонских: там Образец, славный воевода московский, принял их удары на щит свой… Мы шли в средине, тихо и в безмолвии. Мирослав впереди наблюдал движения и силу врагов. Воинство Иоанново было многочисленнее нашего;

необозримые ряды его теснились на равнине. Мы видели князя московского на белом коне;

видели, как он распоряжал легионы и блестящим мечом своим указывал на сердце новогородское, на хоругвь отечества, видели князя Холмского, с сильным отрядом идущего окружить нас… Мирослав повелел, и стража невская с Димитрием Сильным двинулись навстречу к нему. Вероломный!.. Еще онежцы и волховцы не могли занять бугров Шелонских: меч витязя Образца дымился их кровию. Мирослав, пылая нетерпением, летел туда на бурном коне своем;

мы взглянули – и знамена новогородские уже развевались на холмах – и волховцы на щитах своих подняли вверх тело убитого начальника московского. Тогда, воскликнув громогласно: ”Кто против Бога и Великого Новаграда?” – все ряды наши устремились в битву и сразились… На всей равнине затрещало оружие и кровь полилась рекою.

Я видал битвы, но никогда такой не видывал. Грудь русская была против груди русской, и витязи с обеих сторон хотели доказать, что они славяне. Взаимная злоба братии есть самая ужасная!..

Тысячи падали, но первые ряды казались целы и невредимы;

каждый пылал ревностию заступить место убитого и безжалостно попирал ногою труп своего брата, чтобы только отметить смерть его. Воины Иоанновы стояли твердынею непоколебимою;

новогородские стремились на них, как бурные волны. Одни сражались за честь, другие за честь и вольность: мы шли вперед!.. за полководцем нашим, который искал взором Иоанна. Князь московский был окружен знаменитыми витязями;

Мирослав рассек сию крепкую ограду – поднял руку – и медлил.

Сильный оруженосец. Иоаннов ударил его мечом в главу, и шлем распался на части;

он хотел повторить удар, но сам Иоанн закрыл Мирослава щитом своим. Опасность вождя удвоила наши силы – и скоро главная дружина московская замешалась. Новогородцы воскликнули победу, но в то же мгновение имя Иоанново гремело за нами… Мы с удивлением обратили взор: князь Холмский с тылу разил левое крыло новогородское… Димитрий изменил согражданам… не исполнил повелений вождя, завел стражу в непроходимые блата, не встретил врага и дал ему время окружить наше войско. Мирослав спешил ободрить изумленных шелонцев: он помог им только умереть великодушнее! Герой сражался без шлема, но всякий усердный воин новогородский служил ему щитом. Он увидел Димитрия среди московской дружины – последним ударом наказал изменника и пал от руки Холмского, но, падая на берегу Шелоны, бросил меч свой в быстрые воды ее…” Тут ослабел голос Михаила;

взор помрачился облаком;

бледные уста онемели;

меч выпал из руки его;

он затрепетал – взглянул на образ Вадимов и закрыл навеки глаза свои… Чиновники положили тело его на колесницу рядом с Мирославовым.

”Народ! – сказал Александр Знаменитый, старший из витязей, – благослови память Михаила! Он вышел из битвы с хоругвию отечества, с телом Мирослава, обагренный кровию бесчисленных врагов и собственною;

собрал остатки храбрых людей житых, дружины великодушных и в самом бедствии казался грозным Иоанну – враги видели нас еще не мертвых и стояли неподвижно. Радость победы изображалась на их лицах вместе с ужасом: они купили ее смертию славнейших московских витязей. Народ и чиновники! многие новогородцы погибли славно: радуйтесь! некоторые спаслися бегством: презирайте малодушных! Мы живы, но не стыдимся! Сочтите знаменитых граждан: их осталось менее половины;

все они легли вокруг хоругви отечества”.– ”Сочтите нас! – сказал начальник дружины великодушных, – из семисот чужеземных братии новогородских видите третию часть: все они легли вокруг Мирослава”.

”Убиты ли сыны мои?” – спросила Марфа с нетерпением. ”Оба” – ответствовал Александр Знаменитый42 с горестию. ”Хвала небу! – сказала посадница. – Отцы и матери новогородские! Теперь я могу утешать вас!.. Но прежде, о народ! будь строгим, неумолимым судиею и реши – судьбу мою! Унылое молчание царствует на Великой площади;

я вижу знаки отчаяния на многих лицах. Может быть, граждане сожалеют о том, что они не упали на колена пред Иоанном, когда Холмский объявил нам волю его властвовать в Новегороде;

может быть, тайно обвиняют меня, что я хотела оживить в сердцах гордость народную!.. Пусть говорят враги мои;

и если они докажут, что сердца новогородские не ответствуют моему сердцу, что любовь к свободе есть преступление для гражданки вольного отечества, то я не буду оправдываться, ибо славлюсь моею виною и с радостию кладу голову свою на плаху. Пошлите ее в дар Иоанну и смело требуйте его милости!..” ”Нет! нет! – воскликнул народ в живейшем усердии, – мы хотим умереть с тобою! Где враги твои? где друзья Иоанновы? Пусть говорят они: мы пошлем их головы к князю московскому!” Отцы, которые лишились детей в битве Шелонской, тронутые великодушием Марфы, целовали одежду ее и говорили: ”Прости нам! мы плакали!..” Слезы текли из глаз Марфы. ”Народ! – сказала она, – с такою душею ты еще не побежден Иоанном! Нет величия без опасностей и бедствия: небо искушает ими любимцев своих. Бывали тучи над великим градом, но отцы наши не опускали мечей, и мы родились свободными. Издревле счастие воинское славится превратностию. Новгород видал тела полководцев на лобном месте;

видал надменного врага пред стенами своими: кто ж входил в них доныне? одни друзья его. Народ великодушный! будь тверд и спокоен! Еще не все погибло: Борецкая жива и говорит с тобою!

Когда железные ступени престанут звучать под ногами моими;

когда взор твой в час решительный напрасно будет искать меня на Вадимовом месте;

когда в глубокую ночь погаснет лампада в моем высоком тереме и не будет уже для тебя знаком, что Марфа при свете ее мыслит о благе Новаграда: тогда, тогда скажи: ”Все погибло!..” Теперь, друзья сограждане! воздадим последнюю честь вождю Мирославу и витязю Михаилу! Чиновники ваши пекутся о безопасности града”. – Она дала знак рукою, и колесница тронулась. Чиновники и народ проводили ее до Софийского храма. Феофил с духовенством встретил их. Степенный посадник и тысячский положили тела во гробы.

Глубокая ночь наступила. Никто не мыслил успокоиться в великом граде. Чиновники поставили стражу и заключились в доме Ярослава для совета с Марфою. Граждане толпились на стогнах и боялись войти в домы свои – боялись вопля жен и матерей отчаянных. Утомленные воины не хотели отдохновения;

стояли пред Вадимовым местом, облокотясь на щиты свои, и говорили: ”Побежденные не отдыхают!” – Ксения молилась над телом Мирослава.

На заре утренней раздалось святое пение в Софийском храме. Гробы витязей были открыты. Марфа, Ксения, старец, родитель Михаилов, и воины с окровавленными знаменами окружали их. Горесть изображалась на лицах;

никто не дерзал стенать и плакать. Иосиф Делинский именем Новаграда положил во гробы хартию славы!..43 Их опустили в землю под веянием хоругви отечества. Посадница стала на могилу;

она держала в руке цветы и говорила:

”Честь и слава храбрым! стыд и поношение робким! Здесь лежат знаменитые витязи:

совершились их подвиги;

они успокоились в могиле и ничем уже не должны отечеству, но отечество должно им вечною благодарностию. О воины новогородские! кто из вас не позавидует сему жребию? Храбрые и малодушные умирают: блажен, о ком жалеют верные сограждане и чьею смертию они гордятся! Взгляните на сего старца, родителя Михайлова: согбенный летами и болезнями, бесчадный при конце жизни, он благодарит небо, ибо Новгород погребает великого сына его. Взгляните на сию вдовицу юную: брачное пение соединилось для нее с гимнами смерти, В летописях сказано, что сын ее Димитрий был взят в плен.

На сих хартиях (говорит автор) изображались славные дела усопшего.

но она тверда и великодушна, ибо ее супруг умер за отечество… Народ! если Всевышнему угодно сохранить бытие твое, если грозная туча рассеется над нами и солнце озарит еще торжество свободы в Новегороде, то сие место да будет для тебя священно! Жены знаменитые да украшают его цветами, как я теперь украшаю ими могилу любезнейшего из сынов моих (Марфа рассыпала цветы)… и витязя храброго, некогда врага Борецких;

но тень его примирилась со мною: мы оба любили отечество!.. Старцы, мужи и юноши, да славят здесь кончину героев и да клянут память изменника Димитрия!” – ”Клятва, вечная клятва его имени и роду!”44 – воскликнули все чиновники и граждане – и брат Димитрия упал мертвый в толпе народной – и супруга его отчаянная45 бросилась в шумную глубину Волхова.

Уже легионы Иоанновы приближались к великому граду и медленно окружали его: народ с высоких стен смотрел на их грозные движения. Уже белый шатер княжеский, златым шаром увенчанный, стоял пред вратами Московскими – и степенный тысячский отправился послом к Иоанну: новогородцы, готовые умереть за вольность, тайно желали сохранить ее миром. Марфа знала сердца народные, душу великого князя и спокойно ожидали его ответа. Тысячский возвратился с лицом печальным: она велела ему объявить всенародно успех посольства… ”Граждане! – сказал он, – ваши мудрые чиновники думали, что князь московский, хотя и победитель, но самою победою, трудною и случайною, уверенный в великодушии новогородском, может еще примириться с нами… Бояре ввели меня в шатер Иоанна… Вы знаете его величие: гордым взором и повелительным движением руки он требовал от меня знаков рабского унижения… ”Князь московский! – я вещал ему. – Новгород еще свободен! Он желает мира, не рабства. Ты видел, как мы умираем за вольность: хочешь ли еще напрасного кровопролития? Пощади своих витязей: отечеству русскому нужна сила их. Если казна твоя оскудела, если богатство новогородское прельщает тебя – возьми наши сокровища;

завтра принесем их в стан твой с радостию, ибо кровь сограждан нам драгоценнее злата;

но свобода и самой крови нам драгоценнее. Оставь нас только быть счастливыми под древними законами, и мы назовем тебя своим благотворителем;

скажем: ”Иоанн мог лишить нас верховного блага, и не сделал того;

хвала ему”. Но если не хочешь мира с людьми свободными, то знай, что совершенная победа над ними должна быть их истреблением: а мы еще дышим и владеем оружием;

знай, что ни ты, ни преемники твои не будут уверены в искренней покорности Новаграда, доколе древние стены его не опустеют или не примут в себя жителей, чуждых крови нашей!” – ”Покорность без условия или гибель мятежникам!” – ответствовал Иоанн и с гневом отвратил лицо свое. Я удалился”.

Марфа предвидела действие: народ в страшном озлоблении требовал полководца и битвы.

Александру Знаменитому вручили жезл начальства – и битвы началися… Дела славные и великие! Одни русские могли с обеих сторон так сражаться, могли так побеждать и быть побеждаемы. Опытность, хладнокровие мужества и число благоприятствовали Иоанну;

пылкая храбрость одушевляла новогородцев, удвояла силы их, заменяла опытность: юноши, самые отроки становились в ряды на место убитых мужей, и воины московские не чувствовали ослабления в ударах противников. С торжеством возглашалось имя великого князя;

иногда, хотя и редко, имя вольности и Марфы бывало также радостным кликом победителей (ибо вольность и Марфа одно знаменовали в великом граде). Часто Иоанн, видя славную гибель упорных новогородцев, восклицал горестно: ”Я лишаюсь в них достойных моего сердца подданных!” Бояре московские советовали ему удалиться от града, но великая душа его содрогалась от мысли уступить непокорным. ”Хотите ли (он с гневом ответствовал), хотите ли, чтобы я венец Мономаха положил к ногам мятежников?..” – и суровые муромцы, жители темных лесов, усердные владимирцы спешили к нему на вспоможение. Три раза обновлялась дружина княжеская, из храбрых дворян состоящая, и знамена ее (на которых изображались слова: ”С нами Бог и государь!”) дымились кровию.

Клятва, вечная клятва его имени – то есть проклятье.

Супруга его отчаянная – супруга, пришедшая в отчаяние.

Как Иоанн величием своим одушевлял легионы московские, так Марфа в Новегороде воспаляла умы и сердца. Народ, часто великодушный, нередко слабый, унывал духом, когда новые тысячи приходили в стан княжеский. ”Марфа! – говорил он, – кто наш союзник? кто поможет великому граду?!” – ”Небо, – ответствовала посадница, – влажная осень наступает;

блата, нас окружающие, скоро обратятся в необозримое море;

всплывут шатры Иоанновы, и войско его погибнет или удалится”. Луч надежды не угасал в сердцах, и новогородцы сражались.

Марфа стояла на стене, смотрела на битвы и держала в руке хоругвь отечества;

иногда, видя отступление новогородцев, она грозно восклицала и махом святой хоругви обращала воинов в битву. Ксения не разлучалась с нею и, видя падение витязей, думала: ”Так пал Мирослав любезный!” Казалось, что сия невинная, кроткая душа веселилась ужасами кровопролития – столь чудесно действие любви! Сии ужасы живо представляли ей кончину друга: Ксения всего более хотела и любила заниматься ею. Она знала Холмского по его оружию и доспехам, обагренным кровию Мирослава;

огненный взор ее звал все мечи, все удары новогородские на главу московского полководца, но железный щит его отражал удары, сокрушал мечи, и рука сильного витязя опускалась с тяжкими язвами и гибелию на смелых противников. Александр Знаменитый с веселием спешил на ратное поле, с видом горести возвращался;

он предвидел неминуемое бедствие отечества, искал только славной смерти и нашел ее среди московской дружины. С того времени одни храбрые юноши заступали место вождей новогородских, ибо юность всего отважнее. Никто из них не умирал без славного дела.

В одну ночь степенный посадник собрал знатнейших бояр на думу, – и при восходе солнца ударили в вечевый колокол. Граждане летели на Великую площадь, и все глаза устремились на Вадимово место: Марфа и Ксения вели на его железные ступени пустынника Феодосия.

Народ общим криком изъявил свое радостное удивление. Старец взирал на него дружелюбно, обнимал знатных чиновников и сказал, подняв руки к небу: ”Отечество любезное! приими снова в недра свои Феодосия!.. В счастливые дни твои я молился в пустыне;

но братья мои гибнут, и мне должно умереть с ними, да совершится клятвенный обет моей юности и рода Молинских!..” Иосиф Делинский, провождаемый тысячскими и боярами, несет златую цепь из Софийского храма, возлагает ее на старца и говорит ему: ”Будь еще посадником великого града! Исполни усердное желание верховного совета! С радостию уступаю тебе мое достоинство: я могу владеть оружием;

могу умереть в поле!.. Народ! объяви волю свою!..” – ”Да будет! да будет!” – громогласно ответствовали граждане – и Марфа сказала: ”О славное торжество любви к отечеству! Старец, которого Новгород уже давно оплакал, как мертвого, воскресает для его служения! Отшельник, который в тишине пустыни и земных страстей забыл уже все радости и скорби человека, вспомнил еще обязанность гражданина: оставляет мирную пристань и хочет делить с нами опасности времен бурных! Народ и граждане! можете ли отчаиваться? можете ли сомневаться в небесной благости, когда небо уступает нам своего избранного;

когда столетняя мудрость и добродетель будет председать в верховном совете? Возвратился Феодосий:

возвратится и благоденствие, которым вы некогда под его мудрым правлением наслаждались.

Тогда воспоминание минувших бедствий, искусивших твердость сердец новогородских, обратится в славу нашу, и мы будем тем счастливее: ибо слава есть счастие великих народов!” Делинский и Марфа убедили Феодосия торжественно явиться в великом граде;

они думали, что сия нечаянность сильно подействует на воображение народа, и не обманулись. Граждане лобызали руки старца, подобно детям, которые в отсутствие отца были несчастливы и надеются, что опытная мудрость его прекратит беды их. Долговременное уединение и святая жизнь напечатлели на лице Феодосия неизъяснимое величие;

но он мог служить отечеству только усердными обетами чистой души своей – и бесполезными, ибо суды Вышнего непременны!

Новый посадник, следуя древнему обыкновению, должен был угостить народ: Марфа приготовила великолепное пиршество, и граждане еще дерзнули веселиться! еще дух братства оживил сердца! Они веселились на могилах, ибо каждый из них уже оплакал родителя, сына или брата, убитых на Шелоне и во время осады кровопролитной. Сие минутное, счастливое забвение было последним благодеянием судьбы для новогородцев.

Скоро открылось новое бедствие;

скоро в великом граде, лишенном всякого сообщения с его областями хлебородными, житницы народные, знаменитых граждан и гостей чужеземных опустели. Еще несколько времени усердие к отечеству терпеливо сносило недостаток: народ едва питался и молчал. Осень наступала, ясная и тихая. Граждане всякое утро спешили на высокие стены и видели шатры московские, блеск оружия, грозные ряды воинов;

всё еще думали, что Иоанн удалится, и малейшее движение в его стане казалось им верным знаком отступления… Так надежда возрастает иногда с бедствием, подобно светильнику, который, готовясь угаснуть, расширяет пламя свое… Марфа страдала во глубине души, но еще являлась народу в виде спокойного величия, окруженная символами изобилия и дарами земными: когда ходила по стогнам, многочисленные слуги носили за нею корзины с хлебами;

она раздавала их, встречая бледные, изнуренные лица, – и народ еще благословлял ее великодушие. Чиновники день и ночь были в собрании… Уже некоторые из них молчанием изъявляли, что они не одобряют упорства посадницы и Делинского;

некоторые даже советовали войти в переговоры с Иоанном, но Делинский грозно подымал руку, столетний Феодосий седыми власами отирал слезы свои, Марфа вступала в храмину совета, и все снова казались твердыми. Граждане, гонимые тоскою из домов своих, нередко видали пo ночам, при свете луны, старца Феодосия, стоящего на коленах пред храмом Софийским;

юная Ксения вместе с ним молилась;

но мать ее, во время тишины и мрака, любила уединяться на кладбище Борецких, окруженном древними соснами: там, облокотясь на могилу супруга, она сидела в глубокой задумчивости, беседовала с его тению и давала ему отчет в делах своих.

Наконец ужасы глада сильно обнаружились, и страшный вопль, предвестник мятежа, раздался на стогнах. Несчастные матери взывали: ”Грудь наша иссохла;

она уже не питает младенцев!” Добрые сыны новогородские восклицали: ”Мы готовы умереть, но не можем видеть лютой смерти отцов наших!” Борецкая спешила на Вадимово место, указывала на бледное лице свое, говорила, что она разделяет нужду с братьями новогородскими и что великодушное терпение есть должность их… В первый раз народ не хотел уже внимать словам ее, не хотел умолкнуть;

с изнурением телесных сил и самая душа его ослабела;

казалось, что все погасло в ней и только одно чувство глада терзало несчастных. Враги посадницы дерзали называть ее жестокою, честолюбивою, бесчеловечною… Она содрогнулась… Тайные друзья Иоанновы кричали пред домом Ярославовым: ”Лучше служить князю московскому, нежели Борецкой;

он возвратит изобилие Новуграду: она хочет обратить его в могилу!..” Марфа, гордая, величавая, вдруг упадает на колена, поднимает руки и смиренно молит народ выслушать ее… Граждане, пораженные сим великодушным унижением, безмолвствуют… ”В последний раз, – вещает она, – в последний раз заклинаю вас быть твердыми еще несколько дней! Отчаяние да будет нашею силою! Оно есть последняя надежда героев. Мы еще сразимся с Иоанном и небо да решит судьбу нашу!..” Все воины в одно мгновение обнажили мечи свои, взывая: ”Идем, идем сражаться!” Друзья Иоанновы и враги посадницы умолкли. Многие из граждан прослезились;

многие сами упали на колена пред Марфою, называли ее материю новогородскою и снова клялись умереть великодушно. Сия минута была еще минутою торжества сей гордой жены.

Врата Московские отворились;

воины спешили в поле: она вручила хоругвь отечества Делинскому, который обнял своего друга и, сказав: ”Прости навеки!” – удалился.

Войско Иоанново встретило новогородцев… Битва продолжалась три часа;

она была чудесным усилием храбрости… но Марфа увидела наконец хоругвь отечества в руках Иоаннова оруженосца, знамя дружины великодушных в руках Холмского;

увидела поражение своих;

воскликнула: ”Совершилось!”, прижала любезную дочь к сердцу, взглянула на лобное место, на образ Вадимов – и тихими шагами пошла в дом свой, опираясь на плечо Ксении.

Никогда не казалась она величественнее и спокойнее.

Делинский погиб в сражении;

остатки воинства едва спаслися. Граждане, чиновники хотели видеть Марфу, и широкий двор ее наполнился толпами людей;

она растворила окно, сказала:

”Делайте, что хотите!” – и закрыла его. Феодосий, по требованию народа, отправил послов к Иоанну: Новгород отдавал ему все свои богатства, уступал наконец все области, желая единственно сохранить собственное внутреннее правление. Князь московский ответствовал:

”Государь милует, но не приемлет условий”. Феодосий в глубокую ночь, при свете факелов, объявил гражданам решительный ответ великого князя… Взор их невольно искал Марфы;

невольно устремился на высокий терем ее: там угасла ночная лампада! Они вспомнили слова посадницы… Несколько времени царствовало горестное молчание. Никто не хотел первый изъявить согласия на требование Иоанна;

наконец друзья его ободрились и сказали: ”Бог покоряет нас князю московскому;

он будет отцом Новаграда”. Народ пристал к ним и молил старца быть его ходатаем. Граждане в сию последнюю ночь власти народной не смыкали глаз своих, сидели на Великой площади, ходили по стогнам, нарочно приближались к вратам, где стояла воинская стража, и на вопрос ее: ”Кто они?” – еще с тайным удовольствием ответствовали: ”Вольные люди новогородские!” Везде было движение;

огни не угасали в домах, только в жилище Борецких все казалось мертвым.

Солнце восходило, и лучи его озарили Иоанна, сидящего на троне под хоругвию новогородскою, среди воинского стана, полководцев и бояр московских;

взор его сиял величием и радостию. Феодосий медленно приближался к трону;

за ним шли все чиновники великого града. Посадник стал на колена и вручил князю серебряные ключи от врат Московских – тысячские преломили жезлы свои, и старосты пяти Концов новогородских положили секиры к ногам Иоанновым. Слезы лились из очей Феодосия. ”Государь Новаграда!” – сказал он – и все бояре московские радостно воскликнули: ”Да здравствует великий князь всея России и Новаграда!..” – ”Государь! – продолжал старец, – судьба наша в руках твоих. Отныне воля самовластителя будет для нас единственным законом. Если мы, рожденные под иными уставами, кажемся тебе виновными, да падут наши головы! Все чиновники, все граждане виновны, ибо все любили свободу. Если простишь нас, то будем верными подданными, ибо сердца русские не знают измены, и клятва их надежна. Твори, что угодно владыке самодержавному!..” Иоанн дал знак рукою, и Холмский поднял Феодосия. ”Суд мой есть правосудие и милость! – вещал он. – Милость всем чиновникам и народу…” – ”Милость! милость!” – воскликнули бояре московские.

”Милость! милость!” – радостно повторяло все войско: казалось, что она ему была объявлена – столь добродушны русские! Одни чиновники новогородские стояли в мрачном безмолвии, потупив глаза в землю. ”Бог судил меня с новогородцами, – сказал Иоанн, – кого наказал он, того милую! Идите: да узнает народ, что Иоанн желает быть отцом его!” Он дал тайное повеление Холмскому, который, взяв с собою отряд воинов, занял врата Московские и принял начальство над градом: окрестные селения спешили доставить изобилие его изнуренным жителям.

Друзья Борецких хотели видеть Марфу: она и дочь ее сидели в тереме за рукодельем… ”Не бойся мести Иоанновой, – сказали друзья, – он всех прощает…” Марфа ответствовала им гордою улыбкою – и в сие мгновение застучало оружие в доме ее. Холмский входит, ставит воинов у дверей и велит боярам новогородским удалиться. Марфа, не изменяясь в лице, дружелюбно подала им руку и сказала: ”Видите, что князь московский уважает Борецкую: он считает ее врагом опасным! Простите!.. Вам еще можно жить…” Бояре удалились. Холмский с угрозами начал ее допрашивать о мнимых тайных связях с Литвою;

посадница молчала и спокойно шила золотом. Видя непреклонную твердость ее, он смягчил голос и сказал: ”Марфа!

Государь поверит одному слову твоему…” – ”Вот оно, – ответствовала посадница, – пусть Иоанн велит умертвить меня и тогда может не страшиться ни Литвы, ни Казимира, ни самого Новаграда!..” Князь, благородный сердцем, вышел, удивляясь ее великодушию. Граждане толпились вокруг дома Борецких: напрасно воины хотели удалить их;

но вдруг раздался звон колокольный во всех пяти Концах, и народ, всегда любопытный, забыл на время судьбу Марфы:

он спешил навстречу к Иоанну, который с величием и торжеством въезжал в Новгород под сению хоругви отечества, среди легионов многочисленных, в венце Мономаха и с мечом в руке.

Марфа, заключенная в доме своем, услышала звон колокольный и громкие восклицания:

”Да здравствует государь всея России и Великого Новаграда!..” – ”Давно ли, – сказала она милой дочери, которая, положив голову на грудь ее, с нежным умилением смотрела ей в глаза, – давно ли сей народ славил Марфу и вольность? Теперь он увидит кровь мою и не покажет слез своих;

иногда с горестию будет воспоминать меня, но происшествия новые скоро займут всю душу его, и только слабые, хладные следы бытия моего останутся в преданиях суетного любопытства!.. И геройство пылает огнем дел великих, жертвует драгоценным спокойствием и всеми милыми радостями жизни… кому? – неблагодарным! Я могла бы наслаждаться счастием семейственным, удовольствиями доброй матери, богатством, благотворением, всеобщею любовию, почтением людей и – самою нежною горестию о великом отце твоем, но я все принесла в жертву свободе моего народа: самую чувствительность женского сердца – и хотела ужасов войны;

самую нежность матери, и не могла плакать о смерти сынов моих… (Тут в первый раз глаза Марфы наполнились слезами раскаяния…) Прости мне, тень великодушного супруга!

Сие движение было последним гласом женской слабости. Я клялась заступить твое место в отечестве и конечно исполнила клятву свою, ибо князь московский считает меня достойною погибнуть вместе с вольностию новогородскою! Ты позавидовал бы моей доле, если бы еще дышал для отечества;

самая неблагодарность народа возвысила бы в глазах твоих цену великодушной жертвы: награда признательности уменьшает ее… Теперь я спокойно ожидаю смерти!.. Знаю Иоанна;

он знает Марфу и должен одним ударом сразить гордость новогородскую: кто дерзнет восстать против монарха, который наказал Борецкую?.. Герои древности, побеждаемые силою и счастием, лишали себя жизни;

бесстрашные боялись казни;

я не боюсь ее. Небо должно располагать жизнию и смертию людей: человек волен только в своих делах и чувствах”. Ксения слушала мать свою и разумела слова ее.

Иоанн пред храмом Софийским сошел с коня: Феофил и духовенство встретили его со крестами. Сей великий государь принес жертву моления и благодарности Всевышнему. Все славные воеводы московские, преклонив колена, слезами изъявляли радость свою. – Иоанн в доме Ярослава угостил роскошною трапезою знатнейших бояр новогородских и державною рукою своею сыпал злато на беднейших граждан, которые искренно и добросердечно славили его благотворительность. Не грозный чужеземный завоеватель, но великий государь русский победил русских: любовь отца монарха сияла в очах его.

Ввечеру многочисленные стражи явились на стогнах и повелели гражданам удалиться, но любопытные украдкою выходили из домов и видели в глубокую полночь Иоанна и Холмского, в тишине идущих к Софийскому храму;

два воина освещали их путь факелом, остановились в ограде, и великий князь наклонился на могилу юного Мирослава;

казалось, что он изъявлял горесть и с жаром упрекал Холмского смертию сего храброго витязя… Новогородцы вспомнили тогда, что государь щитом своим отразил меч оруженосца, хотевшего умертвить Мирослава;

удивлялись и никогда не могли сведать тайны Иоаннова благоволения к юноше. Сии любопытные приведены были в ужас другим зрелищем: они видели множество пламенников на Великой площади, слышали стук секир – и высокий эшафот явился пред домом Ярослава.

Новогородцы думали, что Иоанн нарушит слово и что гнев его поразит всех именитых граждан.

На рассвете загремели воинские бубны. Все легионы московские были в движении, и Холмский с обнаженным мечом скакал по стогнам. Народ трепетал, но собирался на Великой площади узнать судьбу свою. Там, на эшафоте, лежала секира. От Конца Славянского до места Вадимова стояли воины с блестящим оружием и с грозным видом;

воеводы сидели на конях пред своими дружинами. Наконец железные запоры упали, и врата Борецких растворились:

выходит Марфа в златой одежде и в белом покрывале. Старец Феодосий несет образ пред нею.

Бледная, но твердая Ксения ведет ее за руку. Копья и мечи окружают их. Не видно лица Марфы;

но так величаво ходила она всегда по стогнам, когда чиновники ожидали ее в совете или граждане на вече. Народ и воины соблюдали мертвое безмолвие;

ужасная тишина царствовала;

посадница остановилась пред домом Ярослава. Феодосий благословил ее. Она хотела обнять дочь свою, но Ксения упала;

Марфа положила руку на сердце ее – знаком изъявила удовольствие и спешила на высокий эшафот – сорвала покрывало с головы своей: казалась томною, но спокойною – с любопытством посмотрела на лобное место (где разбитый образ Вадимов лежал во прахе) – взглянула на мрачное, облаками покрытое небо – с величественным унынием опустила взор свой на граждан… приближалась к орудию смерти и громко сказала народу: ”Подданные Иоанна!

умираю гражданкою новогородскою!..” Не стало Марфы… Многие невольно воскликнули от ужаса;

другие закрыли глаза рукою. Тело посадницы одели черным покровом… Ударили в бубны – и Холмский, держа в руке хартию, стал на бывшем Вадимовом месте. Бубны умолкли… Он снял пернатый шлем с головы своей и читал громогласно следующее: ”Слава правосудию государя! Так гибнут виновники мятежа и кровопролития! Народ и бояре! не ужасайтесь: Иоанн не нарушит слова;

на вас милующая десница его. Кровь Борецкой примиряет вражду единоплеменных;

одна жертва, необходимая для вашего спокойствия, навеки утверждает сей союз неразрывный. Отныне предадим забвению все минувшие бедствия;

отныне вся земля русская будет вашим любезным отечеством, а государь великий отцом и главою. Народ! не вольность, часто гибельная, но благоустройство, правосудие и безопасность суть три столпа гражданского счастия: Иоанн обещает их вам пред лицем Бога всемогущего…” Тут князь московский явился на высоком крыльце Ярославова дому, безоружен и с главою открытою: он взирал на граждан с любовию и положил руку на сердце. Холмский читал далее:

”Обещает России славу и благоденствие;

клянется своим и всех его преемников именем, что польза народная во веки веков будет любезна и священна самодержцам российским – или да накажет Бог клятвопреступника! да исчезнет род его, и новое, небом благословенное поколение да властвует на троне ко счастию людей!” Холмский надел шлем. Легионы княжеские взывали: ”Слава и долголетие Иоанну!” Народ еще безмолвствовал. Заиграли на трубах – и в единое мгновение высокий эшафот разрушился.

На месте его возвеялось белое знамя Иоанново, и граждане наконец воскликнули: ”Слава государю российскому!” Старец Феодосий снова удалился в пустыню и там, на берегу великого озера Ильменя, погреб тело Марфы и Ксении. Гости чужеземные вырыли для них могилу и на гробе изобразили буквы, которых смысл доныне остается тайною. Из семисот немецких граждан только пятьдесят человек пережили осаду новогородскую: они немедленно удалились во свои земли. Вечевый колокол был снят с древней башни и отвезен в Москву;

народ и некоторые знаменитые граждане далеко провожали его. Они шли за ним с безмолвною горестию и слезами, как нежные дети за гробом отца своего.

Род Иоаннов пресекся, и благословенная фамилия Романовых царствует.

БЕДНАЯ ЛИЗА Может быть, никто из живущих в Москве не знает так хорошо окрестностей города сего, как я, потому что никто чаще моего не бывает в поле, никто более моего не бродит пешком, без плана, без цели — куда глаза глядят — по лугам и рощам, по холмам и равнинам. Всякое лето нахожу новые приятные места или в старых новые красоты. Но всего приятнее для меня то место, на котором возвышаются мрачные, готические башни Симонова монастыря. Стоя на сей горе, видишь на правой стороне почти всю Москву, сию ужасную громаду домов и церквей, которая представляется глазам в образе величественного амфитеатра: великолепная картина, особливо когда светит на нее солнце, когда вечерние лучи его пылают на бесчисленных златых куполах, на бесчисленных крестах, к небу возносящихся! Внизу расстилаются тучные, густо зеленые цветущие луга, а за ними, по желтым пескам, течет светлая река, волнуемая легкими веслами рыбачьих лодок или шумящая под рулем грузных стругов, которые плывут от плодоноснейших стран Российской империи и наделяют алчную Москву хлебом.

На другой стороне реки видна дубовая роща, подле которой пасутся многочисленные стада;

там молодые пастухи, сидя под тению дерев, поют простые, унылые песни и сокращают тем летние дни, столь для них единообразные. Подалее, в густой зелени древних вязов, блистает златоглавый Данилов монастырь;

еще далее, почти на краю горизонта, синеются Воробьевы горы. На левой же стороне видны обширные, хлебом покрытые поля, лесочки, три или четыре деревеньки и вдали село Коломенское с высоким дворцом своим.

Часто прихожу на сие место и почти всегда встречаю там весну;

туда же прихожу и в мрачные дни осени горевать вместе с природою. Страшно воют ветры в стенах опустевшего монастыря, между гробов, заросших высокою травою, и в темных переходах келий. Там, опершись на развалинах гробных камней, внимаю глухому стону времен, бездною минувшего поглощенных, — стону, от которого сердце мое содрогается и трепещет. Иногда вхожу в келий и представляю себе тех, которые в них жили, — печальные картины! Здесь вижу седого старца, преклонившего колена перед распятием и молящегося о скором разрешении земных оков своих, ибо все удовольствия исчезли для него в жизни, все чувства его умерли, кроме чувства болезни и слабости. Там юный монах — с бледным лицом, с томным взором — смотрит в поле сквозь решетку окна, видит веселых птичек, свободно плавающих в море воздуха, видит — и проливает горькие слезы из глаз своих. Он томится, вянет, сохнет — и унылый звон колокола возвещает мне безвременную смерть его. Иногда на вратах храма рассматриваю изображение чудес, в сем монастыре случившихся, там рыбы падают с неба для насыщения жителей монастыря, осажденного многочисленными врагами;

тут образ богоматери обращает неприятелей в бегство.

Все сие обновляет в моей памяти историю нашего отечества — печальную историю тех времен, когда свирепые татары и литовцы огнем и мечом опустошали окрестности российской столицы и когда несчастная Москва, как беззащитная вдовица, от одного Бога ожидала помощи в лютых своих бедствиях.

Но всего чаще привлекает меня к стенам Симонова монастыря воспоминание о плачевной судьбе Лизы, бедной Лизы. Ах! Я люблю те предметы, которые трогают мое сердце и заставляют меня проливать слезы нежной скорби!

Саженях в семидесяти от монастырской стены, подле березовой рощицы, среди зеленого луга, стоит пустая хижина, без дверей, без окончин, без полу;

кровля давно сгнила и обвалилась.

В этой хижине лет за тридцать перед сим жила прекрасная, любезная Лиза с старушкою, матерью своею.

Отец Лизин был довольно зажиточный поселянин, потому что он любил работу, пахал хорошо землю и вел всегда трезвую жизнь. Но скоро по смерти его жена и дочь обедняли.

Ленивая рука наемника худо обрабатывала поле, и хлеб перестал хорошо родиться. Они принуждены были отдать свою землю внаем, и за весьма небольшие деньги. К тому же бедная вдова, почти беспрестанно проливая слезы о смерти мужа своего — ибо и крестьянки любить умеют! — день ото дня становилась слабее и совсем не могла работать. Одна Лиза, которая осталась после отца пятнадцати лет, — одна Лиза, не щадя своей нежной молодости, не щадя редкой красоты своей, трудилась день и ночь — ткала холсты, вязала чулки, весною рвала цветы, а летом брала ягоды — и продавала их в Москве. Чувствительная, добрая старушка, видя неутомимость дочери, часто прижимала ее к слабо биющемуся сердцу, называла божескою милостию, кормилицею, отрадою старости своей и молила Бога, чтобы он наградил ее за все то, что она делает для матери.

„Бог дал мне руки, чтобы работать — говорила Лиза, — ты кормила меня своею грудью и ходила за мною, когда я была ребенком, теперь пришла моя очередь ходить за тобою.

Перестань только крушиться, перестань плакать, слезы наши не оживят батюшки“.

Но часто нежная Лиза не могла удержать собственных слез своих — ах! она помнила, что у нее был отец и что его не стало, но для успокоения матери старалась таить печаль сердца своего и казаться покойною и веселою. „На том свете, любезная Лиза,— отвечала горестная старушка, — на том свете перестану я плакать. Там, сказывают, будут все веселы;

я, верно, весела буду, когда увижу отца твоего. Только теперь не хочу умереть — что с тобою без меня будет? На кого тебя покинуть? Нет, дай Бог прежде пристроить тебя к месту! Может быть, скоро сыщется добрый человек. Тогда, благословя вас, милых детей моих, перекрещусь и спокойно лягу в сырую землю“.

Прошло два года после смерти отца Лизина. Луга покрылись цветами, и Лиза пришла в Москву с ландышами. Молодой, хорошо одетый человек, приятного вида, встретился ей на улице. Она показала ему цветы — и закраснелась. „Ты продаешь их, девушка?“ — спросил он с улыбкою. „Продаю“, — отвечала она. „А что тебе надобно?“ — „Пять копеек? „. — „Это слишком дешево. Вот тебе рубль“. Лиза удивилась, осмелилась взглянуть на молодого человека, — еще более заскраснелась и, потупив глаза в землю, сказала ему, что она не возьмет рубля. „Для чего же?“ — „Мне не надобно лишнего“. — „Я думаю, что прекрасные ландыши, сорванные руками прекрасной девушки, стоят рубля. Когда же ты не берешь его, вот тебе пять копеек. Я хотел бы всегда покупать у тебя цветы;

хотел бы, чтоб ты рвала их только для меня“.

Лиза отдала цветы, взяла пять копеек, поклонилась и хотела идти, но незнакомец остановил ее за руку;

„Куда же ты пойдешь, девушка?“ — „Домой.“ — „А где дом твой?“ Лиза сказала, где она живет, сказала и пошла. Молодой человек не хотел удерживать ее, может быть для того, что мимоходящие начали останавливаться и, смотря на них, коварно усмехались.

Лиза, пришедши домой, рассказала матери, что с нею случилось. „Ты хорошо сделала, что не взяла рубля. Может быть, это был какой—нибудь дурной человек...“ — „Ах нет, матушка!

Я этого не думаю.“ У него такое доброе лицо;

такой голос...“ — „Однако ж, Лиза, лучше кормиться трудами своими и ничего не брать даром. Ты еще не знаешь, друг мой, как злые люди могут обидеть бедную девушку! У меня всегда сердце бывает не на своем месте, когда ты ходишь в город;

я всегда ставлю свечу перед образ и молю господа Бога, чтобы он сохранил тебя от всякой беды и напасти“. У Лизы навернулись на глазах слезы;

она поцеловала мать свою.

На другой день нарвала Лиза самых лучших ландышей и опять пошла с ними в город.

Глаза ее тихонько чего то искали.

Многие хотели у нее купить цветы, но она отвечала, что они непродажные, и смотрела то в ту, то в другую сторону. Наступил вечер, надлежало возвратиться домой, и цветы были брошены в Москву реку. „Никто не владей вами!“ — сказала Лиза, чувствуя какую то грусть в сердце своем.

На другой день ввечеру сидела она под окном, пряла и тихим голосом пела жалобные песни, но вдруг вскочила и закричала: „Ах!..“ Молодой незнакомец стоял под окном.

„Что с тобой сделалось?“ — спросила испугавшаяся мать, которая подле нее сидела.

„Ничего матушка, — отвечала Лиза робким голосом, — я только его увидела“. — „Кого?“ — „Того господина, который купил у меня цветы“. Старуха выглянула в окно.

Молодой человек поклонился ей так учтиво, с таким приятным видом, что она не могла подумать об нем ничего, кроме хорошего. „Здравствуй, добрая старушка! — сказал он. — Я очень устал;

нет ли у тебя свежего молока?“ Услужливая Лиза, не дождавшись ответа от матери своей — может быть, для того, что она его знала наперед, — побежала на погреб — принесла чистую кринку, покрытую чистым деревянным кружком, — схватила стакан, вымыла, вытерла его белым полотенцем, налила и подала в окно, но сама смотрела в землю. Незнакомец выпил — и нектар из рук Гебы не мог бы показаться ему вкуснее. Всякий догадается, что он после того благодарил Лизу, и благодарил не столько словами, сколько взорами.

Между тем добродушная старушка успела рассказать ему о своем горе и утешении — о смерти мужа и о милых свойствах дочери своей, об ее трудолюбии и нежности, и проч. и проч.

Он слушал ее со вниманием, но глаза его были — нужно ли сказывать где? И Лиза, робкая Лиза посматривала изредка на молодого человека;

но не так скоро молния блестит и в облаке исчезает, как быстро голубые глаза ее обращались к земле, встречаясь с его взором. — „Мне хотелось бы, — сказал он матери, — чтобы дочь твоя никому, кроме меня, не продавала своей работы. Таким образом, ей незачем будет часто ходить в город, и ты не принуждена будешь с нею расставаться. Я сам по временам могу заходить к вам“. Тут в глазах Лизиных блеснула радость, которую она тщетно сокрыть хотела;

щеки ее пылали, как заря в ясный летний вечер;

она смотрела на левый рукав свой и щипала его правою рукою. Старушка с охотою приняла сие предложение, не подозревая в нем никакого худого намерения, и уверяла незнакомца, что полотно, вытканное Лизой, и чулки, вывязанные Лизой, бывают отменно хороши и носятся долее всяких других.

Становилось темно, и молодой человек хотел уже идти. „Да как же нам называть тебя, добрый, ласковый барин?“ — спросила старуха. „Меня зовут Эрастом“, — отвечал он.

„Эрастом, — сказала тихонько Лиза,— Эpaстом!“ Она раз пять повторила сие имя, как будто бы стараясь затвердить его. Эраст простился с ними до свидания и пошел. Лиза провожала его глазами, а мать сидела в задумчивости и, взяв за руку дочь свою, сказала ей: „Ах, Лиза! Как он хорош и добр! если бы жених твой был таков!“ Все Лизино сердце затрепетало. „Матушка!

Матушка! Как этому статься? Он барин, а между крестьянами...“ — Лиза не договорила речи своей.

Теперь читатель должен знать, что сей молодой человек, сей Эраст был довольно богатый дворянин, с изрядным разумом и добрым сердцем, добрым от природы, но слабым и ветреным.

Он вел рассеянную жизнь, думал только о своем удовольствии, искал его в светских забавах, но часто не находил: скучал и жаловался на судьбу свою. Красота Лизы при первой встрече сделала впечатление в его сердце. Он читывал романы, идиллии, имел довольно живое воображение и часто переселялся мысленно в те времена (бывшие или не бывшие), в которые, если верить стихотворцам, все люди беспечно гуляли по лугам, купались в чистых источниках, целовались, как горлицы, отдыхали под розами и миртами и в счастливой праздности все дни свои провождали. Ему казалось, что он нашел в Лизе то, чего сердце его давно искало. „Натуpa призывает меня в свои объятия, к чистым своим радостям“, — думал он и решился — по крайней мере на время — оставить большой свет.

Обратимся к Лизе. Наступила ночь — мать благословила дочь свою и пожелала ей кроткого сна, но на сей раз желание ее не исполнилось;

Лиза спала очень худо. Новый гость души ее, образ Эрастов, столь живо ей представлялся, что она почти всякую минуту просыпалась, просыпалась и вздыхала. Еще до восхождения солнечного Лиза встала, сошла на берег Москвы реки, села на траве и подгорюнившись, смотрела на белые туманы, которые волновались в воздухе и, подымаясь вверх, оставляли блестящие капли на зеленом покрове натуры. Везде царствовала тишина. Но скоро восходящее светило дня пробудило все творение;

рощи, кусточки оживились, птички вспорхнули и запели, цветы подняли свои головки, чтобы напиться животворными лучами света. Но Лиза все еще сидела подгорюнившись. Ах, Лиза, Лиза! Что с тобою сделалось? До сего времени, просыпаясь вместе с птичками, ты вместе с ними веселилась утром, и чистая, радостная душа светилась в глазах твоих, подобно как солнце светится в каплях росы небесной;

но теперь ты задумчива, и общая радость природы чужда твоему сердцу. Между тем молодой пастух по берегу реки гнал стадо играя на свирели. Лиза устремила на него взор свой и думала: „Если бы тот, кто занимает теперь мысли мои, рожден был простым крестьянином, пастухом, — и если бы он теперь мимо меня гнал стадо свое;

ах! я поклонилась бы ему с улыбкою и сказала бы приветливо: „Здравствуй, любезный пастушок!

Куда гонишь ты стадо свое? И здесь растет зеленая трава для овец твоих, и здесь алеют цветы, из которых можно сплести венок для шляпы твоей“. Он взглянул бы на меня с видом ласковым — взял бы, может быть, руку мою... Мечта!“ Пастух, играя на свирели, прошел мимо и с пестрым стадом своим скрылся за ближним холмом.

Вдруг Лиза услышала шум весел — взглянула на реку и увидела лодку, а в лодке — Эраста.

Все жилки в ней забились, и, конечно, не от страха. Она встала, хотела идти, но не могла.

Эраст выскочил на берег, подошел к Лизе и — мечта ее отчасти исполнилась: ибо он взглянул на нее с видом ласковым, взял ее за руку... А Лиза, Лиза стояла с потупленным взором с огненными щеками, с трепещущим сердцем — не могла отнять у него руки, не могла отворотиться, когда он приближался к ней с розовыми губами своими... Ах! Он поцеловал ее, поцеловал с таким жаром, что вся вселенная показалась ей в огне горящею! „Милая Лиза! — сказал Эраст, — Милая Лиза! Я люблю тебя!“, и сии слова отозвались во глубине души ее, как небесная, восхитительнная, музыка;

она едва смела верить ушам своим и...

Нo я бросаю кисть. Скажу только, что в сию минуту восторга исчезла Лизина робость — Эраст узнал, что он любим, любим страстно новым, чистым, открытым сердцем.

Они сидели на траве, и так, что между ними оставалось не много места, — смотрели друг другу в глаза, говорили друг другу: „Люби меня!“ и два часа показались им мигом. Наконец Лиза вспомнила, что мать ее может об ней беспокоиться. Надлежало расстаться. „Ах, Эраст!

— сказала она. — Всегда ли ты будешь любить меня?“ — „Всегда, милая Лиза, всегда! „ — отвечал он. „И ты можешь мне дать в этом клятву?“ — „Могу, любезная Лиза, могу!“ — „Нет! Мне не надобно клятвы. Я верю тебе, Эраст, верю. Ужели ты обманешь бедную Лизу?

Ведь этому нельзя быть?“ — „Нельзя, нельзя, милая Лиза!“ — „Как я счастлива, и как обрадуется матушка, когда узнает, что ты меня любишь!“ — „Ах нет, Лиза! Ей не надобно ничего сказывать.“ — „Для чего же?“ — „Старые люди бывают подозрительны. Она вообразит себе что нибудь худое“, — „Нельзя статься“. — „ Однако ж прошу тебя не говорить ей об этом ни слова.“ — „Хорошо: надобно тебя послушаться, хотя мне и не хотелось бы ничего таить от нее“.

Они простились, поцеловались в последний раз и обещались всякий день ввечеру видеться или на берегу реки, или в березовой роще, или где нибудь близ Лизиной хижины, только верно, непременно видеться. Лиза пошла, но глаза ее сто раз обращались на Эраста, который все еще стоял на берегу и смотрел вслед за нею.

Лиза возвратилась в хижину свою совсем не в таком расположении, в каком из нее вышла.

На лице и во всех ее движениях обнаруживалась сердечная радость. „Он меня любит!“ — думала она и восхищалась сею мыслию. „Ах, матушка! — сказала Лиза матери своей, которая лишь только проснулась, — Ах, матушка! Какое прекрасное утро! Как все весело в поле!

Никогда жаворонки так хорошо не певали, никогда солнце так светло не сияло, никогда цветы так приятно не пахли!“ Старушка, подпираясь клюкою, вышла на луг, чтобы насладиться утром, которое Лиза такими прелестными красками описывала. Оно в самом деле показалось ей отменно приятным;

любезная дочь весельем своим развеселяла для нее всю натуру. „Ах, Лиза!

— говорила она. — Как все хорошо у господа Бога! Шестой десяток доживаю на свете, а все еще не могу наглядеться на дела господни, не могу наглядеться на чистое небо, похожее на высокий шатер, и на землю, которая всякий год новою травою и новыми цветами покрывается.

Надобно, чтобы царь небесный очень любил человека, когда он так хорошо убрал для него здешний свет. Ах, Лиза! Кто бы захотел умереть, если бы иногда не было нам горя?.. Видно, так надобно, может быть, мы забыли бы душу свою, если бы из глаз наших никогда слезы не капали „. А Лиза думала — „Ах! Я скорое забуду душу свою, нежели милого моего друга!

После сего Эраст и Лиза, боясь не сдержать слова своего, всякий вечер виделись (тогда, как Лизина мать ложилась спать) или на берегу реки, или в березовой роще, но всего чаще под тению столетних дубов (саженях в осьмидесяти от хижины) — дубов, осеняющих глубокий чистый пруд, еще в древние времена ископанный. Там часто тихая луна, сквозь зеленые ветви, посребряла лучами своими светлые Лизины волосы, которыми играли зефиры и рука милого друга;

часто лучи сии освещали в глазах нежной Лизы блестящую слезу любви, осушаемую всегда Эрастовым поцелуем. Они обнимались — но — целомудренная, стыдливая Цинтия не скрывалась от них за облако: чисты и непорочны были их объятия „Когда ты, — говорила Лиза Эрасту, — когда ты скажешь мне: „Люблю тебя, друг мой!“, когда прижмешь меня к своему сердцу и взглянешь на меня умильными своими глазами, ах! тогда бывает мне так хорошо, так хорошо, что я себя забываю, забываю все, кроме Эраста. Чудно? Чудно, мой друг, что я, не знав тебя, могла жить спокойно и весело! Теперь мне это непонятно, теперь думаю что без тебя жизнь не жизнь, а грусть и скука. Без глаз твоих темен светлый месяц;

без твоего голоса скучен соловей поющий;

без твоего дыхания ветерок мне неприятен“. Эраст восхищался своей пастушкой — так называл Лизу — и, видя сколь она любит его, казался сам себе любезнее.

Все блестящие забавы большого света npeдставлялись ему ничтожными в сравнении с теми удовольствиями, которыми страстная дружба невинной души питала сердце его. С отвращением помышлял он о отрезвительном сладострастии, которым прежде упивались его чувства. „Я буду жить с Лизою,как брат с сестрою, — думал он, — не употреблю во зло любвиее и буду всегда счастлив!“ Безрассудный молодой человек! Знаешь ли ты свое сердце? Всегда ли можешь отвечать за свои движения? Всегда ли рассудок есть царь чувств твоих?

Лиза требовала,чтобы Эраст часто посещал мать ее. „Я люблю ее, — говорила она, — и хочу ей добра, а мне кажется,что видеть тебя есть великое благополучие для всякого.“ Старушка в самом деле всегда радовалась, когда его видела. Она любила говорить с ним о покойном муже и рассказывать ему о днях своей молодости, о том, как она в первый раз встретилась с милым своим Иваном, как он полюбил ее и в какой любви, в каком согласии жил с нею. „Ах!

Мы никогда но могли друг на друга наглядеться — до самого того часа, как лютая смерть подкосила ноги его. Он умер на руках моих!“ Эраст слушал ее с непритворным удовольствием.

Он покупал у нее Лизину работу и хотел всегда платить в десять раз дороже назначаемой ею цены, но старушка никогда не брала лишнего.

Таким образом прошло несколько недель. Однажды ввечеру Эраст долго ждал своей Лизы.

Наконец пришла она, но так невесела, что он испугался;

глаза ее от слез покраснели. „Лиза, Лиза! Что с тобою сделалось?“ — „Ах, Эраст! Я плакала!“ — „О чем? Что такое?“ — „Я должна сказать тебе все. За меня сватается жених, сын богатого крестьянина из соседней деревни;

матушка хочет, чтобы я за него вышла“.— „И ты соглашаешься?“ — „Жестокий!

Можешь ли об этом спрашивать? Да, мне жаль матушки;

она плачет и говорит что я не хочу ее спокойствия, что она будет мучиться при смерти, если не выдаст меня при себе замуж. Ах!

Матушка не знает, что у меня есть такой милый друг!“ Эраст целовал Лизу, говорил, что ее счастие дороже ему всего на свете, что по смерти матери ее он возьмет ее к себе и будет жить с нею неразлучно, в деревне и в дремучих лесах, как в раю. „Однако ж тебе нельзя быть моим мужем!“ — сказала Лиза с тихим вздохом. „Почему же?“ — „Я крестьянка...“ — „Ты обижаешь меня. Для твоего друга важнее всего душа, чувствительная невинная душа, — и Лиза будет всегда ближайшая к моему сердцу“.

Она бросилась в его объятия — и в сей час надлежало погибнуть непорочности! Эраст чувствовал необыкновенное волнение в крови своей — никогда Лиза не казалась ему столь прелестною — никогда ласки ее не трогали его так сильно — никогда ее поцелуи не были столь пламенны — она ничего не знала, ничего не подозревала, ничего не боялась — мрак вечера питал желания — ни одной звездочки не сияло на небе — никакой луч не мог осветить заблуждения. — Эраст чувствует в себе трепет — Лиза также, не зная, отчего, но зная, что с нею делается... Ах, Лиза, Лиза! Где ангел—хранитель твой? Где твоя невинность?

Заблуждение прошло в одну минуту. Лиза не понимала чувств своих, удивлялась и спрашивала. Эраст молчал — искал слов и не находил их. „Ах, я боюсь, — говорила Лиза. — боюсь того, что случилось с нами! Мне казалось что я умираю, что душа моя... Нет, не умею сказать этого!.. Ты молчишь, Эраст? Вздыхаешь?.. Боже мой! Что такое?“ Между тем блеснула молния и грянул гром. Лиза вся задрожала. „Эраст, Эраст! — сказала она. — Мне страшно! Я боюсь, чтобы гром не убил меня, как преступницу!“ Грозно шумела буря, дождь лился из черных облаков — казалось, что натура сетовала о потерянной Лизиной невинности. Эраст старался успокоить Лизу и проводил ее до хижины. Слезы катились из глаз ее, когда она прощалась с ним. „Ах, Эраст! Уверь меня, что мы будем по прежнему счастливы!“ — „Будем, Лиза, будем!“ — отвечал он. — „Дай Бог! Мне нельзя не верить словам твоим: ведь я люблю тебя! Только в сердце моем... Но полно! Прости! Завтра, завтра увидимся“.

Свидания их продолжались;

но как все переменилось! Эраст не мог уже доволен быть одними невинными ласками своей Лизы — одними ее любви исполненными взорами — одним прикосновением руки, одним поцелуем, одними чистыми объятиями. Он желал больше, больше и, наконец, ничего желать не мог, — а кто знает сердце свое, кто размышлял о свойстве нежнейших его удовольствий, тот, конечно, согласится со мною, что исполнение всех желаний есть самое опасное искушение любви. Лиза не была уже для Эраста сим ангелом непорочности, который прежде воспалял его воображение и восхищал душу. Платоническая любовь уступила место таким чувствам, которыми он не мог гордиться и которые были для него уже не новы.

Что принадлежит до Лизы, то она, совершенно ему отдавшись, им только жила и дышала, во всем, как агнец, повиновалась его воле и в удовольствии его полагала свое счастие. Она видела в нем перемену и часто говорила ему: „Прежде бывал ты веселее, прежде бывали мы покойнее и счастливее, и прежде я не так боялась потерять любовь твою!“ Иногда, прощаясь с ней, он говорил ей: „Завтра, Лиза, не могу с тобою видеться: мне встретилось важное дело“, — и всякий раз при сих словах Лиза вздыхала.

Наконец пять дней сряду она не видела его и была в величайшем беспокойстве;

в шестой пришел он с печальным лицом и сказал: „Любезная Лиза! Мне должно на несколько времени с тобою проститься. Ты знаешь, что у нас война, я в службе, полк мой идет в поход“, Лиза побледнела и едва не упала в обморок.

Эраст ласкал ее, говорил, что он всегда будет любить милую Лизу и надеется по возвращении своем уже никогда с нею не расставаться. Долго она молчала, потом залилась горькими слезами, схватила руку его и, взглянув на него со всею нежностью любви, спросила:

„Тебе нельзя остаться?“ — „Могу, — отвечал он, — но только с величайшим бесславием, с величайшим пятном для моей чести. Все будут презирать меня;

все будут гнушаться мною, как трусом, как недостойным сыном отечества“, — „Ах, когда так, — сказала Лиза, — то поезжай, поезжай, куда Бог велит! Но тебя могут убить“. — „Смерть за отечество не страшна, любезная Лиза“. — „Я умру, как скоро тебя не будет на свете“. — „Но зачем это думать? Я надеюсь остаться жив, надеюсь возвратиться к тебе, моему другу“. — „Дай Бог! Дай Бог! Всякий день, всякий час буду о том молиться. Ах, для чего не умею ни читать, ни писать. Ты бы уведомлял меня обо всем, что с тобою случится, а я писала бы к тебе о слезах своих!“ — „Нет, береги себя, Лиза, береги для друга твоего. Я не хочу, чтобы ты без меня плакала.“ — „Жестокий человек! Ты думаешь лишить меня, и этой отрады! Нет! расставшись с тобою, разве тогда перестану плакать, когда высохнет сердце мое. — „Думай о приятной минуте, в которую опять мы увидимся“. — „Буду, буду думать о ней! Ах, если бы она пришла скорее! Любезный, милый Эраст! Помни, помни свою бедную Лизу, которая любит тебя более, нежели самое себя!“ Но я не могу описать всего, что они при сем случае говорили. На другой день надлежало быть последнему свиданию.

Эраст хотел проститься и с Лизиною матерью, которая не могла от слез удержаться, слыша, что ласковый, пригожий барин ее должен ехать на войну. Он принудил ее взять у него несколько денег, сказав: „Я не хочу, чтобы Лиза в мое отсутствие продавала работу свою, которая, по уговору, принадлежит мне“. Старушка осыпала его благословениями. „Дай господи, — говорила она, — чтобы ты к нам благополучно возвратился и чтобы я тебя еще раз увидела в здешней жизни! Авось — либо моя Лиза к тому времени найдет себе жениха по мыслям. Как бы я благодарила Бога, если б ты приехал к нашей свадьбе! Когда же у Лизы будут дети, знай, барин, что ты должен крестить их! Ах! Мне бы очень хотелось дожить до этого!“ Лиза стояла подле матери и не смела взглянуть на нее. Читатель легко может вообразить себе, что она чувствовала в сию минуту.

Но что же чувствовала она тогда, когда Эраст, обняв ее в последний раз, в последний раз прижав к своему сердцу, сказал;

„Прости, Лиза!..“ Какая трогательная картина! Утренняя заря, как алое море, разливалась по восточному небу. Эраст стоял под ветвями высокого дуба, держа в объятиях свою бедную, томную, горестную подругу, которая, прощаясь с ним, прощалась с душою cвоею. Вся натура пребывала в молчании.

Лиза рыдала — Эраст плакал — оставил ее — она упала — стала на колени, подняла руки к небу и смотрела на Эраста, который удалялся — далее — далее — и, наконец, скрылся — воссияло солнце, и Лиза, оставленная, бедная, лишилась чувств и памяти.

Она пришла в себя — и свет показался ей уныл и печален. Все приятности натуры сокрылись для нее вместе с любезным ее сердцу. „Ах! — думала она. — Для чего я осталась в этой пустыне? Что удерживает меня лететь вслед за милым Эрастом? Война не страшна для меня;

страшно там, где нет моего друга. С ним жить, с ним умереть хочу или смертию своею спасти его драгоценную жизнь. Постой, постой, любезный! Я лечу к тебе! „Уже хотела она бежать за Эрастом, но мысль: „У меня есть мать!“ — остановила ее. Лиза вздохнула и, преклонив голову, тихими шагами пошла к своей хижине. С сего часа дни ее были днями тоски и горести, которую надлежало скрывать от нежной матери: тем более страдало сердце ее! Тогда только облегчалось оно, когда Лиза, уединяясь в густоту леса, могла свободно проливать слезы и стенать о разлуке с милым. Часто печальная горлица соединяла жалобный голос свой с ее стенанием. Но иногда — хотя весьма редко — златой луч надежды, луч утешения освещал мрак ее скорби. „Когда он возвратится ко мне, как я буду счастлива! Как все переменится!“ От сей мысли прояснялся взор ее, розы на щеках освежались, и Лиза улыбалась, как майское утро после бурной ночи. Таким образом прошло около двух месяцев.

В один день Лиза должна была идти в Москву, затем чтобы купить розовой воды, которою мать ее лечила глаза свои. На одной из больших улиц встретилась ей великолепная карета, и в сей карете увидела она Эраста. „Ах!“ — закричала Лиза и бросилась к нему, но карета проехала мимо и поворотила на двор. Эраст вышел и хотел уже идти на крыльцо огромного дома, как вдруг почувствовал себя в Лизиных объятиях. Он побледнел — потом, не отвечая ни слова на ее восклицания, взял ее за руку, привел в свой кабинет, запер дверь и сказал ей: „Лиза!

Обстоятельства переменились;

я помолвил жениться;

ты должна оставить меня в покое и для собственного своего спокойствия забыть меня. Я любил тебя и теперь люблю, то есть желаю тебе всякого добра. Вот сто рублей — возьми их, — он положил ей деньги в карман, — позволь мне поцеловать тебя в последний раз — и поди домой“. Прежде нежели Лиза могла опомниться, он вывел ее из кабинета и сказал слуге: „Проводи эту девушку со двора“.

Сердце мое обливается кровью в сию минуту. Я забываю человека в Эрасте — готов проклинать его — но язык мой не движется — смотрю на него, и слеза катится по лицу моему.

Ах! Для чего пишу не роман, а печальную быль?

Итак, Эраст обманул Лизу, сказав ей, что он едет в армию? Нет, он в самом деле был в армии, но, вместо того чтобы сражаться с неприятелем, играл в карты и проиграл почти все свое имение. Скоро заключили мир и Эраст возвратился в Москву, отягченный долгами. Ему оставался один способ поправить свои обстоятельства — жениться на пожилой богатой вдове, которая давно была влюблена в него. Он решился на то и переехал жить к ней в дом, посвятив искренний вздох Лизе своей. Но все сие может ли оправдать его?

Лиза очутилась на улице, и в таком положении, которого никакое перо описать не может.

„Он, он выгнал меня? Он любит другую? Я погибла!“ — вот ее мысли, ее чувства! Жестокий обморок перервал их на время. Одна добрая женщина, которая шла по улице, остановилась над Лизою, лежавшею на земле, и старалась привести ее в память. Несчастная открыла глаза — встала с помощью сей доброй женщины — благодарила ее и пошла, сама не зная куда.

„Мне нельзя жить, — думала Лиза, — нельзя!.. О, если бы упало на меня небо! Если бы земля поглотила бедную!.. Нет! Небо не падает;

земля не колеблется! Горе мне!“ Она вышла из города и вдруг увидела себя на берегу глубокого пруда, под тению древних дубов, которые за несколько недель перед тем были безмолвными свидетелями ее восторгов. Сие воспоминание потрясло ее душу;

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.