WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«ПАМЯТНИКИ ЛИТЕРАТУРЫ Н И К О Л А Й К А Р А М З И Н ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ IM WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2003 Текст печатается по изданию: ...»

-- [ Страница 2 ] --

Солнце к западу склоняется, и с эфирною прохладою вечер сходит с неба ясного на луга и поле чистое — незнакомка спит глубоким сном.

Ночь на облаке спускается и густыя тьмы покровами одевает землю тихую;

слышно ручейков журчание, слышно эхо отдаленное, и в кусточках соловей поет — незнакомка спит глубоким сном.

Тщетно витязь дожидается, чтобы грудь ее высокая вздохом нежным всколебалася;

чтоб она рукою белою хотя раз тихонько тронулась и открыла очи ясные!

Незнакомка спит по прежнему.

Он садится в голубом шатре и, взирая на прекрасную, видит в самой темноте ночной красоту ее небесную, видит — в тронутой душе своей и в своем воображении;

чувствует ее дыхание и не мыслит успокоиться в час глубокия полуночи.

Ночь проходит, наступает день;

день проходит, наступает ночь — незнакомка спит по прежнему.

Рыцарь наш сидит как вкопанный;

забывает пищу, нужный сон.

Всякий час, минуту каждую он находит нечто новое в милых прелестях красавицы, и — недели целой нет в году!

Здесь, любезные читатели, должно будет изъясниться нам, уничтожить возражения строгих, бледнолицых критиков:

«Как Илья, хотя и Муромец, хоть и витязь Руси древния, мог сидеть неделю целую, не вставая, на одном месте;

мог ни маковыя ро синки в рот не брать, дремы не чувствовать?» Вы слыхали, как монах святой, наслаждаясь дивным пением райской пестрой конопляночки, мог без пищи и без сна пробыть не неделю, но столетие.

Разве прелести красавицы не имеют чародействия райской пестрой конопляночки?

О друзья мои любезные!

если б знали вы, что женщины могут делать с нами, бедными!..

Ах! спросите стариков седых;

ах! спросите самого меня...

и, краснея, вам признаюся, что волшебный вид прелестницы — не хочу теперь назвать ее! — был мне пищею небесною, олимпийскою амброзией;

что я рад был целый век не спать, лишь бы видеть мог жестокую!..

Но боюся говорить об ней, и к герою возвращаюся.

«Что за чудо! — рыцарь думает, — я слыхал о богатырском сне;

иногда он продолжается три дни с часом, но не более;

а красавица любезная...» Тут он видит муху черную на ее устах малиновых;

забывает рассуждения и рукою богатырскою гонит злого насекомого;

машет пальцем указательным (где сиял большой златой перстень с талисманом Велеславиным) — машет, тихо прикасается к алым розам белолицыя — и красавица любезная растворяет очи ясные!

Кто опишет милый взор ее, кто улыбку пробуждения, ту любезность несказанную, с коей, встав, она приветствует незнакомого ей рыцаря?

«Долго б спать мне непрерывным сном, юный рыцарь! (говорит она) если б ты не разбудил меня.

Сон мой был очарованием злого, хитрого волшебника, Черномора ненавистника.

Вижу перстень на руке твоей, перстень добрыя волшебницы, Велеславы благодетельной:

он своею тайной силою, прикоснувшись к моему лицу, уничтожил заклинание Черномора ненавистника».

Витязь снял с себя пернатый шлем:

чернобархатные волосы по плечам его рассыпались.

Как заря алеет на небе, разливаясь в море розовом пред восходом солнца красного, так румянец на щеках его разливался в алом пламени.

Как роса сияет на поле, осребренная светилом дня, так сердечная чувствительность в масле глаз его светилася.

Стоя с видом милой скромности пред любезной незнакомкою, тихим и дрожащим голосом он красавице ответствует:

«Дар волшебницы любезныя мил и дорог моему сердцу;

я ему обязан счастием видеть ясный свет очей твоих».

Взором нежным, выразительным он сказал гораздо более.

Тут красавица приметила, что одежда полотняная не темница для красот ее;

что любезный рыцарь юноша;

догадаться мог легохонько, где под нею что таилося...

Так седый туман, волнуяся над долиною зеленою, не совсем скрывает холмики, посреди ее цветущие;

глаз внимательного странника сквозь волнение туманное видит их вершинки круглые.

Незнакомка взор потупила — закраснелася, как маков цвет, и взялась рукою белою за доспехи богатырские.

Рыцарь понял, что красавице без свидетелей желается нарядиться юным витязем.

Он из ставки вышел бережно, посмотрел на небо синее, прислонился к вязу гибкому, бросил шлем пернатый на землю и рукою подпер голову.

Что он думал, мы не скажем вдруг;

но в глазах его задумчивость точно так изображалася, как в ручье густое облако;

томный вздох из сердца вылетел.

Конь его, товарищ верный друг, видя рыцаря, бежит к нему;

ржет и прыгает вокруг Ильи, поднимая гриву белую, извивая хвост изгибистый.

Но герой наш нечувствителен к ласкам, к радости товарища, своего коня надежного;

он стоит, молчит и думает.

Долго ль, долго ль думать Муромцу?

Нет, не долго: раскрываются полы светло голубой ставки, и глазам его является незнакомка в виде рыцаря.

Шлем пернатый развевается над ее челом возвышенным.

Героиня подпирается копием с булатным острием;

меч блистает на бедре ее.

В ту минуту солнце красное воссияло ярче прежнего, и лучи его с любовию пролилися на красавицу.

С кроткой, нежною улыбкою смотрит милая на витязя и движеньем глаз лазоревых говорит ему: «Мы можем сесть на траве благоухающей, под сенистыми кусточками».

Рыцарь скоро приближается и садится с героинею на траве благоухающей, под сенистыми кусточками.

Две минуты продолжается их глубокое молчание;

в третью чудо совершается...

(Продолжение впредь) 74. СТИХИ ОТ ДЕ МАЗЮРА К И. И. ДМИТРИЕВУ Усердно с праздником я друга поздравляю;

Честнейшим образом ему того желаю, Чего себе едва ль он может пожелать.

Желание сие я вздумал отослать Со оным хлопцем то, ко мне сей день присланным И сей же от меня к тебе — ах! — отосланным.

Желание сие сосложено в стихах, Да ведаешь сие, что ум наш не в голях.

Семион де Мазюр P. S. Еще не утерпел, чтоб боле не сказати;

Хощу еще, мой друг, сей день я похваляти.

Коль красен вить сей день и коль — ах! — солнечн есть!

Туманов, мрака в нем совсем, совсем — ах! — несть.

Мой дух поэзии теперь весьма играет, И красный день зимы весьма он похваляет.

1794 (?) 75. К САМОМУ СЕБЕ Прости, надежда!.. и навек!..

Исчезло всё, что сердцу льстило, Душе моей казалось мило;

Исчезло! Слабый человек!

Что хочешь делать? обливаться Рекою горьких, тщетных слез?

Стенать во прахе и терзаться?..

Что пользы? Рока и небес Не тронешь ты своей тоскою И будешь жалок лишь себе!

Нет, лучше докажи судьбе, Что можешь быть велик душою, Спокоен вопреки всему.

Чего робеть? ты сам с собою!

Прибегни к сердцу своему:

Оно твой друг, твоя отрада, За все несчастия награда — Еще ты в свете не один!

Еще ты мира гражданин!..

Смотри, как солнце над тобою Сияет славой, красотою;

Как ясен, чист небесный свод;

Как мирно, тихо всё в Природе!

Зефир струит зерцало вод, И птички в радостной свободе Поют: «будь весел, улыбнись!» Поют тебе согласным хором.

А ты стоишь с унылым взором, С душою мрачной?.. Ободрись И вспомни, что бывал ты прежде, Как мудрым в чувствах подражал, Сократа сердцем обожал, С Катоном смерть любил, в надежде Носить бессмертия венец.

Житейских радостей конец Да будет для тебя началом Геройской твердости в душе!

Язвимый лютых бедствий жалом, Забвенный в темном шалаше Всем светом, ложными друзьями, Умей спокойными очами На мир обманчивый взирать, Несчастье с счастьем презирать!

Я столько лет мечтой пленялся, Хотел блаженства, восхищался!..

В минуту всё покрылось тьмой, И я остался лишь с тоской!

Так некий зодчий, созидая Огромный, велелепный храм На диво будущим векам, Гордился духом, помышляя О славе дела своего;

Но вдруг огромный храм трясется, Падет... упал... и нет его!..

Что ж бедный зодчий? он клянется Не строить впредь, беспечно жить...

А я клянуся... не любить!

76. ПЕСНЯ Нет, полно, полно! впредь не буду Себя пустой надеждой льстить И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

Любил я резвую Плениру, Любил веселую Темиру, Любил и сердцем и душой.

Они шутили, улыбались, Моею страстью забавлялись;

А я — я слезы лил рекой!

Нет, полно, полно! впредь не буду Себя пустой надеждой льстить И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

Мне горы золота сулили;

«Надейся!» — взором говорили.

Пришло к развязке наконец...

И что ж? мне двери указали!

«Учись знать шутку, друг!» — сказали.

Они смеются!.. я глупец!

Нет, полно, полно! впредь не буду Себя пустой надеждой льстить И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

Тот ввек несчастлив будет с вами, Кто любит прямо, не словами.

Вам мило головы кружить,;

Играть невинными сердцами, Дарить нас рабством и цепями И только для тщеславья жить.

Нет, полно, полно! впредь не буду Себя пустой надеждой льстить И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

Ах! лучше по лесам скитаться, С лапландцами в снегу валяться И плавать в лодке по морям, Чем быть плаксивым Селадоном, Твердить увы печальным тоном И ввек служить потехой вам!

Нет, полно, полно! впредь не буду Себя пустой надеждой льстить И вас, красавицы, забуду.

Нет, нет! что прибыли любить?

77. К МЕЛОДОРУ В ОТВЕТ HА ЕГО ПЕСНЬ ЛЮБВИ Когда бледнеет всё в подлунном мрачном мире И жертвы плавают в дымящейся крови,* Тогда, о Мелодор! на кроткой, нежной лире Играя, ты поешь о сладостях любви?

Умолкни, милый друг!.. Кто будет наслаждаться Гармонией твоей? кто ею восхищаться?..

Но нет! играй и пой, любезнейший Орфей!

Поет и в страшный гром на миртах соловей!2** 78. ХЛОЯ Пусть свет злословный утверждает, Что в Хлое постоянства нет;

Что Хлоя всякий день меняет Любви своей предмет!

Неправда: Хлоя обожает Всегда один предмет;

Его всему предпочитает.

«Кого же? верно, не тебя?» Ах, нет!.. себя!

* Тогда была война.

** Сии стихи писаны во время грому — и в самую ту минуту пел соловей.

79. ГЕКТОР И АНДРОМАХА Перевод из шестой книги «Илиады» (Во время сражения троян с греками Гектор у ворот городских прощается с Андромахою;

подле нее стоит кормилица, держа на руках маленького сына их. Сия сцена изображена на многих картинах и эстампах.) Безмолвствуя, герой на милую взирает И к сердцу нежному супругу прижимает;

Тоска в ее душе, уныние и страх.

«О Гектор! — говорит печальная в слезах, — Ты хочешь умереть! оставить сиротою Младенца бедного, меня навек вдовою!

Ах! можно ль жить тому, кто жизни не щадит?

Геройство, храбрый дух тебя не защитит.

Враги бесчисленны: тебе погибнуть должно!..

О боги! если вам спасти его не можно, Пусть прежде я навек сомкну глаза свои!

В печали, в горести возникли дни мои, — В печали, в горести им должно и скончаться!

Почто мне в свете жить? кем буду утешаться?

Все ближние мои в сырой земле лежат.

Озлобленный Ахилл разрушил славный град, Где царствовал наш род;

убийственной рукою Лишив меня отца, Ахилл почтил слезою Его пустынный гроб, над коим царский щит, Блестящее копье и шлем с мечом висит;

Где тлеет прах его под тенью древ священных, Руками ореад в сем месте насажденных.

И братия мои в невинности своей Погибли на заре цветущих, юных дней.

Зеленые луга их кровью обагрились, Где с агнцами они играя веселились.

Смерть в младости страшна! Осталась мать моя;

Но строгий, тяжкий плен был жребием ея;

Когда же наконец в отчизну возвратилась, От горести и слез в мир теней преселилась.

Но я не сирота, пока супруг мой жив;

И с Гектором судьбу мою соединив, Родителей, друзей и братии в нем имею.

В тебе они живут: ты смертию своею Их снова умертвишь. — Ах! сжалься надо мной...

Над бедным, плачущим, безмолвным сиротой!

Сей день ужасен мне: останься, Гектор, с нами!

Пусть воины твои сражаются с врагами;

Но ты останься здесь и город защищай.

Смотри, как вождь Атрид, как храбрый Менелай, Аякс, Идоменей, Ахейские герои Стремятся дерзостно к вратам священной Трои!

Будь стражем наших стен;

супругу успокой!» «Что скажут обо мне (ответствует герой) Фригийские сыны и дщери Илиона, Когда укроюсь здесь? Не я ль защитник трона Родителей моих? — Кто с самых юных дней Учился не робеть сверкающих мечей;

Кто в битвах возмужал и дышит только славой, Тому опасности все должны быть забавой.

Сиянье дел моих затмится ль ныне вдруг?..

Погибнет не в стенах, но в поле твой супруг!

Увы! настанет день, предсказанный судьбою, Настанет в ужасе, и в прах низвергнет Трою!..

Падет, разрушится священный Илион!

Падет, разрушится Приамов светлый трон!

Падут его сыны!.. Фригийская держава Исчезнет как мечта — умолкнет наша слава!..

Но что душе моей ужаснее всего?

Не гибель Фригии и рода моего, Не жалостная смерть родителей почтенных И братии, в юности цветущей убиенных, Но участь слезная супруги моея...

Стенание, тоска неволи твоея В отечестве врагов!.. Там гордый победитель, Троянских древних стен свирепый сокрушитель, Захочет при тебе сей подвиг величать, Чтоб горестью твоей свой злобный дух питать;

Велит тебе идти с фиалою златою На Гиперийский ключ, за пенистой водою — И мстительный народ, твою печаль любя, С коварной радостью там спросит у тебя:

«Супругу ль Гектора мы видим пред собою?» Ты тяжко воздохнешь и слезною рекою Омоешь грудь свою!.. Но прежде боги мне Откроют путь во гроб. В глубоком, вечном сне Не буду зреть, что ты, любезная, страдаешь, Пока твой Гектор жив, печали не узнаешь!» Сказав сие, герой младенца хочет взять, Чтоб с нежной ласкою прелестного обнять;

Но грозный шлем его младенца устрашает:

Он плачет и глаза рукою закрывает.

С улыбкой Гектор зрит на сына своего, И черный, грозный шлем снимает для него;

Берет любезного, целует с восхищеньем И, вверх его подняв, вещает с умиленьем:

«Премудрый царь богов, всесильный бог Зевес!

И вы, бессмертные властители небес!

Храните дни его! Под вашею защитой Да будет он герой, в потомстве знаменитый;

Да будет Гектором счастливейших времен...

Украшен славою и храбрыми почтен, Ужасен для врагов, непобедимый воин!

Да скажут все об нем: «Сей сын отца достоин, Бессмертен по делам и подвигам своим!..

И сердце матери да радуется им!» Сказав, любезного младенца ей вручает.

Она берет его и к сердцу прижимает, Покоит на груди, усмешкой веселит.

Но нежная слеза в очах ее блестит;

Трепещет грудь ее, волнуется от страха, — Со вздохом Гектор ей вещает: «Андромаха!

Ты плачешь?.. Ах! почто безвременно страдать?

Не властен у меня враг злобный жизнь отнять, Доколе я храним державными богами.

Назначен всем предел небесными судьбами, И рано ль, поздно ли скончается наш век;

Неустрашимый вождь и робкий человек — Со славой иль стыдом — низыдет в гроб безмолвно, Оставя милых, всех родных, друзей... Но полно!

Поди, любезная! и дома скорбь рассей Трудами нежных рук. Глас трубный, стук мечей Зовет меня на брань. Тому, кто всех славнее, Быть должно впереди, — быть там, где враг сильнее».

Герой в последний раз на милую воззрел, Обтер ее слезу... и грозный шлем надел.

Супруга нежная должна повиноваться — Идет в свой тихий дом слезами обливаться — Взирает издали на друга своего — Взирает... но уже вдали не зрит его!

Вздохнув, спешит она в чертог уединенный, Древами мрачными печально осененный.

Там в горести своей желает умереть;

Предчувствуя удар, оплакивает смерть Супруга своего;

зрит в мыслях пред собою Его кровавый труп, несомый тихо в Трою На греческих щитах... И солнце для нее Утратило навек сияние свое.

80. СТИХИ НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ А. А. П<ЛЕЩЕЕВ>ОЙ 14 ОКТЯБРЯ Ты в мрачном октябре родилась — не весною, — Чтоб сетующий мир утешен был тобою.

81. ПОСЛАНИЕ К ЖЕНЩИНАМ The gen’rous God, who wit and gold refines,* And ripens spirits as he ripens minds, To you gave sense, good humour and... a Poet.

Pope** О вы, которых мне любезна благосклонность Любезнее всего! которым с юных лет Я в жертву приносил, чего дороже нет:

Спокойствие и вольность;

Которых милые глаза, Улыбка и слеза Закон в душе моей писали И мною так играли, Как резвый ветерок пером, Тогда еще, как я гонялся За пестрым мотыльком, Считал себя богатырем, Когда на дерево взбирался За пташкиным гнездом...

(И всё лишь для того, чтоб милой, нежной Розе, Красотке нашего села, Подобной в самом деле розе, Подарком угодить;

чтоб Роза мне была Обязана своей забавой)...

О вы, для коих я хотел врагов разить,*** Не сделавших мне зла! хотел воинской славой Почтение людей, отличность заслужить, Чтоб с лавром на главе пред вашими очами Явиться и сказать: «Для вас, для вас и вами!

Возьмите лавр, а мне в награду... поцелуй!» Для коих после я, в войне добра не видя, В чиновных гордецах чины возненавидя, Вложил свой меч в ножны («Россия, торжествуй, — Сказал я, — без меня!»)... и, вместо острой шпаги, Взял в руки лист бумаги, Чернильницу с пером, Чтоб быть писателем, творцом, Для вас, красавицы, приятным;

Чтоб слогом чистым, сердцу внятным, Оттенки вам изображать Страстей счастливых и несчастных, * То есть Феб или Аполлон.

** Всеблагий бог, пекущийся о нас, Шлифующий наш разум, как алмаз, Вам кротость дал, рассудок и... Поэта.

Поп. — Ред.

*** Автор, будучи семнадцати лет, думал ехать в армию.

То кротких, то ужасных;

Чтоб вы могли сказать:

«Он, право, мил и верно переводит Всё темное в сердцах на ясный нам язык;

Слова для тонких чувств находит!» — О вы, в которых я привык Любить себя, Природу И всё, что смертных роду В предмет любви дано!

Я к вам хочу писать послание стихами.

Дам волю сердцу: пусть оно С своими милыми друзьями Что хочет говорит!

Не нужно думать мне: слова текут рекою В беседе с тем, кого мы любим всей душою.

Любовь стихи животворит И старому дает вид новый.

Скажу вам, милые, — и чем другим начать? — Что вы родитесь свет подлунный украшать, Который бы без вас в угрюмости суровой Был самый мрачный свет.

Несчастный Мизогин* в Сибири ввек живет:

Напрасно Феб над ним в величии сияет — Душа его от хлада умирает.

К сердцам и к счастию судьбой вам отдан ключ;

У вас в очах блестит небесный, тихий луч, Который показать нам должен путь к блаженству, Добру и совершенству;

Другим путем к тому вовеки не дойдем.

Три страсти правят светом:

Одна имеет честь предметом, Другая золото, а третьею живем Для ваших милых глаз. Ах! первая доводит Людей до страшных бед, злодеев производит, Жестоких, мрачных Силл И яростных Аттил.

Там льется кровь рекой, здесь град в огне пылает — Начто?.. Герой** желает Сказать: «Я победил И честь бессмертия геройством заслужил!» Но дни победами считая, Пусть скажет, много ли минут блаженных счел Он в жизни для себя? и, лавром осеняя Надменное чело, не часто ли хотел Укрыться в сень лесов, чтоб жертв, его рукою Сраженных, не видать, * То есть ненавистник женского пола.

** То есть ложный герой, Аттила и подобные ему. Истинные герои сражаются для пользы своего отечества. Здесь автор представляет честолюбие только с худой стороны;

о хорошей — молчит.

Их вопля не слыхать?

Путь славы не ведет к сердечному покою;

Мы зрим на нем довольно роз, Но больше терний, больше слез.

Ах! счастье любит мир, от шума убегает — Таков небес устав!

Кто ж в злате душу полагает, Тот, все сокровища собрав, Еще души не обретает Ни в злате, ни... в самом себе!

Всегда, как червь, ползет во прахе;

Всегда живет в ужасном страхе, Чтоб вдруг не вздумалось судьбе Лишить его сокровищ милых;

Таится, как сова, в тени ночей унылых, Бояся, чтобы Феб его не осветил И золота в мешках лучом не растопил.

Трепещет лист, и сердце в нем трепещет...

«Конечно, вор ко мне идет!..» Где искра в воздухе сверкнет, Там, кажется ему, кинжал убийцы блещет — И сей безумный человек С тоскою на часах проводит весь свой век.

Но кто пленится вами, Любезные мои, как мил бывает тот, Как нежен сердцем, добр делами!

Природа для него есть зрелище красот.

Не ищет рая он в пределах, нам безвестных, — Вверху, за солнцем, выше звезд;

Он рай нашел в глазах прелестных Любовницы своей;

и тех священных мест, Где милая гуляет, Где, сидя над ручьем, о друге помышляет, Не променяет он на вечную весну Полей блаженных, Елисейских.

Он умер — для сует житейских;

Живет — лишь для любви, и зрит любовь одну Во всем творении обширном;

Бежит от скуки городской, Чтоб в сельском крове мирном Питать в груди своей чувствительность, покой.

Где тихо горлицы воркуют, Друг друга с нежностью милуют И гнездышко себе на юных миртах вьют;

Где две малиновки поют;

Где все богатства Флоры Сияют на лугах, Как пурпур, золото Авроры В час утренний блестят на тонких облаках, — Там он, под сенью древ душистых, Там он, под шумом вод сребристых, С любезною своей в восторге дни ведет, И только лишь от нежных чувств вздыхает, И только лишь от счастья слезы льет.

Вкушая радости, он радость сообщает Всему вокруг себя: приближится ль к нему Печальный во слезах — он слезы осушает;

Убогий ли придет — он всё дает ему, Желая, чтоб весь мир с ним вместе наслаждался, Любился, восхищался...

Велите мне избрать подсолнечной царя:

Кого я изберу, усердием горя Ко счастию людей? Того, кто всех нежнее, Того, кто всех страстнее Умеет вас любить, — и свет бы счастлив был!

Ах! самый лютый воин, Который ввек на ратном поле жил (И жизни был едва ль достоин!), Смягчается душой, восчувствовав любовь;

Услышав имя той, которою пылает, Щадит врагов сраженных кровь И меч подъятый... опускает.

Нередко и скупец, чтоб милой угодить, Приятный взор ее, улыбку заслужить, Бывает сирых друг и нищих благодетель.

Вот действие любви — вот ваша добродетель!

Пусть строгий муж Зенон в угрюмости своей Кричит, что должно жить нам в свете без страстей, Людьми лишь называться, Но камнем в сердце быть, — Учению сему в архивах оставаться, В сердца ж вовеки не входить;

Природа, истина его не освятили Печатию своей. Сей разум, коим нас Судьбы благие одарили, О коем мудрецы твердят нам всякий час, Не есть ли тщетный дар без склонностей сердечных?

Они то движут нас;

без них и ум молчит.

Погибель ждет пловцов беспечных, Когда их кормщик в бурю спит;

Но кормщику не можно Без ветра морем плыть. Уму лишь править должно Кормилом жизни сей:

Нас по морю несет шумящий ветр страстей...

Блажен, кто с веющим зефиром, С любовью в сердце и в очах Летит на парусных крылах К счастливой пристани, где с миром Нас гений тихой смерти ждет!

«Но часто страсть любви нас к горестям ведет!» Не часто — иногда: так тихая лампада, Во тьме для мудрого отрада, Бывает пагубна для резвых мотыльков, — Ужели для того во мраке вечеров Сидеть нам без огня? О бабочке вздыхаю, Но свечку снова зажигаю.

Злосчастный Вертер не закон;

Там гроб его: глаза рукою закрываю...

Но здесь цветами осыпаю Тьму брачных алтарей, где резвый Купидон И скромный Гименей навек соединяют Любовников сердца И чашу жизни их блаженством наполняют.

Но за одну ли страсть достойны вы венца?

Вам юная душа поручена судьбою;

Младенец с первою слезою Вам, милые, себя в науку отдает;

С улыбкой, чувством оживленной, От вас он первых мыслей ждет.

Сей цвет одушевленный Лишь вашею рукой быть может возращен, От хлада, бури сохранен.

С любовью матери он мило расцветает;

Из глаз ее в себя луч кротости впивает И зреет нежною душой.

Ах, я не знал тебя!.. ты, дав мне жизнь, сокрылась!

Среди весенних ясных дней В жилище мрака преселилась!

Я в первый жизни час наказан был судьбой!

Не мог тебя ласкать, ласкаем быть тобой!

Другие на коленях Любезных матерей в веселии цвели, А я в печальных тенях Рекою слезы лил на мох сырой земли, На мох твоей могилы!..

Но образ твой священный, милый В груди моей напечатлен И с чувством в ней соединен!

Твой тихий нрав остался мне в наследство Твой дух всегда со мной.

Невидимой рукой Хранила ты мое безопытное детство;

Ты в летах юности меня к добру влекла И совестью моей в час слабостей была.

Я часто тень твою с любовью обнимаю И в вечности тебя узнаю!..

Простите мне, что я о мертвой вспомянул И с горестью вздохнул!

Подобно как в саду, где роза с нежным крином, Нарцисс и анемон, аврикула с ясмином И тысячи цветов Пестреют на брегу кристальных ручейков, Не знаешь, что хвалить, над чем остановиться, На что смотреть, чему дивиться, — Так я теряюсь в красотах Прелестных ваших душ. Хвалить ли в вас то чувство, Которым истину находите в вещах* Скорее всех мужчин? Нам надобно искусство, Трудиться разумом, работать, размышлять, Чтоб истину сыскать;

Для нас она живет в лесах, в вертепах темных И в кладезях подземных, — Для вас же птичкою летает на лугах;

Махнете ей — и вдруг она у вас в руках...

Скажите, отчего мудрец Сократ милее Всех прочих мудрецов? учение его Приятнее других, приятнее, сильнее Нас к мудрости влечет? Я знаю — оттого, Что граций он любил, с Аспазией был дружен.

Философу совет ваш нужен, Чтоб ум людей пленить, подобно как сердца Умеете пленять. Любезность мудреца Должна быть истине приправой;

Иначе скучен нам и самый разум здравый — Любезность же сия есть ваш бесценный дар.

Хвалить ли в вас тот жар, С которым вы всегда добро творить готовы?

Вам милы бедных кровы;

Для вас они священный храм, Где добродетели небесной Рукою вашею прелестной Курится фимиам.

У вас учиться должно нам, Как ближнему служить. Я видел жен прекрасных, Которых юный век тому лишь посвящен, Чтоб муки утолять несчастных;

** Всечасно взор их устремлен На то, что душу возмущает:

На скорбь, страдание и смерть!

* Я несколько раз имел случай удивляться острому понятию женщин, которое Лафатер называет чувством истины. Мужчина десять раз переменяет мысли свои;

женщина остается при первом чувстве — и редко обманывается.

** Орден так называемых сестр милосердия, soeurs grises, которых нежному человеколюбию удивлялся я в лионских больницах.

С какою кротостью их голос увещает Болящих не роптать на бога, но терпеть!

Колена преклонив, одна у неба просит Им здравия или... спокойного конца;

Другая питие целебное разносит И ласкою живит тоскующих сердца.

Своею красотою Могли б они царей пленять;

Но им милее быть с болезнью, нищетою, Чтоб бремя их сколь можно облегчать!

Я был тому свидетель И слезной, пламенной рекой Излил восторг души. Ах! благость, добродетель Священнее всего являют образ свой В лице красавицы любезной!

Хвалить ли вас, друзья мои, за дар полезный Мужчин развеселять Одним приятным взором?

Без вас что делать нам? Друг друга усыплять Холодным, скучным разговором?

Явитесь в обществе с усмешкой на устах, И вдруг во всех очах Веселья луч сверкнет;

наш разум оживится;

Чтоб милым полюбиться, Мужчина сам бывает мил...

Но кто б исчислил всё, чем свету вы полезны, Чем сердцу вы любезны, Тот Эйлер бы другой в науке числить был.

Довольно, что вы нас во всем, во всем добрее, Почти во всем умнее, И будете всегда нам в нежности пример.

Пусть вас злословит лицемер, Который для того красавиц порицает, Что средства нравиться красавицам не знает!

Скажите, что любезен он — И страшный Мизогин вдруг будет... Селадон!

Положим, что найти в вас слабости возможно;

Но разве от того луна уж не светла, Что видим пятна в ней? Ах, нет! она мила, И кроткий свет ее поэтам славить должно.

Луна есть образ ваш: ее сребристый луч Тьму ночи озаряет, А прелесть ваша нам отраду в грудь вливает Среди печальных жизни туч.

Где только люди просветились, Жить, мыслить научились, Мужчины обожают вас.

Где разум, чувство в усыпленьи;

Где смертных род во тьме невежества погряз;

Где сан, права людей в презреньи, Там презрены и вы. О Азия, раба Насильств, предрассуждений!

Когда всемощная судьба В тебе рассеет мрак несчастных заблуждений И нежный пол от уз освободит?

Когда познаешь ты приятность вольной страсти?

Когда в тебе любовь сердца соединит, Не тяжкая рука жестокой, лютой власти?

Когда не гнусный страж, не крепость мрачных стен, Но верность красоте хранительницей будет?

Когда в любви тиран мужчина позабудет, Что больше женщины он силой наделен?

Когда? Когда?.. Уже дщерь неба, друг судьбины, Воззрела на тебя — орлы Екатерины К твоим странам летят И человечества любезной половине Там вольность возвестят!..

Хор женщин загремит: хвала и честь богине!

Цвети, о нежный пол! и сыпь на нас цветы!

Исчезли для меня прелестные мечты — Уже я не могу пленять вас красотою, Ни юностью своей: весна моя прошла;

Зрю осень пред собою, А осень, говорят, скучна и не мила!

Но всё еще ваш взор бывает мне отрадой И сладкою наградой За то, что в жизни я от злых мужчин терплю;

Но всё, но всё еще люблю В апреле рвать фиалки с вами, В жар летний отдыхать в тени над ручейками, В печальном октябре грустить и тосковать, Зимой перед огнем романы сочинять, Вас тешить и стращать!

Сказав любви: прости! я дружбою святою Живу и жить хочу. Мне резвый Купидон Отставку подписал — любовник с сединою Не может счастлив быть;

таков судьбы закон, — Но истинных друзей я в вас же обретаю.

Нанина! десять лет тот день благословляю, Когда тебя, мой друг, увидел в первый раз;

Гармония сердец соединила нас В единый миг навек. Что был я? сиротою В пространном мире сем: скучал самим собою, Печальным бытием. Никто меня не знал, Никто участия в судьбе моей не брал.

Чувствительность в груди питая, В сердцах у всех людей я камень находил;

Среди цветущих дней душою увядая, Не в свете, но в пустыне жил.

Ты дружбой, искренностью милой Утешила мой дух унылый;

Святой любовию своей Во мне цвет жизни обновила И в горестной душе моей Источник радостей открыла.

Теперь, когда я заслужил Улыбку граций, муз прелестных, И гордый свет меня улыбкою почтил, Немало слышу я приветствий, сердцу лестных, От добрых, нежных душ. Славнейшие творцы И Фебовы друзья, бессмертные певцы, Меня в любви своей, в приязни уверяют И слабый мой талант к успехам ободряют.

Но знай, о верный друг! что дружбою твоей Я более всего горжуся в жизни сей И хижину с тобою, Безвестность, нищету Чертогам золотым и славе предпочту.

Что истина своей рукою Напишет над моей могилой? Он любил:

Он нежной женщины нежнейшим другом был!

82. ОТВЕТ НА СТИХИ ОДНОЙ ДЕВИЦЫ, В КОТОРЫХ ОНА КЛЯНЕТСЯ ХЛОЕ, ДРУГУ СВОЕМУ, ЛЮБИТЬ ЕЕ ПЛАМЕННО И ВЕЧНО, ОСТАВЛЯЯ ДЛЯ КУПИДОНА ТОЛЬКО МАЛЕНЬКИЙ УГОЛОК В СЕРДЦЕ На первый случай всем доволен Купидон;

За тесный уголок спасибо скажет он И в нем, как может, поместится.

Но скоро уголок его распространится;

Любовь весь дом займет, И Хлоя для себя в нем места не найдет.

83. ТРИОЛЕТ АЛЕТЕ* В ТОТ ДЕНЬ, КАК ЕЙ ИСПОЛНИЛОСЬ 14 ЛЕТ Четырнадцати лет Быть Флорой, право, стыдно:

В апреле розы нет!

Четырнадцати лет Ты лучше всех Алет:

Ах! это им обидно.

Четырнадцати лет Быть Флорой, право, стыдно.

84. НАДПИСЬ К ПОРТРЕТУ ЖЕСТОКОЙ Любезна всем сердцам любезная моя;

А ей любезен кто?.. Не знаю, но — не я!

85. К АЛИНЕ НА СМЕРТЬ ЕЕ СУПРУГА Супруг твой слишком счастлив был:

Не мог он жить в подлунном свете, Где тайный рок в своем совете Сердца на горесть осудил, А счастью быть велел мечтою.

Но кто нечаянной судьбою, Украдкой будет здесь блажен, Тому век розы положен:

Как счастлив я! едва лишь скажет, Увянет — и в могилу ляжет.

Начто ты ангельской душой, Своей любовью, красотой В супруге сердце восхищала, Его с бессмертными равняла?

Когда бы жизнью он скучал И смерть к себе как друга звал, Тогда бы долго прожил с нами;

Тогда б седыми волосами Еще он... слезы отирал.

Где радость есть судьбы ошибка * Триолет есть игрушка в стихотворстве. Надобно, чтобы он состоял из осьми стихов равной меры, и на две рифмы;

чтобы четвертый стих был повторением первого, а седьмой и осьмой повторением первого и второго.

И где веселая улыбка Бывает редко не обман, Там он в душе твоей прелестной Нашел блаженства талисман, Земным страдальцам неизвестный;

Нашел — и смерть нашла его.

Твоей любовью упоенный, В жару восторга своего Ударом рока пораженный, Счастливец умер как заснул;

В минуту самыя кончины Еще от нежности вздохнул.

Ах! кто из нас такой судьбины Семи векам не предпочтет?

Не время мило, наслажденье.

Одно счастливое мгновенье Не лучше ль многих скучных лет?

86. ВЫБОР ЖЕНИХА Лиза в городе жила, Но невинною была;

Лиза, ангел красотою, Ангел нравом и душою.

Время ей пришло любить...

Всем любиться в свете должно, И в семнадцать лет не можно Сердцу без другого жить.

Что же делать? где искать?

И кому люблю сказать?

Разве в свете появиться, Всех пленить, одним плениться?

Так и сделала она.

Лизу люди окружили, Лизе все одно твердили:

«Ты прельщать нас рождена!» «Будь супругою моей! — Говорит богатый ей.— Всякий день тебе готовы Драгоценные обновы;

Станешь в золоте ходить;

Ожерельями, серьгами, Разноцветными парчами Буду милую дарить».

Что ж красавица в ответ?

Что сказала? да иль нет?

Лиза только улыбнулась;

Прочь пошла, не оглянулась.

Гордый барин ей сказал:

«Будь супругою моею;

Будешь знатной госпожею:

Знай, я полный генерал!» Что ж красавица в ответ?

Что сказала? да иль нет?

Генералу поклонилась;

Только чином не пленилась;

Лиза... далее идет;

Ищет, долго не находит...

«Так она и век проходит!..» Ошибаетесь — найдет!

Лизе суженый сказал:

«Чином я не генерал И богатства не имею, Но любить тебя умею.

Лиза! будь навек моя!» Тут прекрасная вздохнула, На любезного взглянула И сказала: «Я твоя!» 87. НЕПОСТОЯНСТВО Пусть счастье коловратно — Нельзя не знать того;

Но мы еще стократно Превратнее его.

Всё нового желаем, От старого бежим И счастье презираем, Когда знакомы с ним.

Любя во всем измену, Позволим же любить И счастью перемену, Чтоб нам, неверным, мстить!

88. ПРОЩАНИЕ Ударил час — друзья, простите!

Иду — куда, вы знать хотите?

В страну покойников — зачем? — Спросить там, для чего мы здесь, друзья, живем!

89. ВРЕМЯ (Подражание) Все вещи разрушает время, И мрачной скукой нас томит;

Оно как тягостное бремя У смертных на плечах лежит.

Нам, право, согласиться должно Ему таким же злом платить И делать всё, чем только можно Его скорее погубить.

90. ЛИЛЕЯ Я вижу там лилею.

Ах! как она бела, Прекрасна и мила!

Душа моя пленилась ею.

Хочу ее сорвать, Держать в руках и целовать;

Хочу — но рок меня с лилеей разлучает:

Ах! бездна между нас зияет!..

Тоска терзает грудь мою;

Стою печально, слезы лью.

Взираю издали на нежную лилею — Она сотворена быть, кажется, моею, И тихий ветерок Ко мне склоняет стебелек Ее зеленый, изумрудный;

Ко мне же обращен и беленький цветок, Головка снежная, ко мне... но рок (Жестокий, безрассудный!) Сказал: «Она не для тебя!

Увянет не с твоей слезою;

Другой сорвет ее холодною рукою;

А ты... смотри, терзай себя!» О Лиза! я с тобою Душой делиться сотворен, Но бездной разлучен!

91. ОДА НА СЛУЧАЙ ПРИСЯГИ МОСКОВСКИХ ЖИТЕЛЕЙ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ПАВЛУ ПЕРВОМУ, САМОДЕРЖЦУ ВСЕРОССИЙСКОМУ Что слышу? Громы восклицаний, Сердечных, радостных взываний!..

Что вижу? Весь народ спешит Во храм, украшенный цветами;

Спешит с подъятыми руками — Вступает... новый гром гремит, И слезы счастия лиются!..

Се россы добрые клянутся, Теснясь к святому олтарю, В любви и верности царю.

Итак, на троне Павел Первый?

Венец российския Минервы Давно назначен был ему...

Я в храм со всеми поспешаю, Подъемлю руку, восклицаю:

«Хвала творцу, хвала тому, Кто правит вышними судьбами!

Клянуся сердцем и устами, Усердьем пламенным горя, Любить российского царя!» Мы все друг друга обнимаем, Россию с Павлом поздравляем.

Друзья! Он будет наш отец;

Он добр и любит россов нежно!

То царство мирно, безмятежно, В котором царь есть царь сердец;

От неба он венцом украшен И только злым бывает страшен;

Для злых во мраке туч гремит, Благим как бог благотворит.

Неправда, лесть! навек сокройся!

Святая искренность, не бойся К царю приближиться теперь!

Он хочет счастья миллионов, Полезных обществу законов;

К нему отверста мудрым дверь.

Кто Павлу истину покажет, О тайном зле монарху скажет, Подаст ему благой совет, Того он другом назовет.

В руках его весы Фемиды:

От сильных не страшусь обиды, Не буду винен без вины.

На лица Павел не взирает И в сердце оком проницает, Ему все дети, все равны.

На троне правда с ним явилась, С законом совесть примирилась:

Она в России судия;

Уставом будет глас ея.

А вы, подруги бога Феба, Святые музы, дщери неба, Без коих сердцу свет немил!

Ликуйте! Павел ваш любитель, Наук, художеств покровитель!

Он в вас отраду находил, От вас быть мудрым научался, Когда еще от нас скрывался;

В спокойной, мирной тишине Вы, музы, были с ним одне!

Ликуйте! Павел вас прославит, В закон учение поставит.

Он любит подданных своих, Которых разум просвещенный Ценит заботу, труд священный Монархов мудрых и благих.

Любовь невежд кому завидна?

Хвала их ложь;

она постыдна.

Где разум, свет наук любим, Там добрый царь боготворим.

Кто, чувством сердца вдохновенный, Усердьем к трону восхищенный, Гремит народу: «Царь отец!» Гремит, и в сердце проницает, Гремит, и слезы извлекает?

Питомец нежный муз — певец.

Кто память добрых сохраняет, С потомством дальним заключает Монархов дружеский союз?

Историк: он питомец муз.

Ты знаешь, о монарх любезный!

Сколь их дары душе полезны И чем обязан смертный им:

Под сенью мирныя оливы Мы будем мудростью счастливы И храмы музам посвятим, В которых образ твой поставим;

Тебя на лирах мы прославим, В концах вселенной возвестим — И мир захочет быть твоим.

Но если злобный враг явится, Росс с Павлом, с богом ополчится, И враг к ногам твоим падет!

Давно дружна победа с нами;

Давно великими делами Подобных россу в мире нет, — Что ж, будет, Павел, он с тобою?

Сразится и с самой судьбою, Чтоб всё на свете победить, И... мир всеобщий заключить.

Уже отеческой рукою Щедроты льет на нас рекою.

Едва возшел на светлый трон, И дверь в темницах отворилась;

Свобода с милостью явилась:

«На троне Павел;

ты прощен», — Рекла, и узы разрешились;

Отцы в семейство возвратились, Детей, друзей своих обнять И бога в Павле прославлять...

От стада пастырь удаленный, От плуга пахарь отвлеченный, Чтоб вечно воинами быть, Расстались с родиной своею, С печальной, милою семьею И шли неволею служить;

Но ты на трон — они свободны...

Внимай, о Павел! глас народный:

Хвала твоя во всех устах, Любовь к тебе во всех сердцах.

В тебе ж, любезная Мария, С восторгом нежным зрит Россия Мать бедных, сирых и вдовиц.

Собрав гонимых злой судьбою, Ведешь их к трону за собою — И слезы сих печальных лиц Уже в последний раз струятся;

Они щедротой осушатся Отца народа своего, Монарха, друга твоего.

Вельможа сей пример увидит, Наружный блеск возненавидит, Захочет благостью сиять, Достойным быть царя, царицы, Отцом для сирого, вдовицы, Богатство с бедным разделять;

Но скоро бедных и несчастных В странах, тебе, монарх! подвластных, Нигде не узрим пред собой.

Тогда настанет век златой;

Тогда с дражайшими сынами Гряди российскими странами От невских красных берегов До Кети, Оби отдаленной;

Гряди — и взор твой восхищенный Найдет среди сибирских льдов Луга, покрытые цветами, Поля с обильными плодами, Сердца, довольные судьбой, Отцом всевышним и тобой.

В прозрачном тихих вод кристалле, Как в чистом, явственном зерцале, Увидит счастие людей, На злачном бреге их живущих, Царя России зреть текущих, Творца их мирных, райских дней;

И как бы реки ни шумели, И как бы громы ни гремели, Они возвысят голос свой:

«О Павел! Ты наш бог земной!

Мы царствуем, монарх, с тобою;

Трудимся только для покою;

Не знаем нужды, ни обид.

Умы наукой просветились, И нравы грубые смягчились.

Судья лишь правый суд творит;

Везде начальник уважаем;

Тобой он мудро избираем.

Для нас течет Астреин век;

Что росс, то добрый человек.

Петр Первый был всему начало;

Но с Павлом Первым воссияло В России счастие людей.

Вовек, вовек неразделимы, Вовеки будут свято чтимы Сии два имени царей!

Их церковь вместе величает, Россия вместе прославляет;

Но ты еще дороже нам:

Петр был велик, ты мил сердцам».

Рекут — в восторге онемеют;

Слезами речь запечатлеют;

Ты с ними прослезишься сам, Восторгом россов восхищенный, Блаженством подданных блаженный.

Какой пример твоим сынам!

Их руки дружески сплетутся;

Они, обнявшись, поклянутся Идти стезею дел твоих — И бог услышит клятву их.

Монарх! не льстец, душою хладный, К чинам, к корысти только жадный, Тебе сию хвалу поет, Но росс, царя усердно чтущий, С Природой, с музами живущий, Любитель блага, не сует.

Надежда нас не обольщает:

Кто столь премудро начинает, Достигнет мудрого конца — Началом ты пленил сердца.

Увидя свет Авроры ясной, Мы ждем, что будет день прекрасный, И Феб в сиянии златом, В венце блестящем, в славе мирной, Свершит на небе путь эфирный;

На самом западе своем Еще осветит мир лучами, Сольется яркими струями С вечерней, тихою зарей И алый блеск оставит в ней.

Ноябрь 92. НА СМЕРТЬ КНЯЗЯ Г. А. ХОВАНСКОГО Друзья! Хованского не стало!

Увы! нам в гробе всем лежать;

На всех грозится смерти жало:

Лишь тронет, должно умирать!

Иной сидел в златой короне, Как бог величием сиял, — Взгляни... венец лежит на троне, Но венценосец прахом стал.

Гроза земли, людей губитель, Как Зевс яряся в бурной мгле, Взывал: «Я мира победитель!» Но пуля в лоб — герой в земле.

Нарцисс гордился красотою И жизнь любовью украшал;

Но вдруг скелет махнул косою...

Прости любовь! Нарцисс увял.

Другой сидел над сундуками, От вора золото стерег;

Но, ах! за крепкими замками Себя от смерти не сберег!

Она и в пору и не в пору Велит нам дом переменять;

Младенцев, старцев без разбору Спешит за гроб переселять.

Блажен, кто, жизнь свою кончая, Еще надеждою живет И, мир покойно оставляя, Без страха в темный путь идет!

Друзья! так умер наш приятель.

Он верил, что есть бог сердец;

Он верил, что миров создатель И здесь, и там для нас отец.

Чего же под его покровом Бояться добрым в смертный час?

И там, и там, в жилище новом, Найдутся радости для нас. — Ничем Хованский не был славен;

Он был... лишь доброй человек, В беседах дружеских забавен И прожил без злодеев век.

Писал стихи, но не пасквили;

Писал, но зависти не знал;

Его немногие хвалили, Он всех охотно прославлял.

Богатства Крезов не имея, Он добрым сердцем был богат;

Чем мог, делился не жалея;

Отдать последнее был рад.

Друзья! пойдем с душой унылой Ему печальный долг воздать:

Поплакать над его могилой.

Нам также будет умирать!

1 декабря 93. К БЕДНОМУ ПОЭТУ Престань, мой друг, поэт унылый, Роптать на скудный жребий свой И знай, что бедность и покой Еще быть могут сердцу милы.

Фортуна мачеха тебя, За что то очень невзлюбя, Пустой сумою наградила И в мир с клюкою отпустила;

Но истинно родная мать, Природа, любит награждать Несчастных пасынков Фортуны:

Дает им ум, сердечный жар, Искусство петь, чудесный дар Вливать огонь в златые струны, Сердца гармонией пленять.

Ты сей бесценный дар имеешь;

Стихами чистыми умеешь Любовь и дружбу прославлять;

Как птичка, в белом свете волен, Не знаешь клетки, ни оков, — Чего же больше? будь доволен;

Вздыхать, роптать есть страсть глупцов.

Взгляни на солнце, свод небесный, На свежий луг, для глаз прелестный;

Смотри на быструю реку, Летящую с сребристой пеной По светло желтому песку;

Смотри на лес густой, зеленый И слушай песни соловья.

Поэт! Натура вся твоя.

В ее любезном сердцу лоне Ты царь на велелепном троне.

Оставь другим носить венец:

Гордися, нежных чувств певец, Венком, из нежных роз сплетенным, Тобой от граций полученным!

Тебе никто не хочет льстить:

Что нужды? кто в душе спокоин, Кто истинной хвалы достоин, Тому не скучно век прожить Без шума, без льстецов коварных.

Не можешь ты чинов давать, Но можешь зернами питать Семейство птичек благодарных;

Они хвалу тебе споют Гораздо лучше стиходеев, Тиранов слуха, лже Орфеев, Которых музы в одах лгут Нескладно пышными словами.

Мой друг! существенность бедна:

Играй в душе своей мечтами, Иначе будет жизнь скучна.

Не Крез с мешками, сундуками Здесь может веселее жить, Но тот, кто в бедности умеет Себя богатством веселить;

Кто дар воображать имеет В кармане тысячу рублей, Копейки в доме не имея.

Поэт есть хитрый чародей:

Его живая мысль, как фея, Творит красавиц из цветка;

На сосне розы производит, В крапиве нежный мирт находит И строит замки из песка.

Лукуллы в неге утонченной Напрасно вкус свой притупленный Хотят чем новым усладить.

Сатрап с Лаисою зевает;

Платок ей бросив, засыпает.

Их жребий: дни считать, не жить;

Душа их в роскоши истлела, Подобно камню онемела Для чувства радостей земных.

Избыток благ и наслажденья Есть хладный гроб воображенья;

В мечтах, в желаниях своих Мы только счастливы бываем;

Надежда — золото для нас, Призрак любезнейший для глаз, В котором счастье лобызаем.

Не сытому хвалить обед, За коим нимфы, Ганимед Гостям амврозию разносят, И не в объятиях Лизет Певцы красавиц превозносят;

Всё лучше кажется вдали.

Сухими фигами питаясь, Но в мыслях царски наслаждаясь Дарами моря и земли, Зови к себе в стихах игривых Друзей любезных и счастливых На сладкий и роскошный пир;

Сбери красоток несравненных, Веселым чувством оживленных;

Вели им с нежным звуком лир Петь в громком и приятном хоре, Летать, подобно Терпсихоре, При плеске радостных гостей И милой ласкою своей, Умильным, сладострастным взором, Немым, но внятным разговором Сердца к тому приготовлять, Чего... в стихах нельзя сказать.

Или, подобно Дон Кишоту, Имея к рыцарству охоту, В шишак и панцирь нарядись, На борзого коня садись, Ищи опасных приключений, Волшебных замков и сражений, Чтоб добрым принцам помогать Принцесс от уз освобождать.

Или, Платонов воскрешая И с ними ум свой изощряя, Закон республикам давай И землю в небо превращай.

Или... но как всё то исчислить, Что может стихотворец мыслить В укромной хижинке своей?

Мудрец, который знал людей, Сказал, что мир стоит обманом;

Мы все, мой друг, лжецы:

Простые люди, мудрецы;

Непроницаемым туманом Покрыта истина для нас.

Кто может вымышлять приятно, Стихами, прозой, — в добрый час!

Лишь только б было вероятно.

Что есть поэт? искусный лжец:

Ему и слава и венец!

94. ОТСТАВКА Amour, n d’un soupir, est comme lui lger.* Итак, в отставку ты уволен!..

Что делать, нежный пастушок?

Взять в руки шляпу, посошок;

Сказать: спасибо;

я доволен!

Идти, и слезки не пролить.

Иду, желая милой Хлое Приятно с новым другом жить.

Свобода — дело золотое, Свобода в мыслях и в любви.

Минута чувства воспаляет, Минута гасит огнь в крови.

Сердца любовников смыкает Не цепь, но тонкий волосок:

Дохнет ли резвый ветерок, Порхнет ли бабочка меж ими...

Всему конец, и связи нет!

Начто упреками пустыми Терзать друг друга? белый свет Своим порядком ввек идет.

Все любят, Хлоя, разлюбляют;

Клянутся, клятву преступают:

Где суд на ветреность сердец?

Что ныне взору, чувствам мило, То завтра будет им постыло.

Теперь вам нравится мудрец, Чрез час понравится глупец, И часто бога Аполлона (Чему свидетель древний мир) Сменял в любви лесной сатир.

Под скиптром душегубца Крона** Какому постоянству быть?

Где время царь, там всё конечно, * Любовь, родившаяся из вздоха, как он легка. (франц.). — Ред.

** Сатурна.

И разве в вечности вам вечно Придется одного любить!

Итак, смотри в глаза мне смело;

Я, право, Хлоя, не сердит.

Шуметь мужей несносных дело;

Любовник видит — и молчит;

Укажут дверь — и он с поклоном Ее затворит за собой;

Не ссорясь с новым Селадоном, Пойдет... стихи писать домой.

Я жил в Аркадии с тобою Не час, но целых сорок дней!

Довольно — лучший соловей Поет не долее весною...

Я также, Хлоя, пел тебя!..

И ты с восторгом мне внимала;

Рукою... на песке писала:

Люблю — люблю — умру любя!

Но старый друг твой не забудет, Что кто о старом помнить будет, Лишится глаза, как Циклоп:* Пусть, Хлоя, мой обширный лоб Подчас украсится рогами;

Лишь только был бы я с глазами!

95. НАДЕЖДА Il est doux quelquefois de rever le bonheur.** Среди песков, степей ужасных, Где солнце пламенем горит, Что душу странников несчастных Отрадой сладкою живит?

Надежда — что труды не вечны;

Что степь, пески не бесконечны;

Что странник в хижине своей, В прохладе нежного Зефира, В объятиях любви и мира, Жить будет с милою семьей.

Надежда! ты моя богиня!

Надежда, луч души моей!

* Русская пословица: «Кто старое помянет, тому глаз вон».

** Приятно иногда о счастии мечтать (франц.). — Ред.

Мне жизнь — печаль, мне свет — пустыня:

Дышу отрадою твоей!

Хотя томлюся и страдаю, Но ты во мне... не умираю!

За тучей вижу я зарю, И сердце бьется в ожиданьи — Живу в любезнейшем желаньи:

Вдали возможность счастья зрю!

Еще мы можем, ангел милый, Друг друга радостно любить!

В душе моей, теперь унылой, Твой образ может с счастьем жить!

Когда? когда? — увы! не знаю;

Но, веря чувству, ожидаю, Что нам готовится венец;

Что мы навек соединимся И в жизни раем насладимся:

Умрем в слиянии сердец.

Ручей два древа разделяет, Но ветви их сплетясь растут;

Судьба два сердца разлучает, Но вместе чувства их живут.

Препятствий страшных миллионы, Тиранство рока и законы Не могут страсти прохладить:

Она всего, всего сильнее;

Всего, мой милый друг, святее — Сам бог велит нам так любить!

Он влил мне в грудь небесный пламень Любви, всесильныя любви.

Могу ль сказать: «Будь, сердце, камень, — Угасни огнь в моей крови?» Могу ль сказать прости надежде?

Мы видим — любим, друг мой, прежде Чем знаем, должно ли любить;

Полюбим, и в себе не властны;

Умолкнет разум беспристрастный — Лишь сердце будет говорить.

Когда ж, о милый друг! нам должно В сем мире только слезы лить, В другом, в другом еще возможно Несчастным счастливыми быть!

Клянуся... Небо будь свидетель!..

Любить святую добродетель, Чтоб рай в том мире заслужить, Где всё прошедшее забудем, Где только милых помнить будем;

А рай мой... там с тобою жить!

96. ОПЫТНАЯ СОЛОМОНОВА МУДРОСТЬ, ИЛИ МЫСЛИ, ВЫБРАННЫЕ ИЗ ЭККЛЕЗИАСТА Во цвете пылких, юных лет Я нежной страстью услаждался;

Но ах! увял прелестный цвет, Которым взор мой восхищался!

Осталась в сердце пустота, И я сказал: «Любовь — мечта!» Любил я пышность в летах зрелых, Богатством, роскошью блистал;

Но вместо счастья, дней веселых, Заботы, скуку обретал;

Простился в старости с мечтою И назвал пышность суетою.

Искал я к истине пути, Хотел узнать всему причину, — Но нам ли таинств ключ найти, Измерить мудрости пучину?

Все наши знания — мечта, Вся наша мудрость — суета!

К чему нам служит власть, когда, ее имея, Не властны мы себя счастливыми творить;

И сердца своего покоить не умея, Возможем ли другим спокойствие дарить?

В чертогах кедровых, среди садов прекрасных, В объятиях сирен, ко мне любовью страстных, Томился и скучал я жизнию своей;

Нет счастья для души, когда оно не в ней.

Уныние мое казалось непонятно Наперсникам, рабам: я вкус свой притупил, Излишней негою все чувства изнурил — Не нужное для нас бывает ли приятно?

Старался я узнать людей;

Узнал — и в горести своей Оплакал жребий их ужасный.

Сердца их злобны — и несчастны;

Они враги врагам своим, Враги друзьям, себе самим.

Там бедный проливает слезы, В суде невинный осужден, Глупец уважен и почтен;

Злодей находит в жизни розы, Для добрых терние растет, Темницей кажется им свет.

Смотри: неверная смеется — Любовник горестью сражен:

Она другому отдается, Который ею восхищен;

Но скоро клятву он забудет, И скоро... сам обманут будет.

Ехидны зависти везде, везде шипят;

Достоинство, талант и труд без награжденья.

Творите ли добро — вам люди зло творят.

От каменных сердец не ждите сожаленья.

Злословие свой яд на имя мудрых льет;

Не судит ни об ком рассудок беспристрастный, Лишь страсти говорят. — Кто в роскоши живет, Не знает и того, что в свете есть несчастный.

Но он несчастлив сам, не зная отчего;

Желает получить, имеет и скучает;

Желает нового — и только что желает.

Он враг наследнику, наследник враг его.

По грозной влаге Океана Мы все плывем на корабле Во мраке бури и тумана;

Плывем, спешим пристать к земле — Но ветр ярится с новой силой, И море... служит нам могилой.

Умы людей ослеплены.

Что предков наших обольщало, Тем самым мы обольщены;

Ученье их для нас пропало, И наше также пропадет — Потомков та же участь ждет.

Ничто не ново под луною:

Что есть, то было, будет ввек.

И прежде кровь лилась рекою, И прежде плакал человек, И прежде был он жертвой рока, Надежды, слабости, порока.

И царь и раб его, безумец и мудрец, Невинная душа, преступник, изверг злобы, Исчезнут все как тень — и всем один конец:

На всех грозится смерть, для всех отверсты гробы.

Для тигра, агницы сей луг равно цветет, Равно питает их. Несчастных притеснитель Покоится в земле, как бедных утешитель;

На хладном гробе их единый мох растет.

Гордися славою, великими делами И памятники строй: что пользы? ты забыт, Как скоро нет тебя, народом и друзьями;

Могилы твоея никто не посетит.

Как жизнь для смертного мятежна!

И мы еще желаем жить!

Как власть и слава ненадежна!

И мы хотим мечтам служить, Любить, чего любить не должно, Искать, чего найти не можно!

Несчастный, слабый человек!

Ты жизнь проводишь в огорченьи И кончишь дни свои в мученьи.

Ах! лучше не родиться ввек, Чем в жизни каждый миг терзаться И смерти каждый миг бояться!

Ничтожество! ты благо нам;

Ты лучше капли наслаждений И моря страшных огорчений;

Ты друг чувствительным сердцам, Всегда надеждой обольщенным, Всегда тоскою изнуренным!

Что нас за гробом ждет, не знает и мудрец.

Могила, тление всему ли есть конец?

Угаснет ли душа с разрушенным покровом, На небо ль воспарив, жить будет в теле новом?

Сей тайны из людей никто не разрешил.

И червя произвел творец непостижимый;

Животные и мы его рукой хранимы;

Им так же, как и нам, он чувство сообщил.

Подобно нам, они родятся, умирают.

Где будет их душа? где будет и твоя, О бренный человек? В них чувства исчезают, Исчезнут и во мне, увы! что ж буду я?

Но кто из смертных рассуждает?

Скупец богатство собирает, Как будто ввек ему здесь жить;

Пловцы сражаются с волнами, — Зачем? чтоб Тирскими коврами Глаза роскошного прельстить.

Пред мощным слабость трепетала;

Он гром держал в своих руках:

Чело скрывая в облаках, Гремел, разил — земля пылала — Но меркнет свет в его очах, И бог земный... падет во прах.

Как розы юные прелестны!

И как прелестна красота!

Но что же есть она? мечта, Темнеет цвет ее небесный, Минута — и прекрасной нет!

Вздохнув, любовник прочь идет.

Так всё проходит здесь — и скоро глас приятный Умолкнет навсегда для слуха моего;

Свирели, звуки арф ему не будут внятны;

Застынет в жилах кровь от хлада своего.

Исчезнут для меня все прелести земные;

Ливанское вино престанет вкусу льстить;

Преклонится от лет слабеющая выя, И томною ногой я должен в гроб ступить.

Подруги нежные, которых ласки были Блаженством дней моих! простите навсегда!

Уже судьбы меня с любовью разлучили;

Весна не расцветет для старца никогда.

А ты, о юноша прелестный!

Спеши цветы весною рвать И время жизни, дар небесный, Умей в забавах провождать;

Забава есть твоя стихия;

Улыбка красит дни младые.

За чашей светлого вина Беседуй с умными мужами;

Когда же тихая луна Явится на небе с звездами, Спеши к возлюбленной своей — Забудь... на время мудрость с ней.

Люби!.. но будь во всем умерен;

Пол нежный часто нам неверен;

Любя, умей и разлюбить.

Привычки, склонности и страсти У мудрых должны быть во власти:

Не мудрым цепи их носить.

Нам всё употреблять для счастия возможно, Во зло употреблять не должно ничего;

Спокойно разбирай, что истинно, что ложно:

Спокойствие души зависит от сего.

Сам бог тебе велит приятным наслаждаться, Но помнить своего великого творца:

Он нежный вам отец, о нежные сердца!

Как сладостно ему во всем повиноваться!

Как сладостно пред ним и плакать и вздыхать!

Он любит в горести несчастных утешать, И солнечным лучом их слезы осушает, Прохладным ветерком их сердце освежает.

Не будь ни в чем излишне строг;

Щади безумцев горделивых, Щади невежд самолюбивых;

Без гнева обличай порок:

Добро всегда собой прекрасно, А зло и гнусно и ужасно.

Прощая слабости другим, Ты будешь слабыми любим, Любовь же есть святой учитель.

И кто не падал никогда?

Мудрец, народов просветитель, Бывал ли мудр и тверд всегда?

В каких странах благословенных Сияет вечно солнца луч И где не видим бурных туч, Огнями молний воспаленных?

Ах! самый лучший из людей Бывал игралищем страстей.

Не только для благих, будь добр и для коварных, Подобно как творец на всех дары лиет.

Прекрасно другом быть сердец неблагодарных!

Награды никогда великий муж не ждет.

Награда для него есть совесть, дух покойный.

(Безумие и злость всегда враги уму:

Внимания его их стрелы недостойны;

Он ими не язвим: премудрость щит ему.) Сияют перед ним бессмертия светилы;

Божественный огонь блестит в его очах.

Ему не страшен вид отверстыя могилы:

Он телом на земле, но сердцем в небесах.

97. К НЕВЕРНОЙ Рассудок говорит: «Всё в мире есть мечта!» Увы! несчастлив тот, кому и сердце скажет:

«Всё в мире есть мечта!», Кому жестокий рок то опытом докажет.

Тогда увянет жизни цвет;

Тогда несносен свет;

Тогда наш взор унылый На горестной земле не ищет ничего, Он ищет лишь... могилы!..

Я слышал страшный глас, глас сердца моего, И с прелестью души, с надеждою простился;

Надежда умерла, — и так могу ли жить?

Когда любви твоей я, милая, лишился, Могу ли что нибудь, могу ль себя любить?..

Кто в жизни испытал всю сладость нежной страсти И нравился тебе, тот... жил и долго жил;

Мне должно умереть: так рок определил.

Ах! если б было в нашей власти Вовеки пламенно любить, Вовеки в милом сердце жить, Никто б не захотел расстаться с здешним светом;

Тогда бы человек был зависти предметом Для жителей небес. — Упреками тебе Скучать я не хочу: упреки бесполезны;

Насильно никогда не можем быть любезны.

Любви покорно всё, любовь... одной судьбе.

Когда от сердца сердце удалится, Напрасно звать его: оно не возвратится.

Но странник в горестных местах, В пустыне мертвой, на песках, Приятности лугов, долин воображает, Чрез кои некогда он шел:

«Там пели соловьи, там мирт душистый цвел!» Сей мыслию себя страдалец лишь терзает, Но все несчастные о счастьи говорят.

Им участь... вспоминать, счастливцу... наслаждаться.

Я также вспомню рай, питая в сердце ад.

Ах! было время мне мечтать и заблуждаться:

Я прожил тридцать лет;

с цветочка на цветок С зефирами летал. Киприда свой венок Мне часто подавала;

Как резвый ветерок, рука моя играла Со флером на груди прелестнейших цирцей;

Армиды Тассовы, лаисы наших дней Улыбкою любви меня к себе манили И сердце юноши быть ветреным учили;

Но я влюблялся, не любя.

Когда ж узнал тебя, Когда, дрожащими руками Обняв друг друга, всё забыв, Двумя горящими сердцами Союз священный заключив, Мы небо на земле вкусили И вечность в миг один вместили, — Тогда, тогда любовь я в первый раз узнал;

Ее восторгом изнуренный, Лишился мыслей, чувств и смерти ожидал, Прелестнейшей, блаженной!..

Но рок хотел меня для горя сохранить;

За счастье должно нам несчастием платить.

Какая смертная как ты была любима, Как ты боготворима?

Какая смертная была И столь любезна, столь мила?

Любовь в тебе пылала, И подле сердца моего Любовь, любовь в твоем так сильно трепетала!

С небесной сладостью дыханья твоего Она лилась мне в грудь. Что слово, то блаженство;

Что взор, то новый дар. Я целый свет забыл, Природу и друзей: Природы совершенство, Друзей, себя, творца в тебе одной любил.

Единый час разлуки Был сердцу моему несносным годом муки;

Прощаяся с тобой, Прощался я с самим собой...

И с чувством обновленным К тебе в объятия спешил;

В душевной радости рекою слезы лил;

В блаженстве трепетал... не смертным, богом был!..

И прах у ног твоих казался мне священным!

Я землю целовал, На кою ты ступала;

Как нектар воздух пил, которым ты дышала...

Увы! от счастья здесь никто не умирал, Когда не умер я!.. Оставить мир холодный, Который враг чувствительным душам;

Обнявшись перейти в другой, где мы свободны Жить с тем, что мило нам;

Где царствует любовь без всех предрассуждений, Без всех несчастных заблуждений;

Где бог улыбкой встретит нас...

Ах! сколько, сколько раз О том в восторге мы мечтали И вместе слезы проливали!..

Я был, я был любим тобой!

Жестокая!.. увы! могло ли подозренье Мне душу омрачить? Ужасною виной Почел бы я тогда малейшее сомненье;

Оплакал бы его. Тебе неверной быть!

Скорее нас творец забудет, Скорее изверг здесь покоен духом будет, Чем милая души мне может изменить!

Так думал я... и что ж? на розе уст небесных, На тайной красоте твоих грудей прелестных Еще горел, пылал мой страстный поцелуй, Когда сказала ты другому: торжествуй — Люблю тебя!.. Еще ты рук не опускала, Которыми меня, лаская, обнимала, Другой, другой уж был в объятиях твоих...

Иль в сердце... всё одно! Без тучи гром ужасный Ударил надо мной. В волненьи чувств моих Я верить не хотел глазам своим, несчастный!

И думал наяву, что вижу всё во сне;

Сомнение тогда блаженством было мне — Но ты, жестокая, холодною рукою Завесу с истины сняла!..

Ни вздохом, ни одной слезою Последней дани мне в любви не принесла!..

Как можно разлюбить, что нам казалось мило, Кем мы дышали здесь, кем наше сердце жило?

Однажды чувства истощив, Где новых взять для новой страсти?

Тобой оставлен я;

но, ах! в моей ли власти Неверную забыть? Однажды полюбив, Я должен ввек любить;

исчезну обожая.

Тебе судьба иная;

Иное сердце у тебя — Блаженствуй! Самый гроб меня не утешает;

И в вечности я зрю пустыню для себя:

Я буду там один! Душа не умирает;

Душа моя и там всё будет тосковать И тени милыя искать!

98. К ВЕРНОЙ Ты мне верна!.. тебя я снова обнимаю!..

И сердце милое твое Опять, опять мое!

К твоим ногам в восторге упадаю...

Целую их!.. Ты плачешь, милый друг!..

Сладчайшие слова: души моей супруг — Опять из уст твоих я в сердце принимаю!..

Ах! как благодарить творца!..

Всё горе, всю тоску навек позабываю!..

…………………………………………….

Ты бледность своего лица Показываешь мне — прощаешь! Не дерзаю Оправдывать себя:

Заставив мучиться тебя, Преступником я был. Но мне казалось ясно Несчастие мое. И ты сама... прости...

Воспоминание душе моей ужасно!

К сей тайне я тогда не мог ключа найти.* Теперь, теперь стыжусь и впредь клянусь не верить Ни слуху, ни глазам;

Не верить и твоим словам, Когда бы ты сама хотела разуверить Меня в любви своей. На сердце укажу, Взгляну с улыбкою и с твердостью скажу:

«Оно, мой друг, спокойно;

Оно тебя достойно Надежностью своей.

Испытывай меня!» — Пусть прелестью твоей Другие также заразятся!

Для них надежды цвет, а мне — надежды плод!

Из них пусть каждый счастья ждет:

Я буду счастьем наслаждаться.

Их жребий: милую любить;

Мой жребий: милой милым быть!

Хотя при людях нам нельзя еще словами Люблю друг другу говорить;

Но страстными сердцами Мы будем всякий миг люблю, люблю твердить * Темно;

можно только догадываться.

(Другим язык сей непонятен;

Но голос сердца сердцу внятен), И взор умильный то ж украдкой подтвердит.

Снесу жестокость принужденья (Что делать? так судьба велит), Снесу в блаженстве уверенья, Что ты моя в душе своей.

Ах! истинная страсть питается собою;

Восторги чувств не нужны ей.

Я знаю, что меня с тобою Жестокий рок готов надолго разлучить;

Скажу тебе... прости! и должен буду скрыть Тоску в груди моей!.. Обильными слезами Ее не облегчу в присутствии других;

И ангела души дрожащими устами Не буду целовать в объятиях своих!..

Расстаться тяжело с сердечной половиной;

Но... я любим тобой: сей мыслию единой Унылый мрак душевных чувств моих Как солнцем озарится.

Разлука — опыт нам:

Кто опыта страшится, Тот, верно, нелюбим, тот мало любит сам;

Прямую страсть всегда разлука умножает, — Так буря слабый огнь в минуту погашает, Но больше сил огню сильнейшему дает.

Когда души единственный предмет У нас перед глазами, Мы знаем то одно, что весело любить;

Но чтоб узнать всю власть его над нами — Узнать, что без него душе не можно жить...

Расстанься с ним!.. Любовь питается слезами, От горести растет;

И чувство, что нельзя преодолеть нам страсти, Еще ей более дает Над сердцем сладкой власти.

Когда нибудь, о милый друг, Судьбы жестокие смягчатся:

Два сердца, две руки навек соединятся;

Любовник... будет твой супруг.

Ах! станем жить: с надеждой жизнь прекрасна;

Не нам, тому она ужасна, Кто любит лишь один, не будучи любим.

Исчезнут для меня с отбытием твоим Существенность и мир: в одном воображеньи Я буду находить утехи для себя;

Далеко от людей, в лесу, в уединеньи, Построю* домик для тебя, * В мыслях.

Для нас двоих, над тихою рекою Забвения всего, но только не любви;

Скажу тебе: «В сем домике живи С любовью, счастьем и со мною, — Для прочего умрем. Прельщаяся тобою, Я прелести ни в чем ином не нахожу.

Тебе все чувства посвящаю:

Взгляну ль на что, когда на милую гляжу?

Услышу ль что нибудь, когда тебе внимаю?

Душа моя полна: я в ней тебя вмещаю!

Пусть бог вселенную в пустыню превратит;

Пусть будем в ней мы только двое!

Любовь ее для нас украсит, оживит.

Что сердцу надобно? найти, любить другое;

А я нашел, хочу с ним вечность провести И свету говорю: прости!» Прелестный домик сей вдали нас ожидает;

Теперь его судьба завесой покрывает, Но он явится нам: в нем буду жить с тобой Или мечту сию... возьму я в гроб с собой.

99. ДОЛИНА ИОСАФАТОВА, ИЛИ ДОЛИНА СПОКОЙСТВИЯ Долина, где судьбы рукою Хранится таинство сердец;

Где странник, жаждущий покою, Его встречает наконец;

Где взор бывает вечно светел И сердце дремлет в тишине;

Забот печальный вестник, петел, Не будит счастливых во сне;

Молчат и громы и бореи, Не слышен грозный рев зверей, И мило злобные цирцеи Не ставят нежности сетей;

Где хитрый бог, любящий слезы, Не мещет кипарисных стрел;

Где нет змеи под цветом розы, Где счастья, истины предел!

Страна блаженная, святая!

Когда, когда тебя найду И, мирный брег благословляя, Корабль в пристанище введу?

К тебе нередко приближаясь, Хочу ступить на брег... но вдруг, С отливом в море удаляясь, Бываю жертвой новых мук.

Ужель во мрачности тумана Мне ввек игралищем служить Шумящим ветрам океана, Без цели по волнам кружить?

Довольно я терпел, крушился, Гоняясь сердцем за мечтой;

Любил, надеялся, страшился, — Ах! время мне вкусить покой!

Навек в груди угасни пламень!

Пусть в ней живет единый хлад!

Пусть сердце превратится в камень!

Его чувствительность мне яд.

Страна блаженная, святая!

Когда, когда тебя найду И, мирный брег благословляя, Корабль в пристанище введу?

100. СПОРЩИК Как странен Никодим!

Он вечно утверждает Противное другим И умником себя для спора называет!

101. ЛЮБОВЬ КО ВРАГАМ «Взгляните на меня: я в двадцать лет старик;

Весь высох как скелет, едва таскаю ноги;

Смотрю в очки, ношу парик;

Был Крезом год назад, теперь я Ир убогий».

— «Какой же адский дух с тобою так сшутил?» — «Красавицы: увы! я страстно их любил!» — «За что ж, когда они тебе врагами были?» — «Нас учат, чтобы мы врагов своих любили!» 102. IMPROMPTU ГРАФИНЕ Р**, КОТОРОЙ В ОДНОЙ СВЯТОШНОЙ ИГРЕ ДОСТАЛОСЬ БЫТЬ КОРОЛЕВОЮ Напрасно говорят, что случай есть слепец:

Сию минуту он вручил тебе венец, Тебе, рожденной быть царицею сердец.

Сей выбор доказал, что случай не слепец.

103. ТРИОЛЕТ ЛИЗЕТЕ «Лизета чудо в белом свете, — Вздохнув, я сам себе сказал, — Красой подобных нет Лизете;

Лизета чудо в белом свете;

Умом зрела в весеннем цвете».

Когда же злость ее узнал...

«Лизета чудо в белом свете!» — Вздохнув, я сам себе сказал.

104. ДАРОВАНИЯ Враги парнасских вдохновений, Ума и всех его творений!

Молчите, — скройтеся во мглу!

На лире, музам посвященной, Лучом эфирным озаренной, Я буду им греметь хвалу.

От злобы адской трепещите:

Их слава есть для вас позор.

Певца и песнь его кляните!

Ужасен вам мой глас и взор.

А вы, которым Феб прелестный Льет в душу огнь и свет небесный!

Приближьтесь к сердцу моему:

Оно любовью к вам пылает.

Одна печать на нас сияет:

Мы служим богу одному.

Для вас беру златую лиру, Внимайте, милые друзья!

Подобно нежному зефиру, В ваш слух проникнет песнь моя.

Явися, древность, предо мною!

Дерзаю смелою рукою Раскрыть священный твой покров...

Что зрю? Людей, во тьме живущих, Как злак бесчувственно растущих Среди пустынь, густых лесов.

Их глас как страшный рев звериный, Их мрачный взор свиреп и дик, Отрада их есть сон единый;

Им день несносен, долог миг.

Сей мир, обильный чудесами, Как сад, усеянный цветами, Зерцало мудрого творца, Для них напрасно существует, Напрасно бога образует:

Подобны камню их сердца.

Среди красот их око дремлет, Природа вся для них пуста.

Их слух гармонии не внемлет;

Безмолвны хладные уста.

Они друг друга убегают:

Или друг друга поражают За часть... иссохшего плода.

Любовь для них есть только зверство, Ее желание — свирепство;

Взаимной страстью никогда Сердца не тают, не пылают;

Потребность, сила всё решит...

Едва желанья исчезают, Предмет объятий позабыт.

Таков был род людей несчастный...

Но вдруг явился Феб прекрасный С своею лирою златой, С лучом небесных дарований...

И силой их очарований В душах рассеял мрак густой:

В них искры чувства воспылали!

Настал другой для смертных век;

Искусства в мире воссияли, Родился снова человек!

Восстал, воззрел — и вся Природа, От звезд лазоревого свода До недр земных, морских пучин, Пред ним в изящности явилась, В тайнейших связях обнажилась, Рекла: «Будь мира властелин!

Мои богатства пред тобою, Хвали творца — будь сам творец!» И смертный гордою рукою Из рук ее приял венец.* Где волны шумных океанов Во мраке бури и туманов Несутся с ревом к берегам;

Где горы с вечными снегами, С седыми, дикими хребтами Главу возносят к облакам;

Где кедры, дубы вековые От вихрей гнутся и скрыпят;

Леса угрюмые, густые То тихо дремлют, то шумят, — Там гений умственных творений Нашел источник вдохновений, Нашел в ужасном красоты, В живой картине их представил И бога грозного прославил.

Но там, где нежные цветы От солнечных лучей пестреют, С зеленой травкою сплетясь;

Кристальны ручейки светлеют, Среди лугов журча, виясь;

Где в рощах, как в садах Армиды, Летают резвые Сильфиды И птички хорами поют;

Плоды древес сияют златом, Зефиры веют ароматом, С прохладой сладость в душу льют, — Там он творца воображает В небесной благости его И гласом тихим изливает Восторги сердца своего.

Рассудок, чувством пробужденный, Открыл порядок неизменный Во всех подлунных существах, * Чувство изящного в Природе разбудило дикого человека и произвело Искусства, которые имели непосредственное влияние на общежитие, на все мудрые законы его, на просвещение и нравственность. Орфеи, Амфионы были первыми учителями диких людей.

Во всех явлениях чудесных, В бездушных тварях и словесных, В различных года временах;

В ничтожном червячке, в былинке Печать премудрости узрел;

В атомах мертвых и в песчинке Следы величия нашел.

Чем глубже око проницало, Тем боле сердце обретало Приятных чувств в себе самом;

Любовь душевная, живая, Любовь чистейшая, святая, Мгновенно воспылала в нем:

Надежда, нежный страх родились, И взор сказал: твоя навек!* Сердца и руки съединились — Вкусил блаженство человек.

Отцы и дети обнялися;

** Рекою слезы излилися О жалких, бедных сиротах, И слезы бедных осушились;

Святые жертвы воскурялись Благотворению в душах — И ты, о дружба, дар небесный!

Предстала с кротостью своей;

Твой милый глас и взор прелестный Утешил лучших из людей!

В лесах явились вертограды;

При звуке лир воздвиглись грады, И мудрость изрекла закон:

«Жить вместе, вместе наслаждаться, Любить добро и злом гнушаться».

Воссела опытность на трон, Творить счастливыми народы, Быть другом гением земли;

И люди часть златой свободы Порядку в жертву принесли.*** Их прежде время угнетало, Теперь оно крылатым стало — Летит и сыплет им цветы;

Его... желанье призывает, Его... надежда озлащает * Надежда и нежный страх суть действия благородной душевной любви, неизвестной диким. Язык взоров есть также следствие утонченной нравственности.

** Происхождение нравственной любви родителей к детям и детей к родителям — жалости, благотворения, благодарности, дружбы.

*** Начало общежития законов, царской власти.

И красят розою мечты.

Труды забава усладила;

Посредством милых граций, муз Приятность с пользой заключила Навеки дружеский союз.

Итак, хвала любимцам Феба!

Хвала милейшим чадам неба!

Они творения венец;

Они мир темный просветили И в сад пустыню обратили;

Они питают огнь сердец, Как жрицы древле чтимой Весты Питали в храмах огнь святой;

Покровы красоты отверсты Для наших взоров их рукой.

Они без власти, без короны Дают умом своим законы;

Их кисть, резец, струна и глас Играют нежными душами, Улыбкой, вздохами, слезами И чувство возвышают в нас;

Любовь к изящному вливая, Изящность сообщают нам;

Добро искусством украшая, Велят его любить сердцам.

Так Фидий Кодра воскрешает, И в юном воине пылает Огонь великих, славных дел, — Желанье подражать герою.

Так кистью нежною, живою Сбирает прелести Апелл И пишет образ Никофоры В пример невинности святой, Чтоб юных дев сердца и взоры Нашли в нем милый образ свой.

Так голос, арфа Тимотеев Смягчает варваров, злодеев И чувство в хладный камень льет.

Но кто, Поэзия святая, Благого неба дщерь благая, Твою чудесность воспоет?

Ты все искусства заменяешь;

Ты всех искусств глава, венец;

В себе все прелести вмещаешь — Ты бог чувствительных сердец.

Натуры каждое явленье И сердца каждое движенье Есть кисти твоея предмет;

Как в светлом, явственном кристалле, Являешь ты в своем зерцале Для глаз другой, прекрасный свет;

И часто прелесть в подражаньи Милее, чем в Природе, нам:

Лесок, цветочек в описаньи Еще приятнее очам.* Ламберта, Томсона читая, С рисунком подлинник сличая, Я мир сей** лучшим нахожу:

Тень рощи для меня свежее, Журчанье ручейка нежнее;

На всё с веселием гляжу, Что Клейст, Делиль живописали;

Стихи их в памяти храня, Гуляю, где они гуляли, И след их радует меня!

Картина нравственного света Еще важнее для поэта;

Богатство тонких чувств, идей Он в ней искусно рассыпает;

Сердца для глаз изображает Живою кистию своей:

Прилив, отлив желаний страстных, Их тени, пользу, сладкий яд;

Рай светлый, небо душ прекрасных, Порока вред и злобы ад.

Кто милых слез не проливает, Какая грудь как воск не тает, Когда любимец кротких муз Поет твое, любовь, блаженство, Души земное совершенство, Двух пламенных сердец союз, Одно другим благополучных, Нашедших век златой в себе, В несчастьи, в смерти неразлучных, Назло и людям и судьбе?

«Для смертных много бед ужасных;

На каждом шаге зрим несчастных, Но можно ль небо порицать?

* Все прелести изящных Искусств суть не что иное, как подражание Натуре;

но копия бывает иногда лучше оригинала, по крайней мере делает его для нас всегда занимательнее: мы имеем удовольствие сравнивать.

** То есть мир физический, который описывали Томсон и Ст. Ламберт в своих поэмах.

Оно... любить не запретило!

Чье сердце нектар сей вкусило, Тот должен бога прославлять, Сказав: мы счастливы! мы чада Всещедрых, всеблагих небес!

Любви минута есть награда За год уныния и слез!» Любовь Поэзией прелестна;

Холодность к музам несовместна С горячей, нежною душей;

Кто любит, тот стихи читает, Петраркой горе услаждает В разлуке с милою своей.

Поэт — наставник всех влюбленных:

Он учит сердце говорить, В молчаньи уст запечатленных Понятным для другого быть.

Сколь все черты красноречивы И краски стихотворца живы, Когда он истинных друзей В картине нам изображает;

Когда герой его вещает:

«Утешься, друг души моей!

Ты мрачен, угнетен судьбою, Клянешь ее, не хочешь жить;

Но верный, нежный друг с тобою:

Еще ты можешь счастлив быть!» И меч, тоскою изощренный, К унылой груди устремленный, Без крови из руки падет:

Несчастный с жизнию мирится, Он быть счастливым снова льстится И друга с чувством к сердцу жмет.

Так жизнь была мне мукой ада;

Так я глазами измерял Пучину грозного Левкада...

О Сафе страстной размышлял...

Хотел... но друг неоцененный Своей любовию священной Меня в сем мире удержал.

Твой глас, Поэзия благая, Героев добрых прославляя, Всегда число их умножал.

Ты в Спартах мужество питаешь;

В груди к отечеству любовь, Как огнь эфирный, развеваешь;

Гремишь... пылает славой кровь!

Гремишь: «К оружию, спартане!

Восстаньте, верные граждане!

Спешите: варвар перс идет;

Идет как тигр с отверстым зевом, Идет как буря с грозным ревом, Оковы, стыд для вас несет.

Что жизнь против златой свободы?

Мы только славою живем.

На вас взирают все народы:

Победа или смерть!»... Умрем — Умрем, или победа с нами!

Взывают все, звучат щитами, Летят на брань, и враг сражен — Исчез! — Тогда златая лира Гласит покой, блаженство мира.

Любовью к ближним вдохновен, Певец описывает сладость Несчастных горе услаждать, Души благотворящей радость:

«Блажен, кто может помогать!

Кто только для других сбирает И день потерянным считает, В который для себя лишь жил!» Умолк — но мы еще внимаем;

Себе и небу обещаем Быть тем, что гимн певца хвалил:

Любить святую добродетель.

Ах! только надобно узнать, Сколь счастлив бедных благодетель, Чтоб им последнее отдать!

Когда ж с сердечною слезою Поэт дрожащею рукою Снимает с слабостей покров, Являя гибель заблуждений, Ведущих к бездне преступлений, Змею под прелестью цветов, — Я в духе с ним изнемогаю...

Ах! кто из нас страстей не раб?

Смотрю на небо и взываю:

«Спаси, спаси меня! я слаб!» Я слаб, и слабого прощаю, Как брата к сердцу прижимаю;

Суди другой: спешу помочь...

Что вижу? В ужасе Природа!

Эфир лазоревого свода Затмила в день густая ночь;

Шумят леса, ярятся воды, И... зритель в сердце охладел:

Злодей на сцене, враг Природы;

Он в ужас Естество привел — Злодей, презревший все уставы;

Злодей, искавший адской славы Бичом невинных — слабых быть, Слезами их себя питая.

Напрасно благость всесвятая Его хотела просветить И казнь безумца отлагала!

Он глас ее пренебрегал.

«Итак, страдай!» — она сказала, И фурий ад к нему послал...

Глаза свирепых засверкали;

Злодею ужасы предстали:

В его власах шипят змеи;

При свете факелов кинжалы* Пред ним блистают как зерцалы:

Он видит в них дела свои!

Бежит — себя не избегает:

Везде с собой, везде злодей!

Природа гневная вещает Ему: «Страдай: ты враг людей!» Преступник, в сердце развращенный, Таким явленьем устрашенный, Спешит сокрыться от очей;

Но трагик вслед ему взывает, И эхо грозно повторяет:

«Будь добр — или страдай, злодей!» Я взор печальный отвращаю;

Другой, любезнейший предмет Для сердца, чувства обретаю:

Орфей бессмертие поет...

И стон несчастных умолкает, И бедный слезы отирает...

«Что жизнь? единый быстрый луч:

Сверкнет, угаснет — мы хладеем;

Но с телом в гробе не истлеем:

Взойдет светило дня без туч Для нас в другом и лучшем мире;

Там будет счастлив, счастлив ввек И царь чувствительный в порфире, И нищий добрый человек.

* Известно, что фурии изображаются с факелами и с кинжалами.

Бессмертье, жизни сей отрада, За краткость дней ее награда!

Твоя небесная печать У смертных на челе сияет!

Кто чувством вечность постигает, Не может с мигом исчезать.

Чей взор, Природу обнимая, Открыть творца в твореньи мог, — Тебя, премудрость всесвятая! — Тот сам быть должен полубог».

И вдруг глас лирный возвышая, Сильнее в струны ударяя, Поэт дерзает заключить Свой важный гимн хвалой священной Причины первыя вселенной;

Дерзает в песни возвестить, Кого миры изображают, Кто есть Начало и Конец;

Кого уста не называют, Но кто всего — кто наш отец;

Кто свод небес рукой своею Шатром раскинул над землею, Как искру солнце воспалил, Украсил ночь луной, звездами, Усеял шар земной цветами, Древа плодами озлатил;

Дал силу львам неукротимым, Дал ум пчеле и муравью, Полет орлам неутомимым И яркий голос соловью;

Но кто еще, еще живее, Для чувства, разума яснее Открыл себя в сердцах людей:

В весельи кротком душ правдивых, В слезе любовников счастливых, В улыбке нежных матерей, В стыдливом взоре дев священных, В чертах невинности младой И старцев, жизнью утружденных, Идущих в вечность на покой;

Кто любит всё свое творенье, И с чувством жизни наслажденье Соединил во всех сердцах;

Кто эфемеров* примечает, Им пищу, радость посылает * Насекомые, живущие только по нескольку часов.

В росе и солнечных лучах;

Кому служить — есть быть счастливым, Кого гневить — себя терзать, Любить — есть быть добролюбивым И ближних братьями считать;

Кто нас за гробом ожидает И там пред нами оправдает Все темные пути свои;

Покажет ясно... Умолкаю И с теплой верою взываю:

«Отец! добро дела твои!» Се лиры важные предметы, Се гимнов слабый образец!

Они вовеки будут петы, Вовеки новы для сердец!

А вы, питомцы муз священных, В своих творениях нетленных Вкушайте вечности залог!

Прекрасно жить в веках позднейших И быть любовью душ нежнейших.

Кто лирой тронуть сердце мог, Тот в храм бессмертия стезею Хвалы сердечныя войдет;

Потомство сладкою слезою Ему дань чести принесет.

Везде, во всех странах вы чтимы, Душами добрыми любимы.

Вражда невежды и глупца Блеск вашей славы умножает;

Яд черной зависти терзает Их злые, хладные сердца.

Таланты суть для вас богатство;

Другим оставьте прах златой:

Святое Фебово собратство Сияет чувства красотой.

Сей идол в капище богатом, Сей огнь, сверкающий над блатом, Меня красою не прельстит;

Вы, вы краса, корона света;

Вы солнце в мире, не планета, В которой чуждый луч блестит.

Невежда золотым чертогом Своей души не озлатит;

А вас и в шалаше убогом Лучами слава озарит.

Потомство скажет: «Здесь на лире, На сладкой арфе, в сладком мире Играл любезнейший поэт;

В сей хижине, для нас священной, Вел жизнь любимец муз почтенный;

Здесь он собою красил свет;

Здесь будем утром наслаждаться, Здесь будем солнце провожать, Читать поэта, восхищаться И дар его благословлять».

Хотя не все, не все народы К дарам счастливейшим Природы Равно чувствительны душей;

Различны песнопевцев доли:

Не все восходят в Капитолий С венками на главе своей, При гласе труб, народном плеске1 — От нас, увы! далек сей храм!

Поем в тени, при лунном блеске, Подобно скромным соловьям.

Но в самом севере угрюмом, Под грозным Аквилонов шумом, Есть люди — есть у них сердца, Которым игры муз приятны, Оттенки нежных чувств понятны:

От них мы ждем себе венца, И если грудь красавиц милых В любезной томности вздохнет От наших песней, лир унылых, — Друзья! нам в плесках нужды нет!

Пусть ветры прах певцов развеют!

Нас вспомнят, вспомнят, пожалеют:

«Умолк поэтов скромный глас!

Но мы любезных не забудем, Читать, хвалить их песни будем;

Их имя сладостно для нас!» Друзья! что лучше, что славнее, Как веки жить в своих стихах?

Но то еще для нас милее, Что можем веки жить... в сердцах!

Как например Петрарка. Такая же честь готовилась Taccy: но он умер за несколько дней до назначенного торжества.

105. К ЛИЛЕ Ты плачешь, Лилета?

Ах! плакал и я.

Смеялась ты прежде, Я ныне смеюсь.

Мы оба друг другу Не должны ничем.

Есть очередь в свете, Есть время всему;

Улыбка с слезами В соседстве живет.

Ты прежде алела, Как роза весной;

Зефиры пленялись Твоей красотой.

Я также пленился, Надежду имев;

Мечтал о блаженстве, Страдая в душе!..

Болезнь миновалась, И лета прошли Любовных мечтаний;

Я Лилу забыл — И вижу... о небо!

Что сделалось с ней?

Все алые розы Мороз умертвил.

Где прежде зефиры Шептали любовь, Под сению миртов Таился Эрот И пальчиком нежным С усмешкой грозил, — Там ныне всё пусто!

Твоя красота Угасла, как свечка;

Вспорхнула любовь И прочь улетела;

Любовники вслед За нею исчезли.

Лилета одна, И хочет от скуки Меня заманить В старинные сети!

Я в сказке читал, Что некогда боги Влюбились в одну Прекрасную нимфу:

Юпитер и Марс, Нептун и Меркурий, И Бахус и Феб.

Красотке хотелось Их всех обмануть, Украсить рогами Лбы вечных богов.

Так так и случилось:

Один за другим Все были рогаты.

Но время прошло;

Красавица стала Не так хороша, И боги сослали Ее под луну, Где нимфа от грусти Год слезы лила, А после от грусти Слюбилась — увы! — С рогатым сатиром.

Он был небрезглив И принял в подарок Обноски богов. — Ты можешь быть нимфой;

Но я не сатир!

106. КЛЯТВА И ПРЕСТУПЛЕНИЕ Хотел я не любить: что ж делаю? люблю!

Любя терзаюся, крушу себя, гублю...

Но пользы нет в слезах;

слезами я не смою Того, что злой судьбе железною рукою Угодно было начертать:

«Кокеткам торговать сердцами, Мужьям ходить с рогами, А Плаксе (то есть мне) бранить любовь словами, Но сердцем обожать — ввек, ввек!» Увы! слаб бедный человек!

107. ХАРАКТЕР НИСЫ Для Нисы то бывает мило, Что прежде было ей постыло;

А что теперь для Нисы мило, То скоро будет ей постыло.

108. ПЕРЕМЕНА ЦВЕТА Вдруг стал у Лины дурен цвет:

Конечно, в городе румян хороших нет!

109. СОЛОВЕЙ Что в роще громко раздается При свете ясныя луны?

Что в сердце, в душу сладко льется Среди ночныя тишины, Когда безмолвствует Природа И звезды голубого свода Сияют в зеркале ручья?

Что в грудь мою тоску вселяет И дух мой кротко восхищает?..

Глас нежный, милый соловья!

Певец любезный, друг Орфея!

Кому, кому хвалить тебя, Лесов зеленых Корифея?

Ты славишь громко сам себя.

Натуру в гимнах прославляя, Свою любезнейшую мать, И равного себе не зная, Велишь ты зависти — молчать!

Ах! много в роще песней слышно;

Но что они перед твоей?

Как Феб златый, являясь пышно На тверди, славою своей Луну и звезды помрачает, Так песнь твоя уничтожает Гармонию других певцов.

Поет и жаворонок в поле, Виясь под тенью облаков;

Поет приятно и в неволе Любовь малиновка* весной;

Веселый чижик, коноплянка.

Малютка пеночка, овсянка, Щегленок, редкий красотой, Поют и нежно и согласно * Любовь служит здесь прилагательным к малиновке. По русски говорят: надежда государь, радость сестрица и проч. «Малиновка есть птица любви», — сказал Бюффон.

И тешат слух;

но всё не то — Их пение одно прекрасно, В сравнении с твоим — ничто!

Они одно пленяют чувство, А ты приводишь всё в восторг;

Они суть музы, ты их бог!

Какое чудное искусство!

Сперва как дальняя свирель Петь тихо, нежно начинаешь И всё к вниманию склоняешь;

Сперва приятный свист и трель — Потом, свой голос возвышая И чувство чувством оживляя, Стремишь ты песнь свою рекой:

Как волны мчатся за волной, Легко, свободно, без преграды, Так быстрые твои рулады Сливаются одна с другой;

Гремишь... и вдруг ослабеваешь;

Журчишь, как томный ручеек;

С любезной кротостью вздыхаешь, Как нежный майский ветерок...

Из сердца каждый звук несется И в сердце тихо отдается...

Так страстный, счастливый супруг (Любовник пылкий, верный друг) Супруге милой изъясняет Свою любовь, сердечный жар.

Твой громкий голос удивляет — Он есть Природы чудный дар, — Но тихий, в душу проницая И чувства нежностью питая, Еще любезнее сто раз.

Пой, друг мой! Восхищен тобою, Под кровом ночи, в тихий час, Несчастный сладкою слезою Мирится с небом и судьбой;

Невольник цепи забывает, Свободу в сердце обретает, Находит сносным жребий свой.

Лиющий слезы над могилой (Где прах душе и сердцу милый Лежит в безмолвной тишине, Как в сладком и глубоком сне), Тебе внимая, утешает Себя надеждой вечно жить И вечно милого любить.

Там, там, где счастье обитает;

Где радость есть для чувств закон;

Где вздохи сердцу неизвестны;

Где мой любезный Агатон, Как в мае гиацинт прелестный Весной бессмертия цветет...

Меня к себе с улыбкой ждет!

Пой, друг мой! Восхищен тобою, Природой, красною весною, И я забуду грусть свою.

Лугов цветущих ароматы Целят, питают грудь мою.

Когда ж сын Феба, мир крылатый, На землю спустится с небес,* Умолкнут громы и народы Отрут оливой токи слез, — Тогда, тогда, Орфей Природы, Я в гимне сердце излию И мир с тобою воспою!

110. К ПОРТРЕТУ ЛОМОНОСОВА «В отечестве Зимы, среди ее снегов, — Сказал парнасский бог, — к бессмертной славе россов Родись вновь Пиндар, царь певцов!» Родился... Ломоносов.

<1797> 111. ЭПИТАФИЯ Он жил в сем мире для того, Чтоб жить — не зная для чего.

<1797> * Писано было во время воины.

112. ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА Любовь тогда лишь нам полезна, Как с милой дружбою сходна;

А дружба лишь тогда любезна, Когда с любовию равна.

<1797> 113. ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА УМИРАЮЩЕГО Бог дал мне свет ума: я истины искал, И видел ложь везде — светильник погашаю.

Бог дал мне сердце: я страдал, И богу сердце возвращаю.

114. ПЕЧАЛЬ И РАДОСТЬ С печалью радость здесь едва ли не равна:

Надежда с первою, с другой боязнь дана.

115. ДЕЛИИНЫ СЛОВА О время! знаю власть закона твоего:

Все прелести лица уносишь ты с собою;

Но нежность сердца моего Останется со мною;

А тот, кто сердцу мил, Меня за нежность полюбил!

116. К ЛЕСОЧКУ ПОЛИНЫ Тебя, лесочек, насадила Полина собственной рукой.

Кому же посвятила? — «Богине прелестей». — Итак, себе самой.

117. IMPROMPTU ДВУМ МОЛОДЫМ ДАМАМ, КОТОРЫЕ В МАСКАХ ПОДОШЛИ К АВТОРУ И ХОТЕЛИ УВЕРИТЬ ЕГО, ЧТО ОН ИХ НЕ УЗНАЕТ Ничто, ничто сокрыть любезных не могло!

На вас и маска как стекло.

Прелестные глаза прелестных обличают:

Под маскою они не менее сияют.

Взглянул — и сердце мне Сказало: вот оне!

118. ДВА СРАВНЕНИЯ Что наша жизнь? Роман. — Кто автор? Аноним.

Читаем по складам, смеемся, плачем... спим.

Что есть жизнь наша? — сказка.

А что любовь? — ее завязка;

Конец печальный иль смешной.

Родись, люби — и бог с тобой!

119. РАЗЛУКА (На голос: J’entends dans la foret.)* Любя любимым быть — Всего для нас милее;

Но с милой розно жить — Всего, всего тошнее.

Что в сердце без нее!

В ней сердце находило Всё счастие свое;

Без милой всё немило.

* Я слышу в лесу. — Ред.

Где счастье? где она?

И день и ночь вздыхаю;

Отрада мне одна, Что слезы проливаю.

Довольно... так и быть!

Когда, мой друг, с тобою Нельзя теперь мне жить, Хочу я жить с тоскою.

120. ПОКОЙ И СЛАВА «Спокойствие дороже славы!» — Твердят ленивые умы.

Нет, нет! они не правы;

Покоем недовольны мы:

В объятиях его скучаем И прежде смерти умираем.

Жизнь наша столь бедна, Превратна, неверна;

Дней ясных в ней так мало, Так всё мгновенно для сердец, Что удовольствия и счастия начало Есть удовольствия и счастия конец.

Чем бережно в тени скрываться, Бояться шороха, бояться вслух дышать, Единственно затем, чтоб жизнию скучать И смерти праздно дожидаться, — Не лучше ль что нибудь Великое свершить? Гремящей славы путь К бессмертию ведет. Душа живет делами И наслаждается веками В геройском подвиге своем.

Парить с орлом под небесами, Сиять эфирными лучами, Сгореть там солнечным огнем, Оставить пепел нам — милее для героя, Чем духом онеметь в ничтожестве покоя И с червем прах лобзать, доколе исполин, Рок, грозный смертных властелин, Его не раздавил гигантскою стопою.

Всем должно быть землею!

Ты, слабый человек, Как тень, мелькая, исчезаешь;

Но надпись о другом и в самый дальний век Гласит: Прохожий, стой! Героя попираешь.* * Перевод славного латинского надгробия: Sta, viator! Heroem calcas.

121. ИСПРАВЛЕНИЕ* Пора, друзья, за ум нам взяться, Беспутство кинуть, жить путем.

Не век за бабочкой гоняться, Не век быть резвым мотыльком.

Беспечной юности утеха Есть в самом деле страшный грех.

Мы часто плакали от смеха — Теперь оплачем прежний смех И другу, недругу закажем Кого нибудь в соблазн вводить;

Прямым раскаяньем докажем, Что можем праведными быть.

Простите, скромные диваны, Свидетели нескромных сцен!

Простите хитрости, обманы, Беда мужей, забава жен!

Отныне будет всё иное:

Чтоб строгим людям угодить, Мужей оставим мы в покое, А жен начнем добру учить — Не с тем, чтоб нравы их исправить — Таких чудес нельзя желать, — Но чтоб красавиц лишь заставить От скуки и тоски зевать.

«Зевать?» Конечно;

в наказанье За наши общие дела.

Бывало... Прочь, воспоминанье, Чтоб снова не наделать зла.

Искусство нравиться забудем И с постным видом в мясоед Среди собраний светских будем Ругать как можно злее свет;

Бранить всё то, что сердцу мило, Но в чем сокрыт для сердца вред;

Хвалить, что грешникам постыло, Но что к спасению ведет.

Memento mori!** велегласно На балах станем восклицать * Перевод славного латинского надгробия: Sta, viator! Heroem calcas.

** То есть: помни смерть.

И стоном смерти ежечасно Любезных ветрениц пугать. — Как друг ваш столь переменился, Угодно ль вам, друзья, спросить?..

Сказать ли правду?.. Я лишился (Увы!) способности грешить!

122. ТАЦИТ Тацит велик;

но Рим, описанный Тацитом, Достоин ли пера его?

В сем Риме, некогда геройством знаменитом, Кроме убийц и жертв не вижу ничего.

Жалеть об нем не должно:

Он стоил лютых бед несчастья своего, Терпя, чего терпеть без подлости не можно!

123. К ШЕКСПИРОВУ ПОДРАЖАТЕЛЮ Ты хочешь быть, Глупон, Шекспиров подражатель;

Выводишь для того на сцену мясников, Башмачников, портных, чудовищ и духов.

Великий Александр, земли завоеватель, Для современников был также образцом;

Но в чем они ему искусно подражали?

В геройстве ли души? в делах? ах, нет! не в том;

Но шею к левому плечу, как он, склоняли.* Что делали они, то делаешь и ты:

Уродство видим мы;

но где же красоты?

124. СТРАСТИ И БЕССТРАСТИЕ Как беден человек! нам страсти — горе, мука;

Без страсти жизнь не жизнь, а скука:

Люби — и слезы проливай;

Покоен будь — и ввек зевай!

* См. Квинта Курция.

125. НАДПИСЬ К ДАМСКОЙ ТАБАКЕРКЕ, НА КОТОРОЙ ИЗОБРАЖЕНЫ МРАМОРНЫЙ СТОЛП И ЦВЕТОК Любезное глазам как цвет весенний тленно;

Любезное душе как мрамор неизменно.

126. НЕСКРОМНОЕ ЭХО Мне часто эхо изменяет:

Твержу: Милены не люблю!

Но эхо в роще отвечает:

Люблю!

127. НАДПИСИ* НА СТАТУЮ КУПИДОНА НА ГОЛОВУ Где трудится голова, Там труда для сердца мало;

Там любви и не бывало;

Там любовь — одни слова.

НА ГЛАЗНУЮ ПОВЯЗКУ Любовь слепа для света И, кроме своего Бесценного предмета, Не видит ничего.

НА СЕРДЦЕ Любовь — анатомист: где сердце у тебя, Узнаешь, полюбя.

* Сочинитель сих надписей увидел в одном доме мраморного Амура и с позволения хозяйки исписал его карандашом с головы до ног.

НА ПАЛЕЦ, КОТОРЫМ КУПИДОН ГРОЗИТ Награда скромности готова:

Будь счастлив — но ни слова!

НА РУКУ Не верь любовнику, когда его рука Дерзка.

НА КРЫЛО Амур летает для того, Чтоб милую найти для сердца своего.

Нашедши, крылья оставляет — Уже ему в них нужды нет, — Летать позабывает И с милою живет.

НА СТРЕЛУ, КОТОРУЮ АМУР БЕРЕТ В РУКУ Страшитесь: прострелю!

Но вы от раны не умрете;

Лишь томно взглянете, вздохнете И скажете: люблю!

НА НОГУ Когда любовь без ног? Как надобно идти От друга милого, сказав ему: прости!

НА СПИНУ Стою всегда лицом к красавцам молодым, Спиною к старикам седым.

128. ПРОТЕЙ, ИЛИ НЕСОГЛАСИЯ СТИХОТВОРЦА NB. Говорят, что поэты нередко сами себе противоречат и переменяют свои мысли о вещах.

Сочинитель отвечает:

Ты хочешь, чтоб поэт всегда одно лишь мыслил, Всегда одно лишь пел: безумный человек!

Скажи, кто образы Протеевы исчислил?

Таков питомец муз и был и будет ввек.

Чувствительной душе не сродно, ль изменяться?

Она мягка как воск, как зеркало ясна, И вся Природа в ней с оттенками видна.

Нельзя ей для тебя единою казаться В разнообразии естественных чудес.

Взгляни на светлый пруд, едва едва струимый Дыханьем ветерка: в сию минуту зримы В нем яркий Фебов свет, чистейший свод небес И дерзостный орел, горе один парящий;

Кудрявые верхи развесистых древес;

В сени их пастушок с овечкою стоящий;

На ветви голубок с подружкою своей (Он дремлет, под крыло головку спрятав к ней) — Еще минута... вдруг иное представленье:

Сокрыли облака в кристалле Фебов зрак;

Там стелется один волнистый, сизый мрак.

В душе любимца муз такое ж измененье Бывает каждый час;

что видит, то поет, И, всем умея быть, всем быть перестает.

Когда в весенний день, среди лугов цветущих Гуляя, видит он Природы красоты, Нимф сельских хоровод, играющих, поющих, Тогда в душе его рождаются мечты О веке золотом, в котором люди жили Как братья и друзья, пасли свои стада, Питались их млеком;

не мысля никогда, Что есть добро и зло, по чувству добры были, А более всего... резвились и любили!

Тогда он с Геснером свирелию своей Из шума городов зовет в поля людей.

«Оставьте, говорит, жилище скуки томной, Где всё веселие в притворстве состоит;

Где вы находите единый ложный вид Утехи и забав. В сени Природы скромной Душевный сладкий мир с веселостью живет;

Там счастье на лугу с фиалками цветет И смотрится в ручей с пастушкою прекрасной.

О счастьи в городах лишь только говорят, Не чувствуя его;

в селе об нем молчат, Но с ним проводят век, как день весенний ясный, В невинности златой, в сердечной простоте».

Когда ж глазам его явится блеск искусства В чудесности своей и в полной красоте:

Великолепный град, картина многолюдства, Разнообразное движение страстей, Подобных бурному волнению морей, Но действием ума премудро соглашенных И к благу общества законом обращенных;

Театр, где, действуя лишь для себя самих, Невольно действуем для выгоды других;

Машина хитрая, чудесное сцепленье Бесчисленных колес;

ума произведенье, Но, несмотря на то, загадка для него! — Тогда певец села в восторге удивленья, Забыв свирель, берет для гимна своего Златую лиру, петь успехи просвещенья:

«Что был ты, человек, с Природою один?

Ничтожный раб ее, живущий боязливо.

Лишь в обществе ты стал Природы властелин И в первый раз взглянул на небо горделиво, Взглянул и прочитал там славный жребий свой:

Быть в мире сем царем, творения главой.

Лишь в обществе душа твоя себе сказалась И сердце начало с сердцами говорить;

За мыслию одной другая вслед рождалась, Чтоб лествицей уму в познаниях служить.

В Аркадии своей ты был с зверями равен, И мнимый век златой, век лени, детства, сна, Бесславен для тебя, хотя в стихах и славен.

Для бедных разумом жизнь самая бедна:

Лишь в общежитии мы им обогатились;

Лишь там художества с науками родились — И первый в мире град был первым торжеством Даров, влиянных в нас премудрым божеством.

Не в поле, не в лесах святая добродетель Себе воздвигла храм: Сократ в Афинах жил, И в Риме Нума царь, своих страстей владетель, Своих законов раб, бессмертье заслужил.

Не тот Герой добра, кто скрылся от порока, От искушения, измен, ударов рока И прожил век один с полмертвою душей, Но тот, кто был всегда примером для людей, Среди бесчисленных опасных преткновений, Как мраморный колосс, незыблемо стоял, Стезею правды шел во мраке заблуждений, Сражался с каждым злом, сражаясь, побеждал.

Так кормчий посреди морей необозримых Без страха видит гроб волнистый пред собой И слышит грозный рев пучин неизмеримых;

Там гибельная мель, здесь камни под водой;

Но с картою в руках, с магнитом пред очами Пловец в душе своей смеется над волнами И к пристани спешит, где ждет его покой».

В сей хижине живет питомец Эпиктета, Который, истребив чувствительность в себе, Надежду и боязнь, престал служить судьбе И быть ее рабом. Сия царица света Отнять, ни дать ему не может ничего:

Ничто не веселит, не трогает его;

Он ко всему готов. Представь конец вселенной:

Небесный свод трещит;

огромные шары Летят с своих осей;

в развалинах миры...

Сим страшным зрелищем мудрец не устрашенный Покойно бы сказал: «Мне время отдохнуть И в гробе Естества сном вечности заснуть!» Поэт пред ним свои колена преклоняет И полубога в нем на лире прославляет:

«Великая душа! что мир сей пред тобой?

Горсть пыльныя земли. Кто повелитель твой?

Сам бог — или никто. Ты нужды не имеешь В подпоре для себя: тверда сама собой.

Без счастья быть всегда счастливою умеешь, Умея презирать ничтожный блеск его;

Оно без глаз, а ты без глаз и для него:

Смеется иль грозит, не видишь ничего.

Пусть карлы будут им велики или славны:

Обманчивый призрак! их слава звук пустой;

В величии своем они с землею равны;

А ты равна ли с чем? с единою собой!» И с тою ж кистию, с тем самым же искусством Сей нравственный Апелл распишет слабость вам, Для стоиков порок, но сродную сердцам Зависимых существ, рожденных с нежным чувством.

Ах! слабость жить мечтой, от рока ожидать Всего, что мыслям льстит, — надеяться, бояться, От удовольствия и страха трепетать, Слезами радости и скорби обливаться!..

«Хвалитесь, мудрецы, бесстрастием своим И будьте камнями, назло самой природе!

Чувствительность! люблю я быть рабом твоим;

Люблю предпочитать зависимость свободе, Когда зависимость есть действие твое, Свобода ж действие холодности беспечной!

Кому пойду открыть страдание мое В час лютыя тоски и горести сердечной?

Тебе ль, Зенон? чтоб ты меня лишь осудил, Сказав, что винен я, не властвуя собою?

Ах! кто несчастия в сей жизни не вкусил, Кто не был никогда терзаем злой судьбою И слабостей не знал, в том сожаленья нет;

И редко человек, который вечно тверд, Бывает не жесток. Я к вам пойду с слезами, О нежные сердца! вы плакали и сами;

По чувству, опыту известна горесть вам.

К страдавшим страждущий доверенность имеет:

Кто падал, тот других поддерживать умеет.

Мы вместе воскурим молений фимиам...

Молитва общая до вышнего доходна;

Молитва общая детей отцу угодна...

Он исполнение с любовью изречет;

Зефир с небес для нас весть сладкую снесет;

Отчаяния мрак надеждой озарится, И мертвый кипарис чудесно расцветет;

Кто был несчастлив, вдруг от счастья прослезится».

Богатство, сан и власть! не ищет вас поэт;

Но быть хотя на час предметом удивленья Милее для него земного поклоненья Бесчисленных рабов. Ему венок простой Дороже, чем венец блистательный, златой.

С какою ж ревностью он славу прославляет И тем, что любит сам, сердца других пленяет!

С какою ревностью он служит эхом ей, Гремящий звук ее векам передавая!

Сын Фебов был всегда хранитель алтарей, На коих, память душ великих обожая, Потомство фимиам бессмертию курит.

«Всё тленно в мире сем, жизнь смертных скоротечна, Минуты радости, но слава долговечна;

Живите для нее! — в восторге он гласит. — Достойна жизни цель, достойна жертв награда.

Мудрец! ищи ее, трудясь во тьме ночей:

Да искрой истины возжженная лампада Осветит ряд веков и будет для людей Источником отрад! Творец благих законов!

Трудись умом своим для счастья миллионов!

Отдай отечеству себя и жизнь, герой!

Для вас покоя нет;

но есть потомство, слава:

История для вас подъемлет грифель свой.

Вы жертвой будете всемирного устава, Низыдете во гроб, но только для очей:

Для благодарных душ дни ваши бесконечны;

Последствием своим дела и разум вечны:

Сатурн не может их подсечь косой своей.

Народы, коих вы рождения не зрели, Которых нет еще теперь и колыбели, Вас будут знать, любить, усердно прославлять, Как гениев земли считать полубогами И клясться вашими святыми именами!» Так свойственно певцу о славе воспевать;

Но часто видя, как сердца людей коварны, Как души низкие всё любят унижать, Как души слабые в добре неблагодарны, Он в горести гласит: «О слава! ты мечта, И лишь вдали твои призраки светозарны;

Теряется вблизи их блеск и красота.

Могу ли от того я быть благополучен, Что скажет обо мне народная молва?

Счастливо ль сердце тем, что в лаврах голова?

Великий Александр себе был в славе скучен И в чаше Вакховой забвения искал.* Хвалы ораторов афинских он желал;

Но острые умы его пересмехали:

В Афинах храбреца безумцем называли.

Ах! люди таковы: в божественных душах Лишь смотрят на порок, изящного не видят;

Великих любят все... в романах, на словах, Но в свете часто их сердечно ненавидят.

Для счастия веков трудись умом своим, — В награду прослывешь мечтателем пустым;

Будь мудр, и жди себе одних насмешек злобных.

Глупцам приятнее хвалить себе подобных, Чем умных величать;

глупцов же полон свет.

Но справедливость нам потомство отдает!..

Несчастный! что тебе до мнения потомков?

Среди могил, костей и гробовых обломков Не будешь чувствовать, что скажут о тебе.

Безумен славы раб! безумен, кто судьбе За сей камвольный звон отдаст из доброй воли Спокойствие души, блаженство тихой доли!

Не знает счастия, не знает тот людей, Кто ставит их хвалу предметом жизни всей!» Но в чем сын Фебов так с собою несогласен, Как в песнях о любви? то счастие она, То в сердце нежное на муку вселена;

То мил ее закон, то гибелен, ужасен.

Любовь есть прелесть, жизнь чувствительных сердец;

Она ж в Поэзии начало и конец.

Любви обязаны мы первыми стихами, И Феба без нее не знал бы человек.

Прощаяся с ее эфирными мечтами, Поэт и с музами прощается навек — Или стихи его теряют цвет и сладость;

Златое время их есть только наша младость, Внимай: Эротов друг с веселием поет Счастливую любовь: «Как солнце красит свет И мир физический огнем одушевляет, * Известно, что Александр излишне любил вино.

Так мир чувствительный любовию живет, Так нежный огнь ее в нем душу согревает.

Она и жизнь дает, она и жизни цель;

Училищем ее бывает колыбель, И в самой старости, у самыя могилы Ее бесценные воспоминанья милы.

Когда для тайных чувств своих предмет найдем, Тогда лишь прямо жить для счастия начнем;

Тогда узнаем мы свое определенье.

Как первый человек, нечаянно вкусив Плод сочный, вдруг и глад и жажду утолив, Уверился, что есть потребность, наслажденье, Узнал их связь, предмет* — так юный человек.

Любящий в первый раз, уверен в том душею, Что создан он любить, жить с милою своею, Составить с ней одно — или томиться ввек.

Блаженная чета!.. какая кисть опишет Тот радостный восторг, когда любовник слышит Слова: люблю! твоя!.. один сей райский миг Завиднее ста лет, счастливо проведенных Без горя и беды, в избытке благ земных!

Всё мило для сердец, любовью упоенных;

Где терние другим, там розы им цветут.

В пустыне ль, в нищете ль любовники живут, Для них равно;

везде, во всем судьбой довольны.

Неволя самая им кажется легка, Когда и в ней они любить друг друга вольны.

Ах! жертва всякая для нежности сладка.

Любовь в терпении находит утешенье И в верности своей за верность награжденье.

Над сердцем милым власть милее всех властей.

Вздыхает иногда и лучший из царей:

Всегда ли может он нам властию своею Блаженство даровать? В любви ж всегда мы ею И сами счастливы, и счастие даем, Словами, взорами, слезой, улыбкой — всем.

Минута с милою есть вечность наслажденья, И век покажется минутой восхищенья!» Так он поет — и вдруг, унизив голос свой, Из тихо нежных струн дрожащею рукой Иные звуки он для сердца извлекает...

Ах! звуки горести, тоски! Мой слух внимает:

«Я вижу юношу примерной красоты;

Любовь, сама любовь его образовала;

Она ему сей взор небесный даровала, Сии прелестныя любезности черты.

Для счастья создан он, конечно б вы сказали;

Но томен вид его, и черный креп печали * См. в Бюффоне чувства первого человека.

Темнит огонь в глазах. Он медленно идет Искать не алых роз среди лугов весенних — И лето протекло, цветов нигде уж нет, — Но горестных картин и ужасов осенних В унылых рощах, где валится желтый лист На желтую траву, где слышен ветров свист Между сухих дерев;

где летом птички пели, Но где уже давно их гнезда охладели.

Там юноша стоит над шумною рекой И, зря печальный гроб Натуры пред собой, Так мыслит: прежде всё здесь жило, зеленело, Цвело для глаз;

теперь уныло, помертвело!..

И я душою цвел, и я для счастья жил — Теперь навек увял и с счастием простился!

Начто ж мне жизнь? — сказал... в волнах реки сокрылся… О нежные сердца! сей юноша любил;

Но милый друг ему коварно изменил!..

Хотите ли змею под алой розой видеть, Хотите ль жизнь и свет душой возненавидеть И в сердце собственном найти себе врага — Любите!.. скоро прах ваш будет под землею:

Ах! жизнь чувствительных не может быть долга!

Любовь для них есть яд: восторгом и тоскою Она мертвит сердца;

восторг есть миг — пройдет, Но душу от других благ в мире отвращает:

Всё будет скучно ей — тоска же в ней живет, Как лютая змея;

всегда, всегда терзает.

Измена, ветреность, коварство, злой обман...

Кому исчислить все причины огорчений, Все бедствия любви? их целый океан, При капле, может быть, сердечных наслаждений.

Когда увидите страдания черты И бледность томную цветущей красоты, Ах! знайте, что любовь там душу изнуряет.

Кто ж счастливым себя любовью почитает, Тот пением сирен на время усыплен, Но тем несчастнее, проснувшись, будет он!» Противоречий сих в порок не должно ставить Любимцам нежных муз;

их дело выражать Оттенки разных чувств, не мысли соглашать;

Их дело не решить, но трогать и забавить.

Пусть ищет философ тех кладезей подземных, Где истина живет без всех гаданий темных И где хранится ключ Природы для ума!

Здесь* сердце говорит, но истина нема;

Поэты делают язык его нам внятным — И сердцу одному он должен быть приятным.

* То есть в здешнем свете.

Оно полюбит вещь, невзлюбит через час, И музы в сем ему охотно подражают:

То хвалят с живостью, то с жаром осуждают.

Предметы разный вид имеют здесь для нас:

С которой стороны они явятся взору, И чувству таковы. — Поди в весенний сад, Где ветреный Зефир, резвясь, целует Флору В прелестных цветниках — там зрение пленят И роза и ясмин, и ландыш и лилея:

Сорви что выберешь по вкусу своему.

Так точно, нежный вкус к Поэзии имея, Читай стихи — и верь единственно тому, Что нравится тебе, что сказано прекрасно И что с потребностью души твоей согласно;

Читай, тверди, хвали: хвала стихам венец.

Поэзия — цветник чувствительных сердец.

129. ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ Что есть любить?

Тужить.

А равнодушным быть?

Не жить.

130. ДУРНОЙ ВКУС Никандр! ты хвалишь мне свой нежный вкус напрасно;

Скажу я беспристрастно, Что вкус и груб и дурен у тебя:

Ты любишь самого себя!

<1799> 131. ХОР И КУПЛЕТЫ, ПЕТЫЕ В МАРФИНСКОЙ* РОЩЕ ДРУЗЬЯМИ ПОЧТЕННОГО ХОЗЯИНА, В ДЕНЬ ИМЕНИН ЕГО Хор (Нa голос: Ах, пошли наши подружки) Как тот счастлив, кто сердцами Прямо, истинно любим;

* Село Марфино, в 30 верстах от Москвы.

Кто не льстивыми словами, Но усердием хвалим!

(На голос: Заря утрення взошла) Кто царями награжден, Саном знатным отличен За достоинство прямое, В том не счастие слепое, Но заслугу люди чтут.

Хор Как тот счастлив, кто сердцами... и проч.

Кто не только на воине, Но и в мирной тишине Был согражданам полезен, Тот отечеству любезен, Тот есть верный патриот.

Хор.

Как тот счастлив... и проч.

Кто пред троном в духе тверд, Перед низшими не горд, С ровным искренно дружится И коварных не страшится, Тот достоин всех похвал.

Хор Как тот счастлив... и проч.

Кто среди забот и дел Для семейства жить умел:

Быть счастливейшим супругом, Для детей отцом и другом, Тот чувствительным рожден.

Хор Как тот счастлив... и проч.

Кто, покой Москвы блюдя, Час свободы находя, Любит в рощах прохлаждаться И с друзьями забавляться, Тот имеет нежный вкус.

Хор Как тот счастлив... и проч.

Дело делать не всегда, И веселье не беда.

Песни нам для счастья нужны:

Музы с мудростию дружны — Именинник! будь наш Феб!

Хор Как тот счастлив... и проч.

Праздник сей любезен нам, Мил домашним и друзьям;

Здесь и гости не чужие;

Здесь и гости как родные Веселятся все с тобой.

Хор Как тот счастлив, кто сердцами Прямо, истинно любим;

Кто не льстивыми словами, Но усердием хвалим!

<1799> 132. КУПЛЕТЫ (НА ТОТ ЖЕ ГОЛОС) В ЧЕСТЬ НЕЖНОЙ МАТЕРИ, ПЕТЫЕ ЕЕ СЕМЕЙСТВОМ В УЕДИНЕННОМ И ПРИЯТНОМ МЕСТЕ, КОТОРОЕ НАЗЫВАЕТСЯ ЕЕ ИМЕНЕМ — ДАРЬИНЫМ Как приятны те места, Где Натуры красота В простоте своей сияет, Где любовь изображает Имя милое твое!

Хор Как тот счастлив... и проч.

Прежде именем богинь Украшался мрак пустынь;

Имя матери святее, Имя Дарьино милее Всех Гомеровых имян.

Хор Как тот счастлив... и проч.

Здесь любезнейшую мать Будут дети угощать В час вечерния прохлады;

Здесь любовь и дружба рады С нею время проводить.

Хор Как тот счастлив... и проч.

<1799> 133. ЭПИГРАММА Я знаю, для чего Крадон твердит всегда, Что свет наук есть зло: для вора свет беда!

<1799> 134. ИСТИНА Кто скажет не солгав, что сроду он не лгал, Тот разве никогда влюбленным не бывал!

<1799> 135. МЫСЛЯТ И НЕ МЫСЛЯТ Все мыслят жить, но не живут;

Не мысля умереть, умрут.

<1799> 136. НАДГРОБИЕ ШАРЛАТАНА Я пыль в глаза пускал;

Теперь — я пылью стал.

<1799> 137. ЖЕЛАНИЕ Как странник, зноем утомленный, В тени желает отдохнуть, — Так бедный, скорбью изнуренный, Желает вечным сном заснуть.

<1799> 138. ПРОРОЧЕСТВО НА 1799 ГОД, НАЙДЕННОЕ В БУМАГАХ НОСТРАДАМУСА В сей год глупцы и ум не будут — антиподы, Из глаз мадамы Шню* родится — василиск, Немые с сиднями составят — хороводы, Из Рима в Клин шагнет Траянов — обелиск, Поэта Дмитрева разлюбят — аониды, Оставят злых людей в покое — эвмениды, Амур явится вдруг с усами как — гусар, Прекрасным девушкам в Москве наскучат — балы, Скупые засветят без свеч одни — шандалы, Чтоб всё сие воспеть, родится вновь — Пиндар.

Начало * Содержательница кофейного дому, славная своим безобразием.

139. КУПЛЕТЫ ИЗ ОДНОЙ СЕЛЬСКОЙ КОМЕДИИ, ИГРАННОЙ БЛАГОРОДНЫМИ ЛЮБИТЕЛЯМИ ТЕАТРА Хор земледельцев Как не петь нам? Мы счастливы.

Славим барина отца.

Наши речи некрасивы, Но чувствительны сердца.

Горожане нас умнее:

Их искусство — говорить.

Что ж умеем мы? Сильнее Благодетелей любить.

Сельский любовник Здесь сердца людей согласны С их нельстивым языком, Наши милые прекрасны Не раскрашенным лицом, А природными чертами;

Обмануть нас не хотят Ни глазами, ни словами, Лишь по чувству говорят.

Девушка Как нам, девушкам, ни больно Тайну сердца объявить, Слово вылетит невольно:

Скажешь — поздно воротить!

Притворяться ввек не можно:

Все мы созданы любить;

Лишь держаться слова должно;

Стыдно, стыдно изменить.

Сельская любовница Я с любовию играла И с любовию росла;

С нею горе я узнала, С нею счастие нашла;

И надеюсь без искусства Сердце друга сохранить;

Верность, жар и нежность чувства Мне помогут милой быть.

Городской житель Если в городе имеют Больше средств пленять мужчин, Лучше здесь любить умеют.

Там любовь есть цвет один, Здесь любовь есть цвет с плодами.

Время нравиться пройдет, И кокетка с сединами Есть завялый пустоцвет.

Горожанка Тот живет благополучно, Кто умеет жить в другом.

О себе лишь думать — скучно;

Счастье в двух, а не в одном.

Кто же бабочкой летает С василька на василек, Тот любви еще не знает;

Кто любил, тот любит ввек.

Горожанин Если б было в нашей власти Вечно бабочкой летать, Не дивился бы я страсти С тем любить, чтоб разлюблять.

Время крылья подсекает, И придется сиднем быть.

Поздно ветреный узнает, Каково на ветер жить!

Госпожа Можно в самом шуме света С тихим сердцем век прожить, Святость брачного обета И невинность сохранить.

Добродетель утешает, Страсть к раскаянью ведет.

Пусть любовник нас пленяет — Счастье лишь супруг дает.

Горожанка Ах! во мраке заблужденья Счастье — ложная мечта.

Нет для сердца наслажденья, Если совесть нечиста.

Что жена без доброй славы?

Мужу, детям вечный стыд.

Как ни худы в свете нравы, Всякий добродетель чтит.

Староста Женихам, невестам должно В песне правду объявить.

Ввек прельщаться невозможно:

Что же можно нам? любить.

С другом жить, не с красотою;

Будешь молод не всегда.

Кто же мил душе душою, В том морщина не беда.

Бурмистр Будем жить, друзья, с женами, Как живали в старину.

Худо нам быть их рабами;

Воля портит лишь жену.

Дома им не посидится;

Всё бы, всё бы по гостям.

Это, право, не годится;

Приберите их к рукам.

Вахмистр Наш бурмистр несет пустое;

Не указ нам старина.

Воля — дело золотое, А закон — любовь одна.

Русский создан прославляться, Государю верным быть, Пули, смерти не бояться И красавицам служить.

Горожанка Может быть, не без причины, Если правду говорить, Вы браните нас, мужчины;

Но одни хотите ль жить?

Вам даны Природой силы, Нам — искусство вас ловить;

Мы друг другу, право, милы — Будем спорить и любить!

Июнь 140. < ИЗ ПИСЬМА К И. И. ДМИТРИЕВУ > Что ж может быть любви и счастия быстрее?

Как миг их время пролетит.

Но дружба нам еще милее, Когда от нас любовь и счастие бежит.

141. МЕЛАНХОЛИЯ Подражание Делилю Страсть нежных, кротких душ, судьбою угнетенных.

Несчастных счастие и сладость огорченных!

О Меланхолия! ты им милее всех Искусственных забав и ветреных утех.

Сравнится ль что нибудь с твоею красотою, С твоей улыбкою и с тихою слезою?

Ты первый скорби врач, ты первый сердца друг:

Тебе оно свои печали поверяет;

Но, утешаясь, их еще не забывает.

Когда, освободясь от ига тяжких мук, Несчастный отдохнет в душе своей унылой, С любовию ему ты руку подаешь И лучше радости, для горестных немилой, Ласкаешься к нему и в грудь отраду льешь С печальной кротостью и с видом умиленья.

О Меланхолия! нежнейший перелив От скорби и тоски к утехам наслажденья!

Веселья нет еще, и нет уже мученья;

Отчаянье прошло... Но слезы осушив, Ты радостно на свет взглянуть еще не смеешь И матери своей, печали, вид имеешь.

Бежишь, скрываешься от блеска и людей, И сумерки тебе милее ясных дней.

Безмолвие любя, ты слушаешь унылый Шум листьев, горных вод, шум ветров и морей.

Тебе приятен лес, тебе пустыни милы;

В уединении ты более с собой.

Природа мрачная твой нежный взор пленяет:

Она как будто бы печалится с тобой.

Когда светило дня на небе угасает, В задумчивости ты взираешь на него.

Не шумныя весны любезная веселость, Не лета пышного роскошный блеск и зрелость Для грусти твоея приятнее всего, Но осень бледная, когда, изнемогая И томною рукой венок свой обрывая, Она кончины ждет. Пусть веселится свет И счастье грубое в рассеянии новом Старается найти: тебе в нем нужды нет;

Ты счастлива мечтой, одною мыслью — словом!

Там музыка гремит, в огнях пылает дом;

Блистают красотой, алмазами, умом:

Там пиршество... но ты не видишь, не внимаешь И голову свою на руку опускаешь;

Веселие твое — задумавшись, молчать И на прошедшее взор нежный обращать.

142. ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ АЛЕКСАНДРУ I, САМОДЕРЖЦУ ВСЕРОССИЙСКОМУ, НА ВОСШЕСТВИЕ ЕГО НА ПРЕСТОЛ России император новый!

На троне будь благословен.

Сердца пылать тобой готовы;

Надеждой дух наш оживлен.

Так милыя весны явленье С собой приносит нам забвенье Всех мрачных ужасов зимы;

Сердца с Природой расцветают И плод во цвете предвкушают.

Весна у нас, с тобою мы!

Как ангел божий ты сияешь И благостью и красотой И с первым словом обещаешь Екатеринин век златой, Дни счастия, веселья, славы, Когда премудрые уставы Внутри хранили наш покой, А вне Россию прославляли;

Граждане мирно засыпали, И гражданин же был герой.

Когда монаршими устами Вещала милость к нам одна И правила людей сердцами;

Когда и самая вина Нередко ею отпускалась, И власть монаршая казалась Нам властию любви одной.

Какое сердцу услажденье Иметь к царям повиновенье Из благодарности святой!

Се твой обет, о царь державный, Сильнейший из владык земных!

Ах! Россы верностию славны, И венценосец свят для них.

Любимый и любви достойный, На троне отческом спокойны Бреги ты громы для врагов, Рази единое злодейство;

Россия есть твое семейство:

Среди нас ты среди сынов.

Воспитанник Екатерины!

Тебя господь России дал.

Ты урну нашея судьбины Для дел великих восприял:

Еще их много в ней хранится, И дух мой сладко веселится, Предвидя их блестящий ряд!

Сколь жребий твой, монарх, отличен!

Предел добра неограничен;

Ты можешь всё — еще ты млад!

Уже воинской нашей славы Исполнен весь обширный свет;

Пред нами падали державы;

Екатерининых побед Венки и лавры не увянут;

Потомство, веки не престанут Ее героев величать:

Румянцева искусным, славным, Суворова — себе лишь равным;

Сражаться было им — карать.

Давно ль еще, о незабвенный Суворов! с горстию своих На Альпы Марсом вознесенный, Бросал ты гром с вершины их, Который, в безднах раздаваясь И горным эхом повторяясь, Гигантов дерзостных разил?

Ты богом ужаса являлся!..

Тебе мир низким показался, И ты на небо воспарил.

Монарх! довольно лавров славы, Довольно ужасов войны!

Бразды Российския державы Тебе для счастья вручены.

Ты будешь гением покоя;

В тебе увидим мы героя Дел мирных, правоты святой.

Возьми не меч — весы Фемиды, И бедный, не страшась обиды, Найдешь без злата век златой.

Когда не все законы ясны, Ты нам их разум изъяснишь;

Когда же в смысле несогласны, Ты их премудро согласишь.

Закон быть должен как зерцало, Где б солнце истины сияло Без всяких мрачных облаков.

Велик, как бог, законодатель;

Он мирных обществ основатель И благодетель всех веков.

Монарх! еще другия славы Достоин твой пресветлый трон:

Да царствуют благие нравы!

Пример двора для нас закон.

Разврат, стыдом запечатленный, В чертогах у царя презренный, Бывает нравов торжеством;

Царю придворный угождая И добродетель обожая, Для всех послужит образцом.

Есть род людей, царю опасный:

Их речи как идийский мед, Улыбки милы и прекрасны;

По виду — их добрее нет;

Они всегда хвалить готовы;

Всегда хвалы их тонки, новы:

Им имя — хитрые льстецы;

Снаружи ангелам подобны, Но в сердце ядовиты, злобны И в кознях адских мудрецы.

Они отечества не знают;

Они не любят и царей, Но быть любимцами желают;

Корысть их бог: лишь служат ей.

Им доступ к трону заградится;

Твой слух вовек не обольстится Коварной, ложной их хвалой.

Ты будешь окружен друзьями, России лучшими сынами;

Отечество одно с тобой.

Довольно патриотов верных, Готовых жизнь ему отдать, Друзей добра нелицемерных, Могущих истину сказать!

У нас Пожарские сияли, И Долгорукие дерзали Петру от сердца говорить;

Великий соглашался с ними И звал их братьями своими.

Монарх! Ты будешь нас любить!

Ты будешь солнцем просвещенья — Наукой счастлив человек, — И блеском твоего правленья Осыпан будет новый век.

Се музы, к трону приступая И черный креп с себя снимая, Твоей улыбки милой ждут!

Они сердца людей смягчают, Они жизнь нашу услаждают И доброго царя поют!

<Март> 143. НА ТОРЖЕСТВЕННОЕ КОРОНОВАНИЕ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА АЛЕКСАНДРА I, САМОДЕРЖЦА ВСЕРОССИЙСКОГО Il en est des grands Souverains comme des Dieux. Combls de leurs bienfaits, nous n’avons pas pour eux des rcompenses, mais nous avons des hymnes.

Thomas* Россия! торжествуй со славой!

Се юный царь, краса людей, Приял венец и скиптр с державой, Чтоб быть примером для царей!

Восстань, ликуй, народ великий!

Блистай, веселие сердец!

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.