WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 ||

«Джером Клапка ДЖЕРОМ Трое в одной лодке, не считая собаки im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2002 © Jerome K. Jerome (1859 1927) «Тhree Men In A Boat», 1889 Перевод М. Донского и И. Линецкой © «Im ...»

-- [ Страница 3 ] --

Крикливое самодовольство этих катеров пробуждает во мне самые дурные инстинкты, и я горюю о добрых старых временах, когда можно было изложить человеку свое мнение о нем с помощью меча, лука и стрел. Уже одно выражение лица того субъекта, который, засунув руки в карманы, стоит на корме и курит сигару, само по себе дает достаточный повод для открытия военных действий, а повелительный гудок, означающий: „Прочь с дороги!“, явится, я уверен, для любого состава присяжных, причастных к лодочному спорту, неоспоримым основанием, чтобы вынести вердикт: „Убийство при оправдывающих обстоятельствах“.

Паровым катерам приходилось гудеть до потери сознания, чтобы заставить нас убраться с дороги. Пусть не сочтут меня хвастуном, если я честно признаюсь, что одна наша лодочка, болтаясь у них на дороге, доставила им за эту неделю больше хлопот, задержек и неприятностей, чем все остальные лодки, вместе взятые.

— Катер идет! — кричит кто нибудь из нас, едва только враг покажется вдалеке, и мы мгновенно начинаем готовиться достойно его встретить. Я хватаю рулевые шнуры, Гаррис и Джордж садятся рядом, обязательно спиной к катеру, и лодка тихонько дрейфует прямо на середину реки.

Куда нетерпеливо сворачивает катер, туда безмятежно дрейфуем и мы. Когда до нас остается какая нибудь сотня ярдов, катер начинает гудеть как сумасшедший, и пассажиры перевешиваются через борт и орут во все горло, но мы их, конечно, не слышим. Гаррис рассказывает очередную историю о своей матушке, а мы с Джорджем жадно внимаем ему и не хотим упустить ни слова.

Наконец катер разражается таким ревом, что у него чуть не лапается котел, и он дает задний ход, и выпускает пар, и начинает сворачивать, и садится на мель. Люди на палубе кидаются к носовой части и поднимают страшный крик, на берегу собирается народ и ругает нас на чем свет стоит;

все лодки останавливаются и принимают горячее участие в происходящем, и вскоре вся Темза на несколько миль вверх и вниз от места происшествия приходит в волнение.

И тут только Гаррис обрывает свой рассказ на самом интересном месте, оглядывается и с легким удивлением говорит Джорджу:

— Господи боже, Джордж, уж не катер ли это? А Джордж отвечает:

— Смотри ка, в самом деле! То то я как будто слышал какой то шум!

После чего мы начинаем нервничать, теряемся и не можем сообразить, как увести лодку в сторону, а на палубе собирается целая толпа, и все поучают нас:

— Загребай правой!.. Тебе говорят, идиот! Табань левой! Да не ты, а тот, что рядом!..

Оставь руль в покое, слышишь? Теперь оба разом!.. Да не так!. Ах, чтоб вам...

Затем они спускают шлюпку и идут к нам на помощь, и после пятнадцатиминутной возни им удается оттянуть нас в сторону, так что катер может теперь пройти. И мы горячо благодарим их и просим взять нас на буксир. Но они, как правило, не соглашаются.

Мы изобрели еще один превосходный способ доводить этих аристократов до белого каления. Мы делали вид, что принимаем их за участников пикника, устроенного какой нибудь фирмой для своих служащих, спрашивали, кто их хозяева — „Кьюбиты“ или страховая контора „Бермондси“, и в заключение просили их одолжить нам кастрюлю.

Престарелые леди, непривычные к катанию в лодке, обычно ужасно боятся паровых катеров. Помню, как однажды мы плыли из Стейнза в Виндзор (участок Темзы, который прямо таки кишит этими механическими чудовищами) в компании с тремя леди упомянутого образца.

Тревожное это было путешествие.

Стоило катеру появиться на горизонте, как они начинали требовать, чтобы мы пристали, высадились на берег и ждали, пока он не скроется из виду. Они твердили, что им очень жаль, но долг перед ближними не позволяет им рисковать жизнью.

Возле Хэмблдонского шлюза мы обнаружили, что у нас кончается питьевая вода;

мы взяли кувшин и, поднявшись к домику шлюзового сторожа, попросили его пополнить наш запас.

Переговоры вел Джордж. Он изобразил приятную улыбку и сказал:

— Не будете ли вы так добры дать нам немного воды?

— Пожалуйста, — ответил старик. — Берите сколько влезет. Тут хватит на всех и еще останется.

— Очень вам благодарен, — пробормотал Джордж, озираясь по сторонам. — Только... только, где вы ее держите?

— Всегда в одном и том же месте, приятель, — хладнокровно ответил сторож, — как раз за вашей спиной.

— Не вижу, — сказал Джордж, оглядываясь.

— Да где ваши глаза, черт побери! — обозлился шлюзовщик, поворачивая Джорджа и указывая на реку. — Здесь не так уж мало, можно было и заметить.

— О! — воскликнул Джордж, начиная что то соображать. — Но не можем же мы пить реку!

— Пожалуй, но отпивать по глоточку вполне можете, — последовал ответ. — Я пью ее уже пятнадцать лет.

Джордж возразил сторожу, что его внешность никак не может служить рекламой речной воды и что он, Джордж, предпочитает колодезную.

Мы достали немного воды в коттедже, расположенном чуть повыше. Думаю, что, если бы мы стали допытываться, оказалось бы, что и эта вода взята прямо из реки. Но мы не стали допытываться, и все было в порядке. Глаза не видят, желудок не страдает!

Несколько позже, тем же летом, нам пришлось попробовать речную воду, и она не привела нас в восторг. Мы спускались по течению и гребли изо всех сил, собираясь устроить чаепитие в заводи возле Виндзора. Наш кувшин был пуст, и мы стояли перед альтернативой: остаться без чая или взять воду из реки. Гаррис советовал рискнуть. Он сказал, что эту воду нужно только вскипятить, и тогда все будет в порядке. Он сказал, что зловредные микробы, которые живут в воде, скончаются при кипячении. Мы наполнили котелок и старательно наблюдали за тем, чтобы вода действительно вскипела.

Мы все приготовили, устроились поудобнее и собирались приступить к чаепитию, когда Джордж, поднеся чашку к губам, вдруг остановился и воскликнул:

— Это что?

— Что это? — спросили мы с Гаррисом.

— А вот это! — повторил Джордж, глядя на запад.

Проследив за направлением его взгляда, мы с Гаррисом увидели собаку, медленно плывшую по течению. Это была самая беззлобная и мирная собака из всех, когда либо встречавшихся на моем жизненном пути. Более довольной, более ублаготворенной собаки просто невозможно себе представить. Она мечтательно плыла на спине, задрав к небу все четыре лапы. Я бы сказал, что это была хорошо упитанная собака, с сильное мускулистой грудью. Она безмятежно, чинно и неторопливо приближалась к нам, поравнялась с лодкой и здесь, среди камышей, задержалась и уютно расположилась на ночлег. Джордж сказал, что ему не хочется чаю, и выплеснул содержимое своей чашки в реку. Гаррис тоже больше не чувствовал жажды и последовал его примеру. Я уже выпил с полчашки и горько раскаивался в этом.

Я спросил Джорджа, как он думает: не заболею ли я тифом?

Он сказал:

— О нет!

Он считал, что надежды терять не следует, — может быть, и обойдется. Во всяком случае, через две недели станет ясно, заболел я или нет.

Мы подошли к Уоргрейву по каналу, который отходит от правого берега реки, полумилей выше Маршского шлюза;

этот канал — прелестное тенистое местечко, и на нем стоит побывать.

К тому же он сокращает путь на добрых полмили.

Вход в него, конечно, прегражден сваями и цепями и окружен множеством надписей, угрожающих тюремным заключением, всевозможными пытками и смертной казнью каждому, кто отважится сунуть свое весло в эти воды. Остается лишь удивляться, как эти береговые разбойники не наложили еще лапу на речной воздух и не взимают штраф в сорок шиллингов с каждого, кому придет в голову им подышать. К счастью, сваи и цепи, при известном умении, нетрудно обойти, а дощечки с надписями побросать в воду, если у вас найдется для этого пять минут свободного времени и поблизости никого не будет.

Пройдя половину канала, мы высадились и устроили ленч. За этим ленчем мы с Джорджем испытали страшное потрясение.

Гаррис был тоже потрясен, но я думаю, что потрясение Гарриса даже сравнить нельзя с потрясением, пережитым Джорджем и мною.

Случилось это, видите ли, следующим образом: мы только что удобно устроились на лужайке, ярдах в десяти от воды, и собирались позавтракать. Гаррис делил мясной пудинг, который он держал у себя на коленях, а мы с Джорджем в нетерпении держали наготове тарелки.

— Чем прикажете разливать соус? — сказал Гаррис. — Где у вас там ложка?

Корзина была позади нас;

мы с Джорджем одновременно повернулись и стали открывать ее. Это не заняло и пяти секунд. Но, найдя ложку, мы обнаружили, что Гаррис и пудинг бесследно исчезли.

Мы сидели в чистом поле. На несколько сот ярдов вокруг не было ни деревца, ни кустика:

Гаррис не мог свалиться в реку: между ним и рекой находились мы, так что ему пришлось бы для этого перелезть через нас.

Мы с Джорджем озирались в полном недоумении. Затем мы уставились друг на друга.

— Может быть, ангелы взяли его живым на небо? — предположил я.

— Едва ли они захватили бы с собой пудинг, — возразил Джордж.

Возражение было не лишено оснований, и мы отвергли небесную теорию.

— По моему, все очень просто, — объявил Джордж, спускаясь с заоблачных высот и переходя на почву повседневности и практицизма. — По видимому, произошло землетрясение.

И он добавил, не без грусти в голосе: — Какая досада, что как раз в это время он делил пудинг!

С тяжким вздохом мы обратили взоры к тому месту, где Гаррис и пудинг окончили свое земное существование, и тут у нас кровь застыла в жилах и волосы поднялись дыбом: мы вдруг увидели голову Гарриса — одну только голову, без всего остального, торчавшую совершенно прямо среди высокой травы. Лицо Гарриса было багрово и выражало величайшее негодование.

Первым пришел в себя Джордж.

— Ответствуй! — заорал он. — Говори сейчас же, жив ты. или умер и где прочие части твоего тела?

— Не валяй дурака! — ответила голова Гарриса. — Знаю я вас, сами все и подстроили.

— Что подстроили? — воскликнули мы с Джорджем.

— Сунули меня сюда, вот что! Глупейшая и нахальнейшая выходка! Держите пудинг!

И тут прямо из под земли — так, во всяком случае, показалось нам — возник изуродованный, перепачканный пудинг, а вслед за ним выкарабкался и сам Гаррис, всклокоченный, грязный и мокрый.

Оказалось, что он сидел на самом краю канавы, скрывавшейся в густой траве, и, чуть подавшись назад, полетел вниз вместе с пудингом.

Он, рассказывал потом, что никогда в жизни не был так ошарашен, ибо никак не мог понять, куда он летит, и вообще, что происходит. Сперва он решил, что наступило светопреставление.

Гаррис по сей день уверен, что все это подстроили мы с Джорджем. Увы! Несправедливые подозрения преследуют даже самых достойных. Ибо, как сказал поэт: „Кто избегнет клеветы?“ В самом деле — кто?

ГЛАВА XIV Уоргрейв. — Кабинет восковых фигур. — Соннинг. — Ваше рагу. — Монморанеи настроен саркастически. — Сражение Монморанеи с чайником. — Джордж упражняется в игре на банджо. — Он ни в ком не находит поддержки. — Печальный удел музыкантов любителей. — Обучение игре на волынке. — Поужинав, Гаррис впадает в уныние. — Мы с Джорджем отправляемся на прогулку. — Возвращаемся голодные и промокшие. — Странности в поведении. Гарриса. — Удивительная повесть о Гаррисе и лебедях. — Гаррис переживают тревожную ночь.

После завтрака мы воспользовались попутным ветерком, и он легко пронес нас мимо Уоргрейва и Шиплейка. Уютно примостившийся в излучине реки, сладко дремлющий под лучами полуденного солнца, Уоргрейв напоминает, когда глядишь с лодки, прелестную старинную картину, которая потом надолго запечатлевается на сетчатой оболочке памяти.

Уоргрейвская гостиница „Георгий и Дракон“ гордится своей вывеской, одну сторону которой написал член Королевской академии Лесли, а другую Ходжсон, один из его собратьев.

Лесли изобразил битву с драконом, Ходжсон добавил сцену „После битвы“: Георгий Победоносец после трудов праведных отдыхает за кружкой пива.

Дэй, автор „Сэндфорда и Мертона“, жил в Уоргрейве и — к вящей славе города — был там убит. В уоргрейвской церкви вам покажут мемориальную доску в честь миссис Сарры Хилл, завещавшей капитал, из которого надлежало ежегодно на пасху делить один фунт стерлингов между двумя мальчиками и двумя девочками, которые „никогда не выходили из повиновения родителям, никогда, насколько это известно, не бранились, не говорили неправды, не брали ничего без спросу и не разбивали стекол“. Подумать только: лишиться таких удовольствий ради каких нибудь пяти шиллингов в год! Игра не стоит свеч!

Существует предание;

что некогда, много лет назад, в городе появился мальчик, который действительно никогда ничего подобного не делал (или если и делал, то так, что никто об этом не знал, а большего от него не требовали и не ожидали) и таким образом завоевал венец славы.

После этого его посадили под стеклянный колпак и в течение трех недель показывали в городской ратуше.

Дальнейшая судьба денег никому не известна. Ходят слухи, что их ежегодно передают в ближайший кабинет восковых фигур.

Шиплейк — очаровательный городок, но с реки его не видно, так как он стоит на холме.

В шиплейкской церкви венчался Теннисон.

Дальше, до самого Соннинга, река усеяна множеством островов;

здесь она спокойна, тиха и безлюдна. Лишь в сумерки немногочисленные парочки деревенских влюбленных бродят по ее берегам. Арри и лорд Фитцнудл остались позади в Хенли, а до грязного угрюмого Рэдинга еще далеко. В этих местах хорошо мечтать об ушедших днях, об исчезнувших лицах и образах, о вещах, которые могли бы случиться и не случились, чтоб им пусто было!

В Соннинге мы вылезли из лодки и пошли прогуляться по городку. Это самый волшебный уголок на Темзе. Он больше погож на декорацию, чем на настоящий город, выстроенный из кирпича и извести. Все его дома окружены кустами роз и теперь, в начале июня, утопают в волнах восхитительного аромата. Если вам доведется попасть в Соннинг, загляните к „Быку“, за церковью. Это настоящий деревенский старинный трактир с зеленым квадратным двориком перед фасадом, где в вечерние часы под деревьями собираются старики и обсуждают за кружкой эля деревенские новости. Вы найдете там удивительные комнаты с низкими потолками, решетчатые окна, извилистые переходы и на редкость неудобные лестницы.

Побродив часок по милому Соннингу, мы решили, что миновать Рэдинг уже не успеем и лучше вернуться для ночевки на один из Шиплейкских островков. Когда мы там устроились, было совсем рано, и Джордж сказал, что так как до вечера еще далеко, нам представляется превосходный случай приготовить неслыханно роскошный ужин. Он сказал, что продемонстрирует нам высший класс речной кулинарии, и предложил состряпать из овощей, остатков холодной говядины и всяких завалящих кусочков — баранье рагу по ирландски.

Мысль показалась нам гениальной. Джордж набрал хворосту и развел костер, а мы с Гаррисом принялись чистить картошку. Мне никогда и в голову не приходило, что чистка картошки — такое сложное предприятие. Это была грандиознейшая в своем роде задача, какая когда либо выпадала на мою долю. Мы взялись за дело весело, можно даже сказать — с энтузиазмом, но бодрость духа совершенно покинула нас к тому времени, когда мы покончили с первой картофелиной. Чем больше мы чистили, тем больше шелухи на ней оставалось, когда же мы, наконец, счистили всю шелуху и вырезали все глазки, не осталось ничего от картофелины, — во всяком случае, ничего, заслуживающего упоминания. Джордж подошел и взглянул на нее: она была величиной с орешек. Джордж сказал:

— Нет, так ничего не выйдет! Вы только портите картошку. Картошку нужно скоблить.

Мы начали скоблить, но оказалось, что скоблить еще труднее, чем чистить. У них такие фантастические формы, у этих картофелин, — оплошные бугры, впадины и бородавки. Мы усердно трудились двадцать пять минут и отскоблили четыре штуки. Тут мы забастовали. Мы сказали, что остаток вечера у нас уйдет на то, чтобы отскоблить самих себя.

Я никак не думал, что скоблить картошку и валяться в грязи — это одно и то же. Трудно было поверить, что шелуха, покрывшая Гарриса и меня с ног до головы, происходит всего навсего от четырех картофелин! Вот чего можно добиться с помощью экономии и усердия.

Джордж сказал, что класть в баранье рагу всего четыре картофелины просто нелепо, поэтому мы вымыли еще с полдесятка и сунули их в кастрюлю нечищенными. Мы добавили кочан капусты и фунтов десять гороха. Джордж все это перемешал и сказал, что остается еще пропасть места, и тогда мы обыскали обе корзины и высыпали в рагу все остатки, объедки и огрызки. У нас была еще половина мясного пудинга и кусок бекона;

мы сунули их туда же.

Потом Джордж нашел полбанки консервированной лососины и также бросил ее в кастрюлю.

Он сказал, что в этом и заключается преимущество ирландского рагу: можно избавиться от целой кучи ненужных вещей. Я выудил из корзины два треснувших яйца, и они тоже пошли в дело. Джордж сказал, что от яиц соус станет еще гуще.

Я уже позабыл остальные ингредиенты нашей стряпни;

знаю только, что ничто не было упущено. Помню еще, как в конце этой процедуры Монморанси, который проявлял ко всему происходящему величайший интерес, куда то удалился с серьезным и задумчивым видом, а через несколько минут притащил в зубах дохлую водяную крысу. По видимому, он хотел внести и свою лепту в наше пиршество, но что это было — насмешка или искреннее желание помочь, — сказать не могу.

Разгорелся опор о том, класть крысу в рагу или не класть. Гаррис оказал, что, по его мнению, следует положить, так как среди всего прочего сойдет и крыса. Однако Джордж указывал на отсутствие прецедента. Он говорил, что никогда не слышал, чтобы в рагу по ирландоки клали водяных крыс, и что он, как человек осторожный, не склонен к подобного рода экспериментам.

Гаррис сказал:

— Если ты не будешь пробовать ничего нового, то как ты узнаешь, что хорошо и что плохо? Вот такие субъекты, как ты, и тормозят мировой прогресс. Вспомни ка о человеке, который впервые попробовал немецкую сосиску!

Наше рагу по ирландски удалось на славу! Никогда в жизни еда не доставляла мне такого наслаждения. В этом рагу было что то необычайно свежее и даже пикантное. Старые, избитые кушанья всем нам уже приелись, а тут было блюдо с таким букетом и вкусом, каких больше нигде не встретишь!

К тому же оно было питательно. Как выразился Джордж, тут было что пожевать! Правда, горох и картошка могли бы быть и помягче, но зубы у нас у всех хорошие, так что это было несущественно. Что же касается соуса, то он сам по себе был целой поэмой — быть может, для слабых желудков несколько тяжеловатой, но зато содержательной.

В заключение мы пили чай с вишневым пирогом. Тем временем Монморанси открыл военные действия против чайника и был разбит наголову.

В течение всего путешествия он проявлял к чайнику живейший интерес. Он часто сидел и с великим удивлением наблюдал, как тот кипит, а временами рычал, стараясь его раздразнить.

Когда же чайник начинал шипеть и плеваться, Монморанси усматривал в этом вызов и готовился броситься на врага, но всякий раз кто нибудь вмешивался и уносил добычу раньше, чем он успевал до нее добраться.

Сегодня он решил нас опередить. Едва чайник начал шипеть, как Монморанси зарычал, вскочил и направился к нему с угрожающим видом. Чайник был совсем маленький, но полный отваги, и в ответ плюнул на него.

— Ах, так! — прорычал Монморанси, оскалив зубы. — Я тебе покажу, как оскорблять почтенного трудолюбивого пса! Ты просто жалкий, длинноносый, подлый негодяй! Вот я тебя!

И он бросился на бедный маленький чайник и схватил его за носик.

Вслед за этим в вечерней тишине раздался душераздирающий вопль. Монморанси выскочил из лодки и предпринял прогулку для успокоения нервов. Он трижды обежал весь остров, делая в среднем по тридцати пяти миль в час и время от времени останавливаясь, чтобы зарыть нос в холодную грязь.

После этого Монморанси стал относиться к чайнику с ужасом, подозрением и ненавистью.

Едва завидев чайник, он поджимал хвост и рыча стремительно пятился назад, а когда чайник ставили на спиртовку, Монморанси выскакивал из лодки и отсиживался на берегу до окончания чаепития.

Поужинав, Джордж вытащил банджо и собрался было поиграть, но Гаррис запротестовал;

он сказал, что у него разболелась голова и подобное испытание ему не под силу. Джордж полагал, что музыка, напротив, будет полезна, поскольку она вообще успокаивает нервы и излечивает головную боль. Для примера он даже взял несколько аккордов. Гаррис сказал, что предпочитает головную боль. Джордж так и не выучился играть на банджо. Слишком уж много разочарований встретилось на его пути. Во время нашего путешествия он пробовал иногда упражняться по вечерам, но неизменно терпел фиаско: Гаррис комментировал его игру в выражениях, которые могли бы обескуражить кого угодно. Вдобавок Монморанси всякий раз усаживался рядом и сопровождал исполнение заунывным воем. Какая уж тут игра, в таких условиях!

— Какого черта он так воет, когда я играю? — возмущался Джордж, запуская в него башмаком.

— А какого черта ты так играешь, когда он воет? — возражал Гаррис, подхватывая башмак. — Оставь его в покое. Как ему не выть! У него музыкальный слух, а от твоей игры поневоле завоешь.

Тогда Джордж решил отложить свои музыкальные занятия до возвращения домой. Но и тут ему не повезло. Миссис Попитс неизменно являлась к нему и говорила, что ей очень жаль, — потому что лично она любит слушать Джорджа, — но наверху живет леди, и она в интересном положении, и доктор опасается гибельных последствий для ребенка.

После этого Джордж попытался практиковаться по ночам в сквере неподалеку. Но соседи пожаловались в полицию, и за Джорджем была установлена слежка, и однажды ночью его сцапали. Улики были неопровержимы, и его приговорили к шестимесячному воздержанию от музыкальных занятий.

В результате у Джорджа совсем опустились руки. Правда, по истечении положенных шести месяцев он сделал несколько слабых попыток возобновить свои занятия, но встретил все ту же холодность и равнодушие со стороны света. Он отказался от борьбы, совершенно отчаялся, вывесил объявление о продаже инструмента за полцены „ввиду ненадобности“ и стал практиковаться в искусстве показывать карточные фокусы.

Сколько нужно самоотверженности, чтобы научиться играть на музыкальном инструменте!

Казалось бы, обществу, для его же пользы, следует помогать человеку, изучающему игру на каких либо инструментах. Так нет же!

Я знавал молодого человека, который увлекался игрой на волынке. Вы были бы потрясены, узнав, какое сопротивление ему приходилось преодолевать. Даже его собственная семья не оказала ему, если можно так выразиться, активной поддержки. Его отец с самого начала был решительно против этой затеи и проявил полное бессердечие.

Сперва мой приятель пытался упражняться по утрам, но вскоре ему пришлось от этого отказаться из за сестры. Она была набожна и почитала за величайший грех начинать утро таким способом.

Тогда он стал играть по ночам, когда вся семья ложилась спать, но из этого тоже ничего не вышло, так как их дом приобрел дурную славу. Запоздалые прохожие останавливались под окнами, слушали и на следующее утро оповещали весь город о том, что прошлой ночью в доме мистера Джефферсона было совершено зверское убийство;

они описывали вопли несчастного, грубые проклятия и ругательства убийцы, мольбы о пощаде и последний предсмертный хрип жертвы.

После этого моему приятелю разрешили упражняться днем на кухне при плотно закрытых дверях. Однако, несмотря на такие предосторожности, наиболее удачные пассажи все же долетали до гостиной и доводили его мать до слез.

Она говорила, что при этих звуках вспоминает своего бедного покойного отца (бедняга был проглочен акулой во время купанья у берегов Новой Гвинеи, — что общего между акулой и волынкой, она не могла объяснить).

Тогда моему приятелю отвели сарайчик в конце сада за четверть мили от дома и заставили его таскать туда волынку всякий раз, как он брался за свои упражнения. Но случалось, что ничего не подозревавший гость, которого забыли посвятить в это дело и заранее предостеречь, выходил на прогулку в сад без всякой подготовки, и внезапно до его слуха доносились звуки волынки. Если это был человек сильный духом — дело ограничивалось обмороком, но люди с заурядным интеллектом, как правило, сходили с ума.

Нельзя не признать, что первые шаги любителя игры на волынке мучительны до крайности.

Я понял это, когда услышал игру моего юного друга. По видимому, волынка необычайно трудный инструмент. С самого начала приходится запасаться воздухом на всю мелодию сразу, — во всяком случае, наблюдая за Джефферсоном, я пришел к такому заключению.

Начинал он блистательно: душераздирающей, воинственной нотой, от которой слушатель вскакивал. как ошпаренный. Но вскоре музыкант переходил на пиано, потом на пианиссимо, а последние такты мелодии уже тонули в сплошном булькании и шипении.

Завидное нужно здоровье, чтобы играть на волынке!

Юный Джефферсон сумел выучить только одну мелодию, но я никогда и ни от кого не слышал жалоб на бедность его репертуара — боже упаси! Это была, по его словам мелодия:

„То Кембеллы идут, ура, ypa!“ — хотя его отец уверял, что это „Колокольчики Шотландии“.

Что это было в действительности, никто не знал, но все соглашались, что в мелодии есть нечто шотландское.

Гостям разрешалось отгадывать трижды, но почему то они всегда попадали пальцем в небо...

После ужина Гаррис стал невыносим;

видимо, рагу повредило ему, — он не привык к роскошной жизни. Поэтому мы с Джорджем решили оставить его в лодке и побродить по Хенли.

Гаррис сказал, что выпьет стакан виски, выкурит трубку и приготовит все для ночлега. Мы условились, что покричим, когда вернемся, а он подведет лодку к берегу и заберет нас.

— Только не вздумай уснуть, старина, — оказали мы на прощанье.

— Можете не волноваться: пока это рагу во мне, я не усну, — буркнул он, направляя лодку к острову.

В Хенли царило оживление: шла подготовка к гребным гонкам. Мы встретили кучу знакомых, и в их приятном обществе время пролетело незаметно... Только в одиннадцать часов мы собрались в обратный путь. Нам предстояло пройти четыре мили до „дома“, — так к этому времени мы стали называть наше суденышко.

Стояла унылая холодная ночь, моросил дождь, и пока мы тащились по темным, молчаливым полям, тихонько переговариваясь и совещаясь, не заблудились ли мы, воображение рисовало нам уютную лодочку, и яркий свет, пробивающийся сквозь плотно натянутый брезент, и Гарриса, и Монморанси, и виски, и нам ужасно хотелось дойти поскорее.

Нам представлялось, как мы влезаем внутрь, усталые и проголодавшиеся, и как наша удобная, теплая, приветливая лодка, подобно гигантскому светляку, сверкает на угрюмой реке под скрытыми во мраке деревьями. Мы видели себя за ужином, поглощающими холодное мясо и передающими друг другу ломти хлеба, мы слышали бодрое звяканье ножей и веселые голоса, которые, заполнив наше жилище, вырываются наружу, в ночную тьму. И нам не терпелось превратить эти видения в действительность.

Наконец мы выбрались на бечевник. Мы были совершенно счастливы, потому что до того не представляли себе, идем ли мы к реке или от реки, а когда человек голоден и хочет спать, такая неуверенность ему как нож в сердце. Пробило четверть двенадцатого, когда мы миновали Шиплейк, и тут Джордж задумчиво спросил:

— Кстати, ты случайно не помнишь, что это был за остров?

— Н нет, — ответил я, также впадая в задумчивость, — не помню. А сколько их было вообще?

— Только четыре, — утешил меня Джордж. — Если Гаррис не уснул, все будет в порядке.

— А если уснул? — ужаснулся я. Впрочем, мы тут же отвергли это недостойное предположение.

Поравнявшись с первым островом, мы закричали, но ответа не последовало;

тогда мы пошли ко второму и повторили попытку с тем же результатом.

— Ох, я вспомнил! — воскликнул Джордж. — Наша стоянка — у третьего острова.

Мы преисполнились надежды, помчались к третьему острову и заорали Никакого ответа!

Дело принимало серьезный оборот. Было уже далеко за полночь. Гостиницы в Шиплейке и Хенли переполнены, а ломиться среди ночи в дома и коттеджи с вопросом, не сдадут ли нам комнату, было бы нелепо. Джордж выдвинул предложение вернуться в Хенли, поколотить полисмена и заручиться, таким образом, местами в каталажке. Но тут возникло сомнение: „А если он не захочет забрать нас и просто даст сдачи?“ Не могли же мы всю ночь воевать с полисменами? Кроме того, тут была опасность пересолить и сесть за решетку месяцев на шесть.

В полном отчаянии мы побрели сквозь мрак туда, где, как нам казалось, находится четвертый остров. Но все было бесполезно. Дождь полил сильнее и, видимо, не собирался перестать. Мы вымокли до костей, продрогли и пали духом. Мы начали гадать, было ли там всего четыре острова или больше и вышли ли мы, действительно, к этим островам или куда нибудь за целую милю от них, или, наконец, вообще забрели невесть куда? В темноте все выглядит так странно и непривычно! Мы начали понимать ужас маленьких детей, покинутых в лесу.

И вот, когда мы уже потеряли всякую надежду... да, я знаю, что во всех романах и повестях самые захватывающие события совершаются именно в этот момент, но у меня нет другого выхода. Начиная писать эту книгу, я решил строго придерживаться истины и не намерен отступать от этого правила, даже если некоторые выражения покажутся избитыми.

Итак, я вынужден сказать, что это случилось в тот момент, когда мы потеряли всякую надежду. Как раз когда мы потеряли всякую надежду, я внезапно заметил странный, таинственный свет, мерцавший откуда то снизу, сквозь деревья на противоположном берегу.

Свет был такой слабый и призрачный, что сперва я подумал о привидениях. Но уже в следующий миг меня осенила мысль, что это наша лодка, и я заорал так, что сама ночь, вероятно, вздрогнула на своем ложе.

С минуту мы подождали, затаив дыхание, и вот — о, божественная музыка во мраке! — до нас донесся ответный лай Монморанси. Мы подняли дикий рев, от которого проснулся бы и мертвый (кстати, я никак не могу понять, почему у нас не пользуются этим способом для оживления покойников), и через час, как нам показалось, а на самом деле минут через пять, мы увидели освещенную лодку, медленно плывущую к нам, и услышали сонный голос Гарриса, спрашивающий, где мы.

В поведении Гарриса было что то необъяснимо странное, что то совсем не похожее на обыкновенную усталость. Он подвел лодку к берегу в таком месте, где мы никак не могли до нее добраться, и тут же уснул. Потребовалась чудовищная порция воплей и проклятий, чтобы снова разбудить его и вправить ему мозги. Однако в конце концов нам это удалось, и мы благополучно взобрались на борт.

Вид у Гарриса был совершенно убитый, — это бросилось нам в глаза, как только мы очутились в лодке. Он производил впечатление человека, который пережил тяжкое потрясение.

Мы спросили у него, что случилось. Он сказал:

— Лебеди!

По видимому, мы устроили свою стоянку возле гнезда лебедей;

вскоре после того, как мы с Джорджем отправились в Хенли, самка вернулась и подняла страшный шум. Гаррис прогнал ее, и она удалилась, но потом вернулась вместе со своим муженьком. Гаррис сказал, что ему пришлось выдержать форменное сражение с этой четой, но в конце концов мужество и искусство одержали победу и лебеди были разбиты в пух и прах.

Через полчаса они вернулись и привели с собой еще восемнадцать лебедей. Насколько можно было понять из рассказа Гарриса, это было настоящее побоище. Лебеди пытались вытащить его и Монморанси из лодки и утопить, он сражался, как лев, целых четыре часа и убил великое множество, и все они куда то отправились умирать.

— Сколько, ты сказал, было лебедей?

— Тридцать два, — сонно ответил Гаррис.

— Ты ведь только что сказал — восемнадцать? — удивился Джордж.

— Ничего подобного, — проворчал Гаррис, — я сказал двенадцать. Что я, считать не умею?

Мы так никогда и не выяснили эту историю с лебедями. Когда наутро мы стали расспрашивать Гарриса, он сказал: „Какие лебеди?“ — и, видимо, решил, что нам с Джорджем все это приснилось.

Ах, как восхитительно было снова очутиться в нашей надежной лодке после всех пережитых ужасов и треволнений! Мы с аппетитом поужинали — Джордж и я — и были не прочь выпить пунша, только какой пунш без виски, а найти виски нам не удалось. Мы допытывались у Гарриса, что он с ним сделал, но Гаррис вдруг перестал понимать, что такое „виски“ и вообще, о чем идет речь. Монморанси же явно понимал, в чем дело, но хранил молчание.

Я хорошо спал в эту ночь и мог бы спать еще лучше, если бы не Гаррис. Смутно припоминаю, что раз десять просыпался ночью, так как Гаррис путешествовал по лодке с фонарем в руке, разыскивая принадлежности своего туалета. По видимому, он провел всю ночь в тревоге за их сохранность.

Дважды он будил нас с Джорджем, чтобы выяснить, не лежим ли мы на его штанах. Во второй раз Джордж совершенно взбесился.

— На кой черт тебе среди ночи понадобились штаны? — возмущался он. — Почему ты не ложишься спать?

Когда я проснулся в следующий раз, Гаррис оплакивал пропажу своих носков. У меня сохранилось еще неясное воспоминание о том, как Гаррис ворочал меня с боку на бок, бормоча что то о своем зонтике, который совершенно непостижимым образом запропастился неведомо куда.

ГЛАВА XV Хозяйственные хлопот. — Я люблю работать. — Ветеран весла;

как он работает руками и как работает языком.

— Скептицизм молодого поколения. — Воспоминания о первых шагах в гребном спорте. — Катанье на плотах.

— Джордж демонстрирует образец стиля. — Старый лодочник и его повадки. — Так спокойно, так умиротворенно! — Новичок. — Плоскодонка. — Прискорбное происшествие. — Радости дружбы. — Мой первый опыт плавания под парусом. — Почему мы не утонули.

На следующее утро мы проснулись поздно и по настоянию Гарриса позавтракали скромно, „без излишеств“. После этого мы вымыли посуду, все прибрали (нескончаемое занятие, которое внесло некоторую ясность в нередко занимавший меня вопрос: куда девает время женщина, не имеющая других дел, кроме своего домашнего хозяйства) и часам к десяти были полны решимости начать длинный трудовой день.

Для разнообразия мы постановили не тянуть в это утро лодку бечевой, а идти на веслах;

при этом Гаррис считал, что наилучшее распределение сил получится, если я и Джордж возьмемся за весла, а он сядет у руля. Я был в корне несогласен с таким предложением;

я сказал, что, по моему, Гаррис проявил бы куда больше здравого смысла, если бы выразил желание поработать вместе с Джорджем, а мне дал передышку. Мне казалось, что в этом путешествии львиная доля всей работы падает на меня. Такое положение меня не устраивало.

Мне всегда кажется, что я работаю больше, чем следует. Это не значит, что я отлыниваю от работы, боже упаси! Я люблю работу. Она меня зачаровывает. Я способен сидеть и смотреть на нее часами. Я люблю копить ее у себя: мысль о том, что с ней придется когда нибудь разделаться, надрывает мне душу. Перегрузить меня работой невозможно: набирать ее стало моей страстью. Мои кабинет так набит работой, что в нем не осталось ни дюйма свободного места. Придется пристроить к дому новое крыло.

К тому же я обращаюсь со своей работой очень бережно. В самом деле: иная работа лежит у меня годами, а я даже пальцем до нее не дотронулся. И я горжусь своей работой;

то и дело перекладываю ее с места на место и стираю с нее пыль. Нет человека, у которого работа была бы в большей сохранности, чем у меня.

Но хотя я и пылаю страстью к работе, справедливость мне еще дороже. Я не прошу больше, чем мне причитается.

А она валится на меня, хоть я и не прошу, — так, по крайней мере, мне кажется, — и это меня убивает.

Джордж говорит, что на моем месте он не стал бы из за этого расстраиваться. Он полагает, что только чрезмерная щепетильность моей натуры заставляет меня бояться получить лишнее, тогда как на самом деле я не получаю и половины того, что следует. Но, боюсь, он так говорит только, чтобы меня утешить.

По моим наблюдениям, любой член любой лодочной команды обязательно страдает навязчивой идеей, что он трудится за всех.

Гаррис был убежден, что работает он один, а мы с Джорджем на нем выезжаем. Джордж, со своей стороны, считал смехотворной самую мысль о том, будто Гаррис способен к какой либо деятельности (если не считать еды и сна), и пребывал в несокрушимой уверенности, что всю стоящую упоминания работу выполняет именно он, Джордж.

Он сказал, что ему еще никогда не приходилось путешествовать в обществе таких отъявленных бездельников, как я и Гаррис. Гарриса это позабавило.

— Подумать только, старина Джордж рассуждает о работе! — рассмеялся он. — Да ведь полчаса работы доконают его! Видел ли ты Джорджа хоть раз за работой? — обратился он ко мне.

Я подтвердил, что ни разу, — во всяком случае, с той минуты, как мы сели в лодку.

— Не понимаю, тебе то откуда это известно? — накинулся Джордж на Гарриса. — Ведь ты почти все время спишь... Видел ли ты хоть раз Гарриса вполне проснувшимся, — если не считать тех случаев, когда он ест? — спросил меня Джордж.

Любовь к истине заставила меня поддержать Джорджа. В лодке от Гарриса с самого начала было очень мало проку.

— Ну, уж если на то пошло, так я потрудился больше, чем старина Джей, — огрызнулся Гаррис.

— Потому что меньше невозможно, как ни старайся, — добавил Джордж.

— По видимому, Джей считает себя пассажиром, — продолжал Гаррис.

Такова была их благодарность за то, что я тащил их и эту несчастную старую посудину от самого Кингстона, и за всем присматривал, и все устраивал, и заботился о них, и расшибался для них в лепешку. Так устроен мир!

В конце концов нам удалось поладить на том, что Джордж и Гаррис будут грести до Рэдинга, а дальше я потяну лодку бечевой. Грести на тяжелой лодке против быстрого течения кажется мне весьма сомнительным удовольствием. Давно прошли те времена, когда я выискивал себе работу потяжелее: теперь я считаю своим долгом дать дорогу молодежи.

Я заметил, что почти все умудренные опытом „старички“ гребцы моментально стушевываются, едва лишь возникает необходимость приналечь на весла. Вы всегда узнаете такого „старичка“ по тому, как он располагается на дне лодки, обложившись подушками, и ободряет гребцов рассказами о потрясающих подвигах, которые он совершил прошлым летом.

— И это вы называете работать веслами? — тянет он в нос, блаженно выпуская колечки дыма и обращаясь к двум взмокшим новичкам, которые добрых полтора часа усердно гребут против течения. — Вот прошлым летом мы с Джимом Бифлзом и Джеком гребли полдня без единой передышки и поднялись от Марло до самого Горинга. Помнишь, Джек?

Джек, который устроил на носу постель из всех имевшихся в наличии пиджаков и пледов и вот уже два часа спит как убитый, открывает при этом обращении один глаз я, тут же все припомнив, добавляет, что всю дорогу приходилось грести против сильного ветра и необычайно быстрого течения.

— По моему, мы прошли тогда добрых тридцать четыре мили, — продолжает рассказчик, подкладывая себе под голову еще одну подушку.

— НУ, ну, Том, не преувеличивай, — укоризненно бормочет Джек. — От силы тридцать три.

После чего Джек и Том, истощив свою энергию в этой изнурительной беседе, снова погружаются в сон, а два простодушных молокососа, страшно гордые тем, что им выпала честь везти таких замечательных чемпионов, как Джек и Том, еще усерднее наваливаются на весла.

Когда я был молод, я не раз слышал такие истории от старших;

я разжевывал их, и проглатывал, и переваривал каждое слово, и еще просил добавки. Однако новое поколение, по видимому, утратило простодушную веру былых времен. Как то прошлым летом мы — Джордж, Гаррис и я — взяли с собой новичка и насели на него с обычными небылицами о чудесах, которые мы совершали, поднимаясь вверх по реке.

Мы преподнесли ему все положенные, обросшие бородой басни, которые с незапамятных времен верой и правдой служат всем „старичкам“, и в дополнение сочинили семь совершенно оригинальных историй. Одна из них была вполне правдоподобна и основана, до некоторой степени, на подлинном происшествии, которое в самом деле случилось, хотя и в несколько ином виде, с нашими приятелями лет пять назад. Любой двухлетний младенец проглотил бы этот рассказ, не поморщившись. Почти не поморщившись.

А наш новичок только потешался над нами, требовал, чтобы мы тут же продемонстрировали свою удаль, и ставил десять против одного, что ничего у нас не выйдет.

Покончив с распределением обязанностей, мы пустились в воспоминания о наших спортивных похождениях, и каждый припомнил свои первые шаги в гребном спорте. Я лично познакомился с лодкой на озере в Риджентс парке, где мы, впятером, собрали по три пенса с каждого, наняли посудину удивительной конструкции, а потом обсыхали в сторожке смотрителя.

После этого меня стало тянуть к воде, и я немало поплавал на плотах, которые сам же и сколачивал возле пригородных лесопильных заводов, — развлечение, сопряженное с массой увлекательных и волнующих переживаний, особенно когда вы находитесь на середине пруда, а владелец досок, из которых вы соорудили плот, внезапно появляется на берегу, размахивая здоровенной палкой.

При виде этого джентльмена вы сразу же начинаете ощущать полное отсутствие склонности к дружеской беседе и непреодолимое стремление избежать встречи с ним, не показавшись, однако, невежливым. Вам нужно только одно: выбраться на берег по ту сторону пруда, чтобы тихо и мирно убраться восвояси, притворяясь, будто вы его не заметили. Он же, наоборот, горит желанием схватить вас за руку и потолковать с вами.

Оказывается, он знаком с вашим отцом и хорошо знает вас самих;

но и это не побуждает вас к сближению с ним.

Он говорит, что покажет вам, как таскать у него доски и сколачивать из них плоты. Но, поскольку вы и без него отлично знаете, как это делается, его весьма любезное предложение кажется вам несколько запоздалым, так что вы предпочитаете никого не затруднять и ретироваться.

Невзирая на вашу холодность, он настойчиво продолжает искать встречи и метаться по берегу пруда, чтобы вовремя поспеть к месту вашей высадки и приветствовать вас, а энергия, которую он при этом проявляет, кажется вам чересчур лестной.

Если он толст и страдает одышкой, вам будет нетрудно отклонить его авансы;

но если он человек молодой и длинноногий, — свидание неизбежно. Впрочем, беседа отнюдь не затягивается, так как ведущая роль в ней принадлежит ему, а ваши реплики носят по большей части восклицательный и односложный характер, и вы стараетесь вырваться из его рук при первой возможности.

Посвятив около трех месяцев плаванию на плотах и досконально изучив эту область искусства, я решил перейти к настоящей гребле и вступил а один из лодочных клубов на реке Ли.

Катаясь по реке Ли, особенно в субботние вечера, вы скоро приучаетесь ловко орудовать веслами и увертываться от волн, поднимаемых буксирами, и от озорников, норовящих пустить вас но дну. Кроме того, перед вами открывается блестящая перспектива овладеть искусством, быстро и изящно распластываться на дне лодки, чтобы чья нибудь бечева не смахнула вас в воду.

Но стиля вы так не выработаете. Стиль я приобрел только на Темзе. Теперь все им восхищаются. Говорят, у меня прямо невиданный стиль.

Джордж до шестнадцати лет близко не подходил к реке. И вот однажды, в субботу, он и еще восемь джентльменов, его сверстников, прибыли всей компанией в Кью с твердым намерением нанять лодку и пройти на веслах до Ричмонда и обратно. Один из них, лохматый юнец по имени Джоскинз, раза два катался на лодке по серпентайну и уверял, что это чертовски весело — кататься на лодке.

Когда они добрались до лодочной станции, оказалось, что течение довольно быстрое и дует сильный боковой ветер, но их это нисколько не смутило, и они приступили к выбору лодки.

На пристани их воображение сразу пленила гоночная восьмерка. „Эту, пожалуйста“, — попросили они. Лодочника заменял в этот день его сынишка. Мальчик попытался охладить их влечение к аутригеру и показал им несколько премиленьких лодок для семейных прогулок, но это было совсем не то. Они считали, что в восьмерке будут выглядеть куда шикарнее.

Тогда мальчик спустил восьмерку на воду, а они сняли пиджаки и приготовились занять места. Мальчик посоветовал им посадить четвертым номером Джорджа, который уже тогда был чемпионом тяжеловесом в любой компании. Джордж сказал, что будет счастлив сесть четвертым номером, и быстренько уселся на носовую скамью, спиной к корме. Кое как им удалось водворить его на место, и тогда расселись остальные.

Какого то особенно слабонервного юнца определили в рулевые, и Джоскинз преподал ему основные принципы управления лодкой. Сам Джоскинз сел загребным. Остальным он сказал, что робеть нечего: пусть они просто повторяют в точности все, что будет делать он сам.

Они объявили, что готовы, и тогда мальчик взял багор и оттолкнул лодку.

Джордж не мог подробно описать развернувшиеся вслед за этим события. У него сохранилось лишь смутное воспоминание о том, что едва они отошли от пристани, как рукоятка весла номера пятого въехала ему в поясницу, и в тот же миг каким то непонятным образом выехала скамейка и он шлепнулся на дно. Он также отметил следующее любопытное обстоятельство: номер второй в это время лежал на спине, задрав кверху обе ноги: по видимому, с ним случился какой то припадок.

Под кьюзским мостом лодка прошла боком, со скоростью восьми миль в час, имея на борту единственного гребца в лице Джоскинза. Потом Джордж снова взобрался на свою скамью и попытался помочь Джоскинзу, но не успел опустить весло в воду, как оно, к его величайшему удивлению, ушло под лодку, едва не утащив за собой и его.

Тем временем рулевой бросил за борт оба рулевых шнура и разразился слезами.

Каким образом им удалось вернуться к пристани, Джордж так и не выяснил;

он помнил только, что на это потребовалось сорок минут. С моста большая толпа самозабвенно любовалась увлекательным зрелищем;

все выкрикивали самые противоречивые указания. Три раза лодку удавалось вывести из под арки, и три раза ее затягивало обратно, и стоило рулевому увидеть мост у себя над головой, как он снова начинал неудержимо рыдать.

По словам Джорджа, он сильно сомневался в тот день, что когда нибудь полюбит гребной спорт.

Гаррис больше привык кататься по морю, чем по реке;

он твердит, что предпочитает гребной спорт на море. Я — нет. Помнится, прошлым летом, в Истборне, я нанял маленькую лодочку: когда то я немало упражнялся в гребле на море и поэтому считал, что не ударю лицом в грязь. Оказалось, однако, что я начисто разучился грести. Стоило одному веслу погрузиться в воду, как другое описывало какую то фантастическую кривую и выскакивало на поверхность.

Грести обоими веслами я мог только стоя. На набережной собралось изысканное светское общество, и мне предстояло продефилировать перед ним в этой нелепой позе. На середине пути я не выдержал, пристал к берегу и заручился услугами старого лодочника, который доставил меня обратно.

До чего приятно следить, как гребет старый лодочник, — особенно если он нанят по часам.

Какое восхитительное спокойствие, какая умиротворенность в каждом его движении! Ни малейшего намека на суетливую поспешность, на лихорадочное стремление вперед, которое становится сущим проклятием девятнадцатого века. Старый лодочник никогда не утруждает себя попытками обогнать другие лодки. Он нисколько не тревожится, когда какая нибудь из них обгоняет его, — собственно говоря, они все его обгоняют, если только плывут в ту же сторону. Есть люди, которых это раздражает и выводит из себя;

великолепная невозмутимость наемного лодочника во время этого испытания может послужить нам прекрасным уроком и предостережением против честолюбия и гордыни.

Научиться обыкновенной, непритязательной гребле, основанной на принципе „тише едешь — дальше будешь“, не так уж трудно. Но, чтобы чувствовать себя в своей тарелке, когда проплываешь мимо девушек, требуется изрядная сноровка. Кроме того, новичкам никак не удается попадать в такт. „Странная вещь, — жалуется начинающий, в двадцатый раз на протяжении пяти минут выпутывая свои весла из ваших, — я отлично справляюсь, когда я один!“ Наблюдать двух новичков, пытающихся попасть друг другу в такт, забавно до чрезвычайности. Второй номер считает, что загребной машет веслами самым нелепым образом и попасть ему в такт нет никакой возможности. Загребной безумно возмущен этим заявлением и объясняет, что вот уже десять минут, как он пытается приспособить свой стиль к жалким способностям номера второго. Второй номер, в свою очередь, обижается и советует загребному не утруждать себя заботами о нем (втором номере), а сосредоточить умственные усилия на том, чтобы сколько нибудь разумно действовать веслами.

— А может, мне сесть загребным? — добавляет он, считая, по видимому, что это будет радикальным решением вопроса.

Следующую сотню ярдов они продолжают барахтаться с переменным успехом, после чего загребной в порыве вдохновения вдруг, постигает тайну их неудач.

— Я понял, в чем дело! — кричит он второму номеру. — У тебя мои весла! Давай ка их сюда!

— В самом деле! А я то ломаю себе голову, почему мне с ними никак не управиться! — отвечает второй, просияв и тотчас же приступая к обмену. — Теперь дело пойдет на лад.

Но оно не идет на лад, — и тут не идет! Загребному, чтобы достать до весел, приходится так вытягивать руки, что они вот вот выскочат из суставов;

в то же время второй номер при каждом взмахе наносит себе сокрушительный удар в грудь. Тогда они снова обмениваются веслами и приходят к выводу, что лодочник всучил им никуда не годные весла. И объединив свои проклятия по его адресу, они вновь приходят к дружескому взаимопониманию.

Джордж заметил, что ему часто хотелось для разнообразия поплавать на плоскодонке.

Это не так легко, как кажется. Научиться двигаться по плоскодонке и владеть шестом не труднее, чем научиться грести, но чтобы проделывать это, не теряя достоинства и не зачерпывая воду рукавами, требуется длительная практика.

С одним молодым человеком, моим знакомым, произошел весьма прискорбный случай во время первого же катания на плоскодонке. С самого начала дело пошло у него так хорошо, что он совсем осмелел и стал расхаживать по лодке взад и вперед с непринужденной и прямо таки пленительной грацией. Oн выходил на нос, опускал в воду шест и затем бежал на корму совсем как заправский лодочник. Он выглядел просто шикарно!

Не менее шикарно он выглядел бы и дальше, но, к несчастью, оглянувшись, чтобы полюбоваться пейзажем, он сделал одним шагом больше, чем следовало. и перемахнул через борт. Он повис на шесте, который прочно засел в иле, а лодка преспокойно продолжала плыть по течению. Нельзя сказать, чтобы его поза дышала достоинством. Невоспитанный мальчишка на берегу сейчас же крикнул своему отставшему товарищу:

— Беги сюда, тут сидит обезьяна на шесте!

Я не мог прийти на выручку своему приятелю, так как мы, к великому сожалению, не позаботились захватить с собой запасной шест. Я мог только сидеть и смотреть на беднягу. Его лицо, когда он вместе с шестом плавно опускался в воду, никогда не изгладится из моей памяти, — это было лицо настоящего мыслителя.

Я следил, как он погружался в воду, и видел, как он, грустный и мокрый, карабкался на берег. Он представлял собой такую забавную фигуру, что я не мог удержаться от смеха. Я еще немного похихикал про себя, а потом мне пришло в голову, что если хорошенько подумать, то смеяться, в общем, не над чем. Я сидел в лодке один, без шеста, и беспомощно плыл по течению, — быть может, прямехонько на плотину.

Тут я страшно рассердился на своего спутника за то, что ему вздумалось шагнуть через борт и покинуть меня на произвол судьбы. Хоть бы шест мне оставил!

С четверть мили меня несло течением, а потом я увидел рыбачий баркас, стоявший на якоре посередине реки, и в нем двух пожилых рыбаков. Они заметили, что я плыву прямо на них, и крикнули, чтобы я свернул в сторону.

— Не могу! — заорал я в ответ.

— Да ведь вы и не пытаетесь, — возразили они.

Когда расстояние между нами уменьшилось, я им все объяснил, и они поймали мою лодку, и одолжили мне шест. До плотины оставалось всего с полсотни ярдов. Эта встреча была очень кстати.

Первое свое плавание на плоскодонке я решил предпринять в компании с тремя приятелями: предполагалось, что они научат меня обращаться с шестом. Мы не могли отправиться все вместе, поэтому я сказал, что пойду на пристань первым, найму лодку, немного покручусь у берега и попрактикуюсь до их прихода.

Плоскодонки я в тот день не достал, потому что все они уже были разобраны;

мне оставалось только сидеть на берегу, любоваться рекой и ждать своих друзей.

Просидев так некоторое время, я обратил внимание на человека, катавшегося на плоскодонке;

я с некоторым удивлением заметил, что на нем точно такие же куртка и шапочка, как на мне. Он явно был новичком и вел себя прелюбопытнейшим образом. Не было никакой возможности угадать, что случится с лодкой после того, как он в следующий раз воткнет шест;

по видимому, он и сам этого не знал. Он толкал лодку то по течению, то против течения, а порой она у него вдруг начинала вертеться вокруг шеста. И всякий раз он казался крайне удивленным и раздосадованным результатом своих трудов.

Вскоре он стал центром всеобщего внимания, и собравшиеся зрители начали биться об заклад, высказывая разнообразные предположения о том, что случится с плоскодонкой при следующем толчке.

Тем временем на противоположном берегу появились мои друзья;

они остановились и тоже начали наблюдать за этим человеком. Он стоял к ним спиной, и они видели только его куртку и шапочку.

Конечно, они сейчас же вообразили, что герой этого спектакля — я, их возлюбленный приятель, и восторгу их не было пределов. Они начали безжалостно издеваться над беднягой.

Я сперва не понял их ошибки и подумал: „Как это некрасиво с их стороны вести себя подобным образом, да еще по отношению к постороннему человеку“. Я уже собирался окликнуть их и урезонить, но вдруг сообразил, в чем дело, и спрятался за дерево.

Ах, как они веселились, как дразнили бедного юношу! Добрых пять минут они пялили на него глаза, глумились над ним, поносили его, вышучивали и издевались. Они осыпали его допотопными остротами;

они придумали даже несколько новых, специально для него. Они выложили ему весь запас забористых словечек, принятых в нашем кружке, а ему, вероятно, совершенно непонятных. И тогда, не выдержав этих грубых насмешек, он обернулся, и они увидели его лицо!

Я был очень доволен, когда убедился, что у них еще сохранились остатки совести и что они поняли, какого сваляли дурака. Они приняли его за одного своего знакомого, — объясняли они бедняге, выражая надежду, что он не считает их способными наносить такие оскорбления кому бы то ни было, кроме ближайших друзей.

Конечно, раз они приняли его за своего друга, их можно оправдать. Как то Гаррис рассказал мне о происшествии, которое случилось с ним в Булони, во время купанья. Он плавал неподалеку от берега, и вдруг кто то схватил его сзади за загривок и окунул в воду. Гаррис отчаянно отбивался, но, видимо, он имел дело с настоящим Геркулесом, так как все его попытки вырваться были напрасны. Он уже перестал брыкаться и попытался было настроить свои мысли на душеспасительный лад, но тут злодей отпустил его.

Гаррис встал на ноги и оглянулся, в поисках своего предполагаемого убийцы. Негодяй стоял рядом и от души смеялся, но, увидев лицо Гарриса, возникшее из водной пучины, он отпрянул и ужасно сконфузился.

— Ради бога, простите меня, — растерянно пробормотал он. — Я принял вас за своего друга.

Гаррис считал, что ему чертовски повезло: если бы его приняли за родственника — он был бы уже утопленником.

Для плавания под парусом тоже требуются немалые знания и опыт. Впрочем, когда я был мальчишкой, я придерживался другой точки зрения: я считал, что сноровка придет сама собой, — вроде как при игре в пятнашки или в мяч. У меня был товарищ, который разделял этот взгляд, и вот однажды, в ветреный день, нам захотелось попробовать свои силы в парусном спорте. Мы гостили тогда в Ярмуте и решили предпринять плавание по Яру. Мы наняли парусную лодку на лодочной станции возле моста.

— Ветерок то свежий, — напутствовал нас лодочник, — лучше возьмите риф, а когда будете делать поворот, держите покруче к ветру.

Мы обещали выполнить все в точности и на прощанье бодро пожелали ему „счастливо оставаться“, недоумевая про себя, что значит „держать покруче к ветру“ и где нам раздобыть этот самый „риф“, и что с ним делать, когда мы его добудем.

Пока город не скрылся из виду, мы шли на веслах, и только выбравшись на простор, где ветер превратился в настоящий ураган, почувствовали, что настало время действовать.

Гектор — кажется, его звали Гектором — продолжал грести, а я начал раскатывать парус.

Хотя задача оказалась не из легких, я в конце концов с ней справился, но тут же снова стал в тупик перед вопросом, где у паруса низ и где верх.

Руководствуясь одним лишь природным инстинктом, мы, как и следовало ожидать, приняли верх за низ и начали закреплять парус вверх ногами. Но и это заняло у нас немало времени. Парус, видимо, решил, что мы играем в похороны, причем я изображаю покойника, а сам он исполняет роль погребального савана.

Потом, убедившись в ошибочности этой версии, он треснул меня реей по голове и отказался принимать дальнейшее участие в представлении.

— Намочи его, — сказал Гектор. — Сунь в воду и намочи.

Он объяснил мне, что моряки всегда мочат паруса, прежде чем их поставить. Я так и поступил, но только ухудшил положение. Когда сухой парус липнет к вашим ногам и обвивается вокруг головы, это неприятно. Но когда то же самое проделывает парус совершенно мокрый, — это просто непереносимо.

В конце концов, соединенными усилиями, мы его одолели. Мы подняли его не вполне вверх ногами — он свешивался несколько набок — и привязали к мачте куском какой то снасти, которую пришлось для этого разрезать.

Сообщаю, как факт, что лодка при этом не перевернулась. Почему она не перевернулась, я не знаю и объяснить не в состоянии. Впоследствии я много раз всесторонне обдумывал этот вопрос, но не пришел к сколько нибудь удовлетворительному объяснению подобного феномена.

Быть может, в этом сказалась злая воля, свойственная всем вещам и явлениям нашего мира. Быть может, на основании поверхностных наблюдений за нашими действиями, лодка вообразила, что мы просто собираемся покончить с собой, и вознамерилась расстроить наши планы. Вот единственное объяснение. которое приходит мне в голову.

Судорожно цепляясь за планшир, мы кое как удержались в лодке. Это был поистине героический подвиг. Потом Гектор сказал, что пираты и другие мореплаватели во время сильных шквалов привязывают к чему нибудь руль и держат к ветру при помощи одного лишь паруса;

он считал, что и нам следовало бы попытаться сделать что либо в этом роде. Но я настаивал на том, чтобы пустить лодку по ветру.

Поскольку мой план было легче осуществить, мы на нем остановились и, не расставаясь с планширом, повернули лодку под ветер.

Она тут же помчалась вперед с такой скоростью, с какой я больше никогда под парусом не плавал и впредь не собираюсь. Пробежав с милю, она вдруг повернула и накренилась так, что парус наполовину погрузился в воду. Затем она каким то чудом выпрямилась и со всего размаху врезалась в длинную отмель, покрытую вязким илом.

Эта илистая отмель спасла нас. Лодка проложила себе путь в самую ее середину и там застряла. Убедившись, что нас уже не швыряет во все стороны. как поросят в мешке, и что мы снова обрели способность передвигаться по собственной воле, мы бросились к мачте и спустили парус.

Мы были сыты по горло парусным спортом. Зачем хватать через край? Мы боялись, что пресытимся. Мы совершили плавание под парусом, — превосходное, захватывающее, увлекательное плавание, — и пришли к выводу, что теперь для разнообразия следует идти на веслах.

Мы достали весла, и попытались сдвинуть лодку с отмели, при этом сломали одно весло.

Тогда мы стали действовать с величайшей осторожностью, во нам явно подсунули трухлявые весла, и второе сломалось еще быстрее, чем первое, оставив нас совершенно беспомощными.

Впереди нас на добрую сотню ярдов простирался вязкий ил;

позади была вода. Нам оставалось только сидеть и ждать, не явится ли кто нибудь на выручу. В такую погоду мало кому придет охота предпринять прогулку по реке: прошло целых три часа, прежде чем на горизонте появилось человеческое существо. Это был старик рыбак, который, изрядно намучившись, вытащил нас все таки из ила и с позором отбуксировал обратно к пристани.

Чтобы расплатиться за доставку домой, и за четыре с половиной часа пользования лодкой, и за сломанные весла, нам пришлось ухлопать все карманные деньги, собранные за много недель. Недешево обошлось нам плавание! Но зато мы приобрели опыт, а за опыт, как говорится, сколько ни заплати — не переплатишь.

ГЛАВА XVI Рэдинг. — На буксире у парового катера. — Наглость маленьких лодок. — Они не дают прохода паровым катерам. — Джордж и Гаррис опять увиливают от работы. — Весьма банальная история. — Стритли и Горинг.

Часам к одиннадцати мы добрались до Рэдинга. Темза здесь грязна и уныла. Все стараются поскорей миновать эти места. Рэдинг — город старинный и знаменитый: он стоял здесь уже при короле Этельреде, в те незапамятные времена, когда датские военные корабли бросили якоря в бухте Кеннет и датчане выступили из Рэдинга в свой грабительский поход на Уэссекс.

Именно здесь Этельред и брат его Альфред встретили их и разбили;

Альфред при этом сражался, а Этельред молился.

Позднее Рэдинг, по видимому, считался самым удобным пристанищем для лондонцев, когда в Лондоне почему либо становилось неуютно. Как только в Вестминстере появлялась чума, парламент бежал в Рэдинг, а в 1625 году за ним последовал и верховный суд, так что здесь велись все судебные процессы. Пожалуй, время от времени небольшие порции чумы шли Лондону на пользу, так как они разом избавляли его и от законников, и от членов парламента.

Во время борьбы парламента с королем Рэдинг был осажден графом Эссексом, а четверть века спустя принц Оранский разбил там войско короля Джеймса.

В Рэдингском бенедиктинском аббатстве, развалины которого сохранились до наших дней, похоронен его основатель Генрих I;

в том же аббатстве достославный Джон Гонт сочетался браком с леди Бланш.

У Рэдингского шлюза мы повстречали паровой катер, принадлежащий моим друзьям, они взяли нас на буксир и довели почти до самого Стритли. Как приятно идти на буксире у катера!

Я лично считаю, что это куда приятнее, чем грести самому. И было бы еще приятнее, если бы всякие дрянные лодчонки не болтались у нас на пути. Нам приходилось то и дело стопорить машину и травить пар, чтобы не потопить их. Просто безобразие: от этих лодок житья не стало!

Давно пора призвать их к порядку!

И какое к тому же чертовское нахальство! Вы им гудите так, что у вас чуть котел не лопается, а они и в ус не дуют! Будь на то моя воля, я непременно пустил бы несколько посудин ко дну и научил бы их уму разуму.

Повыше Рэдинга Темза снова хорошеет. Возле Тайлхерста ее немного портит железная дорога, но начиная от Мэйплдерхэма и до самого Стритли она просто великолепна. Выше Мэйплдерхэмского шлюза стоит Харвикхаус, где Карл I играл в шары. Окрестности Пенгборна, где находится курьезная крошечная гостиница „Лебедь“, вероятно, так же примелькались завсегдатаям всевозможных художественных выставок, как и обитателям самого Пенгборна.

Чуть пониже пещеры катер моих друзей покинул нас, и тут Гаррис стал лезть из кожи вон, доказывая, что теперь моя очередь грести. Мне его претензия показалась совершенно неосновательной. Еще с утра мы условились, что я должен тащить лодку до места, лежащего на три мили выше Рэдинга. Так вот, мы уже на целых десять миль выше Рэдинга! Ясно, что теперь опять их очередь!

Тем не менее мне не удалось внушить Джорджу и Гаррису надлежащий взгляд на это дело;

поэтому, не тратя понапрасну пороху, я взялся за весла. Но не прошло и минуты, как Джордж увидел какой то черный предмет, плавающий на воде, и направил к нему лодку. Приблизившись, Джордж перегнулся через борт и схватил этот предмет, но тут же смертельно побледнел, вскрикнул и откинулся назад.

Это был труп женщины. Она непринужденно лежала на поверхности воды;

ее лицо было нежно и спокойно. Его нельзя было назвать прекрасным, — это было лицо преждевременно увядшее, изможденное и худое. Но, несмотря на печать нищеты и страданий, оно все же было кротким, милым и на нем застыло то выражение всепоглощающего покоя, которое появляется на лицах больных, когда утихает боль.

К счастью для нас, — ибо у нас не было никакого желания застрять здесь и околачиваться в приемной следователя, — какие то люди на берегу также заметили труп и сняли с нас заботу о нем.

Впоследствии мы узнали историю этой женщины. Как и следовало ожидать, это была старая, как мир, и банальная трагедия. Женщина любила и была обманута — или обманулась.

Как бы там ни было, она согрешила, — кто из нас без греха? Ее родные и друзья, разумеется, сочли себя опозоренными и оскорбленными и захлопнули перед нею двери своих домов.

Покинутая всеми в чужом и враждебном мире, сгибаясь под тяжестью своего позора, она постепенно опускалась все ниже и ниже. В течение некоторого времени она жила на двенадцать шиллингов в нацелю, которые добывала, занимаясь черной работай по двенадцать часов в день;

шесть шиллингов она платила за содержание ребенка, а на остальные кое как поддерживала свое бренное тело.

Но чтобы удержать в бренном теле живую душу, мало шести шиллингов в неделю:

связанные столь непрочными узами, они все время пытаются расстаться. И вот в один прекрасный день женщина, видимо, яснее, чем когда либо, почувствовала всю тяжесть, всю беспросветность своего существования и содрогнулась, увидев призрачную ухмылку смерти.

Она обратилась к друзьям с последним призывом, но голос несчастной парии не проник сквозь каменную стену их добропорядочности. И тогда она отправилась повидать своего ребенка;

она взяла его на руки и целовала, ощущая глухое безнадежное горе, но ничем не выдавая своих чувств, а потом вложила в его ручонку коробку грошовых конфет, ушла, купила на последние деньги билет и поехала в Горинг.

Быть может, с лесистыми берегами и ярко зелеными лугами, раскинувшимися вокруг Горинга, у нее были связаны мучительнейшие воспоминания, но женщины почему то всегда прижимают к сердцу нож, который нанес им рану. А может быть, среди этих горьких воспоминаний сохранилась и светлая память о блаженных часах, проведенных в густой тени могучих деревьев, склоняющих свои ветви до самой земли.

Весь день она бродила по прибрежным лесам, а когда настал вечер и сумерки окутали Темзу своей серой мантией, она простерла руки к молчаливой реке, свидетельнице всех ее радостей и печалей. И древняя река приняла ее в нежные объятия, и приютила ее истомленную голову у себя на груди, и прекратила ее мучения.

Так и осталась она грешницей во всем: грешной была ее жизнь, грешной была и смерть.

Помилуй ее, господи, и всех остальных грешников, если таковые еще водятся...

Горинг на левом берегу и Стритли на правом — чудесные городки, в которых приятно провести несколько дней. До самого Пенгборна эти места полны прелести и манят вас пуститься в плаванье, будь то под парусом среди бела дня или на веслах при лунном свете. Мы собирались дойти в тот день до Уоллингфорда, но река улыбалась так приветливо, что мы не устояли против соблазна немного задержаться;

итак, оставив лодку у моста, мы пошли в Стритли и позавтракали в „Быке“, к вящему удовольствию Монморанси.

Говорят, что холмы на обоих берегах реки некогда соединялись и преграждали ей дорогу и что Темза в те дни оканчивалась здесь, образуя огромное озеро. Я не могу ни опровергнуть, ни доказать эту версию. Я ее просто сообщаю.

Стритли — старинный город, возникший, как и большинство прибрежных городов и деревень, еще во времена бриттов и саксов. Горинг менее привлекателен для путешественников, если, конечно, они располагают свободой выбора. Однако в своем роде и он достаточно красив и к тому же лежит у железной дороги, — немаловажное преимущество на тот случай, если вы собираетесь улизнуть из гостиницы, не заплатив по счету.

ГЛАВА XVII Стирка. — Рыба и рыболовы. — Искусство удить рыбу. — Честный удильщик. — Рыболовная история.

Мы задержались в Стритли на два дня и отдали в стирку свою одежду. Сперва мы попытались сами выстирать ее в реке под руководством Джорджа, но потерпели неудачу.

Неудача — это еще мягко сказано, так как до стирки наша одежда выглядела куда приличнее, чем после. До стирки она была грязная, более того — чрезвычайно грязная. Однако ее еще можно было носить. А вот после стирки... — что уж тут скрывать! После этой стирки Темза от самого Рэдинга и до Хенли стала намного чище, чем была. Мы собрали и размазали по своей одежде всю грязь, накопившуюся в реке между Рэдингом и Хенли.

Прачка в Стритли сказала нам, что она чувствует себя просто обязанной спросить тройную цену за стирку наших вещей. На них, сказала она, было столько грязи, что ее пришлось не отмывать, а выгребать.

Мы безропотно оплатили счет.

Окрестности Стритли и Горинга представляют собою крупный центр рыболовства. Рыбная ловля здесь процветает. Река в этих местах так и кишит щуками, окунями, пескарями, угрями и плотвой;

вы можете сидеть и удить с утра до вечера.

Многие так и делают. Только им никогда ничего не удается поймать. Я еще ни разу не встречал человека, который выудил бы что нибудь из Темзы, — если не считать, конечно, головастиков и дохлых кошек, но это, собственно говоря, уже не относится к рыболовству.

Местный „Спутник рыболова“ даже нс заикается о возможности поймать какую нибудь рыбешку. „Удобное местечко для рыбной ловли“ — вот все сведения, которые можно из него почерпнуть, и я, на основании собственного опыта, могу подтвердить их справедливость.

В целом мире не сыщешь места, где удильщиков было бы больше и они удили бы дольше.

Иные рыболовы являются сюда и удят целый день, а некоторые здесь останавливаются и удят целый месяц. Если хотите, можете тут поселиться и удить целый год, — результат будет тот же.

„Руководство по рыбной ловле на Темзе“ гласит, что „в этих местах ловятся также молодые щуки и окуни“, но тут руководство ошибается. Щуки и окуни в этих местах действительно есть.

Это непреложный факт, отлично мне известный. Они носятся целыми стаями;

когда вы прогуливаетесь по берегу, они наполовину высовываются из воды, глядят на вас и разевают рты в ожидании хлебных крошек. Когда вы купаетесь, они толкутся вокруг, шныряют под ногами и выводят вас из терпения. Но чтобы они „ловились“, — будь то на червяка или еще каким нибудь подобным способом, — нет уж, дудки!

Конечно, рыболов я неважный. В свое время я положил немало трудов, чтобы овладеть этим искусством, и, как мне казалось, добился заметных успехов. Однако знатоки сказали, что настоящего рыболова из меня не выйдет, и посоветовали бросить это дело. Они говорили, что у меня поразительно точный бросок, и за глаза хватит сообразительности, и что я в достаточной степени лодырь от природы. И все же они считали, что я никогда не добьюсь успеха в рыбной ловле. Для этого у меня не хватает воображения.

Они говорили, что я мог бы стать неплохим поэтом, автором бульварных романов, репортером или еще чем нибудь в этом роде;

но для того чтобы занять известное положение среди рыболовов на Темзе, требуется куда больше фантазии, выдумки и изобретательности, чем у меня.

Кое у кого сложилось впечатление, что умения бессовестно и нахально врать вполне достаточно, чтобы стать выдающимся рыболовом;

это роковая ошибка. Простая, бесхитростная выдумка ничего не стоит;

на нее способен любой желторотый юнец. Тщательная разработка деталей, тончайшие штрихи достоверности, убедительность и правдивость, граничащие с педантизмом, — вот признаки, по которым узнают бывалого рыболова.

Предположим, кто нибудь войдет и скажет: „Слушайте, вчера вечером я наловил полторы сотни окуней“, или: „В прошлый понедельник я вытащил пескаря весом в восемнадцать фунтов и длиною в три фута“.

Это бездарно, это не имеет ничего общего с искусством. Это свидетельствует о дерзости — и только.

Нет, уважающий себя рыболов гнушается столь грубой ложью. Его метод заслуживает внимательного изучения.

Он преспокойно входит, не снимая шляпы, выбирает себе кресло поудобнее, набивает трубку и, ни слова не говоря, начинает курить. Снисходительно выслушав похвальбу новичков и дождавшись паузы, он вынимает трубку изо рта, выколачивает золу о каминную решетку и замечает:

— Ладно, о том, что я поймал во вторник вечером, лучше никому и не рассказывать.

— Да почему же? — спрашивают его.

— Да потому, что мне все равно никто не поверит, — спокойно отвечает он без малейшего оттенка горечи в голосе. Потом он вновь набивает трубку и заказывает хозяину тройную порцию шотландского виски со льдом.

После этого наступает молчание;

никто не решается возражать столь почтенному джентльмену. Теперь он может рассказывать, не опасаясь, что его прервут.

— Нет, — задумчиво продолжает он, — я бы и сам не поверил, расскажи мне кто нибудь такую историю, но тем не менее это факт! Я сидел с полудня до вечера и абсолютно ничего не поймал;

полсотни подлещиков и десятка два щучек, разумеется, в счет не идут. Я уже решил, что клев никуда не годится, и хотел бросить, как вдруг чувствую: кто то здорово рванул лесу. Я подумал, что это опять какая нибудь мелочь, и дернул. Пусть меня повесят, если удилище подалось хоть на дюйм! Ушло целых полчаса, — полчаса, сэр! — пока мне удалось справиться с этой рыбиной, и каждую секунду я ожидал, что удилище переломится! Наконец, я вытащил, и как вы думаете, кого? Осетра! Сорокафунтового осетра! Попался на крючок, сэр! Да, сэр, я понимаю ваше удивление!.. Хозяин, еще тройную шотландского, пожалуйста!

И тут он начинает расписывать, как все были поражены, и что сказала его жена, когда он пришел домой, и что подумал об этом Джо Багглз.

Я спросил хозяина одной гостиницы, не приводят ли его порой в ярость все эти рыболовные истории. Он ответил:

— Нет, сэр, теперь уже нет. Поначалу, конечно, у меня от них глаза на лоб лезли... Господи боже, да ведь нам с хозяйкой приходится слушать их с утра до вечера. Ко всему привыкаешь, знаете ли. Ко всему привыкаешь. Знавал я одного юношу. Это был честнейший паренек:

пристрастившись к рыбной ловле, он взял себе за правило никогда не преувеличивать свой улов больше чем на двадцать пять процентов.

— Когда я поймаю сорок штук, — говорил он, — я буду всем рассказывать, что поймал пятьдесят, и так далее. Но сверх того, — говорил он, — я лгать не стану, потому что лгать грешно.

Однако двадцати пяти процентов было явно недостаточно. Ему никак не удавалось держаться в этих пределах. Действительно, самый большой его улов выражался цифрой три, а добавить к трем двадцать пять процентов нет никакой возможности, во всяком случае, когда дело касается рыбы.

Ему пришлось повысить процент до тридцати трех с третью, но и этого не хватало, если удалось поймать только одну или две двадцать. А одна женщина с ребенком, блуждавшая по лабиринту с количество.

В течение двух месяцев он действовал по этой системе, но потом разочаровался и в ней.

Никто не верил, что он преувеличивает улов только в два раза, и его репутация вконец испортилась, поскольку такая умеренность ставила его в невыгодное положение среди других рыболовов. Поймав три маленькие рыбешки и уверяя всех, что поймал шесть, он испытывал жгучую зависть к человеку, который заведомо выловил всего одну, а рассказывал направо и налево, что выудил два десятка.

В конце концов он заключил с самим собою соглашение, которое свято соблюдал;

оно состояло в том что каждая пойманная рыбка считалась за десяток, и еще десяток прибавлялся для почина. Например, если ему не удавалось вообще ничего поймать, он говорил, что выудил десяток. Десяток — это был наименьший улов, возможный при такой системе;

это был ее, так сказать, фундамент. А дальше, если моему пареньку и в самом деле удавалось случайно подцепить одну рыбку, он считал ее за двадцать, две рыбки сходили за тридцать, три — за сорок и так далее.

Система эта была настолько проста и удобна, что пошли разговоры о том, не следует ля принять ее для всей рыболовной братии. Действительно, года два назад Комитет ассоциации рыболовов на Темзе рекомендовал ее повсеместное применение, но старейшие члены ассоциации воспротивились этому. Они сказали, что идея недурна, но множитель следует удвоить и каждую рыбу считать за двадцать.

Если у вас найдется свободный вечерок, советую вам забраться в какую нибудь маленькую прибрежную гостиницу и облюбовать себе местечко в баре. Вы непременно встретите там двух трех закоренелых удильщиков, которые, потягивая пунш, заставят вас проглотить за полчаса такую порцию рыболовных историй, что у вас потом целый месяц будет пучить живот!

На второй день пребывания в Стритли мы с Джорджем и собакой, покинутые на произвол судьбы (Гаррис запропастился неведомо куда;

среди дня он вышел побриться, потом вернулся, потом ровно сорок минут начищал свои башмаки, и больше мы его не видели), так вот, мы с Джорджем и собакой прогулялись вечерком в Уоллингфорд, а на обратном пути забрели в маленькую прибрежную гостиницу, чтобы отдохнуть, закусить и прочее.

Мы вошли в общую комнату и уселись. Там был какой то старик, куривший длинную глиняную трубку, и мы, конечно, начали беседовать.

Он сообщил нам, что сегодня был славный денек, а мы сообщили ему, что вчера был славный денек. а потом мы все трое сообщили друг другу, что, вероятно, и завтра будет славный денек;

Джордж еще сказал, что урожай, кажется, будет отличный.

После этого каким то образом выяснилось, что мы здесь проездом и завтра утром двинемся дальше. Затем беседа прервалась и наступила пауза, во время которой наши глаза рассеянно блуждали по комнате. В конце концов они остановились на пыльном, древнем стеклянном шкафчике, повешенном высоко над каминной полкой. В нем красовалось чучело форели. Эта форель просто загипнотизировала меня: она была чудовищной величины. По совести говоря, я сперва подумал, что это треска.

— А! — сказал джентльмен, проследив направление моего взгляда. — Славная штучка, не правда ли?

— Совершенно необыкновенная, — пробормотал я, а Джордж спросил старика, сколько она, по его мнению, весит.

— Восемнадцать фунтов и шесть унций, — ответил наш приятель, поднимаясь и снимая с вешалки свой плащ. — Да, — продолжал он, — третьего числа будущего месяца стукнет шестнадцать лет с того дня, как я вытащил эту рыбу. Я поймал ее на малька, чуть пониже моста.

Люди рассказали мне, что она завелась у нас в реке, а я и говорю: я должен ее поймать! И поймал ведь! Пожалуй, в наше время не много вы найдете таких крупных форелей. Спокойной ночи, джентльмены, спокойной ночи!

Тут он вышел, и мы остались одни.

После этого мы глаз не могли оторвать от форели. Это была действительно замечательная форель. Мы все еще смотрели на нее, когда у гостиницы остановилась повозка. Спустя некоторое время возчик вошел в комнату с кружкой пива в руке и тоже засмотрелся на рыбу.

— Здоровенная форель, а? — сказал Джордж, обращаясь к нему.

— Что и говорить, сэр, не маленькая, — ответил возчик;

потом он отхлебнул пива и спросил: — Может, вас здесь не было, сэр, когда ее поймали?

— Нет, не было, — сказали мы. — Мы приезжие.

— Ах, вот как, — сказал возчик, — тогда, конечно, это случилось не при вас. Я поймал эту форель лет пять назад.

— Так, значит, это вы ее поймали? — сказал я.

— Да, сэр, — ответил наш общительный собеседник, — я поймал ее как то в пятницу днем, малость пониже шлюза, а лучше сказать, пониже того места, где тогда был шлюз;

и ведь поймал то просто на муху, вот здорово! Я собирался наловить щучек, форель мне и в голову не приходила, будь я проклят, так что, когда я увидел у себя на крючке эту громадину, я, черт побери, чуть не окочурился. Ведь в ней как никак двадцать шесть фунтов! Спокойной ночи, джентльмены, спокойной ночи!

Спустя несколько минут пришел третий посетитель и описал, как он поймал эту форель ранним утром на уклейку. Затем он ушел, а на смену ему явился флегматичный джентльмен средних лет, который с важным видом уселся у окна.

Сперва все молчали. Потом Джордж повернулся к вновь прибывшему и сказал:

— Прошу прощения, сэр, и надеюсь, что вы извините нашу смелость, но мой друг и я совсем чужие в этих местах и были бы весьма признательны, если бы вы рассказали нам, как вам удалось поймать эту форель.

— А кто вам сказал, что эту форель поймал я? — удивился посетитель.

Мы ответили, что никто не говорил, но мы инстинктивно почувствовали, что это дело его рук.

— Вот уж это действительно поразительный случай, — рассмеялся флегматичный джентльмен, — совершенно поразительный, так как вы попали в самую точку! Действительно, ее поймал я. Подумать только! Как вы угадали? Нет, это совершенно поразительно!

Он совсем разошелся и рассказал нам, как потратил полчаса, чтобы вытащить эту форель, и как у него сломалось удилище. Он сообщил нам, что, придя домой, тщательно взвесил ее, и она потянула тридцать четыре фунта.

Потом и он, в свою очередь, ушел, а к нам заглянул хозяин гостиницы. Мы передали ему все варианты рассказа о поимке форели. Он был в полном восторге, и мы хохотали до упаду.

— Выходит, Джим Бейтс, и Джо Магглз, и мистер Джонс, и старина Билли Мондерс уверяли рас, что это они поймали форель? Ха ха ха!.. Вот здорово!.. — потешался наш добрейший хозяин. — Да доведись любому из них поймать такую рыбину, разве он отдал бы ее мне, чтобы украсить мою гостиную? Как бы не так! Ха ха ха!!

И тут он рассказал нам подлинную историю этой форели. Оказывается, поймал ее он сам, много лет тому назад, когда был совсем еще молодым пареньком. Для этого не потребовалось никакого искусства, — ему просто повезло, как везет иной раз мальчугану, который, соблазнившись солнечным днем, убегает из школы, чтобы посидеть на берегу с удочкой, сделанной из обрывка бечевки, привязанного к концу длинного прута.

Он рассказал нам, как притащил эту форель домой, и как она спасла его от заслуженной порки, и как сам учитель признал, что она стоит всех четырех действий арифметики с тройным правилом в придачу.

Тут его зачем то вызвали из комнаты, а мы с Джорджем уставились на необыкновенную рыбу.

Это была воистину поразительная форель. Чем больше мы на нее смотрели, тем больше восхищались.

Джордж был так пленен ею, что взобрался на спинку стула, чтобы получше рассмотреть это чудо.

И вдруг стул пошатнулся;

Джордж, чтобы удержаться, судорожно уцепился за шкафчик с форелью, шкафчик с грохотом полетел на пол, а за ним последовал и Джордж вместе со стулом.

— Рыба цела? — в ужасе вскричал я, бросаясь к нему.

— Надеюсь, что да, — ответил Джордж, осторожно поднимаясь на ноги и осматриваясь.

Но он ошибся. Форель лежала на полу, разбитая на тысячу кусков, — я сказал тысячу, но, возможно, их было только девятьсот. Я не считал.

Нам показалось весьма странным и непонятным, как чучело форели могло разлететься на такие мелкие куски.

Это и впрямь было бы весьма странно и непонятно, будь перед нами действительно чучело.

Но чучела не было.

Форель была гипсовая.

ГЛАВА ХVIII Шлюзы. — Мы с Джорджем фотографируемся. — Уолли.нгфорд. — Дорчестер. — Абингдон. — Отец семейства. — Подходящее местечко, чтобы утопиться. — Трудный участок реки. — Деморализующее влияние речного воздуха.

Рано поутру мы покинули Стритли, прошли на веслах до Калэма, ввели лодку в заводь и, натянув над собой брезент, легли спать.

Река между Стритли и Уоллингфордом не представляет особого интереса. За Кливом тянется длинный, в шесть с половиной миль, плес без единого шлюза. На верхней Темзе, считая от Теддингтона, это, по моему, самый длинный непрерывный плес, и на нем Оксфордский гребной клуб устраивает традиционные состязания восьмерок.

Однако это отсутствие шлюзов, столь удобное для заправских гребцов, весьма огорчает всех, кто путешествует для развлечения.

Я, например, очень люблю шлюзы. Они приятно разнообразят монотонное плавание. Мне нравится сидеть в лодке и медленно подниматься из прохладных глубин к новым горизонтам и новым пейзажам;

или погружаться в бездну и потом следить, как расширяется узкая полоска дневного света между створками мрачных, скрипучих ворот;

и вот вашему взору уже открывается гладь ласково улыбающейся реки, и вы выводите свою лодочку из недолгого плена на приветливый простор Темзы.

Как они живописны, эти шлюзы! Как приятно /Вернее, было приятно. Управление речной охраны стало теперь настоящим агентством по найму идиотов. Большинство новых шлюзовых смотрителей, особенно на оживленных участках реки, — сварливые, раздражительные старикашки, совершенно неподходящие для этой должности. (Прим. автора.)/ перекинуться словечком с пожилым толстяком — смотрителем шлюза, с его веселой женой и ясноглазой дочкой. Здесь всегда можно встретить другие лодки и обменяться сплетнями. Без этих обсаженных цветами шлюзов Темза перестала бы казаться страной чудес.

Разговор о шлюзах напомнил мне катастрофу, которая чуть не случилась со мною и Джорджем однажды прекрасным летним утром у Хэмптон Корта. День был чудесный, шлюз буквально кишел лодками, и, как повелось на Темзе, какой то предприимчивый фотограф нацелился снять нас в тот момент, когда шлюз начнет наполняться.

Я его сперва не заметил и поэтому был весьма удивлен, обнаружив, что Джордж лихорадочно разглаживает брюки, взбивает чуб и залихватски сдвигает шапочку на самый затылок;

потом, скроив снисходительно скорбную мину, принимает изящную позу и пытается куда нибудь спрятать ноги.

Сперва мне пришло в голову, что он заметил какую нибудь знакомую девушку, и я стал оглядываться, чтобы выяснить, кто она. Тут я увидел, что все вокруг меня словно окаменели.

Люди сидели или стояли в таких причудливых и нелепых позах, какие встретишь разве только на картинках, украшающих японские веера. Все девушки улыбались. Ах, как мило они выглядели! А молодые люди хмурились, и лица их выражали строгость и благородство. Тут меня наконец осенило, я все понял и страшно испугался, что не успею приготовиться. Лодка наша была впереди всех, и с моей стороны было бы просто невежливо испортить фотографу снимок.

Я быстро повернулся лицом к аппарату и стал в позу на носу лодки;

с небрежной грацией я опирался на багор, и вся моя фигура дышала силой и ловкостью. Я пригладил волосы, выпустил на лоб вьющуюся прядь и придал лицу выражение томной грусти с легким оттенком цинизма, которое, как я слышал, мне очень идет.

Пока мы так стояли в ожидании решительного момента, сзади раздался чей то голос:

— Эй, вы, посмотрите на свой нос!

Мне нельзя было оглянуться, чтобы выяснить, в чем дело и чей это нос нуждается в осмотре. Я только украдкой взглянул на нос Джорджа. Нос как нос, — во всяком случае, никаких поправимых изъянов я в нем не обнаружил. Тогда я скосил глаза на свой собственный нос, но и он как будто был в порядке.

— Посмотрите же на свой нос, осел вы этакий! — крикнул тот же голос, но уже громче.

Затем другой подхватил:

— Вытаскивайте скорее свой нос, эй, вы, вы, двое с собакой!

Ни я, ни Джордж не решались оглянуться. Фотограф уже взялся рукой за крышечку и приготовился делать снимок. С чего это они так орут? Что там такое с нашими носами? Откуда и зачем их вытаскивать?

Но тут завопил уже весь шлюз, и чей то могучий бас проревел:

— Посмотрите же на свою лодку, сэр! Вы, вы, в черно красной шапке! Пошевеливайтесь, не то на снимке выйдут ваши трупы!

Тут мы оглянулись и увидели, что нос нашей лодки застрял между брусьями стенки шлюза, а вода прибывает, и лодка все наклоняется вперед. Еще секунда — и мы перевернемся. С быстротой молнии мы схватили по веслу и сильным ударом оттолкнулись от стенки;

лодка освободилась, а мы полетели вверх тормашками.

Нет, мы не стали украшением этой фотографии, — ни я, ни Джордж. Как и следовало ожидать при нашей незадачливости, фотограф пустил в ход свою чертову машину как раз в тот момент, когда мы лежали на дне лодки, отчаянно болтая ногами в воздухе, а на наших физиономиях было написано: „Где мы? Что случилось?“ Разумеется, наши четыре ноги расположились в центре снимка. Они почти начисто заслонили все остальное. Они заняли весь передний план. За ними виднелись смутные очертания других лодок и какие то клочки окружающего пейзажа, но все это выглядело таким жалким и незначительным в сравнении с нашими ногами, что пассажиры других лодок устыдились собственного ничтожества и не стали заказывать карточки.

Владелец одного катера, заказавший было полдюжины снимков, отменил свой заказ, как только увидел негатив. Он соглашался взять их, если кто нибудь найдет там его яхту. Но это никому не удалось;

яхта скрывалась где то за правой ногой Джорджа.

Вообще это была пренеприятная история. Фотограф считал, что мы с Джорджем должны взять по дюжине карточек каждый, поскольку мы заняли девять десятых площади снимка.

Однако мы отказались. Мы заявили, что не прочь сниматься во весь рост, но, во всяком случае, не вверх ногами.

Уоллингфорд, лежащий шестью милями выше Стритли, — старинный городок, сыгравший немалую роль в истории Англии. Сперва это был жалкий, примитивный, сооруженный из глины поселок, основанный бриттами, которые жили здесь до тех пор, пока римские легионеры не прогнали их и не заменили окружавшие его глинобитные стены мощными укреплениями, развалины которых до сих пор противостоят натиску Времени — так прочно умели строить каменщики тех древних времен.

Но, не оправившись со стенами римских крепостей, Время обратило в прах самих римлян, и в последующие годы до прихода норманнов эти места были ареной сражений между свирепыми саксами и дюжими датчанами.

Укрепленный и обнесенный стенами город простоял до самой Парламентской войны, когда Фэрфакс подверг его долгой и жестокой осаде. В конце концов город пал и его стены были сровнены с землей.

Между Уоллингфордом и Дорчестером берега Темзы становятся более холмистыми, разнообразными и живописными. Дорчестер стоит в полумиле от реки. На маленькой лодке до него можно добраться по мелководью;

однако лучше всего пристать к берегу у Дэйского шлюза и пройти к городу лугами. Дорчестер — очаровательный, мирный, старинный городок, сладко дремлющий среди тишины и безмолвия.

Как и Уоллингфорд, он существовал уже во времена бриттов;

он назывался тогда Caer Doren, „город на воде“. Позднее здесь был огромный римский лагерь, окруженный укреплениями, от которых в наши дни остались только невысокие пологие холмы. При саксах Дорчестер был столицей Уэссекса. Когда то этот древний город был богат и силен, а теперь, оставшись в стороне от шумного света, он тихонько дремлет и клюет носом.

Клифтон Хэмпден — прелестная деревушка, старинная, мирная, утопающая в цветах;

окрестности ее живописны и разнообразны. Если вам доведется заночевать в Клифтоне, остановитесь лучше всего в „Ячменной скирде“. Это, безусловно, самая старинная и самая занятная гостиница на Темзе. Она стоит справа от моста, довольно далеко от деревни. Покатая соломенная кровля и решетчатые окна придают ей почти сказочный вид, а когда попадаешь внутрь, то и вовсе начинаешь чувствовать себя „в некотором царстве, в некотором государстве“.

Для героини современного романа подобная гостиница едва ли была бы подходящим убежищем. Героиня современного романа, как правило, обладает „божественно статной фигурой“ и ежеминутно „выпрямляется во весь рост“. В „Ячменной скирде“ она при этом всякий раз стукалась бы головой о потолочные балки.

Для пьяниц эта гостиница тоже не подходит. Здесь такая уйма всяких ступенек в самых неожиданных местах, — то вверх, при входе в одну комнату, то вниз, при входе в другую, — что пьяному нечего и думать благополучно разыскать свою спальню и добраться до кровати.

Наутро мы встали рано, так как хотели к полудню попасть в Оксфорд. Просто удивительно, как рано встаешь, когда ночуешь на открытом воздухе! Если спишь не на перине, а на дне лодки, завернувшись в плед и сунув под голову саквояж вместо подушки, то как то нет охоты выкраивать „еще хоть пять минуток“. Поэтому к половине девятого мы не только покончили с завтраком, но даже успели пройти через Клифтонский шлюз.

От Клифтона до Калэма тянутся плоские, унылые, однообразные берега, но за Калэмским шлюзом — это самый холодный и глубокий шлюз на Темзе — местность становится привлекательнее.

Абингдон стоит у самой реки. Это типичный провинциальный городок, спокойный, чистенький, чрезвычайно респектабельный и невыносимо скучный. Он считает себя старинным и гордится этим, но едва ли ему сравниться с Уоллингфордом и Дорчестером. Когда то в нем было знаменитое аббатство;

теперь оно разрушено, и его полуразвалившиеся, некогда освященные стены служат в наши дни приютом для пивоварни. В Абингдонской церкви св.

Николая стоит памятник Джону Блейкуоллу и его жене Джейн, которые после долгого и счастливого супружества скончались в один и тот же день, 21 августа 1625 года. В церкви св.

Елены вы найдете записи о мистере У. Ли, который умер в 1637 году после того, как „произвел на свет силою чресл своих две сотни потомков без трех“. Если вы дадите себе труд подсчитать, то обнаружите, что семейство мистера Ли состояло из ста девяноста семи человек. Мистер Ли пять раз избирался мэром Абингдона и был, без сомнения, благодетелем своих сограждан.

Поскольку, однако, наш девятнадцатый век страдает от перенаселенности, я надеюсь, что таких людей, как мистер Ли, осталось немного.

Между Абингдоном и Ньюнэм Кортни река прелестна. В ньюнэмском парке стоит побывать. Он открыт для осмотра по вторникам и четвергам. Во дворце собраны богатые коллекции картин и редкостей, да и сам парк очень красив.

Омут у Сэндфордской запруды, сразу же за шлюзом, — настоящая находка для всякого, кто ищет подходящего местечка, чтобы утопиться. Здесь необычайно сильное подводное течение: стоит лишь вам туда попасть — и дело в шляпе. Тут установлен обелиск, отмечающий место, где уже утонули двое купальщиков. Ступеньки этого обелиска служат трамплином для молодых людей, желающих на собственном опыте убедиться в том, что здесь и в самом деле опасно.

За милю до Оксфорда лежит Иффлийский шлюз с „Мельницей“;

для художников, помешанных на речных пейзажах, это излюбленный сюжет. Кстати сказать, после их картин настоящий шлюз вызывает некоторое разочарование. Вообще, я заметил, что почти все вещи в этом мире выглядят на картинах куда лучше, чем в действительности.

Около половины первого мы прошли Иффлийский шлюз, привели лодку в порядок, сделали приготовления к высадке и двинулись на приступ последней мили.

Я не знаю на Темзе более трудного участка, чем эта миля между Иффли и Оксфордом.

Чтобы ориентироваться в этих местах, нужно здесь родиться.

Я плавал тут множество раз, но освоиться мне так и не удалось. Человек, способный безошибочно пройти по фарватеру от Оксфорда до Иффли, сумел бы, вероятно, ужиться под одной крышей с женой, тещей, старшей сестрой и старой служанкой, которая нянчила его в младенческие годы.

Сперва течение тащит вас к правому берегу, потом к левому, потом оно выносит вас на середину, заставляет сделать три полных оборота вокруг собственной оси, потом несет обратно и кончает, как правило, попыткой расплющить вас в лепешку о какую нибудь баржу.

Все это послужило причиной того, что на протяжении последней мили мы то и дело становились поперек дороги другим лодкам, и они нам;

а это, в свою очередь, послужило причиной того, что обе стороны проявили повышенную склонность к бранным выражениям.

Не знаю, чем это объяснить, но на реке все необыкновенно раздражительны. Пустяковые неудачи, которые на суше проходят почти незамеченными, приводят вас в бешенство, если они случаются на воде. Когда Гаррис и Джордж разыгрывают из себя ослов на суше, я снисходительно посмеиваюсь;

но когда они ведут себя, как болваны, на реке — я пускаю в ход такие ругательства, что кровь стынет в жилах. Когда другая лодка лезет прямо наперерез моей, я испытываю непреодолимое желание схватить весло и перебить сидящих в ней — всех до единого.

Люди, обладающие на суше мягким и кротким характером, становятся грубыми и кровожадными, как только попадают в лодку. Однажды мне довелось совершить небольшое плавание с молодой леди. В обычной жизни она была на редкость милым и нежным созданием, но слушать, как она выражается на реке, было просто страшно.

— Эй, будь ты проклят! — кричала она, когда на пути попадался какой нибудь незадачливый гребец. — Куда прешь! Не видишь, что ли?

А если парус не устанавливался в нужное положение, она хватала его, грубо дергала и приговаривала:

— Ах ты, паршивец!

И тем не менее, как я уже говорил, на берегу он была очень любезна и приветлива.

Речной воздух, несомненно, оказывает деморализующее влияние на человеческий характер. Вероятно, этим и объясняется, что даже грузчики с баржей иной раз грубят друг другу и загибают словечки, которых в спокойные минуты сами же, без сомнения, стыдятся.

ГЛАВА XIX Оксфорд. — Рай в представлении Монморанси. — Лодка, нанятая в верховьях Темы, ее прелести и преимущества. — „Гордость Темзы“. — Погода портится. — Темза при различной погоде. — Вечерок не из веселых. — Тоска по невозможному. — Завязывается веселая беседа. — Джордж играет на банджо. — Траурная мелодия. — Еще один дождливый день. — Бегство. — Скромный ужин и тост.

В Оксфорде мы провели два очень приятных дня. Оксфорд переполнен собаками.

Монморанси отметил первый день одиннадцатью драками, второй — четырнадцатью и, по видимому, решил, что попал прямо в рай.

Среди людей, от природы слишком слабых (или слишком ленивых), чтобы находить удовольствие в гребле против течения, распространен обычай нанимать в Оксфорде лодку и спускаться по течению Темзы. Однако люди энергичные, конечно, предпочитают подниматься вверх по реке. Не дело — плыть всегда по течению. Чувствуешь громадное удовлетворение, когда напрягаешь мышцы, борешься с рекой и наперекор ей прокладываешь себе путь вперед.

По крайней мере у меня возникает именно такое чувство — в особенности, когда я сижу за рулем, а Гаррис и Джордж гребут.

Всем, кто решит избрать Оксфорд отправной точкой своего путешествия, я рекомендую запастись собственной лодкой, — если только нет возможности запастись чужой, без риска попасться. Лодки, которые можно получить напрокат в верхнем течении Темзы, повыше Марло, в общем, превосходны. Они почти не протекают и, если соблюдать осторожность, лишь в редких случаях идут ко дну или распадаются на составные части. В них есть места для сидения и все — или почти все — необходимое, чтобы грести и править.

Но красотой они не блещут. В лодке, которую вы возьмете напрокат на Темзе повыше Mapло, вам не удастся пофорсить и пустить кому нибудь пыль в глаза. Она быстро положит конец подобным затеям своих пассажиров. Это ее главное, можно даже сказать — единственное достоинство.

Временный владелец наемной лодки склонен к скромности и уединению. Он любит держаться в тени деревьев и путешествует большей частью либо рано утром, либо поздно вечером, когда река пустынна и на него некому глазеть.

Завидев издали знакомого, он вылезает на берег и прячется за дерево.

Однажды летом я принимал участие в прогулке, для которой наша компания наняла на несколько дней лодку в верховьях Темзы. Никто из нас до тех пор не видел наемной лодки, а когда мы ее увидела, то никак не могли догадаться, что это за предмет.

Мы заказали по почте четырехвесельный скиф. Когда мы явились на пристань с чемоданами в руках и назвали себя, лодочник сказал:

— Как же, как же, вы заказали четырехвесельный скиф. Все в порядке. Джим, притащи ка сюда „Гордость Темзы“!

Мальчик ушел и через пять минут вернулся, с трудом волоча за собой деревянную колоду доисторического происхождения, которую, судя по всему, недавно выкопали из под земли, и к тому же выкопали так небрежно, что без всякой необходимости нанесли ей тяжкие повреждения.

Лично я с первого взгляда на этот предмет решил, что передо мной какая то реликвия эпохи Древнего Рима;

какая именно, я затруднялся определить, но полагал, что скорее всего гроб.

Такое предположение казалось мне весьма правдоподобным, поскольку верховья Темзы изобилуют римскими древностями. Однако один из нас, серьезный юноша, смысливший кое что в геологии, поднял на смех мою римскую теорию и объявил, что любой маломальски мыслящий человек (категория, к которой он при всем желании причислить меня не может) сразу же узнает в найденном мальчишкой предмете окаменелый скелет кита. И он указал нам на ряд признаков, свидетельствовавших о том, что этот кит увидел свет в доледниковый период.

Чтобы покончить с этой дискуссией, мы обратились к мальчишке. Мы заклинали его откинуть страх и сказать нам, положа руку на сердце, что это такое: окаменелый скелет допотопного кита или древнеримский гроб?

Мальчик сказал, что это — „Гордость Темзы“. Сперва мы нашли его ответ чрезвычайно остроумным и кто то даже дал ему два пенса за находчивость, но когда он стал настаивать, мы решили, что шутка переходит границы, и разозлились.

— Ну, хватит, хватит, милейший! — оборвал его наш капитан. — Нечего дурака валять!

Тащи это корыто обратно к мамаше, а нам давай лодку.

Тогда к нам опять вышел хозяин и заверил нас словом делового человека, что эта штука — действительно лодка, и не просто лодка, а тот самый „четырехвесельный скиф“, на котором нам предстоит спуститься по течению Темзы.

Мы, конечно, здорово разворчались. Мы считали, что он мог бы по крайней мере побелить ее или осмолить, — в общем, хоть что нибудь сделать, чтобы ее можно было отличить от обломка кораблекрушения. Но он не видел в ней никаких недостатков.

Он даже обиделся на наши замечания. Он сказал, что выбрал для нас лучшую лодку на всей пристани и что это просто черная неблагодарность с нашей стороны.

Он сказал, что „Гордость Темзы“ в том виде, в каком она здесь стоит (надо бы сказать не „стоит“, а „рассыпается“), служит верой и правдой целых сорок лет только на его памяти, и никто никогда на нее не жаловался, и он никак не поймет, что это на нас нашло.

Мы воздержались от дальнейших пререканий.

Мы связали веревочками части этой, с позволения сказать, лодки, оклеили самые неприглядные места кусками обоев, помолились богу и вступили на борт.

За шестидневное пользование этой посудиной с нас содрали тридцать пять шиллингов;

на любой распродаже обломков, выкидываемых волнами на берег, мы могли бы приобрести такую же рухлядь за четыре шиллинга и шесть пенсов.

На третий день пребывания в Оксфорде погода испортилась. (Простите! Я возвращаюсь к рассказу о нашем теперешнем путешествии.) Мы пустились в обратный путь под мерно моросящим дождем.

Река — в дни, когда сверкает солнце, пляшет на веселых волнах, бродит по лесам и рощам, золотит вершины буков, гонит тень из под деревьев, блещет на колесах мельниц, шлет купавам поцелуи, прыгает с плотины в воду, серебрит мосты и стены, озаряет все селенья, радует луга и пашни, оплетает сетью ивы, отдыхает в каждой бухте, уплывает с каждой лодкой, наполняет мир сияньем, — в дни такие наша Темза — полный золота поток.

Но река — в ненастье, в холод, когда волны грязно буры, дождик в них роняет слезы, шепчет жалобно, по вдовьи, а вокруг стоят деревья в бледных саванах тумана, в чем то молча упрекают, словно призраки немые, призраки с печальным взором, призраки друзей забытых, — неживая, теневая, скорби полная река.

Солнечный свет — это горячая кровь природы. Какими тусклыми, какими безжизненными глазами смотрит на нас мать земля, когда солнечный свет гаснет и покидает ее! Нам тогда тоскливо с нею: она словно не узнает и не любит нас. Она подобна женщине, потерявшей любимого мужа: дети трогают ее за руки, заглядывают ей в глаза, но не могут добиться от нее даже подобия улыбки!

Целый день мы гребли под дождем — что за унылое занятие! Сперва мы делали вид, что страшно довольны. Мы говорили, что любим разнообразие и что нам интересно познакомиться с Темзой во всех ее обличьях. Мы говорили, что совсем не рассчитывали на неизменно ясную погоду, да и не желали ее. Мы уверяли друг друга, что природа прекрасна и в слезах.

Первые несколько часов мы с Гаррисом были просто в восторге от этой погоды. Мы даже затянули песню о прелестях цыганской жизни, открытой солнцу, и грозам, и ветру, и еще о том, как цыган радуется дождю, как наслаждается им и как смеется над всеми, кто не любит дождя.

Джордж веселился не так бурно и не расставался с зонтиком.

Перед завтраком мы натянули брезент, оставив открытым лишь маленький кусочек на носу, чтобы можно было орудовать веслом и обозревать окрестности;

так мы и плыли до самого вечера. За день мы прошли девять миль и остановились на ночлег немного ниже Дэйского шлюза.

Врожденная порядочность не позволяет мне утверждать, что мы провели веселый вечер.

Дождь лил с невозмутимым упорством. Все наши вещи отсырели и липли к рукам. Ужин оставлял желать лучшего. Когда не чувствуешь голода, холодный пирог с телятиной как то не лезет в глотку. Мне хотелось отбивной и сардин, Гаррис вслух мечтал о рыбе под белым соусом;

он отдал остатки своего пирога Монморанси, который от них отказался и, явно оскорбленный таким угощением, перешел на другой конец лодки, где и уселся в полном одиночестве.

Джордж потребовал, чтобы мы прекратили эти разговоры, иначе он подавится холодной отварной говядиной, к которой не было даже горчицы.

После ужина мы вытащили карты и стали играть по маленькой. Мы играли добрых полтора часа, после чего выяснилось, что Джордж выиграл четыре пенса — Джорджу всегда везет в картах, — а я и Гаррис проиграли ровно по два пенса.

Тогда мы решили прекратить это азартное занятие. Гаррис сказал, что оно слишком возбуждающе действует на нервную систему, если хватить через край. Джордж предложил было продолжать, чтобы мы могли отыграться, но я и Гаррис не пожелали вступать в единоборство с судьбой.

После этого мы приготовили себе пунш, уселись в кружок и принялись болтать. Джордж рассказал нам об одном своем знакомом, который два года назад поднимался вверх по Темзе, и однажды — погода была точь в точь, как сейчас, — провел ночь в сырой лодке, и схватил ревматизм, и ничто уже не могло его спасти, и десять дней спустя он умер в страшных мучениях.

Джордж сказал, что его знакомый был совсем молодым человеком, и как раз собирался жениться, и что вообще нельзя себе представить ничего более трагического, чем этот случай.

Тут Гаррис вспомнил одного своего приятеля, который служил в волонтерах, и однажды в Олдершоте провел ночь в сырой палатке — „погода была точь в точь, как сейчас“, — сказал Гаррис, — и утром проснулся калекой на всю жизнь. Гаррис сказал, что, когда мы вернемся в город, он познакомит нас с этим приятелем: у нас обольются кровью сердца при одном взгляде на несчастного.

Сразу же, само собой разумеется, завязалась увлекательная беседа о прострелах, лихорадках, простудах, бронхитах и воспалениях легких, и Гаррис сказал, что если бы кто нибудь из нас вдруг серьезно заболел, это было бы просто ужасно, так как поблизости нет ни одного врача.

Подобные разговоры, по видимому, неизбежно влекут за собой жажду развлечений, и вот, в минуту слабости, я предложил Джорджу вытащить банджо и попытаться исполнить какую нибудь песенку повеселее.

Должен заметить, что Джорджа не пришлось упрашивать. Он не стал лепетать всякий вздор о том, что оставил банджо дома и тому подобное. Он тотчас же выудил откуда то свой инструмент и заиграл „Волшебные черные очи“.

До этого вечера я всегда считал мотив „Волшебных черных очей“ довольно таки банальным. Однако Джордж сумел вложить в него столько меланхолических чувств, что я был просто потрясен.

Чем дольше слушали мы с Гаррисом эти траурные звуки, тем сильнее мучило нас желание броситься друг другу в объятия и зарыдать;

нечеловеческим усилием воли мы подавили подступающие к глазам слезы и в молчании слушали душераздирающую мелодию.

Когда дело дошло до припева, мы даже сделали отчаянную попытку развеселиться. Мы снова наполнили стаканы и хором затянули следующие слова, причем Гаррис запевал дрожащим от волнения голосом, а я и Джордж вторили ему:

Волшебные черные очи, Я вами сражен наповал!

За что вы меня погубили, За что я так долго...

Тут мы не выдержали. Непередаваемая экспрессия, с которой Джордж, проаккомпанировал словам „за что“, окончательно сломила наш и без того уже угнетенный дух. Гаррис рыдал, как ребенок, а собака так выла, что я стал бояться, как бы это не кончилось разрывом сердца или вывихом челюстей.

Джордж хотел исполнить еще один куплет. Он считал, что когда он лучше овладеет мелодией и сможет вложить в исполнение больше непринужденности, она будет звучать не так печально. Однако мы большинством голосов отклонили этот эксперимент.

Делать было больше нечего, и мы легли спать, то есть разделись и начали ворочаться на дне лодки. Часа через три мы кое как забылись беспокоимым сном, а в пять утра уже поднялись и позавтракали.

Второй день был как две капли воды похож на первый. Дождь не прекращался ни на минуту, а мы, закутавшись в непромокаемые плащи, сидели под брезентом и медленно плыли по течению.

Один из нас — не помню, кто именно, но, кажется, это был я — сделал утром робкую попытку снова понести вчерашнюю цыганскую чепуху насчет того, что вот, мол, мы дети Природы и любители слякоти. Все было напрасно. Песенка:

Льет дождь — ну что ж, и пусть! — с такой мучительной очевидностью выражала наши чувства, что распевать ее тоже не имело смысла.

В одном пункте мы были единодушны: будь что будет, но мы доведем это дело до конца, каков бы он ни был. Мы собирались две недели наслаждаться плаванием по реке, и мы будем две недели наслаждаться плаванием по реке. Пусть мы при этом погибнем, — что ж, тем хуже для наших друзей и родственников! Тут уж ничего не поделаешь! Мы чувствовали, что при нашем климате спасовать перед погодой значило бы создать опаснейший прецедент.

— Осталось всего два дня, — сказал Гаррис, — а мы молоды и сильны. В конце концов, быть может, мы еще останемся в живых.

Часов, около четырех мы приступили к обсуждению планов ка вечер. В тот момент мы находились немного ниже Горинга и намеревались добраться до Пенгборна и там заночевать.

— Еще один приятный вечерок! — проворчал Джордж.

Мы сидели в глубоком раздумье. В Пенгборне мы будем, вероятно, к пяти. С обедом можно управиться, скажем, к половине седьмого. Дальнейшее времяпрепровождение рисовалось нам в виде следующей альтернативы: либо гулять по городку под проливным дождем, пока не придет время отправляться ко сну, либо сидеть в унылом, полутемном баре и изучать календарь.

— Уф, пожалуй, даже в „Альгамбре“ было бы веселее! — сказал Джордж, высовывая на секунду нос из под брезента и оглядывая небо.

— А потом мы поужинали бы у *** / Превосходный, но мало кому известный ресторанчик неподалеку от ***, где можно получить несравненные по изысканности и дешевизне легкие обеды и ужины во французском вкусе, а также бутылку отменного вина за три с половиной шиллинга. Впрочем, я не такой идиот, чтобы рекламировать это местечко. (Прим. автора.)/, — машинально добавил я.

— Да, прямо таки чертовски досадно, что мы решили не расставаться с лодкой, — ответил Гаррис, после чего воцарилось молчание.

— Если бы мы не решили обречь себя на верную смерть в этой проклятой гнусной посудине, — заметил Джордж, с нескрываемой ненавистью оглядывая лодку, — стоило бы, пожалуй, вспомнить, что, насколько мне известно, поезд из Пэнгборна отходит в начале шестого.

Мы попали бы в Лондон как раз вовремя, чтобы наскоро перекусить, а потом отправиться в заведение, о котором ты говоришь.

Ему никто не ответил. Мы поглядели друг на друга, и, казалось, каждый прочел на лицах остальных свои собственные низменные и грешные мысли. Ни слова не говоря, мы вытащили и уложили наш кожаный саквояж. Мы посмотрели на реку: в одну сторону и в другую сторону.

Кругом — ни души.

Двадцать минут спустя трое мужчин в сопровождении сконфуженного пса, крадучись, пробирались от лодочной пристани у гостиницы „Лебедь“ к станции железной дороги.

Одежда путников не отличалась ни чистотой, ни элегантностью: черные кожаные башмаки — грязные;

спортивные костюмы — чрезвычайно грязные;

коричневые фетровые шляпы — измятые;

плащи — насквозь промокшие;

зонтики.

Лодочника в Пэнгборне мы попросту обманули (у нас не хватало духу сознаться, что мы решили сбежать от дождя). Лодку со всем содержимым мы оставили на его попечение и велели приготовить ее для нас к девяти часам утра. Если же, сказали мы, какие нибудь непредвиденные обстоятельства задержат нас, то мы дадим ему знать.

В семь часов мы прибыли на Пэддингтонский вокзал и прямо кинулись в вышеупомянутый ресторан;

слегка перекусив, мы поручили хозяину присмотреть за Монморанси (а также, за ужином, который следовало приготовить к половине одиннадцатого) и направили свои стопы к Лейстер скверу.

В „Альгамбре“ мы стали центром всеобщего внимания. В кассе нам сердито сказали, что мы опоздали на полчаса и что для артистов существует служебный вход с Касл стрит. Нам стоило немалых трудов убедить кассира, что мы вовсе не „всемирно известные акробаты с Гималайских гор“, после чего он получил с нас деньги и позволил войти.

Внутри нас ожидал еще больший успех. Люди не могли оторвать восхищенных взоров от наших благородных бронзовых физиономий и живописных костюмов. Мы произвели сенсацию.

Это был настоящий триумф!

После первого балетного номера мы удалились и вернулись в ресторан, где нас уже ожидал ужин.

Должен признаться, я получил удовольствие от этого ужина. Целых десять дней мы пробавлялись, в общем, только холодным мясом, кексами и хлебом с вареньем. Пища, что и говорить, простая и питательная, но не слишком богатая острыми ощущениями. Поэтому аромат бургундского, и запах французских соусов, и аппетитные хлебцы, и чистые салфетки, как долгожданные гости, возникли в дверях наших душ.

Сперва мы жадно ели и пили в полном молчании, выпрямившись и крепко ухватив ножи и вилки, но время шло, и вот мы откинулись на спинки стульев, и стали ленивее двигать челюстями, и уронили на пол салфетки, — а потом вытянули ноги под столом, обвели критическим взором закопченный потолок, которого вначале не заметили, отставили подальше бокалы и преисполнились доброты, глубокомыслия и всепрощения.

Гаррис, сидевший у окна, отдернул штору и посмотрел на улицу.

Влажно поблескивала мокрая мостовая, тусклые фонари мигали при каждом порыве ветра, струи дождя яростно хлестали по лужам, и целые потоки низвергались на тротуар из водосточных желобов. Редкие прохожие, насквозь вымокшие, бежали рысью, сгорбившись под зонтиками, с которых вода лила в три ручья;

женщины высоко подбирали юбки.

— Что ж, — сказал Гаррис, протягивая руку к бокалу, — путешествие было на славу;

я от души благодарен старушке Темзе. А все же мне кажется, что наш последний поступок — когда мы дали тягу — был мудрый поступок. Итак, за здоровье Троих, благополучно выбравшихся из лодки!

И Монморанси, стоя на задних лапах перед окном и глядя в темноту, одобрительно тявкнул, присоединяясь к нашему тосту.

Pages:     | 1 | 2 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.