WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Вячеславъ Ивановъ.

НАШЪ ЯЗЫКЪ.

«Духовно существуетъ Россія... Она задумана въ мысли Божіей. Разрушить за мыселъ Божій не въ силахъ злой человческій произволъ». Такъ писалъ недавно одинъ изъ тхъ патріотовъ, коихъ, очевидно, только вра въ хитонъ цльный, одно тканый, о которомъ можно метать жребій, но котораго подлить нельзя, спасаетъ отъ отчаянія при вид раздранной ризы отечества... Нарочито свидтельствуетъ о правд выше приведенныхъ словъ нашъ языкъ.

І.

Языкъ, по глубокомысленному воззрнію Вильгельма Гумбольдта1, сть одно временно дло и дйственная сила ( и );

соборная среда, совокупно всми непрестанно творимая и вмст предваряющая и обусловливающая всякое творческое дйствіе въ самой колыбели его замысла;

антиномическое совмщеніе необходимости и свободы, божественнаго и человческаго;

созданіе духа народна го и Божій народу даръ. Языкъ, по Гумбольдту, — даръ, доставшійся народу какъ жребій, какъ нкое предназначеніе его грядущаго духовнаго бытія.

Великъ и прекрасенъ даръ, уготованный Провидніемъ народу нашему въ его язык. Достойны удивленія богатство этого языка, его гибкость, величавость, бла гозвучіе, ergo звуковая и ритмическая пластика, его прямая, многовмстительная, мткая, мощная краткость и художественная выразительность, его свобода въ соче таніи и расположеніи словъ, его многострунность въ лад и стро рчи, отража ющей неуловимые оттнки душевности. Не мене, чмъ формы цлостнаго орга низма, достойны удивленія ткани, его образующія, — присущія самому словесному составу свойства и особенности, каковы: стройность и выпуклость морфологическа го сложенія, прозрачность первозданныхъ корней, обиліе и тонкость суффиксовъ и приставокъ, древнее роскошество флексій, различіе видовъ глагола, невдомая дру гимъ живымъ языкамъ энергія глагольнаго аориста.

Но всего этого мало! Языкъ, стяжавшій столь благодатный удлъ при самомъ рожденіи, былъ вторично облагодатствованъ въ своемъ младенчеств таинствен нымъ крещеніемъ въ животворящихъ струяхъ языка церковно-славянскаго. Он час тично претворили его плоть и духотворно преобразили его душу, его «внутреннюю форму». И вотъ, онъ уже не просто даръ Божій намъ, но какъ бы даръ Божій сугубо и вдвойн, — преисполненный и пріумноженный. Церковно-славянская рчь ста ла подъ перстами боговдохновенныхъ ваятелей души славянской, свв. Кирилла и Меодія, живымъ слпкомъ «божественной эллинской рчи», образъ и подобіе ко торой вндрили въ свое изваяніе приснопамятные Просвтители.

Воистину еургическимъ представляется ихъ непостижимое дло, ибо видимъ на немъ, какъ сама стихія славянскаго слова самопроизвольно и любовно раскрыва лась навстрчу оплодотворяющему ее наитію, свободно поддавалась налагаемымъ на нее высшимъ и духовнйшимъ формамъ, отклоняя нкоторыя изъ нихъ какъ себ Гумбольдтъ Вильгельмъ (1767—1835) — нмецкій философъ, языковдъ, государственный дятель.

© Статья въ книг: «Изъ глубины. Сборникъ статей о русской революціи» (1918 г.) © «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. Мюнхен. hp://imwerden.de чуждыя и порождая взамнъ изъ себя самой требуемыя соотвтствія, не утрачивая ни своей лексической чистоты, ни самородныхъ особенностей своего изначальнаго склада, но обртая въ счастливомъ и благословенномъ брак съ эллинскимъ словомъ свое внутреннее свершеніе и полноту жизненныхъ силъ вмст съ даромъ истори ческаго духовнаго чадородія.

ІІ.

Вслдствіе ранняго усвоенія многочисленныхъ вліяній и отложеній церков но-славянской рчи, нашъ языкъ является нын единственнымъ изъ новыхъ язы ковъ по глубин напечатлнія въ его самостоятельной и безпримсной пламенной стихіи — духа, образа, строя словесъ эллинскихъ, эллинской «грамоты». Черезъ него невидимо сопричастны мы самой древности: не запредльна и внположна наше му народному генію, но внутренне соприродна ему мысль и красота эллинскія;

уже не варвары мы, поскольку владемъ собственнымъ словомъ и въ немъ преемствомъ православнаго преданія, оно же для насъ — преданіе эллинства.

И какъ преизбыточно многообразенъ всеобъемлющій, «икуменическій», «каолическій» языкъ эллинства, такъ же вселенскимъ и всечеловческимъ въ дух становится и нашъ языкъ, такъ же пріобртаетъ онъ способность сочетать ясность съ глубиной, предметную осязательность съ тончайшею, выспреннйшею духовнос тью — И здраво мыслить о земл, Въ мистической купаясь мгл... Такому языку естественно было какъ бы выступать изъ своихъ широкихъ, прав да, но все же исторически замкнутыхъ береговъ, въ смутномъ исканіи всемірнаго простора. Въ немъ заложена была распространительная и собирательная воля;

онъ былъ знаменованъ знакомъ сверхнаціональнаго, синтетическаго, всеобъединяющаго назначенія. Ничто славянское ему не чуждо: онъ положенъ среди языковъ славянс кихъ какъ нкое средоточное вмстилище, открытое всему, что составляетъ родовое наслдіе великаго племени.

Съ такимъ языкомъ легко и самопроизвольно росла русская держава, отмчая постепенно достигаемую ею мру своего органическаго роста возженіемъ на окраи нахъ царства символическихъ храмовыхъ созвздій. Съ такимъ языкомъ народъ нашъ не могъ не исполниться врою въ ожидающее его религіозное вселенское дло.

Какъ Шопенгауэру казалось, что истинный стихъ отъ вка предопредленъ и зачатъ въ стихіи языка, такъ — мнится — искони посяны въ ней и всякое геніальное умозрніе, отличительное для характера націи, и всякая имющая процвсти въ ней святость. И Пушкинъ, и св. Сергій Радонежскій обртаютъ не только формы свое го внутренняго опыта, но и первые тайные позывы къ предстоящему имъ подвигу подъ живымъ увемъ родного «словеснаго древа», питающаго свои корни въ Мате ри-Земл, а вершину возносящаго въ тонкій эиръ софійной голубизны.

ІІІ.

Что же мы видимъ нын, въ эти дни буйственной слпоты, одержимости и без памятства?

Варіантъ послднихъ двухъ строкъ стихотворенія Вяч. Иванова «Русскій умъ» (1890 г.).

Языкъ нашъ святъ: его кощунственно оскверняютъ богомерзкимъ бсивомъ — неимоврными, безсмысленными, безликими словообразованіями, почти лишь зву чаніями, стоящими на границ членораздльной рчи, понятными только какъ пере кличка сообщниковъ, какъ разинское «сарынь на кичку». Языкъ нашъ богатъ: уже давно хотятъ его обднить, свести къ насущному, полезному, механически-цлесообразному;

уже давно его забываютъ и растериваютъ — и на добрую половину перезабыли и по растеряли. Языкъ нашъ свободенъ: его оскопляютъ и укрощаютъ;

чужеземною муш трой ломаютъ его природную осанку, уродуютъ поступь. Величавъ и ширококрылъ языкъ нашъ: какъ старательно подстригаютъ ему крылья, какъ шарахаются въ сторону отъ каждаго вольнаго взмаха его памятливыхъ крылъ!

Въ обиход образованныхъ слоевъ общества уже давно языкъ нашъ растратилъ то исконное свое достояніе, которое Потебня3 называлъ «внутреннею формою сло ва». Она ссохлась въ слов, опустошенномъ въ ядр своемъ, какъ сгнившій орхъ, обратившемся въ условный мновой знакъ, обезпеченный наличнымъ запасомъ по нятій. Орудіе потребностей повседневнаго обмна понятіями и словесности обыден ной, языкъ нашихъ грамотеевъ уже не живая дубрава народной рчи, а свинцовый наборъ печатника.

Чувствованіе языка въ категоріи орудійности составляетъ психологическую по доснову и пресловутой орографической реформы.

І.

Языкъ нашъ запечатлвается въ благолпныхъ письменахъ: измышляютъ но вое, на видъ упрощенное, на дл же боле затруднительное, — ибо мене отчет ливое, какъ стертая монета, — правописаніе, которымъ нарушается преемственно сложившаяся соразмрность и законченность его начертательныхъ формъ, отража ющая врнымъ зеркаломъ его морфологическое строеніе. Но чувство формы намъ претитъ: разнообразіе формъ противно началу все изглаживающаго равенства. А преемственностью можетъ ли дорожить умонастроеніе, почитающее единствен нымъ мриломъ дйственной мощи — ненависть, первымъ условіемъ творчества — разрывъ?

Божественныя слова: «Суббота для Человка, а не Человкъ для Субботы», — мы толкуемъ рабски, не по Божьи и не по-людски: если бы эти слова отнимали у Человка Субботу, умаленъ былъ бы ими ликъ Человка;

но они, напротивъ, впер вые даруютъ Человку Субботу Господню, и только въ своемъ божественномъ лик Человкъ возвышается и надъ Субботою. Такъ всякое духовное послушаніе преобра жается въ духовную власть. Законъ правыхъ отношеній въ великомъ — вренъ себ и въ маломъ: чмъ больше уставности, тмъ меньше разрушительнаго произвола и насильственной принудительности.

Нелпо исходить изъ предположенія, что какая-либо данность, подлежащая школьному усвоенію, можетъ измняться въ зависимости отъ условій этого усвоенія или должна къ нимъ приспособляться: данность гетерономна школ, но послдняя вольна опредлить свое отношеніе къ данности, найти мру отвтствующаго ея цлямъ усвоенія. Строго говоря, полное практическое овладніе орографіей язы ка потребно однимъ типографскимъ корректорамъ, какъ мастерство каллигра фическое — дло краснописцевъ;

но то и другое искусства суть цнности сами по себ. Нелпа и мысль, что наилучшею въ разсужденіи грамотности школою была бы школа, вовсе избавленная отъ всякой заботы о правописаніи. Ибо правописаніе Потебня Александръ Аанасьевичъ (1835—1891) — филологъ, этнографъ. Вслдъ за В. Гумбольдтомъ развивалъ идею внутренней формы слова.

(разумется, правильно преподаваемое) есть средство къ боле глубокому познанію языка, начало его осознанія путемъ рефлексіи и побужденіе къ художественному лю бованію его красотой. Изученіе уставовъ правописанія можетъ быть въ нкоторомъ смысл уподоблено занятіямъ анатоміею въ мастерскихъ ваянія или живописи.

Слдовательно, оно же и воспитательно, если одною изъ задачъ воспитанія должно быть признано развитіе патріотизма.

Что до эстетики, элементарное музыкальное чувство предписываетъ, напримръ, сохраненіе твердаго знака для ознаменованія ирраціональнаго полуглас наго звучанія, подобнаго обертону или кратчайшей пауз, въ словахъ нашего языка, ищущихъ лапидарной замкнутости, перенагруженныхъ согласными звуками, часто даже кончающихся цлыми гнздами согласныхъ и потому нуждающихся въ опор нмой полугласной буквы, коей, несомннно, принадлежитъ и нкая фонетическая значимость. Вообще, выносить приговоры о фонетическомъ состояніи живой народ ной рчи (напримръ, отрицать звуковое различіе между Е и ) правомрно было бы лишь на основаніи строжайшихъ и непремнно повсемстныхъ изслдованій такового при помощи чувствительныхъ снарядовъ, автоматически изображающихъ тончайшія его особенности и отличія.

Съ точки же зрнія интересовъ культуры, которая, по существенному своему признаку, должна быть понимаема, прежде всего, какъ преданіе и преемство, на сколько желательно усовершенствованіе правописанія (напримръ, возстановленіе начертанія «врмя»), настолько опасны притязанія предопредлить направленіе пре образованій, подчинить ихъ какой-либо (утилитарной или иной) тенденціи. Предста вимъ себ только, какія послдствія для духовной жизни всего человчества повлекло бы за собою измненіе эллинскаго правописанія въ періодъ византійскій, письменное закрпленіе воспреобладавшаго въ эту пору фонетизма (а именно, іотацизма): ключъ, открывающій намъ доступъ въ сокровищницы древности, надолго, если не навсегда, былъ бы утерянъ, и, быть можетъ, только новйшіе успхи эпиграфики позволили бы кое-какъ нащупать въ потемкахъ потайные ходы въ заколдованную округу свя щенныхъ развалинъ. А фонетическая транскрипція современнаго англійскаго говора сдлала бы говорящихъ по-англійски негровъ — въ принцип, по крайней мр, — полноправными преемниками и носителями британскаго имени.

.

Языкъ нашъ неразрывно сросся съ глаголами церкви: мы хотли бы его обмір щить4. Подобнымъ же образомъ кустари новйшей украинской словесности хвата ютъ пригоршнями польскія слова, лишь бы вытснить и искоренить реченія цер ковно-славянскія изъ преобразуемаго ими въ самостійную молвь нарчія. Наши языковды, конечно, вправ гордиться успшнымъ ршеніемъ чисто-научной за дачи, заключавшейся въ выдленіи исконно-русскихъ составныхъ частей нашего двуипостаснаго языка;

но теоретическое различеніе элементовъ русскихъ и церков но-славянскихъ отнюдь не оправдываетъ произвольныхъ новшествъ, будто бы «въ русскомъ дух»5, и общаго увлеченія практическимъ провинціализмомъ, какимъ должно быть признано вожделніе сузить великое вмстилище нашей вселенской славы, обрусить — смшно сказать! — живую русскую рчь. Имъ самимъ слишко Проф. П. Н. Сакулинъ въ книг, написанной имъ въ защиту новой упрощенной орографіи, оправдываетъ реформу именно какъ «секуляризацію» правописаній. [Сакулинъ Павелъ Никитичъ (1868—1930) — литературо вдъ. Вяч. Ивановъ иметъ въ виду его книгу «Реформа русскаго правописанія» (Пг., 1917). — Прим. изд.] Удивительные по «творческому» размаху примры такихъ новшествъ можно найти въ той же книг проф.

Сакулина: см. хотя бы ршеніе вопроса о правописаніи прилагательныхъ въ именительномъ и винительномъ множественнаго числа трехъ родовъ.

мъ вдомо, что, пока звучитъ она, будутъ звучать въ ней роднымъ, неотъемлемо присущимъ ей звукомъ и когда-то наптыя надъ ея колыбелью далекія слова, какъ «рожденіе» и «воскресеніе», «власть» и «слава», «блаженство» и «сладость», «благо дарность» и «надежда»...

Нтъ, не можетъ быть обмірщенъ въ глубинахъ своихъ русскій языкъ! И довольно народу, нмотствующему про свое и лопочущему только что разобранное по склада мъ чужое, — довольно ему заговорить по-своему, по-русски, чтобы вспомнить и Мать сыру-Землю съ ея глубинною правдой, и Бога въ вышнихъ съ Его закономъ.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.