WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |

«П А М Я Т Н И К И Л И Т Е Р А Т У Р Ы Ивановъ-Разумникъ О смысл жизни. Сологубъ, Л. Андреевъ, Л. Шестовъ ImWerdenVerlag Mnchen 2006 СОДЕРЖАНIЕ Предисловіе ко 2-му изданію ...»

-- [ Страница 3 ] --

Тотъ переломъ отъ Смерти къ Жизни, который Л. Андреевъ показалъ намъ на Август, происходитъ ли онъ съ самимъ Л. Андреевымъ? Это именно тотъ самый воп росъ, который выше мы оставили открытымъ, какъ ни хотлось бы намъ отвчать на него утвердительно. Такой утвердительный отвтъ позволяетъ намъ дать «Елеазаръ», не говоря уже о цломъ ряд боле раннихъ разсказовъ Л. Андреева, въ которыхъ раз виты мотивы побды жизни надъ мертвящимъ взглядомъ Елеазара (напр., разсказы «Весной», «Праздникъ», «На рк», «Въ подвал» и др.);

но рядомъ съ ними идутъ другія его произведенія, совершенно противоположныя по настроенію и направ ленію. Борьба шуйцы съ десницей — мн еще разъ приходится употребить это истер тое выраженіе — характеризуетъ собою все творчество Л. Андреева;

не имя твердаго теоретическаго основанія, онъ беретъ проклятые вопросы приступомъ, съ разбгу, вихремъ творческой интуиціи, но именно потому у него нтъ твердой устойчивости воззрній. Это не позволяетъ намъ съ увренностью говорить о будущемъ творчест ва Л. Андреева, но не препятствуетъ признать, что въ прошломъ ужасъ смерти чаще всего побждалъ въ его творчеств радость жизни. Одною изъ главныхъ причинъ это го ужаса было признаніе отсутствія объективнаго смысла человческой жизни и sub specie aeternitatis и sub specie humanitatis: «вчность и тайна» настолько же не даютъ намъ этого смысла, насколько и «шоколадъ и какао»;

объективизмъ трансцендентный и имманентный одинаково иллюзорны, миичны. Эта объективная безсмысленность является для Л. Андреева истиной самоочевидной, но далеко не столь самоочевидной является для него субъективная осмысленность человческой жизни. «Шоколадъ и ка као» — неужели только эти слова горятъ надъ головами людей? А жизнь, ненависть, любовь, идеалы — разв все это тоже «шоколадъ и какао»? Субъективные идеалы, субъективная цль — о другихъ мы не говоримъ, потому что другихъ нтъ и не можетъ быть. И мы видли, что часто Л. Андреевъ готовъ стоять на этой точк зрнія — часто, но далеко не всегда, такъ какъ онъ гораздо боле убжденъ въ объективной безсмыс ленности человческой жизни, чмъ въ ея субъективной осмысленности.

А между тмъ только послдняя точка зрнія являлась бы настолько же логичес ки-пріемлемой для него, насколько единственной и самоочевидной является она для насъ. Но, конечно, это не единственная возможная точка зрнія. Вотъ, напримръ, появилась интересная статья о Л. Андреев г. Мережковскаго, который уже давно и непоколебимо стоитъ на точк зрнія мистической теоріи прогресса и зоветъ туда же Л. Андреева;

«какъ хотлось бы, — пишетъ Мережковскій, — чтобы онъ (Л. Андре евъ)... пришелъ ко Христу»... Намъ хотлось бы другого: чтобы Л. Андреевъ пришелъ къ тому имманентному субъективизму и субъективному телеологизму, о которомъ все время шла рчь выше. Найдется, несомннно, критикъ-марксистъ, который бу детъ убждать Л. Андреева стать художественнымъ проповдникомъ экономическаго матеріализма и «идеологомъ пролетаріата» (вдь нашелся же такой критикъ, кото рый въ «Жизни Василія ивейскаго» увидлъ исторію жизни «мелкаго производи теля» — перлъ, который навсегда останется на страницахъ марксистской литератур ной критики);

найдутся критики, стоящіе и на другихъ точкахъ зрнія — возможныхъ міровоззрній много. И какъ хорошо, замтимъ мимоходомъ, что истинный худож никъ и мыслитель почти никогда не слушаетъ голоса критики, а продолжаетъ идти своей дорогой, руководствуясь указаніями своего таланта и своими внутренними пе реживаніями. Своей дорогой будетъ идти и Л. Андреевъ, и куда бы онъ ни пришелъ въ будущемъ, но прошлое его достаточно опредленно, чтобы вс наши вышеприве денные выводы имли подъ собою твердую почву.

Вотъ вкратц эти выводы. Объективнаго смысла человческой жизни нтъ, го воритъ намъ Л. Андреевъ, а потому человческая жизнь страшна, жалка и одинока.

На аміелевскій вопросъ: что изъ трехъ — «равнодушная природа? сатанинская сила?

или добрый, праведный Богъ?» Л. Андреевъ категорически отвчаетъ: «равнодушная природа» и воплощаетъ ее въ образ своего Нкоего въ сромъ. Но въ то же время признаніе объективной безсмысленности человческой жизни идетъ у Л. Андреева рядомъ съ сознаніемъ ея субъективной осмысленности. Это сознаніе субъективной осмысленности жизни является значительнымъ шагомъ впередъ отъ. Сологуба въ постановк и разршеніи вопроса о смысл жизни;

конечно, ршеніе этого вопроса въ творчеств и. Сологуба и Л. Андреева лежитъ за порогомъ ихъ сознанія: твор ческая интуиція не сопровождается у нихъ философски-оформленной мыслью, ка кую мы найдемъ у Л. Шестова. Мы увидимъ тогда, как и художественное творчество. Сологуба и Л. Андреева дополняется философскимъ творчествомъ Л. Шестова, и обратно, какъ философское творчество Л. Шестова находитъ отраженіе въ художест венномъ творчеств. Сологуба и Л. Андреева.

Изъ всего предыдущаго съ достаточной ясностью опредляется значеніе Л. Анд реева въ русской литератур. Уже говоря о. Сологуб, мы замтили, что въ то вре мя какъ. Сологубъ и Л. Шестовъ — отдльныя высокія вершины, интимные и слиш комъ индивидуальные писатели, стоящіе особнякомъ, Л. Андреевъ является именемъ, обозначающимъ отдльную эпоху русской литературы, непосредственно стоящимъ за Чеховымъ и М.Горькимъ. Чеховъ, М. Горькій и Л. Андреевъ — это послдовательная цпь именъ, характеризующихъ восьмидесятые и девяностые годы ХIХ-го вка и пер вое десятилтіе ХХ-го столтія. За послднее время стало признакомъ хорошаго ли тературнаго тона провозгласить «конецъ Горькаго», а подчасъ съ утрированной гру бостью лягнуть этого нашего большого писателя, занявшаго своимъ именемъ цлую эпоху русскаго литературнаго развитія. Факть этотъ объясняется недостаткомъ исто рической оцнки, непониманіемъ громаднаго значенія М. Горькаго въ исторіи рус ской литературы конца ХІХ-го вка. М. Горькій остался тмъ же Горькимъ, какимъ онъ былъ;

талантъ его остался равенъ самому себ;

его недавняя «Исповдь» прямо таки одно изъ лучшихъ его произведеній — и въ этомъ отношеніи никакого «конца Горькаго» нтъ. Но въ томъ-то и дло, что Горькій остался прежнимъ, въ то время какъ жизнь шла впередъ;

въ этомъ отношеніи М. Горькій дйствительно писатель минувшей эпохи, чмъ и объясняется наступившее охлажденіе къ нему, охлажденіе, отъ котораго до извстной степени застрахованы только титаны міровой литературы, въ род Достоевскаго или Толстого. Теперь вслдъ за Горькимъ пришелъ Л. Андре евъ и современная эпоха русской литературы будетъ обозначена его именемъ. И если даже въ будущемъ — что очень вроятно — Л. Андреевъ раздлитъ участь М. Горька го, если черезъ нсколько лтъ критика и читатели провозгласятъ «конецъ Андрее ва», то все же значеніе Л. Андреева въ исторіи русской литературы останется непоко лебленнымъ, все же первое десятилтіе ХХ-го вка всегда будетъ связано въ русской литератур съ его именемъ, какъ восьмидесятые годы связаны съ именемъ Чехова, и девяностые — съ именемъ М. Горькаго. Въ чемъ и каково это значеніе Л. Андреева?

Мн думается, что отвтъ ясенъ изъ всего предыдущаго. Въ Л. Андреев осуществился переходъ отъ общественно этическихъ къ философско-этическимъ проблемамъ;

въ творчеств Л. Андреева мы видимъ возвращеніе «назадъ къ Достоевскому». Это воз вращеніе назадъ бываетъ иногда громаднымъ шагомъ впередъ;

такимъ громаднымъ шагомъ впередъ было, напримръ, возвращеніе философской мысли второй полови ны ХІХ-го вка «назадъ къ Канту»;

такимъ же шагомъ впередъ въ русской художест венной литератур является и это возвращеніе Л. Андреева «назадъ къ Достоевскому», возвращеніе къ художественной разработк вчныхъ философско-этическихъ и, гово ря шире, философско-религіозныхъ проблемъ. Вчные карамазовскіе вопросы снова поставлены на очередь современнымъ художественнымъ творчествомъ;

трагическія проблемы снова стоятъ передъ нашимъ сознаніемъ и требуютъ отвта. Цль, смыслъ и оправданіе отдльной жизни человка;

цль, смыслъ и оправданіе общей жизни человчества — на вс эти вопросы Л. Андреевъ даетъ намъ, быть можетъ самъ того не сознавая, одинъ изъ возможныхъ отвтовъ своимъ творчествомъ. И въ этомъ — глав ное его значеніе въ современной русской литератур.

Какъ отвчаетъ Л. Андреевъ на вс эти вопросы — этой тем и былъ посвященъ на стоящій очеркъ;

конечно, отвты эти не окончательные и никогда не могутъ быть окон чательными. На философскомъ творчеств Л. Шестова мы прослдимъ дальнйшее логическое развитіе тхъ взглядовъ, которые мы уже встрчали у. Сологуба и Л. Ан дреева и придемъ къ нкоторымъ боле опредленнымъ отвтамъ на карамазовскіе вопросы и вопросы о смысл человческой жизни.

Левъ Шестовъ.

І.

«Л. Андреева вс знаютъ,. Сологуба — знаютъ мало, a меня — и совсмъ не знаютъ», — пишетъ самъ о себ Левъ Шестовъ. И онъ, конечно, правъ. Леонида Ан дреева считаютъ себя обязанными знать «вс», т самые «вс», которые вчера читали Максима Горькаго, сегодня увлекаются Л. Андреевымъ, a завтра побгутъ толпой за новымъ именемъ. Эти «вс» мало знаютъ. Сологуба — они услышали о немъ толь ко посл «Мелкаго Бса»;

эти «вс» совсмъ не знаютъ Л. Шестова. И они въ прав его не знать, такъ какъ Л. Шестовъ пишетъ не для «всхъ», a для немногихъ — онъ слишкомъ интимный, слишкомъ обособленный писатель;

и это несмотря на то, что стержнемъ его творчества является вопросъ о смысл жизни — вопросъ, мимо кото раго не можетъ пройти ни одинъ человкъ. Но этотъ всеобщій вопросъ Л. Шестовъ ршаетъ настолько по-своему, настолько выходя изъ рамокъ общаго шаблона, что имлъ бы право на каждой своей книг поставить подзаголовокъ: «ein Buch fr Alle und Keinen»... Fr Alle — потому что Л. Шестовъ ставитъ вопросы насущные и му чительные для всхъ;

fr Keinen — потому что ршеніе имъ этихъ вопросовъ врядъ ли можетъ быть кмъ-либо принято во всей полнот и цлостности. «Учениковъ», «школы» у Л. Шестова — къ счастью для него — никогда не будетъ;

но это, конечно, не длаетъ художественно-философское творчество Л. Шестова ни мене глубокимъ, ни мене замчательнымъ.

Но если «вс» до сихъ поръ совсмъ не знаютъ Л. Шестова, то немногіе (а можетъ быть и многіе) знаютъ и цнятъ его съ давнихъ поръ. Л. Шестовъ началъ свою литератур ную дятельность еще въ 1895-мъ году: въ газет «Кіевское Слово» отъ 22 дек. 1895 г. была помщена въ фельетон его статья «Георгъ Брандесъ о Гамлет», подписанная буквами Л.

Ш.;

почти въ то же самое время въ кіевской газет «Жизнь и искусство» (отъ 9 янв. 1986 г.) появилась вторая статья Л. Шестова подъ заглавіемъ «Журнальное Обозрніе» и съ под писью «Читатель». Первая изъ этихъ статей представляетъ особенный интересъ въ виду того, что двумя годами поздне появилась развивающая ту же тему книга «Шекспиръ и его критикъ Брандесъ» — первая книга Л. Шестова;

съ этого 1898-го года имя Льва Шесто ва (псевдонимъ) впервые появилось въ печати. Книга эта, страстно и горячо написанная, не обратила на себя въ то время вниманія;

впрочемъ о ней писали Зин. Венгерова (въ «Об разованіи») и Ю. Айхенвальдъ (въ «Вопросахъ философіи и психологіи»). Двумя годами поздне, въ 1900 г., вышла въ свть вторая книга Л. Шестова, «Добро въ ученіи гр. Толстого и Ф. Нитше», съ подзаголовкомъ «Философія и проповдь»;

этой книг посвятилъ мно го вниманія Михайловскій (см. «Русское Богатство» 1900 г., №№ 2 и 3), нашедшій книгу эту «странной», но «интересной и красиво написанной». Въ своей критик Михайловскій тонко отмтилъ нкоторыя слабыя стороны книги Л. Шестова, но не обратилъ вниманія на ось вращенія всего творчества этого писателя;

быть можетъ, тогда это было еще пре ждевременно. Но когда въ 1903 г. появилась третья книга Л. Шестова *) «Достоевскій и Нитше», съ подзаголовкомъ «Философія трагедіи», то лицо автора выяснилось уже для всхъ знакомыхъ съ двумя предыдущими его книгами;

впрочемъ говорили и писали о ней мало: заслуживаетъ быть отмченной только небольшая замтка М. О. Гершензо на (въ журнал «Научное Слово»). Зато четвертая — и до сихъ поръ послдняя — кни га Л. Шестова, появившаяся въ 1905-мъ году, «Апоеозъ безпочвенности» (съ подзаго ловкомъ: «Опытъ адогматическаго мышленія»), вызвала рядъ статей о всемъ творчеств Л. Шестова;

назовемъ статью г. Базарова въ «Образованіи», любопытный фельетонъ В. Ро занова: «Новые вкусы въ философіи» («Новое Время», № 10612) и замтку А. Ремизова въ журнал «Вопросы Жизни» (1905 г., № 7). Тогда же появилась и наиболе интересная изъ всхъ написанныхъ до сихъ поръ о Л. Шестов статей — статья «Трагедія и обыденность» Н. Бердяева (въ «Вопросахъ Жизни» 1905 г., № 3;

перепечатана впослдствіи въ сборник статей Бердяева «Sub specie aeternitatis»).

Здсь перечислена, конечно, не вся литература о Л. Шестов;

но если бы даже на бралось еще десятка два мелкихъ отзывовъ о книгахъ и статьяхъ этого автора, то и въ такомъ случа скудость этой литературы не стала бы мене разительной, особенно по сравненію съ громадной литературой о Л. Андреев и довольно большой за послднее время литературой о. Сологуб;

это служитъ лучшимъ показателемъ того, какъ мало въ широкой публик знаютъ Л. Шестова **). Закончимъ нашъ перечень его произве деній указаніемъ на отдльныя статьи, печатавшіяся въ разное время (до 1908 г.) въ раз личныхъ сборникахъ и журналахъ;

такихъ статей намъ извстно шесть. Статья «Юлій Цезарь Шекспира» напечатана въ вид одного изъ приложеній къ трагедіямъ Шекспира въ изданіи Брокгаузъ-Эфрона;

статья эта пріобртаетъ особенный интересъ при сопос тавленіи съ первой книгой и первой газетной статьей Л. Шестова о Шекспир: три эти произведенія на одну и ту же тему отдлены другъ отъ друга значительными промежут ками времени и отразили на себ эволюцію міровоззрнія Л. Шестова. Вторая статья, «Власть идей», напечатанная въ «Мір Искусства» 1902 года, написана по поводу книги Д. Мережковскаго о Толстомъ и Достоевскомъ;

об эти статьи Л. Шестова перепечата ны имъ въ приложеніи къ его книг «Апоеозъ безпочвенности». Затмъ въ журнал «Вопросы Жизни» (1905 г., № 3) помщена большая статья Л. Шестова о Чехов подъ заглавіемъ «Творчество изъ ничего»;

въ «Полярной Звзд» (отъ 27 янв. 1906 г.) — статья о Достоевскомъ: «Пророческій даръ»;

въ сборник «Факелы» (кн. II) — статья «Похвала глупости», по поводу книги Бердяева «Sub specie aeternitatis»;

и, наконецъ, въ «Русской Мысли» (І907 г. № 4) — статья «Предпослднія слова». Эти четыре статьи составляютъ недавно вышедшій сборникъ статей Л. Шестова, озаглавленный «Начала и Концы».

Итакъ, въ небольшихъ пяти книгахъ собраны почти вс произведенія Л. Шесто ва, написанныя имъ за послднія пятнадцать лтъ ***);

вс эти пять книгъ легко могли *) Она печаталась въ 1902 г. въ журнал «Міръ Искусства», подъ заглавіемъ «Философія трагедіи».

**) Посл выхода въ свтъ перваго изданія настоящей книги, въ 1908-1909 г. появился, наконецъ, цлый рядъ журнальныхъ и газетныхъ статей о Л. Шестов — гг. Мережковскаго, Философова, Франка и многихъ другихъ.

***) Не помщены въ нихъ только первые фельетоны Л. Шестова, a также и послдній его фельетонъ, появившійся въ одномъ изъ ноябрьскихъ номеровъ «Нашей Жизни» за 1905 г. подъ заглавіемъ «Литературный сецессіонъ» (о журнал «Вопросы Жизни»);

кром того въ 1909 году появились слдующія новыя статьи Л. Шестова «Разрушающій и созидающій міры» («Русская Мысль», № 1);

«Великіе Кануны» (ibid., № 4);

«Поэзія и проза. Сологуба» («Рчь», № 139).

бы быть соединены въ одинъ томъ — такъ сравнительно невелико количество писаній Л. Шестова. Какихъ-нибудь пятьдесятъ печатныхъ листовъ за пятнадцать лтъ — въ то время какъ одна книга Д. Мережковскаго о Толстомъ и Достоевскомъ, написанная меж ду объемистымъ «Леонардо» и кирпичеобразнымъ «Петромъ», равна по объему всмъ книгамъ Л. Шестова вмст взятымъ... Но вдь цнность литературныхъ произведеній измряется всомъ идей, a не всомъ печатной бумаги;

и въ отношеніи этой внутрен ней цнности интересная, но страдающая водянкой книга Мережковскаго должна ус тупить первое мсто небольшимъ и сжатымъ работамъ о Толстомъ и Достоевскомъ Л. Шестова. Это сопоставленіе Л. Шестова и Д. Мережковскаго мы длаемъ намренно, чтобы подчеркнуть одну характерную черту творчества Л. Шестова: черта эта — сжа тость, сконцентрированность мысли, умніе въ немногомъ выразить многое и въ то же время найти адекватную форму для выраженія своей мысли. Это длаетъ Л. Шестова однимъ изъ нашихъ наиболе блестящихъ стилистовъ;

имя это въ виду, мы и называ ли творчество Л. Шестова философско-художественнымъ. При чтеніи книгъ Л. Шестова чувство эстетической удовлетворенности почти всегда сопровождаетъ работу мысли, a это можно сказать не о многихъ изъ современныхъ писателей.

Но, конечно, не на эту вншнюю сторону творчества Л. Шестова мы обратимъ вниманіе;

для насъ Л. Шестовъ интересенъ какъ писатель, мучительно ищущій отвта на вопросъ о смысл жизни, на вопросъ о смысл зла въ мір, на вопросъ о цли наше го жизненнаго пути;

для насъ Л. Шестовъ интересенъ какъ философъ — въ широкомъ смысл этого слова. Къ нему въ этомъ отношеніи всецло примнимо то, что самъ онъ говоритъ о Толстомъ въ одной изъ своихъ книгъ: «...вся творческая дятельность его была вызвана потребностью понять жизнь, т.-е. той именно потребностью, кото рая вызвала къ существованію философію. Правда, онъ не касается нкоторыхъ тео ретическихъ вопросовъ, которые мы привыкли встрчать у профессіональныхъ фи лософовъ. Онъ не говоритъ о пространств и времени, монизм и дуализм, о теоріи познанія вообще. Но не этимъ опредляется право называться философомъ. Вс эти вопросы должны быть выдлены въ самостоятельныя дисциплины, служащія лишь основаніемъ для философіи. Собственно же философія должна начинаться тамъ, гд возникаютъ вопросы о мст и значеніи человка въ мір, о его правахъ и роли во все ленной и т. д.»... (II, 77) *). Да, это такъ: вся творческая дятельность Л. Шестова была вызвана потребностью понять жизнь, a значитъ — вдь «comprendre c’est pardonner» — и оправдать жизнь, объяснить смыслъ зла въ мір, найти смыслъ жизни. Гд возника ютъ эти вопросы, тамъ начинается философія, въ какихъ бы формахъ она ни прояв лялась: въ форм ли философскаго трактата, или критической статьи, или трагедіи и романа;

надо только умть узнавать эту философію подъ любыми формами — въ это мъ задача литературно-философской критики. Эту задачу мы и ставили себ, изучая творчество. Сологуба и Л. Андреева;

съ этой же точки зрнія мы подойдемъ и къ творчеству Л. Шестова и увидимъ тогда, что новаго вноситъ Л. Шестовъ въ постановку и ршеніе вопроса о смысл жизни по сравненію съ уже извстными намъ ршеніями этого вопроса Л. Андреевымъ и. Сологубомъ.

II.

Уже въ первой своей книг Л. Шестовъ подошелъ вплотную къ вопросу о смысл жизни, но подошелъ съ иной стороны, чмъ впослдствіи. Сологубъ и Л. Андре евъ. Каждый изъ нихъ остановился въ ужас передъ одной изъ сторонъ бытія, передъ одной изъ проблемъ, входящихъ въ общій вопросъ о смысл человческой жизни:

*) Въ виду того, что все написанное Л. Шестовымъ до 1908 г. собрано въ указанныхъ выше пяти книгахъ, то мы для краткости будемъ обозначать ихъ цифрами: I — «Шекспиръ и его критикъ Брандесъ»;

II — «Добро въ ученіи гр. Толстого и Ф. Нитше» (по изд. 1900 г.;

впослдствіи, въ 1907 г., вышло второе изданіе этой книги), III — «Достоевскій и Нитше»;

IV — «Апоеозъ безпочвенности» и V — «Начала и Концы».

Л. Андреевъ стоитъ въ ужас передъ Смертью,. Сологубъ — передъ «безобразной бабищей» Жизнью, a Л. Шестовъ — передъ фантомомъ Случая и передъ зрлищемъ неосмысленныхъ, случайныхъ человческихъ страданій.

Здсь передъ нами наглядно выясняется тсная связь и зависимость между во просомъ о смысл жизни и отдльными теоретико-философскими проблемами — теоріей причинности, детерминизмомъ, телеологіей и т. п.;

здсь необходимо, поэ тому, сдлать небольшое теоретико-философское отступленіе. Дйствительно, что такое случай? Случай есть явленіе пересченія во времени двухъ причинныхъ рядовъ.

Примръ: я поставилъ палку въ уголъ и въ тотъ же моментъ хлынулъ дождь;

здсь передъ нами два обособленныхъ причинныхъ ряда, которые случайно совпали въ нкоторой точк. Причинной связи между ними нтъ, есть только временное сов паденіе;

и было бы ошибочно заключать post hoc, ergo propter hoc, т.-е. утверждать, что я поставилъ палку въ уголъ, a потому и пошелъ дождь — stat baculus in angulo, ergo pluit. Другой примръ: человкъ шелъ по улиц, кирпичъ сорвался съ домова го карниза и разбилъ голову человку. Это тоже только случай, только совпаденіе и пересченіе двухъ причинныхъ рядовъ... И наук нечего длать тамъ, гд мы имемъ дло со случаемъ;

случай есть вполн единичное явленіе, къ которому нельзя предъ явить вопроса «почему». Почему упалъ кирпичъ — этотъ причинный рядъ можетъ быть прослженъ нами довольно глубоко;

но почему кирпичъ упалъ какъ-разъ въ тотъ моментъ, когда около дома проходилъ человкъ и почему онъ упалъ какъ-разъ на человка — это область чистаго «случая»;

вопросы «почему» здсь неумстны.

Все это очень элементарныя положенія;

мы сейчасъ увидимъ, что ихъ возможно углубить, что теоретически возможно отрицать самое понятіе случая. Вдь дло въ томъ, что всякое пересченіе двухъ причинныхъ рядовъ можетъ считаться причин но-обусловленнымъ, оно можетъ быть звеномъ третьяго, боле общаго, неизвстнаго намъ причиннаго ряда. Съ этой точки зрнія — особенно отстаиваемой нкоторыми кантіанцами — всякое временное слдованіе есть только наружная сторона нкоторой глубокой внутренней причинной связи;

только ограниченность человческаго по знанія заставляетъ насъ изъ телеологическихъ соображеній разграничивать времен ныя и причинныя соотношенія. Съ этой точки зрнія нелпая фраза «stat baculus in angulo, ergo pluit» является выраженіемъ глубокой истины, ибо случайнаго совпаденія въ мір быть не можетъ: «in mundo non datur casus — это апріорный законъ приро ды», по словамъ Канта. Случая нтъ;

есть только необходимость, законы которой не знаютъ исключеній *).

Какое однако отношеніе иметъ все это къ вопросу о смысл жизни? — Самое ближайшее. Л. Шестовъ, сказали мы, съ ужасомъ остановился передъ фантомомъ Случая, обезсмысливающаго человческую жизнь. Вдь если существуетъ случай, то несомннно, что никакого объективнаго смысла въ человческой жизни нть и быть не можетъ. Какой ужъ тутъ объективный смыслъ жизни, если въ любую минуту сор вавшійся съ домоваго карниза кирпичъ можетъ раскроить вамъ голову! A смыслъ жизни человчества? Нечего толковать и о немъ, разъ существуетъ случай: завтра же «Энкіева комета зацпитъ земной шаръ... — вотъ вамъ и финалъ исторіи» (Герценъ);

гд ужъ тутъ говорить объ объективномъ смысл жизни человчества! Ну, a если слу чая нтъ, если вс явленія міра неслучайны, необходимы, связаны тсной цпью при чинности — значитъ ли это, что явленія жизни осмысленны? Нтъ, не значитъ, ибо если мы даже и съумемъ отвтить до конца на вс вопросы «почему», если мы даже отвтимъ не только на вопросъ, почему упалъ кирпичъ, но и на вопросъ, почему онъ упалъ какъ-разъ на человка, если мы даже совершенно упразднимъ за ненадобнос тью понятіе случая, то и тогда останется безъ отвта вопросъ «зачмъ» — вопросъ *) Обо всемъ этомъ см. между прочимъ въ книг И. Лапшина: «Законы мышленія и формы познанія», стр. 39-42.

составляющій всю проблему о смысл жизни. Проблема эта не причинная, a теле ологическая;

осмысленность жизни надо доказывать не съ точки зрнія причинныхъ соотношеній, a исключительно съ точки зрнія телеологизма, цлесообразности.

Если мы отвтимъ на вопросъ «зачмъ», если мы покажемъ, что во-преки видимости не Случай, a Цлесообразность царитъ въ мір нравственныхъ явленій — то проблема смысла жизни будетъ нами ршена въ положительномъ смысл. Такую задачу поста вилъ себ Л. Шестовъ и далъ блестящее ея ршеніе въ своей книг «Шекспиръ и его критикъ Брандесъ»;

блестящее — но и ошибочное...

«Цлые годы призракъ случайности человческаго существованія преслдовалъ его и цлые годы великій поэтъ безстрашно всматривался въ ужасы жизни и постепен но уяснялъ себ ихъ мысль и значеніе», — пишетъ Л. Шестовъ о Шекспир (I, 281), a мы можемъ повторить о самомъ Л. Шестов, конечно toutes proportions gardes. Цлые годы фантомъ Случая, призракъ случайности человческаго существованія преслдовалъ Л. Шестова;

цлые годы искалъ онъ отвта на этотъ мучавшій его вопросъ о безсмыслен ности жизни, о случайности ея. Ему казалось сначала, что этотъ вопросъ можно ршить въ сторону признанія смысла жизни, низверженія призрачнаго Случая и замны его «разумной необходимостью»: такой отвтъ нашелъ онъ въ творчеств Шекспира (это было въ 1895 г.). Десять лтъ спустя онъ пишетъ статью о Чехов — и видитъ въ немъ ве ликаго поэта самодержавной случайности;

Шекспиръ преодоллъ этотъ призракъ (ка залось когда-то Л. Шестову), a Чеховъ сталъ его «бднымъ рыцаремъ», начертавшимъ на своемъ щит кровью сердца эти слова о случайности человческаго существованія.

«Въ этомъ — пишетъ Л. Шестовъ въ 1905 г., — самая значительная и оригинальная чер та его творчества...... Я здсь укажу на его комедію «Чайку», въ которой, наперекоръ всмъ литературнымъ принципамъ, основой дйствія является не логическое развитіе страстей, не неизбжная связь между предыдущимъ и послдующимъ, a голый, демонс тративно ничмъ не прикрытый случай (курс. подл.). Читая драму, иной разъ кажется, что передъ тобой номеръ газеты съ безконечнымъ рядомъ faits divers, нагроможден ныхъ другъ на друга безъ всякаго порядка и заране обдуманнаго плана. Во всемъ и везд царитъ самодержавный случай, на этотъ разъ дерзко бросающій вызовъ всмъ міровоззрніямъ. Въ этомъ, говорю, наибольшая оригинальность Чехова»... (V, 13). Такъ это или не такъ — спорить не будемъ;

важно только подчеркнуть, что такъ понима етъ Чехова Л. Шестовъ, всецло соглашаясь, какъ мы увидимъ, съ мучавшей его раньше идеей случайности человческаго существованія;

онъ теперь стоитъ за Чеховымъ такъ же, какъ раньше стоялъ за Шекспиромъ.

Ясно отсюда, что отъ начала и до конца (т.-е. до настоящаго момента) своего творчества Л. Шестовъ стоитъ все передъ той же проблемой случая, случайности — a значитъ и безсмысленности — человческой жизни;

отвты онъ даетъ разные, даже противоположные, но все тотъ же вопросъ мучительно сверлитъ его душу: въ чемъ смыслъ и значеніе ужасовъ жизни? въ чемъ смыслъ случайнаго добра, случайнаго зла?

въ чемъ смыслъ случайнаго человческаго существованія? Чтобы имть право жить, надо отвтить на эти вопросы, надо распутать или разрубить проклятый гордіевъ узелъ. Говоря словами поэта — Міръ долженъ быть оправданъ весь, Чтобъ можно было жить!

Душою тамъ, я сердцемъ — здсь;

A сердце какъ смирить?

Я узелъ долженъ видть весь.

Но какъ распутать нить?

Да, какъ распутать нить? Какъ найти смыслъ случайнаго, т.-е. безсмысленнаго человческаго существованія? Вопросъ поставленъ такь, что допускаетъ только два отвта: или нтъ смысла — тогда наша жизнь случайна, или нтъ случая — тогда наша жизнь осмысленна. Л. Шестовъ началъ со второго отвта и пришелъ къ первому — мы это видли выше и въ этомъ мы еще убдимся. Теперь же начнемъ съ начала и об ратимся къ книг «Шекспиръ и его критикъ Брандесъ»: въ ней мы найдемъ попытку низверженія съ трона самодержавнаго случая, попытку отвта на вопросъ «зачмъ», попытку доказательства того, что случая нть и что, слдовательно, жизнь наша ос мысленна...

III.

Л. Шестовъ самъ отмчаетъ слдующее любопытное обстоятельство изъ исторіи шекспирологіи: «съ тхъ поръ, — говорить онъ, — какъ за Шекспиромъ установилась слава величайшаго изъ когда-либо существовавшихъ поэтовъ, у него перестали учить ся. Его всегда оставляютъ на самый конецъ. Когда міросозерцаніе у человка сложи лось — онъ начинаетъ «изучать» Шекспира, т.-е. отыскивать въ его произведеніяхъ до казательства справедливости того отношенія къ жизни и людямъ, которое подсказали ему его собственное прошлое и личные вкусы. Шекспиръ слишкомъ великъ, чтобъ обойти его»... (I, 41). И прежде всего это примнимо къ самому Л. Шестову. Найти въ Шекспир союзника — значитъ найти твердую точку опоры;

и Л. Шестовъ хотлъ вести свою борьбу съ фантомомъ Случая, опираясь на Шекспира.

Мы не будемъ обращать вниманія на полемику Л. Шестова съ Брандесомъ, Гер винусомъ, Крейссигомъ, Ульрици и другими шекспирологами;

вообще оставляемъ въ сторон вопросъ о значеніи этой книги Л. Шестова среди необъятной литературы о Шекспир, какъ ни высоко склонны мы цнить это значеніе. Несомннно во всякомъ случа одно: въ этой своей полемик съ шекспирологами, и особенно съ Брандесомъ, Л. Шестовъ тщетно пытался занять позицію объективнаго толкователя Шекспира, про тивопоставляя свою точку зрнія субъективнымъ построеніямъ Брандеса;

попытка эта была тщетной потому, что взглядъ Л. Шестова на Шекспира былъ въ совершенно равной степени проникнуть — да иначе и быть не можетъ — субъективными предпо сылками. Л. Шестову надо было доказать себ и другимъ, что случая нтъ, что въ мір царитъ разумная необходимость, что на тронъ узурпатора-Случая надо посадить уг нетенную Цлесообразность. Быть можетъ, такое міросозерцаніе сложилось у Л. Шес това непосредственно при изучены Шекспира, но вдь отъ этого оно, міросозерцаніе это, не стало мене субъективнымъ? Шекспиръ только путь, только средство;

на его произведеніяхъ Л. Шестовъ открываетъ намъ свои взгляды, свое міровоззрніе;

Шек спиръ долженъ отвтить ему на т вопросы «зачмъ», передъ которыми безсильно останавливается наука и которые вводятъ насъ въ область философы и интуитивнаго творчества.

Въ первыхъ главахъ своей книги Л. Шестовъ обрушивается на ту объективную науку, которая думаетъ упразднить вс вопросы «зачмъ» своимъ отвтомъ на вопро сы «почему». Если вопросы «зачмъ» незакономрны, ошибочны, излишни, то во что же обращается внутренній міръ человка? — спрашиваетъ Л. Шестовъ: — въ такомъ случа «не ложь ли и вся жизнь человка... и не иметъ ли «научное право» на су ществованіе только то въ жизни человка, что есть въ ней общаго съ существованіемъ вншняго міра?» На эти вопросы представители объективной науки (Л. Шестовъ иметъ въ виду Тэна) отвтили утвердительно: да, все личное, все индивидуальное — ложь;

да, все частное, все единичное иметъ право на существованіе лишь постольку, поскольку оно можетъ стать общимъ, сверхъ-личнымъ. Мы уже встрчались съ этой точкой зрнія: ее исповдывалъ знакомый намъ Сергй Николаевичъ на своей горной астрономической вышк. Вы помните этого великолпнаго представителя объектив ной науки и сверхъ-личной точки зрнія: сходить съ ума и становится жалкимъ идіо томъ его сынъ, брошенный въ тюрьму, а онъ недоумваетъ: какъ это можно плакать и приходить въ отчаяніе изъ-за гибели одного человка?! «Я вижу космосъ, я вижу везд торжествующую безбрежную жизнь — и я не могу плакать объ одномъ... Жизнь, жизнь везд»... Сынъ его погибнетъ, какъ гибли милліоны людей — что за бда? «Какъ садов никъ, жизнь срзаетъ лучшіе цвты, но ихъ благоуханіемъ полна земля... Взгляни туда, въ этотъ безпредльный просторъ, въ этотъ неизсякаемый океанъ творческихъ силъ.

Взгляни туда!»... Л. Шестовъ приводить почти буквально такія же слова Тэна о «под вижной вншности исторіи или жизни и о томъ яркомъ и ароматическомъ цвтеніи, которое природа расточаеть на поверхности бытія»... И Тэнъ тоже поетъ хвалу неиз сякаемому океану творческихъ силъ, тоже чувствуеть «восторженное удивленіе при вид колоссальныхъ силъ, находящихся въ самомъ сердц всего существующаго», тоже сводить человка на роль простого винтика въ механизм вселенной: «человкъ такой же продукть, какъ и всякая вещь», и плакать о немъ, радоваться, негодовать и проклинать — не дло науки. Смерть, горе, несчастія и вс черный тни земли подчи нены строгимъ законамъ необходимости;

изучать ихъ — вотъ все, что нужно. А про клинать, негодовать — что за нелпость? «Статочное ли дло, чтобы кто-нибудь сталъ негодовать противъ геометріи? — А тмъ боле противъ живой геометріи?»... Иначе говоря, нтъ и не должно быть вопросовъ «зачмъ»;

достаточно съ насъ отвтовъ на вопросъ «почему». И Л. Шестовъ ядовито комментируетъ ириведенныя выше слова Тэна. «Все это, — говоритъ онъ, — въ перевод на конкретный языкъ значить: недав но былъ уличенъ кладбищенскій сторожъ въ оскверненіи труповъ. Но не ужасайтесь:

сумма угловъ въ треугольник равняется двумъ прямымъ. Недавно у такого-то убили на войн единственнаго сына. Не бда: ломаная больше прямой. Въ Россіи нсколько лтъ тому назадъ былъ голодъ. Это совершенно разумно, ибо людямъ нечего было сть, а въ такихъ случаяхъ, по непреложнымъ законамъ природы, они должны обя зательно истощаться. Мюссе въ такихъ случаяхъ восклицаеть: «молитва замираеть на устахъ», Байронъ произносить свое страшное проклятіе: «собаки или люди», Гейне бросаеть лиру и беретъ въ руки палку, а ученый, глядя на все это, убжденъ, что это только «цвтеніе на поверхности бытія» — яркое или ароматическое?...» (I, 14).

Въ то время какъ Л. Шестовъ писалъ свою первую книгу, у насъ въ Россіи пышно расцвталъ ортодоксальный марксизмъ, доводившій эти точку зрнія объективизма до абсурда;

въ маленькихъ доморощенныхъ Тэнахъ у насъ никогда не было недостатка.

Тмъ боле необходимо подчеркнуть ту позицію, которую занялъ въ этомъ вопрос Л. Шестовъ. Наука полновластна въ своей строго опредленной области;

тамъ она са модержавна, тамъ она царить надъ всми «почему», касающимися вншняго міра.

Но когда она хочеть, въ лиц крайнихъ объективистовъ, завладть и всми внутрен ними переживаніями человка, когда она хочетъ упразднить вс вопросы о цли и смысл и замнить ихъ вопросами причинной послдовательности, то туть она уже вторгается въ чужую область, на которую не иметь никакихъ правъ. Но тутъ же сра зу проявляется и ея безсиліе: не будучи въ состояніи отвтить на вопросы «зачмъ», а потому и упраздняя эти вопросы, крайніе объективисты въ то же время безсильны отвтить въ этой области и на вопросы «почему»;

врне сказать, они отвчаютъ — но лишь однимъ ничего не отвчающимъ словомъ: случай, словомъ, столь ненавистнымъ Л. Шестову. «Случай — говорить Тэнъ — ведетъ человка сквозь очень опредленныя и самыя сложныя обстоятельства къ горю, преступленію, безумію, смерти»... «Слово случай, — замчаеть по этому поводу Л. Шестовъ, — которому такъ строго воспреще но показываться, когда рчь идеть объ объективныхъ явленіяхъ (ибо «случай» гово рится тогда, когда ясно, что объясненія не нужно), здсь именно на своемъ мст»...

(I, 22). Ибо что такое для Тэна, для объективнаго соціолога, для великолпнаго Сергя Николаевича, что такое для всхъ нихъ смерть, безуміе, горе, какъ ни случай, не под лежащій научному обобщенію? И такимъ образомъ «чмъ боле прочно устанавли вается законъ причинности для міра вншняго, тмъ больше отдается во власть слу чая внутренній міръ человка»... (I, 9).

Кирпичъ сорвался съ домоваго карниза и разбилъ голову человка. «Почему?» — на это отвчаетъ наука;

для нея «паденье кирпича лишь доказываеть гармоничность явленій природы, торжествующий во всей вселенной закономрный порядокъ»...

Пойдемъ однако дальше и опять предоставимъ слово самому Л. Шестову. Камень упалъ по неизмннымъ законамъ природы, но... «но при этомъ получается еще нчто:

человкъ изуродованъ. То-есть молодое, полное жизни, надеждъ на будущее, веселое, прекрасное, радостное существо вдругъ обращается навсегда въ негоднаго калку...

Что все это такое? Почему такъ произошло, такъ случилось? Пока камень падалъ и расшибалъ по пути другіе камни — все было ясно. Пусть себ падаетъ! Но сказать такъ: «камень упалъ и при этомъ обстоятельств уничтоженъ человкъ»... — значить умышленно закрывать глаза. Вдь наоборотъ: погибъ человкъ — это сущность, это главное, это требуетъ объясненія, а то, что камень упалъ — есть добавочное обсто ятельство. По объясненію же науки, все, что произошло съ человкомъ, есть лишь прибавка къ вншнему явленію, нчто случайное, необъяснимое, не нуждающееся въ объясненіи. Человкъ живетъ или не живетъ, радуется или страдаетъ, падаетъ или возвышается — все это лишь поверхность, видимость явленій: сущность же ихъ — па деніе камня. Отсюда общій выводъ: жизнь, внутренняя жизнь человка, есть, по существу своему, нчто совершенно случайное»... (I, 9). Съ этимъ подчеркнутымъ нами выводомъ и ведетъ не на жизнь, а на смерть борьбу Л. Шестовъ въ своей первой книг. Жизнь, внутренняя жизнь человка, есть нчто совершенно не случайное — хочетъ доказать онъ намъ;

доказать это — значить попытаться отвтить на вопросъ «зачмъ».

Это и длаетъ Л. Шестовъ, ища себ союзника въ Шекспир. «Мы станемъ слдить за Шекспиромъ съ того момента, — говорить онъ, — когда...вмсто прежня го вопроса: почему, передъ нимъ возникъ страшный вопросъ — зачмъ»... (I, 44). А это случилось съ Шекспиромъ тогда, когда (въ 1601 году) въ душ его произошла какая-то роковая, невдомая намъ трагедія. Эта душевная трагедія заставила Шекспира «задать себ этотъ великій и страшный вопросъ: зачмъ? Кто испыталъ чувства Лира, кто, вмст съ Шекспиромъ, умлъ войти въ тотъ безпросвтный мракъ, куда сразу, посл долгихъ лтъ безпечныхъ радостей, попалъ несчастный старикъ — для того этотъ великій вопросъ «зачмъ» никогда не перестанетъ существовать. Слабые, маленькіе люди убгутъ отъ него, постараются забыть его, закрыться отъ него повседневными заботами и радостями. Большіе люди прямо глядятъ въ лицо возставшему призраку и либо гибнутъ, либо уясняютъ себ жизнь»... (I, 38). Такъ погибъ Аврелій, взглянувъ въ глаза возставшему призраку — Елеазару;

такъ, взглянувъ въ его глаза, уяснилъ себ смыслъ жизни божественный Августъ...

Такъ уясняетъ себ жизнь и Л. Шестовъ. Онъ взглянулъ вь глаза возставшаго пе редъ нимъ призрака — Случая, и спросилъ себя: «зачмъ»? Зачмь жить, если жизнь есть только случайное сцпленіе случайныхъ явленій, если «черныя тни земли» не объяснимы, если случайное зло и случайное добро безцльны? Зачмъ жить, если существуетъ «все то, что греки называли µ, т.-е. все возмущающее душу, все не справедливое и случайное — какъ ненаказанное преступленіе, гибель невиннаго су щества и т. д....» (I, 205);

зачмъ жить, если жизненная трагедія безцльна и нелпа?

Зачмъ жить, если жизнь есть только Случай? Такъ спросилъ себя Л. Шестовъ. Отвтъ его мы знаемъ: случая нтъ. Случай — это только вншняя, видимая сторона жиз неннаго процесса, только проявленіе той «видимой безсмысленности жизни, которая смущала людей отъ сотворенія міра» (I, 233);

вопреки видимости, не Случай, а Целе сообразность царитъ въ мір внутренней жизни человка: это должно быть установ лено, какъ общій принципъ. А съ высоты этого принципа объяснимы — хотя бы тео ретически — вс частные случаи. « есть лишь необъясненный случай» (I, 243).

Необъясненный — это еще не значитъ необъяснимый;

непознанный — это еще не значитъ непознаваемый: unverstanden, doch nicht unverstndlich, какъ сказалъ Гете.

Безцльной и безсмысленной трагедіи нтъ и не можетъ быть;

«нелпаго трагизма» не существуетъ, можетъ существовать только «разумная необходимость»;

а если такъ, то этимъ оправдана вся жизнь, оправданъ міръ, осмыслено существованіе.

Такой отвтъ на вопросъ о смысл жизни далъ Л. Шестовъ въ первой своей книг.

Намъ надо теперь прослдить тотъ путь, которымъ онъ пришелъ къ такому отвту.

Путь этотъ — анализъ трагедій Шекспира;

на трагедіяхъ этихъ Л. Шестовъ хочетъ вскрыть смыслъ трагедіи вообще, хочетъ показать, что тамъ, гд мы видимъ только случайный «нелпый трагизмъ», тамъ великій художникъ открываетъ передъ нами осмысленный и необходимый процессъ развитія. Это путь «апологiи трагедии» — такъ можно было бы назвать первую книгу Л. Шестова. И если намъ покажутъ, что безпри чинныя муки Лира, зврское ослпленіе Глостера, нелпая гибель невинной Корделіи не случайны, не нелпы, а имютъ свой глубокій внутренній смыслъ, то не должны ли мы будемъ признать, что дйствительно нтъ «нелпаго трагизма», нтъ случая? Не придется ли тогда намъ, вмст съ Л. Шестовымъ, «благословить целесообразность господствующаго надъ человкомъ закона»? (I, 235). Это мы еще увидимъ.

IV.

«Гамлетъ», «Юлій Цезарь», «Коріоланъ», «Король Лиръ» и «Макбетъ» — на этихъ пяти трагедіяхъ останавливается Л. Шестовъ, тщательному разбору и анализу ихъ смысла посвящена вся его книга. Мы не можемъ слдовать шагъ за шагомъ за Л. Шес товымъ въ этомъ анализ и отсылаемъ читателя къ самой книг — единственной по сил чувства и глубин мысли во всей нашей русской литератур о Шекспир посл статей Блинскаго;

мы только намтимъ рядомъ цитатъ главныя точки проходимаго Л. Шестовымъ пути и увидимъ, какъ отъ смысла трагедiи Л. Шестовъ переходить къ вопросу о смысл жизни вообще.

Въ чемъ трагедія Гамлета и каковъ ея смыслъ? Гамлетъ — «мыслитель», по характеристик Л. Шестова;

его, какъ и многочисленныхъ позднйшихъ Гамлетовъ и гамлетиковъ «рефлексія зала», говоря словами Тургенева. Гамлеты умютъ толь ко «мыслить», т.-е. обращаться къ явленіямъ одной стороной своего существа;

это ихъ свойство «принижаетъ въ нихъ вс стороны душевной дятельности — для од ной» (I, 53). Чтобы стать человкомъ въ настоящемъ смысл этого слова, «мысли тель» долженъ войти въ міръ дйствительности, долженъ не только мыслить, но и чувствовать, долженъ стать достойнымъ имени человка — и въ этомъ смыслъ той трагедии, которую переживаетъ Гамлетъ. «Жизнь застыла въ Гамлет и проснуть ся онъ можетъ только отъ сильнаго потрясенія: трагедія ему необходима... Тогда лишь онъ узнаеть, что такую жизнь нельзя принять, что нужно найти иную, хотя бы пришлось для этого вынести самыя тяжелыя муки» (I, 69). Прежняя жизнь для Гамлета невозможна: распалась связь временъ, говорить онъ;

«пока связь временъ не будетъ возстановлена, нельзя, не нужно жить. И онъ знаетъ, что связь порвалась не вн его, а въ немь самомъ»... (I, 76). И въ возстановленіи этой распавшейся связи временъ заключается развитіе трагедіи Гамлета;

онъ сбрасываетъ съ себя узы своей комнатной философіи, онъ входить въ живую жизнь, въ міръ страданія и сознанія.

«...Твои муки — обращается къ Гамлету Л. Шестовъ — не пропадутъ даромъ. Лучше было теб вынести вс испытанія, рыдать глядя на тнь отца своего, безумствовать наедин съ собой и передъ матерью, чувствовать себя ничтожнымъ, раздавленнымъ червякомъ — чмъ жить въ Виттенберг въ сознаніи своего великаго душевнаго пре восходства. Не слпая судьба загнала тебя въ трагедію, а разумная необходимость. Нуж но выстрадать свое совершенство, свое развитіе» (I, 82). И прежде всего — нужно врить въ эту разумную необходимость, врить, что, какъ говорить Гамлетъ, и во робей не погибнетъ безъ воли провиднія: «вритъ въ провидніе, т.-е. чувствовать глубокую осмысленность нашей жизни — великое дло», заявляетъ Л. Шестовъ (I, 87;

курс. везд нашъ). Вскрыть смыслъ трагедіи, разсказать о гор, насиліи, убійств, смерти — и притомъ «разсказать не за тмъ, чтобы пугать и безъ того напуганное воображеніе картинами ненужныхъ мукъ и безвременныхъ смертей, а за тмъ, что бы объяснить, какой смыслъ все это имло — можетъ лишь великій поэтъ»... Та кимъ великимъ поэтомъ былъ Шекспиръ. «...Никто — ни до Шекспира, ни посл него — не умлъ такъ ясно видть въ человческой душ, чтобы всю путаницу слож ныхъ явленій нашей психики, представляющуюся не только наблюдателямъ, но и дйствующимъ лицамъ, случайнымъ сплетеніемъ послдствій случайныхъ событій, понять какъ нчто единое, осмысленное, цлесообразное. У Шекспира высшая зада ча, доступная только художнику: объяснить смыслъ жизни во всхъ ея проявленіяхъ.

Не отбросить жизнь, какъ «цвтеніе», какъ добавленіе къ вншнимъ явленіямъ, толь ко ими и опредляемое, а поставить жизнь впереди всего, въ ней видть начало...

Поэтъ примиряетъ насъ съ жизнью, выясняя осмысленность всего того, что намъ ка жется случайнымъ, безсмысленнымъ, возмутительнымъ, ненужнымъ. У Шекспира Гамлетъ выносить трагедію не потому, что онъ запутался въ стяхъ слпой судьбы...;

Гамлету, повторяемъ, его трагедія была необходима. Шекспиръ именно потому и великъ, что умлъ видть порядокъ и смыслъ тамъ, гд другіе видли только хаосъ и нелпость»... (I, 88).

Насколько все это убдительно или неубдительно, — мы еще увидимъ, а пока пойдемъ дальше за Л. Шестовымъ. Онъ переходить къ «Юлію Цезарю» и особенно останавливается на Брут, противопоставляя его Гамлету и считая его величайшимъ представителемъ этическаго индивидуализма. Гамлетъ — представитель рефлектиру ющей мысли, Брутъ — представитель непосредственнаго чувства, вооруженнаго мыс лью. «Гамлетъ со всмъ, что вн его, связанъ идеею. Онъ не можетъ порвать этой связи, но она мучительно тяготитъ его. Брутъ связанъ съ поселяниномъ, съ Римомъ, съ Лю ціемъ, съ Порціей — какъ съ самимъ собою» (I, ІІ8). Для Брута — «жить и мыслить... не два раздленные, противоположные одинъ другому процесса, а одинъ» (I, 104);

люди для него — не ходячія абстракціи, а подобныя ему существа, чувствующія и страда ющія: «для Брута нтъ добра вн человка... Цлью онъ считаеть не правила, а себя и своихъ ближнихъ» (мысль эта о человк-самоцли, замчаетъ Л. Шестовъ, могла явиться только у Шекспира, такъ глубоко понимавшаго и цнившаго человка;

I, и 113). Свобода для него — высшее благо, рабство — высшее зло;

на этой почв и про исходить его душевная трагедія. Но, переживая ее, ршившись пожертвовать ради свободы своимъ лучшимъ другомъ, Цезаремъ, Брутъ все время остается образцомъ человка, «везд и всегда..., словомъ и дломъ, учить людей нравственному величію»...

Въ этомъ смыслъ его трагедіи. И уже одно то, что на свт есть Бруты, должно убдить насъ, «что есть «человкъ», есть зачмъ жить, есть что длать — и ни зло, ни горе, ни сама смерть не обвинятъ жизни»... (I, 120). Мы скоро увидимъ, какъ нсколько лтъ спустя Л. Шестовъ отнесся къ «нравственному величію» Брута, къ «велніямъ долга», исполнителемъ которыхъ онъ является...

Дале передъ нами Коріоланъ. Въ чемъ смыслъ трагедіи этого суроваго рим скаго воина? Въ томъ же, въ чемъ и смыслъ всякой трагедіи вообще: въ развитіи человческаго достоинства въ человк, ибо нужно выстрадать свое развитіе, свое со вершенство. Въ этомъ центръ всякой трагедіи, «и въ этомъ смысл трагедія Коріолана полна захватывающаго интереса. Съ перваго же дйствія предъ вами раскрыты вс условія жизни Коріолана и самъ герой, грубый, безсердечный, ужасный въ своемъ нелпомъ могуществ. Вы ждете, чмъ онъ кончить: неужели онъ уйдетъ такимъ же?

Неужели колоссальная сила этого человка такъ и останется дикой стихіей?..... Въ огромномъ горнил Коріолановой души Шекспиръ слдитъ не за безсмысленнымъ кипніемъ расплавленнаго металла, а за тмъ, какъ формируется тамъ великій идеалъ человческаго достоинства и чести, наперекоръ стремленіямъ всего и всхъ»... А ес ли такъ, то «смыслъ трагедіи становится ясенъ, и смерть Коріолана, вся его судьба не гнететъ насъ, какъ она ни ужасна. Наоборотъ, смерть, какъ заключеніе осмысленнаго, творческаго душевнаго процесса... примиряетъ насъ, какъ откровеніе свыше»... И та кое «примиреніе» не является результатомъ искусственнаго авторскаго намренія, но непосредственно вытекаетъ изъ существа трагедіи. «Если Шекспиръ осмысливаетъ трагедію, то не за тмъ, чтобы примирять зрителей, а потому, что онъ видлъ смыслъ въ трагедіи... Шекспиръ, вдумываясь въ трагедію Коріолана, видлъ, что она пробуди ла въ немъ лучшія чувства, что она является для него не наказаніемъ за преступленіе..., а необходимымъ процессомъ развитія... Мы видимъ лишь поверхность явленій и не въ силахъ проникнуть до той глубины, гд таятся корни, изъ которыхъ выростаетъ человческая судьба. Шекспиръ же видлъ ихъ, и безсмысленная, жестокая трагедія Коріолана получаетъ для него человчески понятный смыслъ. На мсто «случая», ко торый является для современнаго ученаго кореллативомъ «причины и слдствія», у Шекспира является законъ нашего внутренняго міра»...(I, 173, 186, 196 и 197).

Переходимъ къ трагедіи Макбета, которую Л. Шестовъ именуетъ «трагедіей ка тегорическаго императива». Въ этой трагедіи вопросъ о смысл жизни соединяется съ вопросомъ о сущности величайшей безсмыслицы — преступленія, трагедія эта по казываетъ намъ, «какъ понималъ геніальный поэтъ преступниковъ и преступленіе и чт примиряло его съ этимъ ужаснйшимъ изъ всхъ существующихъ µ‘овъ» (I, 249). Ибо если есть хоть одно безсмысленное по существу явленіе — напримръ, преступленіе, — то міръ еще не оправданъ;

а потому самый жестокій преступникъ, какой-нибудь Яго или Макбетъ, «долженъ оставаться для насъ человкомъ такимъ же, какъ и мы, по поводу котораго мы должны требовать у жизни оправданія, какъ Лиръ (мы это еще увидимъ) требовалъ объясненія за свое несчастіе» (I, 253). Итакъ, въ чемъ же трагедія Макбета? Трагедія эта, по мннію Л. Шестова, заключается въ борьб человка съ «категорическимъ императивомъ», т.-е. съ долгомъ въ его кантовскомъ пониманіи. Съ категорическимъ императивомъ и вообще съ формальной этикой Канта ведетъ неустанную борьбу Л. Шестовъ во всхъ своихъ книгахъ;

борьбу эту онъ началъ своимъ анализомъ трагедіи Макбета. «Макбетъ не ршается убить Дункана не изъ-за Дункана, а чтобъ не нарушать покоя своей души. Макбетъ, убивши Дункана, скорбитъ не о Дункан, а о себ, о потерянномъ душевномъ мир. У Канта именно это обстоятельство служитъ къ возвеличенію категорическаго императива. Это голосъ «разума» an sich, существующаго единственно затмъ, чтобы противоставлять свои велнія Макбетовскимъ желаніямъ. «Разумъ» не говоритъ Макбету: Дунканъ такой же человкъ, какъ ты. Ты хочешь жить и онъ хочетъ жить — такъ зачмъ же ты убь ешь его? «Разумъ» грозитъ: не убивай ближняго, ибо ты будешь убійцей. Едва ли во всей человческой психик можно найти что-либо боле обидное для достоинс тва человка, чмъ эта кантовская «совсть». Не убивай не изъ-за жертвы, а изъ-за предстоящихъ теб непріятностей съ категорическими императивами! Здсь все: и глубокій человческій эгоизмъ, и слабость, и трусость»... (I, 268). Въ борьб съ этими категорическими императивами — весь смыслъ трагедіи Макбета. Мы не можемъ ос танавливаться на этомъ интересномъ толкованіи трагедіи Шекспира Л. Шестовымъ и отсылаемъ читателя непосредственно къ самой книг этого автора: приводимыя нами обширныя выписки изъ нея даютъ о ней лишь самое общее понятіе.

Однако и по тому немногому, что мы привели выше, вырисовывается съ доста точной опредленностью отношеніе Л. Шестова къ проблем смысла жизни. Оно сделается для насъ еще боле яснымъ, когда мы остановимся на пониманіи Л. Шес товымъ трагедіи короля Лира: здсь вопросъ о смысл жизни, о случайности или не случайности зла, о причин и цли µ’a ставится наиболе остро, наиболе рзко.

Понять, осмыслить, оправдать трагедію короля Лира — значить понять, осмыслить и оправдать всю человческую жизнь.

Королю Лиру восемьдесятъ лтъ;

онъ на порог смерти. И вдругъ — ошелом ляющій ударъ, нечеловческія мученія. Неужели и они не случайны? Неужели и они имютъ смыслъ? Выгнаннаго изъ дома «злодйками-дочерьми» въ бурю и грозу ко роля Лира пріютилъ Глостеръ: за это у Глостера вырываютъ глаза. Неужели и это можно понять, оправдать, осмыслить? Любящая Корделія спасаетъ отца — и задуше на своими сестрами;

«ничего не можетъ быть ужасне, чмъ эта случайная, неожи данная — ненужная, невидимому — смерть лучшей изъ женщинъ на глазахъ у стари ка отца, и безъ того вынесшаго стoль нечеловческія пытки» (I, 202-203). И это тоже иметъ смыслъ? Это тоже понятно? Это тоже можетъ быть оправдано?

Л. Шестовъ ставитъ вс эти вопросы и безъ колебанія отвчаетъ на нихъ: да. Жизнь можетъ быть оправдана, жизнь должна быть осмыслена, но понять и оправдать ее мо жетъ только великій поэтъ, которому дано видть глубокую сущность явленій, а не ихъ случайную поверхность. Такимъ великимъ поэтомъ былъ Шекспиръ и онъ откры ваетъ намъ смыслъ трагедіи короля Лира.

Въ чемъ смыслъ этой трагедіи? Опять-таки въ томъ же, въ чемъ смыслъ трагедіи вообще, въ чемъ былъ смыслъ трагедіи Гамлета или Коріолана: нужно выстрадать свое развитіе, свое человческое достоинство. Гамлетъ былъ только «мыслителемъ» — тра гедія сдлала его человкомъ;

Коріоланъ былъ только воиномъ, только «тараномъ», но носилъ въ своей душ великія возможности;

трагедія проявила ихъ и обратила его въ человка. Такъ и Лиръ: онъ былъ королемъ, въ немъ «every inch а King», каждый дюймъ — король;

трагедія должна сдлать его человкомъ. Уже первое оскорбленіе, нанесенное раздавшему свое царство королю, является началомъ страшной трагедіи:

«король узнаетъ, что онъ человкъ и ничего больше, т.-е. бдное, голое, двуногое жи вотное» (I, 2І6). Эту истину ему суждено выстрадать, ему суждено пройти тяжелый крестный путь. «За всю свою долгую жизнь онъ усплъ лишь научиться чувствовать себя королемъ... Но ему осталось еще понять, что и вс другіе люди — короли». И ког да онъ это пойметь, онъ станетъ «такъ безмрно прекрасенъ въ своемъ трогательномъ величіи и могучей кротости..., что вс вынесенныя имъ муки не только перестаютъ казаться намъ нелпыми, ненужными, но получаютъ въ нашихъ глазахъ глубокій смыслъ» (I, 227). Въ этомъ смыслъ трагедіи короля Лира, въ этомъ смыслъ всякой тра гедіи. Трагедія, говоритъ Л. Шестовъ, вызываетъ необычайное напряженіе силъ;

вс вопросы жизни возникаютъ передъ человкомъ, какъ они возникли передъ Лиромъ, съ той настойчивостью, которая исключаетъ всякую возможность отклоненія отвта.

Лиръ выстрадалъ эти отвты и сталъ передъ смертью человкомъ: въ этомъ смыслъ его трагедіи, въ этомъ отвтъ на вопросъ, эачмъ ему трагедія? «Если трагедія наканун смерти иметъ смыслъ, — приведемъ мы въ заключеніе послднюю большую цита ту изъ книги Л. Шестова: — если она не оказывается насмшливою игрою адскихъ или — что еще хуже — равнодушныхъ силъ;

если то, что пережилъ Лиръ, нужно было ему — то этимъ снимаются вс обвиненія съ жизни. Вмсто того, чтобы проклинать судьбу, мы, понявъ содержаніе ея «необъятныхъ книгъ», т.-е. Шекспира, благословимъ цлесообразность господствующаго надъ человкомъ закона»... «...тамъ, гд для насъ хаосъ, случай, безсмысленная борьба мертвой, равнодушной, но безконечно могучей силы съ живымъ, чувствующимъ, но немощнымъ человкомъ, т.-е. тамъ, гд для насъ область нелпаго трагизма, тамъ поэтъ видитъ осмысленный процессъ духовнаго раз витія. Подъ видимыми всмъ людямъ муками онъ открываетъ невидимую никому за дачу жизни»... И въ этомъ смыслъ того, что мы называемъ трагической красотой. «Если бы удары, обрушившіеся на бдную голову старца, были дломъ «слпой судьбы», «случая», ведущихъ людей къ страданію, безумію и смерти, то о трагической красот не могло бы быть и рчи. Мы могли бы говорить лишь о трагическомъ безобразіи»...

Трагическое безобразіе имло бы мсто при наличности нелпаго трагизма, траги ческая красота обусловлена разумной необходимостью;

трагическую красоту можетъ создать жизнь, а возсоздать — великій художникъ, которому ясенъ законъ разумной необходимости. «Найти тамъ законъ, гд вс видятъ нелпость, отыскать тамъ смыслъ, гд по общему мннію не можетъ не быть безсмыслицы, и не прибгнуть ко лжи, къ метафорамъ, къ натяжкамъ, а держаться все время правдиваго воспроизведенія дйствительности — это высшій подвигъ человческаго генія»... (I,234-235, 241).

Такой подвигъ совершилъ Шекспиръ;

доказать это — цль книги Л. Шесто ва. «Цлые годы призракъ случайности человческаго существованія преслдовалъ его и цлые годы великій поэтъ безстрашно всматривался въ ужасы жизни и посте пенно уяснялъ себ ихъ смыслъ и значеніе»... «Чмъ ужасне представлялась ему дйствительность, тмъ настоятельне чувствовалъ онъ потребность понять все то, что происходило вокругъ него... Поэтъ чувствовалъ, что нельзя жить, не примирившись съ жизнью. Пока есть Лиры, Гамлеты, Отелло;

пока есть люди, случайно, въ силу рож денія или вншнихъ обстоятельствъ, ставшіе добычей несчастія или, что еще ужасне, виновниками несчастія другихъ, преступниками;

пока надъ человкомъ господствуеть слпая сила, опредляющая его судьбу — жизнь наша только «сказка, разсказанная глупцомъ»»... И Шекспиръ, по мннію Л. Шестова, показалъ намъ, что слпой судьбы не существуетъ, что Нкто въ сромъ — миъ, что Случай — миражъ, фатаморгана.

Случая нтъ — вотъ что говорить намъ Шекспиръ. «Если онъ показываетъ намъ зако нъ тамъ, гд мы считаемъ неизбжнымъ случай, то лишь потому, что тамъ есть этотъ законъ, который мы не въ силахъ различить. Если судьба Лира, казавшаяся всмъ судь бой человка, которому раздробилъ голову случайно оборвавшійся съ дома кирпичъ, оказывается осмысленнымъ ростомъ его души, то не фантазія Шекспира украсила кир пичъ, а зоркость поэта прослдила вс результаты дйствія удара. Въ «Корол Лир» Шекспиръ возвщаетъ великій законъ осмысленности явленій нравственнаго міра: слу чая нтъ, если трагедія Лира не оказалась случаемъ»... «А если такъ, то µ есть лишь необъясненный случай (курс. нашъ). Участь Глостера и Корделіи, погибшихъ за короля, уже не наполняетъ нашу душу фантастическимъ ужасомъ, какъ и неожиданное явленіе природы не смущаетъ человка, достаточно вышколеннаго, чтобы понимать невозмож ность нарушенія закона причинности» (I, 280-281, 242-243).

Этимъ аккордомъ заканчивается книга Л. Шестова: случая нтъ, нелпаго тра гизма нтъ, есть лишь осмысленная необходимость;

а все нелпое, несправедливое, возмущающее душу — это только необъясненный случай...

V.

Выше мы почти всюду предоставляли слово самому Л. Шестову, не желая становиться между нимъ и читателями въ его апологіи трагедіи. Читатель выслу шалъ такимъ образомъ убжденную и горячую рчь рыцаря Цлесообразности и непримиримаго врага Случая;

насколько эта убжденная рчь убдительна — вотъ вопросъ, котораго мы еще не коснулись. А коснуться его необходимо, такъ какъ мы имемъ здсь передъ собой совершенно особое ршеніе проблемы о смысл жизни, ршеніе, не совпадающее ни съ мистической, ни съ позитивной теоріей прогресса и въ корн расходящееся съ построеніями художественнаго творчества и. Сологуба и Л. Андреева.

Дйствительно, трудно найти большую противоположность міровоззрній, чмъ у Л. Андреева и Л. Шестова, автора книги о Шекспир. «Нкто въ сромъ» у Л. Андреева — вдь для нравственнаго міра это тотъ самый Случай, та самая «слпая судьба», которую категорически отвергалъ Л. Шестовъ;

по Л. Андрееву міромъ пра витъ равнодушная сила, механическіе законы которой настолько же фатально необхо димы въ мір физическомъ, насколько случайны въ мір нравственномъ;

это та самая точка зрнія, которую Л. Шестовъ называлъ наивно-близорукой и которую онъ ис кренно презиралъ, считая ее удломъ «типическаго современнаго человка съ врой во власть случая» (I, 43). Центральный вопросъ Л. Андреева: «зачмъ жить, если су ществуетъ смерть?» — представлялся Л. Шестову удломъ книжнаго человка, «мыс лителя» въ род Гамлета. Философія Гамлета на кладбищ — это дйствительно клад бищенская философія;

черепа леденятъ ему кровь: «что жизнь, если рано или поздно вс мы будемъ такими?!.. Мысль о смерти, иначе какъ въ вид голаго черепа ему не представляющейся..., торжествуетъ надъ нимъ. Онъ не чувствуетъ, что не изъ нея надо исходить»... Такъ говоритъ Л. Шестовъ о Гамлет и могъ бы повторить о Л. Андреев.

Ну, а Нкто въ сромъ? Нкто въ сромъ — это фантомъ, который долженъ быть по коренъ нами;

мы должны взглянуть въ глаза Елеазара-Случая и оказаться сильне его:

«нельзя примириться съ Медузой, не покоривъ ее» (I, 84, 76). И Л. Шестовъ покоряетъ ее, преодолваетъ фантомъ Случая и ставитъ на его мсто принципъ осмысленной необходимости. Въ этомъ отношеніи, какъ видимъ, Л. Андреевъ и Л. Шестовъ — дв прямыя противоположности. Кто изъ нихъ правъ? Оба правы.

Л. Шестовъ правъ, ибо онъ понимаетъ то, что иногда непонятно Л. Андрееву: онъ понимаетъ и принимаетъ субъективную осмысленность жизни;

въ этомъ какъ-разъ и заключается вся суть его книги, доказывающей, что личная трагедія осмысленна. Эта мысль вскрыта въ книг Л. Шестова настолько блестяще, что намъ къ ней нечего прибавлять.

Человкъ долженъ выстрадать свое развитіе, долженъ очиститься и закалиться въ горнил горя и мукъ, — и такое горе, такія муки всегда оправданы, всегда понятны:

въ этомъ смыслъ трагедіи, въ этомъ субъективный смыслъ жизни. Съ высоты такого принципа находитъ себ оправданіе и та Смерть, отъ которой съ такимъ ужасомъ бжитъ Л. Андреевъ. Именно потому и днна жизнь, что существуетъ смерть, сказали мы, говоря о Л. Андреев;

эта мысль получаетъ теперь новое освщеніе: иногда жизнь длается цнной, субъективно осмысленной только передъ взоромъ Смерти. Ибо пока на земл есть смерть, есть и трагедія;

а личная трагедія для многихъ есть единственный путь къ субъективной осмысленности существованія. Шопенгауеръ гд-то сказалъ, что если бы удалить изъ жизни гнетущую человка трагедію, то человкъ погибъ бы — какъ погибъ бы и въ томъ случа, если бы устранить давленіе атмосферы на наше тло. Это сравненіе можно продолжить;

можно сказать, что при чрезмрномъ увеличены атмосфернаго давленія человкъ тоже погибнетъ, будетъ раздавленъ, какъ онъ иногда бываетъ раздав ленъ чрезмрной тяжестью нравственныхъ мукъ, непосильно тяжелой трагедіей. Но такіе случаи не опровергаютъ общаго принципа: мы не можемъ жить вн атмосферна го давленія. Достоевскій выражалъ эту же мысль своимъ извстнымъ парадоксомъ: чело вкъ до страсти любитъ страданіе, эту единственную причину сознанія. «Любитъ» — объ этомъ можно спорить;

но Достоевскій правъ въ томъ, что единственной причиной созна нія, дйствительно, часто бываетъ страданіе, трагедія: Л. Шестовъ показываетъ намъ это на типахъ Лира, Гамлета, Коріолана. Пока существуютъ страданія — существуетъ трагедія;

но если даже въ какомъ-нибудь Zukunstaat’ страданія навки упразднятся, то все же не упразднится смерть;

пока же на земл есть смерть — есть и личная трагедія;

пока есть личная трагедія, очищающая и возвышающая человка — существуетъ субъективный смыслъ горя, мукъ, страданій, субъективный смыслъ человческой жизни. Поскольку муки эти субъективно осмысленны, поскольку осмысленна жизнь — постольку «разумная необходимость» становится на мсто «нелпаго трагизма», постольку побждается нами Нкто въ сромъ. Такъ Человкъ побждаетъ въ поединк Нкоего въ сромъ, и мы ви дли выше, что побда эта остается непонятой Л. Андреевымъ. Ее понимаетъ, ее раскры ваетъ намъ Л. Шестовъ: онъ показываетъ смыслъ трагедіи и тмъ самымъ вскрываетъ неясную для Л. Андреева субъективную осмысленность «жизни человка».

Но правъ и Л. Андреевъ, ставя надъ человкомъ своего Нкоего въ сромъ, эту слпую судьбу, этотъ ненавистный Л. Шестову Случай. Л. Андреевъ правъ потому, что всмъ своимъ творчествомъ онъ безсознательно вскрываетъ передъ нами основ ную ошибку тхъ разсужденій Л. Шестова, съ которыми мы познакомили читателя.

Ошибку эту можно сформулировать проще всего такъ: Л. Шестовъ не видлъ и не хотлъ понять того, что элементы осмысленной трагедіи одного человка неизбжно явля ются въ то же самое время элементами безсмысленной драмы другого.

Пояснимъ двумя-тремя примрами. Вотъ передъ нами «жизнь Василія ивейскаго».

Л. Андреевъ утверждаетъ, что надъ всей жизнью ивейскаго тяготлъ рокъ, что Нкто въ сромъ стоялъ со свчей въ рук въ углу поповскаго дома;

Л. Шестовъ, наоборотъ, покажетъ намъ внутреннюю осмысленность трагедіи бднаго попа: Василій ивейскій, скажетъ онъ намъ, долженъ выстрадать свое человческое достоинство, и изъ темнаго, забитаго попа, какимъ онъ былъ въ начал разсказа, обратиться въ сильнаго и гордаго человка. Въ этомъ смыслъ всякой трагедіи — мы это видли выше, — а значитъ, въ это мъ и смыслъ трагедіи Василія ивейскаго. Кто правъ? Конечно, Л. Шестовъ: мы видли это, разбирая андреевскій разсказъ. А если такъ, то все горе, задавившее своею тяжес тью Василія ивейскаго, тмъ самымъ и оправдывается;

если такъ, то вмсто нелпаго трагизма передъ нами осмысленная необходимость, и все то, въ чемъ Л. Андреевъ не видитъ смысла, иметъ, слдовательно, вполн определенный субъективный смыслъ.

Пусть такъ. Но вотъ маленькое замчаніе: мы помнимъ, что у Василія ивейскаго уто нулъ, купаясь, шестилтній сынъ. Это горе легло свинцовой тяжестью на душу Василія ивейскаго. Мы только-что доказали, вслдъ за Л. Шестовымъ, что горе это было не безсмысленно, а имло вполн опредленный смыслъ въ душевной трагедіи Василія ивейскаго, было ступенькой въ его духовномъ развитіи... Еще разъ: пусть такъ. Пусть это горе, эта душевная мука отца иметъ смыслъ и оправданіе;

но гд смыслъ и оправданіе не этой муки отца, а самой гибели ребенка! Вдь то, что для Василія ивейскаго является лишь элементомъ его личной осмысленной трагедии, то для его шестилтняго сына яви лось элементомъ безсмысленной драмы: пошелъ купаться — и утонулъ, и нтъ больше черненькаго, тихонькаго мальчика Василія...

Возьмемъ другой примръ: вотъ передъ нами «жизнь Человка». Въ ней Л. Ан дреевъ не видитъ внутренняго смысла;

Л. Шестовъ, наоборотъ, учитъ насъ видть вполн ясный субъективный смыслъ въ жизненной трагедіи Человка. Человкъ съумлъ вынести и голодную бдность, и пресыщенное богатство, и снова бдность и одинокую старость — и встртилъ побдителемъ смерть;

гнетущее горе, смерть сына, смерть жены не сломили Человека, онъ выстрадалъ свое человческое достоинство и жизнь его есть осмысленная трагедія. Но вотъ опять: смерть сына. Опять передъ нами безсмысленная драма. Пошелъ гулять сынъ Человка — молодой, красивый, начина ющей жить — и кто-то бросилъ въ него камнемъ и разбилъ ему голову. Онъ умеръ.

Смерть сына является для Человка только однимъ изъ элементовъ его осмысленной трагедіи;

ну, а для самого этого убитаго камнемъ сына? Не повторяется ли здсь то самое, о чемъ у насъ уже была рчь при разбор творчества. Сологуба: одного рас пинаютъ, а другой въ это время стъ ананасный компотъ? (см. выше, стр. 26). Только тамъ у насъ шла рчь объ эстетическихъ, а здсь объ этическихъ переживаніяхъ. Одно дло — повторимъ мы еще разъ — сть ананасный компотъ, глядя на крестныя муки, а другое дло — быть распятымъ самому;

оправдывать и объяснять безсмысленныя страданія, безсмысленную драму одного человка осмысленной трагедіей другого только потому, что он одновременны — все равно, что строить знакомое уже намъ умозаключеніе: stat baculus in angulo, ergo pluit. А если такъ, то чмъ оправдаемъ мы гибель сына Человка? Случайно камень попадаетъ ему въ голову — и «молодое, пол ное жизни, надеждъ на будущее, веселое, прекрасное, радостное существо — слышали мы отъ Л. Шестова — вдругъ обращается въ негоднаго калку»;

боле того — умира етъ. И пусть его смерть является элементомъ личной осмысленной трагедіи его отца;

но для него самого, еще не знавшаго никакой трагедіи, еще только вступавшаго въ жизнь — этотъ ударъ камня явился элементомъ безсмысленной драмы.

Что отвчаетъ на все это Л. Шестовъ? Мы знаемъ его отвтъ: онъ взываетъ къ вр въ осмысленность человческой жизни;

врить въ эту осмысленность — «вели кое дло!» (I, 87;

см. выше, стр. 86). Плохо дло, разъ приходится прибгать къ такимъ аргументамъ! Другой аргументъ — заключеніе отъ частнаго къ общему;

пріемъ, какъ извстно, не особенно рекомендуемый въ логик... «Случая нтъ, — слышали мы, — если трагедія Лира не оказалась случаемъ». Пусть такъ;

пусть въ трагедіи отнын нтъ мста случаю;

но въ драм?!... Трагедія есть субъективный процессъ, развитіе явленій нравственнаго міра;

драма же есть µ, она характеризуется отсутствіемъ этого субъективнаго процесса и чисто вншнимъ пересченіемъ двухъ причинныхъ рядовъ:

шелъ человкъ, на голову свалился камень. Л. Шестовъ намъ не доказалъ, что драмы нтъ, а есть только трагедія;

онъ доказалъ лишь, что многія драмы можно объяснить, какъ трагедіи. Вотъ, напримръ, участь Корделіи: для насъ это только драма, только нелпое и случайное стеченіе обстоятельствъ;

въ центр нашего вниманія стоитъ тра гедія Лира. Но если бы великій поэтъ, хотя бы тотъ же Шекспиръ, написалъ не тра гедію «Король Лиръ», а трагедію «Корделія», т.-е. перенесъ фокусъ своего вниманія на душевную жизнь Корделіи, то вся ея судьба стала бы для насъ осмысленной, а трагедіи Лира, наоборотъ, мы не смогли бы понять, отнесли бы ее къ области «нелпаго тра гизма», сочли бы ее «драмой». Допускаемъ и это;

допускаемъ сложный процессъ раз витія нравственнаго міра Корделіи;

допускаемъ, что многія драмы можно объяснить, какъ трагедіи. А если такъ, — продолжаетъ Л. Шестовъ, — то драмы вообще нтъ, а µ есть лишь необъясненный случай (см. выше, стр. I, 88)... Вотъ обобщающее умозаключеніе отъ частнаго къ общему;

въ немъ коренится вся ошибка Л. Шестова, за ключающаго отъ «многiя» ко «вс». Камень убиваетъ человка — гд здсь «трагедія» для убитаго? На это не отвтитъ никакой Шекспиръ.

Эмпирическая очевидность говорить намъ, что существуютъ не только трагедіи, но и драмы;

противъ этой очевидности выставляюсь требованіе вры: это — покушеніе съ негодными средствами. И самъ Л. Шестовъ не могъ не почувствовать, что «неладно что-то въ датскомъ королевств», что въ изложенномъ имъ міровоззрніи есть какой то locus minoris resistentiae, гд снова Случай одерживаетъ побду надъ Целесообраз ностью. Эта ошибка Л. Шестова намъ теперь ясна;

мы видимъ, что въ борьб съ фанто момъ Случая побдителемъ оказался не Л. Шестовъ. И вопреки его доказательствамъ мы можемъ теперь сказать: да, случай есть и всегда будетъ существовать для человка;

случай длаетъ, между прочимъ, невозможной объективную осмысленность жизни человка. Но мы не будемъ стоять въ ужас передъ этимъ фантомомъ, потому что мы уже признали отсутствіе объективнаго смысла жизни;

а наличность случая нисколько не мшаетъ ея субъектиной осмысленности. Мы не будемъ, подобно Л. Шестову, «бла гословлять цлесообразность господствующаго надъ нимъ закона», но и не будемъ, подобно ему, трепетать передъ мыслью о случайности человческой жизни — къ это му приводить насъ анализъ трагедіи и драмы, и въ этомъ состоитъ міровоззрніе им манентнаго субъективизма.

Ну, а куда же мы днемъ трупикъ утонувшаго шестилтняго ребенка, чернень каго и тихонькаго мальчика Василія? Какъ оправдаемъ мы нелпую смерть человка, которому камень случайно раздробилъ голову? Л. Шестовъ самъ увидлъ, что на это еще нужно отвтить — и далъ отвтъ въ послдующихъ своихъ книгахъ, отказавшись отъ своей первоначальной точки зрнія.

VI.

Книга «Шекспиръ и его критикъ Брандесъ» характеризуетъ собою своего рода эпоху «разумной дйствительности» для Л. Шестова. Нтъ драмы, есть только тра гедія;

нтъ случая, есть лишь цлесообразность;

нтъ нелпаго трагизма, есть одна разумная необходимость. Такъ въ свое время Блинскій тоже былъ непоколебимо убжденъ въ разумности всего существующаго... И недаромъ Л. Шестовъ, потерявъ вру въ разумную дйствительность, начинаетъ свою вторую книгу обширной ци татой изъ знаменитаго письма Блинскаго, разрывающаго съ философіей «Егора едорыча Гегелева». Вдь Блинскій тоже пытался теоретически осмыслить все без смысленное и тоже былъ вскор вынужденъ отказаться отъ такой апологіи безсмыс леннаго и признать, что причинная законосообразность еще не доказываетъ нравст венной закономрности явленій.

Кстати, небольшое отступленіе, но любопытный вопросъ: какъ возможна, какъ психологически объяснима такая вра въ смыслъ безсмыслицы? Самъ Л. Шестовъ да етъ на это, хотя и по другому поводу, вполн опредленный отвтъ: съ дтства нашъ мыслительный аппаратъ коверкаютъ наши воспитатели, заставляя врить самымъ безсмысленнымъ вещамъ. Когда дти слышатъ разсказы о лшихъ, о русалкахъ, о вдьмахъ, то ихъ предупреждаютъ, что все это «сказки», въ которыхъ «про неправду все написано»;

но тутъ же дтямъ сообщаютъ безапелляціоннымъ тономъ, что солнце неподвижно, что земля — вращающійся шаръ и т. п. А между тмъ «колдунъ, вдьма, дьяволъ — это только нчто новое, но понятное, не противорчащее очевидности. Вер тящаяся же земля, неподвижное солнце, фиктивное небо и т. п. — все это вдь верхъ безсмыслицы для ребенка. И тмъ не мене это — истина, онъ знаетъ это наврное и съ этой неправдоподобной истиной онъ живетъ цлые годы. Разв такое насиліе надъ дтскимъ умомъ можетъ не изуродовать его познавательныя способности? Разв вра въ смыслъ безсмыслицы не становится его второй природой?» (III, 201-202). Это остроумное замчаніе Л. Шестовъ могъ бы примнить и къ себ, какъ автору книги о Шекспир, которая вся проникнута этой врой въ смыслъ безсмыслицы... Но скоро Л. Шестовъ увидлъ свою ошибку;

онъ понялъ, что осмыслить безсмысленное не въ силахъ никакой Шекспиръ. Впослдствіи онъ самъ призналъ, что тщетна была по пытка спрятаться за спину Шекспира отъ ужасовъ жизни: у Шекспира вовсе нтъ того полнаго «оправданія жизни», которое приписалъ ему Л. Шестовъ;

въ произведеніяхъ Шекспира — писалъ впослдствіи Л. Шестовъ — «такъ много страшныхъ вопросовъ и ни одного удовлетворительнаго отвта» (IV, 180). Когда Шекспиръ писалъ своего «Гам лета», — говорить Л. Шестовъ въ другомъ мст — то для него тогда «распалась связь временъ... Это значить — прежняя, безсознательная, дающаяся намъ всмъ даромъ вра въ цлесообразность и осмысленность человческой жизни рушилась. Нужно сейчасъ же, немедленно, найти новую вру, иначе жизнь обращается въ непрерывную, невыносимую пытку. Но какъ это сдлать? Гд найти вру? И есть ли такая вра на земл?...Отвтъ не только не придетъ сейчасъ, но не придетъ и черезъ многіе годы, а Шекспиръ... будетъ жить съ сознаніемъ, что для него все погибло и что вс отвты, ког да-либо дававшіеся на гамлетовскій вопросъ — были лишь пустыми словами»... (IV, 224-225). Вы понимаете, конечно, что здсь, какъ и всюду раньше, Шекспиръ только ширма, за которой скрывается Л. Шестовъ. У Шекспира рушилась вра въ осмыслен ность и цлесообразность человческой жизни;

Шекспиру нужно немедленно найти новую вру;

Шекспиръ отнын будетъ жить съ сознаніемъ невозможности отвта на вопросъ объ объективномъ смысл жизни: здсь всюду пишется «Шекспиръ», а про износится «Левъ Шестовъ». Людямъ нашего роста всегда удобно стать подъ защиту такого великана, какъ Шекспиръ... Когда Л. Шестовъ врилъ въ смыслъ жизни, онъ доказывалъ намъ его произведеніями Шекспира;

теперь, когда эта его вра рушилась, онъ снова тми же произведеніями Шекспира подкрпляетъ свою новую точку зрнія.

Шекспиръ слишкомъ великъ, чтобъ обойти его — слышали мы отъ Л. Шестова, — и каждый ищетъ опоры своему міровоззрнію въ интуиціяхъ великаго художника. И если бы мы пожелали подойти къ Шекспиру съ предвзятой тенденціей, то мы безъ труда сдлали бы его выразителемъ того міровоззрнія имманентнаго субъективиз ма, которое намчается въ настоящей книг...

Итакъ, Л. Шестовъ отказался отъ своей старой точки зрнія, отъ вры въ не случайность и ео ipso осмысленность существованія. Мы сейчасъ увидимъ, къ чему онъ теперь пришелъ, но пока, немного забгая впередъ, остановимся на вопрос — что сохранилъ въ дальнйшемъ Л. Шестовъ отъ своего міровоззрнія эпохи «разум ной дйствительности».

И прежде всего надо отмтить, что Л. Шестовъ остался и остается до сихъ поръ типичнымъ «субъективистомъ», какимъ онъ былъ въ первой своей книг. Лишь толь ко «объективное» касается своимъ крыломъ міра внутреннихъ переживаній человка, то Л. Шестовъ ужъ тутъ какъ тутъ, чтобы протестовать противъ такой узурпаціи правъ субъективнаго міра: мы это видли на его полемик съ Тэномъ и ему подобными Сергями Николаевичами изъ горныхъ обсерваторій. Съ высоты своихъ обсерваторій смотрятъ на жизнь эти объективные, безстрастные «мыслители» и считаютъ человка только средствомъ для міровой цли;

страданія, радости, муки человка для нихъ не сушествують какъ нчто реальное. Все ХIХ-ое столтіе представляется Л. Шестову за полненнымъ борьбой протестующихъ индивидуалистовъ художниковъ — Байрона, Мюссе, Гейне — съ торжествующими свою побду мыслителями въ род Тэна (I, І2-13 и сл.). Мы подчеркиваемъ это противопоставленіе, такъ какъ во второй книг Л. Шестова найдемъ аналогичное противопоставленіе «философіи» и «проповди» (таковъ даже подзаголовокъ этой книги), а въ третьей — подобное же противопоставленіе «трагедіи» и «обыденности». Во всхъ этихъ случаяхъ, какъ увидимъ, объективное, общеобязатель ное противопоставляется субъективному;

во всхъ этихъ случаяхъ мы имемъ передъ собой непримиримую борьбу съ разными видами объективизма. Для Л. Шестова объ ективисты — это люди, «признающіе абсолютное значеніе кирпича», того самаго кир пича, который согласно всмъ законамъ науки, падая, разбиваетъ голову мимопроходя щему человку;

это люди — относящіеся къ «кирпичу» съ восторгомъ. Мы видли, что въ своей первой книг Л. Шестовъ попробовалъ отрицать за этимъ «кирпичемъ» (т.-е.

за случаемъ въ нравственномъ мір человка) всякое значеніе;

онъ желалъ этимъ одно временно отнять почву и у объективистовъ и у тхъ людей, которые относятся къ «кир пичу» съ ненавистью, которые «съ отчаяніемъ и проклятіемъ приняли за единственный законъ для человческой жизни — случай» (I, 25).

Здсь, замтимъ къ слову, есть еще нсколько возможныхъ ршеній вопроса;

мы укажемъ только то, къ которому слдуетъ прійти съ точки зрнія имманентнаго субъ ективизма. Оно заключается въ слдующемъ: при пересченіи двухъ причинныхъ рядовъ, внутренняго и вншняго человку, мы должны разсматривать получившее ся явленіе двояко — субъективно и объективно. Вмст съ объективистами необхо димо признать хотя и не «абсолютное значеніе кирпича», но во всякомъ случа его закономрное значеніе;

фактъ «паденія кирпича» — мы все время говоримъ фигу рально — наука въ прав изучать съ объективной точки зрнія закона причинности.

Но при этомъ нтъ никакой необходимости раздлять восторги передъ «кирпичемъ» нкоторыхъ крайнихъ объективистовъ, различныхъ Сергевъ Николаевичей изъ гор ныхъ обсерваторій. Это съ одной стороны. Съ другой — это же явленіе мы оцниваемъ съ точки зрнія субъективной, исходя изъ основного принципа этическаго индиви дуализма: человкъ — цль. И съ этой точки зрнія «кирпичъ» не приводитъ насъ въ отчаяніе;

не стоимъ мы передъ нимъ также и въ «грустномъ недоумніи», пото му что не приписываемъ жизни никакой объективной цли, которую могъ бы раз бить «кирпичъ» своимъ паденіемъ: въ этомъ — характернйшая черта имманентнаго субъективизма. Поэтому мы боремся не съ объективной наукой, а лишь съ объектив нымъ телеологизмомъ, который пытается уврить насъ въ существованіи лежащей вн насъ цли. Въ этой борьб съ объективизмомъ Л. Шестову принадлежитъ вид ное мсто, хотя его точка зрнія не совпадаетъ съ только-что изложенной. Какъ бы то ни было, но субъективизмъ Л. Шестова наглядно проявляется во всхъ его книгахъ;

мы еще будемъ слдить за этими проявленіями, будетъ ли то ненависть ко всякому обобщающему «ratio», или къ категорическому императиву, или вообще ко всякимъ нормамъ. А теперь возвращаемся къ тому моменту творчества Л. Шестова, когда для него «распалась связь временъ» — т.-е., говоря его же словами, окончательно руши лась вра въ целесообразность и осмысленность человческой жизни, вра, которую онъ такъ горячо старался внушить читателю (а прежде всего самому себ) въ книге о Шекспир. Такъ часто бываетъ: передъ окончательнымъ невріемъ особенно горяча бываетъ послдняя вспышка вры;

стоить вспомнить одного Василія ивейскаго. Съ этихъ поръ въ творчеств Л. Шестова наступаетъ новый, второй и пока послдній пе ріодъ;

этотъ переломъ творчества произошелъ между первой и второй его книгами.

Вторая и послдующія книги Л. Шестова тсно связаны между собой одной и той же идеей;

книга же о Шекспир стоитъ совершенно особнякомъ, но составляетъ естест венное предисловіе «a contrario» ко всему его послдующему творчеству. Въ ней мы имемъ утвержденіе: жизнь осмысленна, и смыслъ этотъ проявляется въ стремленіи къ человческому достоинству, къ свту, сознанію, правд, добру... А въ остальныхъ его книгахъ — мы сейчасъ увидимъ, какъ въ нихъ трактуется то самое «добро», труба дуромъ котораго Л. Шестовъ былъ въ своей книг о Шекспир...

Итакъ, мы стоимъ теперь передъ проблемой новаго отвта на старый вопросъ:

гд и въ чемъ оправданіе жизни? Только положеніе сильно осложняется теперь тмъ сознаніемъ, къ которому пришелъ Л. Шестовъ: случай — есть, объективнаго смысла жизни — нтъ. Не угодно ли при этихъ условіяхъ оправдать человческую жизнь — и смерть Корделіи, и случайно разбитую камнемъ голову человка, и трупикъ утонув шаго черненькаго и тихонькаго мальчика Василія? Слово за Л. Шестовымъ.

VII.

Передъ нами лежитъ трупъ шестилтняго ребенка, а мы ищемъ оправданія жиз ни въ «добр» — эту общепринятую безсмыслицу вскрываетъ Л. Шестовъ въ своей книг «Добро въ ученіи гр. Толстого и Ф. Нитше» (подзаголовокъ: «Философія и проповдь»).

Мы ищемъ оправданія въ «добр» — т.-е. въ исполненіи «долга», въ нравственномъ вели чіи, въ стремленіи къ человческому достоинству въ борьб за истину, справедливость, въ исполненіи общеобязательныхъ этическихъ нормъ. О цнности всего этого говорить пока не будемъ, но не ясно ли, что все это «добро» вмст взятое не въ силахъ оправдать ни одной слезинки ребенка, ни одной изъ безчисленныхъ драмъ, ни одного изъ тхъ µ’овъ, которыми переполнена жизнь? Вотъ новая, противоположная прежней точка зрнія Л. Шестова;

онъ развиваетъ ее въ книг о Толстомъ и Нитцше, вскрываетъ ее на жизни и творчеств этихъ двухъ громадныхъ людей и мыслителей, подобно тому какъ раньше пользовался для такой же цли Шекспиромъ.

Разорвавъ съ теоріей «разумной действительности», Блинскій требовалъ отъ жизни, отъ философіи отчета «во всхъ жертвахъ условій жизни и исторіи, во всхъ жертвахъ случайностей, суеврія, инквизиціи, Филиппа II и пр., и пр....Я не хочу счас тья и даромъ, если не буду спокоенъ на счетъ каждаго изъ моихъ братьевъ по кро ви»... Этими словами Блинскаго начинаетъ Л. Шестовъ свою книгу, въ этихъ словахъ видитъ онъ выраженіе «сущности философской задачи» (II, стр. V и II, 93) и слдитъ, какъ ршалась эта задача Толстымъ и Нитцше.

Какъ ршалась, какъ ршается эта задача, все та же задача о смысл жиз ни? Л. Шестовъ видитъ два пути ея ршенія: путь проповди и путь философіи.

«Проповдникъ», по терминологіи Л. Шестова, это родной брать тому «мыслителю», о которомъ была рчь по поводу Гамлета въ книг о Шекспир;

оба они свой міръ орховой скорлупы считаютъ вселенной, а вселенную замыкаютъ въ орховую скор лупу теоріи, императива, нормы. Живая жизнь вытсняется теоріями, которыя твердо ршаютъ вопросы о смысл жизни;

въ этихъ теоріяхъ «вполн точно и определенно будетъ выяснено, почему Филиппъ II и исторія терзали и терзаютъ людей, и ежели что-нибудь останется проблематическимъ, то разв нсколько вопросовъ теоріи поз нанія, о пространстве и времени, причинности и т. д. Но съ этими вопросами, какъ извстно, время терпитъ...» (И, стр. VIII). Все это — «проповдь», которая въ области этики сводится къ провозглашенію принциповъ гуманности, общеобязательныхъ мо ральныхъ нормъ и вообще всего того «добра», которымъ пытаются осмыслить жизнь.

Совсмъ не то «философія», которая стремится дйствительно выяснить, а не только затушевать шумихой словъ гнетущіе человка вопросы о смысл бытія. Но такая фи лософія — дло безмерно тяжелое;

въ ней, какъ мы уже слышали отъ Л. Шестова, все вопросы и ни одного удовлетворительнаго ответа;

такая философія тяжела, жить ею безмрно трудно. А силы человческія ограничены, даже силы титановъ духа и мыс ли;

вотъ почему даже Толстой, даже Нитцше въ извстной части своего философскаго пути вдругъ покидаютъ «философію» и переходятъ къ «проповеди» (II, 92). «Где оста новилась философія вслдствіе ограниченности человческихъ силъ, тамъ начинается проповдь» (II, 203).

Все творчество Толстого — разршеніе одной и той же стоящей передъ нимъ философской задачи о смысл жизни, объ оправданіи міра. «Война и миръ» — истин но философское произведеніе, говоритъ Л. Шестовъ;

въ этомъ геніальномъ роман Толстой требуетъ отчета у судьбы на счетъ каждаго изъ своихъ братьевъ по крови, допрашиваетъ природу за каждаго человка и приходить къ заключенію, что «от ветственность за человческую жизнь нужно искать выше, вне насъ» (II, 93 и 77). Но въ то же время въ этомъ роман, какъ и въ «Анн Карениной», слышатся начинаю щіеся мотивы проповди;

Левинъ твердо увренъ, что жизнь его «не только не без смысленна, но иметъ несомненный смыслъ добра» (II, І2). Въ чемъ же этотъ смыслъ добра? И что такое это «добро» — любовь къ ближнимъ, гуманность, состраданіе или что-нибудь иное? И какимъ образомъ это «добро» можетъ оправдать хотя бы одно безсмысленное человческое горе? Эти вопросы «философіи» особенно остро стали передъ Толстымъ вскор посл «Анны Карениной» и выражены имъ въ знаменитой стать: «Мысли, вызванныя переписью въ Москв». Онъ увидлъ во время переписи лицомъ къ лицу голодныхъ, холодныхъ и униженныхъ жителей Ляпинскаго ночлеж наго дома — и передъ нимъ съ новой силой встали старые вопросы о смысл жиз ни, о смысл мірового зла, въ немъ вспыхнуло «ожесточеніе противъ таинственной и упорной неразршимости мучительныхъ жизненныхъ вопросовъ» (II, 94). «Такъ не льзя жить, нельзя такъ жить, нельзя» — вотъ къ чему онъ пришелъ. Что же оставалось длать? Жить безнадежностью, жить отчаяніемъ? Безмрно трудна «философія» даже для титана. И Толстой пришелъ, какъ мы вс знаемъ, къ «проповди», къ проповди того самаго добра, которое безсильно оправдать жизнь. Онъ сталъ проповдникомъ самоусовершенствования, нравственности, долга, физическаго труда, цломудрія и многихъ другихъ столь же почтенныхъ вещей. Но основное свойство «проповди» то, что она неспособна ршить мучительные исходные вопросы ни теоретически, ни практически. Практически — «разв ляпинскіе жители (посл проповди Толстого) стали иными, разв ихъ судьба стала мене ужасной? Нтъ, само собою разумется;

ляпинцы забыты: лучше сталъ самъ гр. Толстой»: онъ сталъ «сильне, бодре, веселе и добре», по мр того какъ началъ исполнять предписанія своей проповди (II, 36);

но вдь это же не есть практическое разршеніе вопроса о ляпинцахъ? А теоретичес ки — разв вся эта проповдь Толстого, какъ и всякая проповдь, способна объяснить, оправдать, осмыслить хоть одну слезу въ мір? Такова въ общихъ чертахъ та точка зрнія, съ которой Л. Шестовъ разбираетъ творчество Толстого въ первой половин своей книги.

Вторая половина ея посвящена подобному же разсмотрнію жизни и творчества Нитцше. Здсь еще боле подчеркивается, что «добро» не только не можетъ оправдать жизни вообще, но — что еще хуже — даже губитъ отдльныя жизни, всецло покорив шіяся «добру». Нитцше, говоритъ Л. Шестовъ, служилъ «добру», велъ добродтельную жизнь нмецкаго профессора, занимался научной «проповдью», изучалъ Шопенга уера — «и во имя всего этого, что почиталось имъ тогда самымъ важнымъ и нужнымъ, отказывался отъ действительной жизни... Онъ учился и училъ всему, что считалъ важ нымъ, нужнымъ, серьезнымъ и за этимъ дломъ совсмъ позабылъ о жизни». Но вотъ пришла безжалостная болзнь, обрекшая его на полное уединеніе — и только тог да онъ вступилъ въ область «философіи», только тогда онъ взглянулъ въ глаза жиз ни, сталъ мучительно размышлять объ ея смысл, ея оправданіи. Онъ понялъ тогда, что «добро», которому онъ служилъ, безсильно само по себ оправдать и осмыслить жизнь, что напрасно онъ видлъ въ этомъ «добр» — Бога, оправданіе міра. «Онъ во всей полнот проврилъ на себ выдвигаемую гр. Толстымъ теперь (т.-е. въ періодъ «проповди») формулу: «добро есть Богъ», т.-е. ничего, кром добра, не нужно искать въ жизни», — проврилъ и убдился, что «добро» не есть «Богъ», что оно не спасаетъ человка, а лишь позволяетъ ему тшиться самообманомъ. Самообманъ этотъ — все то же отсыланіе отъ Понтія къ Пилату, которое намъ такъ хорошо знакомо: не нахо дя смысла въ своей жизни, мы прячемся за нормой «любви къ ближнему» и считаемъ себя въ безопасности, какъ страусъ, закопавшій голову въ песокъ. А между тмъ, какъ можетъ эта «любовь къ ближнему» осмыслить нашу жизнь, если жизнь сама по себ не иметъ ни смысла, ни оправданія? За спиною нормы, правила, императива мы хотимъ спрятаться отъ сознанія трагедіи нашей жизни;

Нитцше понялъ это и выра зилъ съ удивительной глубиной. «Нитше хотлъ... «любовью къ ближнимъ» запол нить свое существованіе, закрыться отъ грозныхъ призраковъ, посщавшихъ его. И вотъ что изъ этого вышло. Добро сказало ему: «вы убгаете къ ближнему отъ самихъ себя и хотите изъ этого еще свою добродтель сдлать, но я насквозь вижу ваше самоот реченiе»». Подчеркнутыя слова принадлежатъ Нитцше («Also sprach Zarathustra»;

Von der Nchstenliebe). Нитцше понялъ всю безсмысленность бгства отъ личной трагедіи къ ближнему;

онъ понялъ тогда, говоритъ Л. Шестовъ, понялъ своимъ тяжелымъ опы томъ, что все это «добро» — какъ бы оно ни называлось: любовь къ ближнему, состра даніе и т. п. — «ничего принести не можетъ и что задача философа въ иномъ: не про пагандировать любовь къ ближнему и состраданіе, а справиться съ этими чувствами, отвтить на вопросы, которые они задаютъ»... Это значить — отвтить на вопросы о трупик утонувшаго ребенка, о смерти неповинной Корделіи, о всякомъ возмущаю щемъ насъ µ’, объ участи каждаго изъ нашихъ братьевъ по крови. И вотъ нитц шевскій Заратустра «ищетъ прежде всего понять міръ, найти осмысленность земныхъ ужасовъ — великаго несчастья, великаго безобразія, великой неудачи»... Онъ прихо дитъ этимъ путемъ къ мучительно-тяжелой «философіи»;

въ чемъ она состояла — мы это сейчасъ увидимъ. Но философія эта, слышали мы, ставитъ такъ много страшныхъ вопросовъ и даетъ такъ мало удовлетворительныхъ отвтовъ! И самъ Нитцше, подоб но Толстому, не выдержалъ тяжести философствованія;

задыхающимся подъ этой тя жестью «нужно оправдать какъ-нибудь себя, нужно забыть прошлое, нужно спастись, избавиться отъ страшныхъ вопросовъ, на которые нтъ настоящихъ отвтовъ. И Нитше обращается къ старому, испытанному средству, которое уже столько разъ исцляло больныя и измученныя человческія сердца — къ проповди». Такой «проповдью» Л. Шестовъ считаетъ нитцшевскій идеалъ bermensch’a, сверхчеловка, «который у него играетъ роль толстовскаго «добра», ибо онъ имъ такъ же импонируетъ и его именемъ такъ же давитъ и уничтожаеть людей, какъ и гр. Толстой своимъ «добро мъ»»;

такой «проповдью» Л. Шестовъ считаетъ весь нитцшевскій аристократизмъ, весь этотъ «паосъ разстоянія» и тому подобныя построенія. «Такъ прятались отъ дйствительности гр. Толстой и Нитше. Но можетъ ли ихъ проповдь закрыть на всегда отъ людей вопросы жизни? Можетъ ли «добро» или bermensch примирить человка съ несчастіемъ, съ безсмыслицей нашего существованія?» Конечно, нтъ. И отвты на эти вопросы Л. Шестовъ ищетъ не въ «проповди» Толстого и Нитцше, а въ ихъ «философіи» (II, 21-23, 153, 169, 180-182, 200-207).

VIII.

Въ чемъ же эта «философія»? И какъ отвчаетъ она — поскольку можетъ отве тить — на вс эти вопросы? Какъ примиряетъ она человка съ безсмыслицей сущест вованія, съ «нелпымъ трагизмомъ», съ драмой?

Философія Толстого и Нитцше даетъ на эти вопросы, по мннію Л. Шестова, одинъ общій отвтъ;

отвтъ этотъ гласитъ: amor fati. «Моя формула человческаго ве личія заключается въ словахъ amor fati, — говоритъ Нитцше: — не желать измнять ни одного факта въ прошедшемъ, въ будущемъ, вчно;

не только выносить необхо димость (еще мене скрывать ее: всякій идеализмъ есть ложь предъ лицомъ необхо димости), но любить ее»... И въ другомъ мст: «amor fati: пусть это будетъ отнын моей любовью. Я не хочу воевать съ безобразіемъ. Я не хочу обвинять, не хочу даже обвинять обвинителей. Не видть — въ этомъ пусть будетъ все мое отрицаніе»... И эти мысли, замчаетъ отъ себя Л. Шестовъ, даютъ полное выраженіе тмъ настро еніямъ Толстого,, въ силу которыхъ онъ отвернулся отъ ляпинцевъ, ибо не могъ «вое вать съ безобразіемъ», котораго нтъ возможности уничтожить;

Толстой предпочелъ «не видть», предпочелъ молчаливо признать, что — говоря словами Нитцше — «не должно желать быть врачемъ у безнадежно больного». И поскольку Толстой фило софъ, а не проповдникъ — онъ признаетъ, что именно amor fati, а не «добро» должно быть маякомъ нашей жизни.

Разв можетъ «добро» отвтить намъ на вопросъ о смерти человка, хотя бы того самаго Ивана Ильича, о которомъ намъ разсказалъ Толстой? «Какъ въ своей душ гр. Толстой объясняетъ эту ужасную трагедію ни въ чемъ неповиннаго человка? Его отвтъ — проповдь: любите ближняго и трудитесь. Но объ этомъ его не спрашива ютъ, объ этомъ онъ самъ себя не спрашиваетъ. Прочитавъ Ивана Ильича, мы вовсе не интересуемся узнать, какъ намъ спастись отъ его ужасной участи. Наоборотъ, вмст съ Блинскимъ мы требуемъ отчета о каждой жертве исторіи, условій и т. д. (о каждой жертв случая — подразумваетъ между прочимъ подъ этимъ «и т. д.» Л. Шестовъ), и не только не желаемъ лзть на верхнюю ступень развитія, но, наобороть, готовы бро ситься съ нея внизъ головой, если намъ не отвтятъ за Ивана Ильича»... (II, 134).

Но не одну только такую «проповдь» мы находимъ въ творчеств Толсто го, а и глубокую «философію», исповдующую amor fati, любовь къ неизбжному.

Проповдникъ-Толстой твердитъ намъ: «добро есть вчная высшая цль нашей жиз ни. Какъ бы мы ни понимали добро, жизнь наша есть не что иное, какъ стремленіе къ добру, т.-е. къ Богу» («Что такое искусство»);

а философъ-Толстой отрицаетъ — врне:

отрицалъ — такое «служеніе добру, какъ исключительную и сознательную цль жиз ни... Какъ въ «Войн и мир», такъ и въ «Анн Карениной» гр. Толстой не только не вритъ въ возможность обмна жизни на добро, но считаетъ такой обмнъ неестест веннымъ, фальшивымъ, притворнымъ...» (II, 7). Въ «Войн и мир» во имя «добра» отказалась отъ «жизни» Соня — и для Толстого она только «пустоцвтъ». Отсюда вы водъ: «можно и должно стараться «быть хорошимъ»..., но это только поэзія существо ванія, а не жизнь. Здоровый инстинктъ долженъ подсказать истинный путь человку.

Кто, соблазнившись ученіемъ о долг и добродтели, проглядитъ жизнь, не отстоитъ вовремя своихъ правъ — тотъ «пустоцвтъ»»... (II, 9). Прежде всего — жизнь, на пер вомъ план — жизнь. «И всякій, кто жилъ, какъ бы онъ ни жилъ, даже безнравствен но, пошло, грубо, не вызывалъ негодованія гр. Толстого... Все живое живетъ по-своему и иметъ право на жизнь. Одни — лучше, другіе — хуже;

одни — маленькіе, другіе — крупные люди;

но клеймить, отлучать отъ Бога никого не нужно. Спорить нужно только съ Наполеонами, желающими отнять у насъ человческое достоинство, да съ Сонями, такъ неудачно втирающимися своими безрезультатными добродтелями въ богатую и полную жизнь» (II, 79). Такъ формулируетъ Л. Шестовъ основной выводъ «Войны и мира». Жизнь пріемлется во всей ея полнот, право на жизнь признается за каждымъ.

Ну, а смерть, гибель, слезы? Въ отвтъ — amor fati. Князь Андрей умираетъ — съ неизбжностью надо примириться;

мало того — ее надо любить. Князь Андрей умеръ — но жива Наташа, живъ Пьеръ: «я не виноватъ, что я живъ и хочу жить, и вы тоже» — это слова Пьера.

Смерть принимается какъ неизбжное. А безсмысленныя страданія, драма, µ? Отъ нихъ надо отойти, какъ Толстой отошелъ отъ ляпинцевъ, ибо не долж но желать быть врачемъ безнадежно больного... Тяжела, мучительна, невыносима эта философія (впрочемъ, тысячи нитцшеанцевъ сдлали себ весьма портативную и легкую «аморальную философію» изъ этой философіи Нитцше);

жить этой фило софіей — значитъ жить безнадежностью и страданіемъ. Любить необходимость! Это значитъ: любить жизнь и все живое, но любить и все безобразное, все нелпое, все ужасное;

это значитъ: любитъ «зло» настолько же, насколько и «добро», стать «по ту сторону добраго и злого»...

У. Сологуба есть одно небольшое стихотвореніе, какъ-разъ на тему о раздленіи «добра» и «зла»;

поэтъ разсказываетъ намъ, какъ «въ первоначальномъ мерцаньи, раньше свтилъ и огня», боги воззвали его «думать-гадать» о міросозданіи:

И совщались мы трое, Радостно жизнь расцвла.

Но — на благое и злое Я раздлилъ вс дла.

Боги во гнв суровомъ Прокляли злое и злыхъ, И раздляющимъ словомъ Былъ я отторженъ отъ нихъ...

Теперь Л. Шестовъ, вслдъ за Нитцше, исправляетъ ошибку опрометчиваго поэта и несправедливыхъ боговъ: становясь по ту сторону благого и злого, мы снова имемъ передъ собой нерасколотое, цльное мірозданье, мы снова находимъ оттор гнувшихъ насъ боговъ, мы снова примиряемъ человка съ міромъ, не пытаясь «доб ромъ» оправдать или осмыслить «зло». Становясь по ту сторону добраго и злого, мы тмъ самымъ неизбжно приходимъ къ amor fati;

мы не объясняемъ міръ, мы прини маемъ міръ. Все безсмысленное зло, всякая драма, всякій нелпый случай не могутъ быть нами осмыслены;

мы не можемъ отвтить на вопросъ «зачмъ». Единственный выходъ — посмотрть жизни прямо въ глаза и принять ее, со всмъ ея добромъ и зломъ. «Въ жизни — пишеть Л. Шестовъ — есть зло;

стало быть, его нельзя отрицать, проклинать;

отрицаніе и проклятія безсильны. Самое страстное негодующее слово не можетъ и мухи убить. Нужно выбирать между ролью «нравственнаго» обличителя, имющаго противъ себя весь міръ, всю жизнь, и любовью къ судьб, къ необходи мости, т.-е. къ жизни, какой она является на самомъ дл, какой она была отъ вка, какой она будетъ всегда» (II, 189). Это и есть amor fati. Отвернуться отъ безобразія, отъ безнадежности, отъ ляпинцевъ, какъ Толстой — этого мало для Нитцше, ему нужно было большее: «онъ хотлъ, долженъ былъ любить всю эту отвратительную действи тельность, ибо она была въ немъ самомъ и спрятаться отъ нея не было куда. Amor fati — не выдуманъ имъ, какъ и вся его философія, къ которой онъ былъ приведенъ желзной силой этого fatum’a. И потому тотъ, кто вздумалъ бы опровергать Нитше, прежде долженъ былъ бы опровергнуть жизнь, изъ которой онъ почерпалъ свою фи лософію» (II, 188).

Теперь ясно, каково могло быть отношеніе Нитцше — а мы знаемъ, что име немъ Нитцше говоритъ съ нами Л. Шестовъ — къ тому «добру», которое якобы ос мысливаетъ нелпый трагизмъ жизни. Въ первой своей книг Л. Шестовъ, какъ мы видли, возводилъ на пьедесталъ представителя идеи «добра», «долга», «нравствен наго величія» — Брута;

теперь же для Л. Шестова Бруты — безконечно несчастные люди, пожертвовавшіе автономному добру жизнью, своей и чужой. Теперь Л. Шес товъ понимаетъ, что «совсть», категорический императивъ, можетъ мучить не толь ко за зло, но и за добро, не только Макбетовъ, но и Брутовъ;

совсть можетъ мучить и того человка, который всегда былъ «добродтеленъ» и всегда думалъ, что «въ под чиненіи правилу — высшій смыслъ жизни» (II, 67). На примр Нитцше Л. Шестовъ показываетъ, какъ «совсть» принимается за это, казалось бы, несвойственное ей дло:

«вмсто того, чтобы корить, проклинать, предавать анаем, отлучать отъ Бога и лю дей человка за то, что онъ былъ «дурнымъ», она преслдуетъ его за то, что онъ былъ «хорошимъ»! (Чувствуетъ ли читатель, въ чемъ связь всего этого съ темой андреевска го разсказа «Тьма»? — И.-Р.)....Оказывается, что совсть бичуетъ не только за то, что человкъ преступилъ «правила», но и за то, что онъ относился къ нимъ со всмъ тмъ уваженіемъ, о которомъ говорить Кантъ»... (II, 156, 171).

Конечно, это не общее правило: всегда останутся добродтельные Бруты и Пор ціи, стоящіе вн подобной трагедіи духа. Достойная жена Брута, Порція, умираетъ во имя «добра» страшной смертью — глотаетъ раскаленный уголь;

ее Л. Шестовъ иро нически ставитъ въ примръ всмъ апологетамъ добра, какъ самоцли: «глотайте угли — а тамъ уже исторія васъ не забудетъ и соорудитъ вамъ памятникъ, каждому отдльно, или всмъ вмст, если васъ наберется много. Это ли не утшеніе? Это ли не оправданіе жертвъ и требовательности автономной морали?» (IV, 242). Но самъ онъ категорически отказывается глотать угли, отказывается возводить въ законъ «добро», отказывается жертвовать дйствительностью идеализму, отказывается отъ идеализ ма и оправдываетъ «наскомое» (вспомните стихотвореніе въ проз Тургенева подъ этимъ заглавіемъ), оправдываетъ «дйствительную жизнь, съ ея ужасами, несчастіемъ, преступленiями, пороками»...;

онъ утверждаетъ, что «зло» нужно не меньше, если не больше, чмъ «добро», что и то и другое необходимо для человческаго существо ванія и развитія. «Нитше былъ первымъ изъ философовъ, который осмлился прямо и открыто протестовать противъ исключительной требовательности добра, желавша го, чтобъ, вопреки всему безконечному разнообразію дйствительной жизни, люди признавали его «началомъ и концомъ всего», какъ говоритъ графъ Толстой. Правда, Нитше видлъ одно дурное въ «добр» и просмотрлъ въ немъ все хорошее, отсту пивъ тмъ самымъ отъ своей формулы — amor fati» (II, 190 — 197, 208). Но все же онъ правъ въ главномъ, въ основномъ: «добро» не есть «Богъ», не есть смыслъ жизни всего существующаго. «Нужно искать того, что выше состраданія, выше добра. Нужно искать Бога» — этими словами Л. Шестовъ заканчиваетъ свою вторую книгу.

IX.

Случай — побдилъ: такъ можно определить отношеніе второй книги Л. Шестова къ первой, гд велась со «случаемъ» такая ожесточенная борьба, поединокъ Человка и Нкоего въ сромъ. Есть только два пути, на которыхъ эта побда слпой судьбы, слу чая, міровой необходимости, Нкоего въ сромъ — не въ названіи дло — является обо юдоострой: путь ненависти и путь любви. Человкъ побжденъ только тогда, когда онъ рабски покоренъ, когда онъ самъ признаетъ себя побжденнымъ;

онъ не побжденъ до тхъ поръ, пока жгучая ненависть или яркая любовь горятъ въ его душ. Есть еще и третій путь, путь имманентнаго субъективизма, но о немъ мы не будемъ пока говорить, какъ и о первомъ пути, который мы видли на примр андреевскаго Человка;

по вто рому же пути идетъ Л. Шестовъ, съ нитцшевскимъ девизомъ «amor fati»: не ярмо жесто каго владыки несетъ человкъ, а преклоняется предъ нимъ sua sponte, добровольно сла гаетъ гимны тому, что проклинаютъ его собратья. Но любовь эта — особаго рода;

это любовь жгучая, острая, больная, по временамъ тсно граничащая съ ненавистью;

безна дежность — неизбжная спутница такой любви. Это та любовь, при которой хочется «упасть на полъ, кричать и биться головой объ полъ» (V, 14) — и этой тем Л. Шестовъ впослдствіи посвятилъ свою замчательную статью о Чехов. Безнадежность эта — неизбжная спутница той философіи трагедіи, которой Л. Шестовъ посвятилъ свою тре тью книгу и вообще вс свои послдующія работы.

Въ этихъ работахъ мы найдемъ новыя формулировки тхъ мыслей, съ кото рыми только-что познакомились по книг о Нитцше и Толстомъ. Теперь Л. Шес товъ привлекаетъ къ нимъ для подтвержденія своей мысли и Достоевскаго. Amor fati — вотъ, по его мннію, вся подпочвенная, подпольная философія Достоевска го, который «изъ каторги вынесъ убжденіе, что задача человка не въ томъ, чтобъ плакать надъ Макаромъ Двушкинымъ и мечтать о такомъ будущемъ, когда никто никого уже не будетъ обижать, а вс устроятся спокойно, радостно и пріятно (т.-е.

цль не въ «добр», не въ «гуманности», — И.-Р.), а въ томъ, чтобъ умть принять дйствительность со всми ея ужасами. Не хотлось, о, какъ не хотлось ему при нимать эту каторжную истину!» (III, 237). Но въ этой каторжной истин — вся осно ва «философіи», которую теперь Л. Шестовъ называетъ философiей трагедiи проти вопоставляемой философiи обыденности, т.-е. «проповди». «Въ законахъ природы, въ порядк, въ наук, въ позитивизм и идеализм — залогъ несчастья, въ ужасахъ жизни — залогъ будущаго. Вотъ основа философіи трагедіи: къ этому приводятъ скептицизмъ и пессимизмъ».., (III, 229). Эти ужасы жизни надо «принять, признать и можетъ быть, наконецъ, понять», говоритъ Л. Шестовъ;

понять — ибо разъ они нами признаны и приняты, то этимъ самымъ фактомъ принятія они и оправданы. И Л. Шестовъ снова возвращается къ философіи Толстого, указывая намъ, что «Толстой находить возможнымъ принять безъ ожесточенія жизнь такой, какова она есть»...

(Впрочемъ на этотъ разъ оказывается, что amor fati Толстого есть не что иное, какъ своеобразная апологія мщанства — на эту тему мы найдемъ у Л. Шестова очень тонкія замчанія: III, 70-76). И снова Л. Шестовъ возвращается къ Нитцше и слдитъ шагъ за шагомъ, какъ отъ философіи и морали обыденности сама жизнь вела мыс лителя путемъ страданія къ философіи и морали трагедіи;

онъ слдитъ, какъ этимъ же путемъ задолго до Нитцше пришелъ къ тому же выводу, къ той же «каторж ной истин» Достоевскій. Все это читатель долженъ самъ прочесть (или перечесть) у Л. Шестова, чтобы еще разъ убдиться въ тонкости замчаній, въ оригинальности концепцій этого автора и — что всего важне — въ мучительномъ его исканіи отвта на все т же карамазовскіе вопросы. Мы не послдуемъ за нимъ на этотъ разъ, но остановимся только на нкоторыхъ основныхъ пунктахъ воззрній Л. Шестова, на вопросахъ уже затронутыхъ нами выше.

Когда-то Л. Шестовъ упорно отказывался видть въ жизни драму, нелпый тра гизмъ, случай, µ;

теперь, принявъ девизомъ «аmor fati», онъ окольнымъ путемъ возвращается съ другого конца къ своему прежнему воззрнію на «разумную действи тельность». Л. Шестовъ отказался, мы это знаемъ, отъ мысли осмыслить жизнь путемъ отрицанія случая, путемъ объясненія драмы: это путь невозможный, непроходимый — рационализировать до конца дйствительность не въ силахъ человка, и въ этомъ от ношеніи Л. Шестову пришлось отказаться отъ разумной, т.-е. раціонализированной дйствительности, къ которой онъ хотлъ привести насъ въ книг о Шекспир. Но вдь amorfati есть опять-таки признанiе разумной дйствительности, вдь amor fati есть въ такомъ случа «восторгъ передъ кирпичемъ», столь ненавистный въ прежнее вре мя Л. Шестову. Правда, это признаніе разумной дйствительности сопровождается у Л. Шестова отказомъ отъ попытки раціонализировать эту дйствительность (ср. IV, 73). Ненависть ко всякаго рода ratio теперь становится характерной для Л. Шестова;

именно вслдствіе этого онъ отказывается объяснять драму, µ, случай. Теперь Л. Шестовъ уже не пытается отвтить на вопросъ «зачмъ»;

онъ помнитъ, что эта по пытка его закончилась крахомъ. Зачмъ камень раздробилъ голову человку? — на это отвта нтъ;

есть лишь вра: amor fati. Но вра эта не мшаетъ Л. Шестову на ряду съ деклараціей правъ человка предъ обществомъ установить и декларацію его без правія передъ законами природы: для него «ясно до осязаемости», что въ мір есть какая-то непобдимая сила, давящая и уродующая человка;

и кто однажды побы валъ въ ея желзныхъ лапахъ (говоря это, Л. Шестовъ иметъ между прочимъ въ виду Чехова), тотъ навсегда утратилъ вкусъ къ идеалистическимъ самообольщеніямъ (III, 32;

V, 50, 52). Такъ, ненавидя, Л. Шестовъ «любитъ» необходимость;

ясно, что и преж няя ненависть къ случаю, несмотря ни на какую amor fati, осталась у Л. Шестова во всей сил. Законы природы, законы необходимости во вншнемъ мір — вдь они являются въ то же время слпою судьбой, случаемъ для міра внутренняго;

въ этомъ смысл случай и необходимость понятія не только коррелятивныя, соотноситель ныя, но даже и адекватныя другъ другу: мы уже видли, что именно таково воззрніе Л. Шестова. И съ этой точки зрнія непримиримая борьба «философіи трагедіи» съ законами необходимости является явнымъ продолженіемъ борьбы со «случаемъ» въ книг о Шекспир.

Вотъ почему люди трагедіи «пытаются открыть отсутствіе закономрности уже здсь, на земл, подл себя»;

вотъ почему «порядокъ и гармонія давятъ ихъ, они задыхаются въ атмосфер естественности и законности»;

вотъ почему «для нихъ постоянство есть предикатъ величайшаго несовершенства»;

вотъ почему они «охра няютъ противъ необходимости» и цлый міръ и одного человка;

вотъ почему, на конецъ, они такъ ненавидятъ общеобязательность, норму, и видятъ, какъ мы знаемъ, «залогъ несчастья — въ законахъ природы, въ порядк, въ наук, въ позитивизм и идеализм»... (III, 213-229). Это обусловливаетъ и цль философіи трагедіи. Филосо фія трагедіи «борется не съ общественнымъ мнніемъ;

ея настоящій врагъ — «зако ны природы», людскія же сужденія ей страшны лишь настолько, насколько своимъ существованіемъ они подтверждаютъ вчность и неизмнность законовъ»... (III, 239).

Отсюда ужасъ передъ всякимъ «міровоззрніемъ», передъ всякой обобщающей схе мой, передъ всякой нормой, всякой «идеей»... Л. Шестовъ вспоминаетъ геніальное выраженіе короля Лира:

........отъ медвдя Ты побжишь;

но, встртивъ на пути Бушующее море — къ пасти звря Пойдешь назадъ...

Медвдь — это ужасы жизни;

бушующее море — общія идеи. «Достоевскій — иллюстрируетъ свою мысль Л. Шестовъ — побжалъ отъ дйствительности, но, встртивъ на пути идеализмъ, пошелъ назадъ: вс ужасы жизни не такъ страшны, какъ выдуманныя совстью и разумомъ идеи» (III, 96). Вс эти идеи — царство фило софіи обыденности;

это та самая «Стна», о которой у насъ была уже рчь по поводу Л. Андреева, та самая «стна», о которую люди трагедіи, говоря словами Л. Шесто ва, «предпочитаютъ лучше расшибить голову, чмъ примириться съ ея (стны) не проницаемостью»... Въ борьб съ этой «стной» — весь паосъ философіи трагедіи;

и часто человкомъ трагедіи «овладваетъ отчаяніе отъ сознанія, что взятая имъ на себя задача невыполнима, что трагедія въ конц концовъ должна уступить обыден ности...» (III, 232). Но всегда съ новымъ подъемомъ силъ принимается трагедія за борьбу для того, чтобы сломать эту стну, выйти «по ту сторону добраго и злого», за предлы царства общихъ идей и категорическаго императива. Въ этомъ стремленіи «за предлы предльнаго» — романтизмъ философіи трагедіи, несмотря на все ея ре алистическое пріятіе міра дйствительности, всхъ ужасовъ жизни.

X.

Позволю себ небольшое отклоненіе въ сторону, чтобы связать философію тра гедіи съ хорошо знакомыми намъ андреевскими и сологубовскими мотивами солип сизма и одиночества;

по этой боковой тропинк мы, впрочемъ, скоре всего придемъ къ самому центру философіи трагедіи. Дйствительно, для Л. Шестова начало фило софіи трагедіи лежитъ въ одиночеств. Столкнувшись лицомъ къ лицу съ ужасомъ жизни, испытавъ крушеніе различныхъ нормъ и императивовъ, понявъ все безсиліе «гуманности» и «добра» осмыслить жизнь — человкъ «впервые въ жизни испыты ваетъ то страшное одиночество, изъ котораго его не въ силахъ вывести ни одно самое преданное и любящее сердце. Здесь-то и начинается философія трагедiи», — подчерки ваетъ Л. Шестовъ (III, 87). Это на горькомъ опыт узналъ Нитцше (ср. II, 23, 103, 114 и III, 152, 176), испыталъ это и Толстой — вспомнимъ еще разъ его «Исповдь», — при шелъ къ этому и Достоевскій, какъ ни боролся онъ съ такой «каторжной истиной». Но не надо думать, что только такимъ титанамъ духа и мысли уготованы оцтъ и желчь одиночества и трагедіи: каждому изъ насъ жизнь подноситъ эту горькую чашу, а если мы не примемъ ея изъ рукъ жизни, то намъ приготовитъ ее смерть... У Л. Шестова есть на эту тему остроумное и мткое замчаніе: «Нитцше — говоритъ Л. Шестовъ — поставилъ когда-то такой вопросъ: можетъ ли оселъ быть трагическимъ? Онъ оста вилъ его безъ отвта, но за него отвтилъ гр. Толстой въ «Смерти Ивана Ильича»» (V, 10). Это не только остроумно, это глубоко врно сказано: да, Толстой геніально показалъ намъ, что «оселъ» — т.-е. всякій человкъ посредственности, обыденности, мщанства — неизбжно становится трагическимъ предъ лицомъ смерти.

Вспомнимъ Аміеля, этого типичнаго человка обыденности: что за потрясающій трагизмъ, что за безконечное одиночество! «...Даже наши самые интимные друзья не знаютъ нашихъ бесдъ съ Царемъ Ужаса. Есть мысли, которыхъ нельзя поврить друго му;

есть печали, которыя не раздляются. Нужно даже изъ великодушія скрывать ихъ.

Мечтаешь одинъ, страдаешь одинъ, умираешь одинъ, одинъ занимаешь и домъ изъ шести досокъ»... Мы помнимъ, кто говоритъ эти удивительныя по сил чувства слова:

не Нитцше, Толстой или Достоевскій, даже не. Сологубъ, Л. Андреевъ или Л. Шес товъ, — нтъ, ихъ говоритъ Аміель, одинъ изъ безчисленныхъ Ивановъ Ильичей, ихъ говоритъ «оселъ», ставшій трагическимъ. Онъ взглянулъ въ глаза Елеазара-Смерти — и сталъ одинокъ;

онъ сталъ одинокъ — и въ этомъ было начало его трагедіи. И пока на земл есть смерть, до тхъ поръ трагедія неуничтожима — это мы уже знаемъ;

пока на земл есть смерть, до тхъ поръ одиночество не только первое, но и послднее слово философіи трагедіи, ибо смерть есть то «непоправимое несчастье», котораго не избжатъ ни геній, ни Иванъ Ильичъ. А «быть непоправимо несчастнымъ — постыд но, — слышимъ мы отъ Л. Шестова: — непоправимо несчастный человкъ лишается покровительства земныхъ законовъ. Всякая связь между нимъ и обществомъ поры вается навсегда. И такъ какъ рано или поздно каждый человкъ осужденъ быть непо правимо несчастнымъ, то, стало-быть, последнее слово философіи — одиночество...» (курс.

подл.). Нужно идти къ одиночеству, къ абсолютному одиночеству, — слышимъ мы въ другой разъ отъ нашего автора: — «послдній законъ на земл — одиночество...

Rsigne-toi, mon coeur, dors ton sommeil de brute!» (IV, 67, 89, 97). И одиночество сно ва приводить насъ такимъ образомъ къ безнадежности, вн которой нтъ философіи трагедіи.

Rsigne-toi, mon coeur, dors ton sommeil de brute, — этими словами Бодлэра на чинаетъ и заканчиваетъ Л. Шестовъ свою статью о Чехов, о творчеств изъ ничего, о философіи безнадежности. Случая нтъ, а значитъ жизнь осмысленна, говорилъ когда-то Л. Шестовъ въ своей книг о Шекспир;

случай есть, а значитъ жизнь без смысленна, говоритъ онъ теперь въ стать о Чехов (см. выше, стр. 80). Случай есть.

Камень падаетъ и раздробляетъ голову проходящему мимо человку — и мы безсиль ны передъ этимъ случайнымъ фактомъ. Что длать? «Съ совершившимся фактомъ мириться нельзя, не мириться тоже нельзя, а середины нтъ», — говоритъ Чеховъ;

ему и его героямъ остается только, по его же словамъ, «упасть на полъ, кричать и биться головой объ полъ»... Здсь царство безнадежности, жизнь ничмъ, творчество изъ ничего. Выхода нтъ. И человку остаются только вчныя колебанія и шатанія, неопредленныя блужданія, безпричинныя радости, безпричинное горе;

остается трагедія, остается безнадежность. Вмсто всякихъ «зачмъ» можно только «колотить ся, безъ конца колотиться головой о стну. Къ чему это приведеть? И приведетъ ли къ чему-нибудь? Конецъ это или начало? ( — отсюда взялъ Л. Шестовъ заглавіе своей послдней книги). Можно видть въ этомъ залогъ новаго, нечеловческаго творчества, творчества изъ ничего?» (V, 14, 62, 67). На вс эти вопросы Л. Шестовъ, устами Чехова, отвчаетъ намъ — «не знаю»... Rsigne-toi, mon coeur — и постарайся полюбить свою бдную, больную, нелпую жизнь...

Но если все это такъ, если послдній законъ на земл — одиночество и послднее слово философии трагедіи — безнадежность;

если вс нормы, вс «а priori» и импе ративы потерпли крушеніе;

если мы не можемъ, такимъ образомъ, избжать под полья, — то какимъ же путемъ сможемъ мы избгнуть принятія слдующаго вывода подпольнаго человка: «...на дл мн надо знаешь чего? Чтобъ вы провалились, вотъ чего. Мн надо спокойствія. Да я за то, чтобъ меня не безпокоили, весь свтъ сейчасъ за копейку продамъ. Свту ли провалиться иль мн чаю не пить? Я скажу, что свту про валиться, а чтобъ мн чай всегда пить...» (Достоевскій, «Записки изъ подполья»). Что можетъ противопоставить философія трагедіи этимъ словамъ? Ничего. Она вполн принимаетъ ихъ, она подтверждаетъ, что «весь міръ и одинъ человкъ столкнулись межъ собой и оказалось, что это дв силы равной величины»... Pereat mundus, fiam: та кова въ явномъ вид эта «каторжная истина», съ тайнымъ ужасомъ принимавшаяся Достоевскимъ и составляющая великую «декларацію правъ», возвщенную Нитцше.

Да погибнетъ міръ, но да буду я — вотъ основной, универсальный законъ филосо фіи трагедіи;

а потому въ абсолютномъ эгоизм слдуетъ видть великое свойство человческой природы (III, 174-180, 235, 242 и IV, 127).

Какъ относимся мы ко всему этому — скажемъ потомъ. А теперь невольно на прашивается предположеніе, что отъ одиночества и отъ теоріи абсолютнаго эгоизма Л. Шестовъ долженъ перейти къ теоретическому эгоизму — т.-е. солипсизму. Этого вопроса Л. Шестовъ, въ противоположность. Сологубу и подобно Л. Андрееву, ка сается только мимоходомъ и не съ достаточной ясностью. Онъ иронически замчаетъ, что солипсизмъ, какъ теорія, настолько нелпъ, что его и опровергать не стоитъ, — и ядовито прибавляетъ къ этому: «кстати, какъ извстно, опровергнуть его и нтъ ника кой возможности». Повидимому Л. Шестову хотлось бы — на что онъ не ршается — провозгласить, подобно. Сологубу: все и во всемъ Я, и только Я, и нтъ иного, и не было, и не будетъ;

ему хотлось бы связать солипсизмъ съ культомъ безпочвенности (IV, І53, 157) и оправдать этимъ свою теорію абсолютнаго эгоизма. Мы знаемъ однако изъ примра. Сологуба, что если солипсизмомъ и можно оправдать что бы то ни было, то во всякомъ случа не жизнь, не смерть, не случай. Кстати будетъ отмтить здсь одинъ намренно пропущенный нами мотивъ творчества. Сологуба, діамет рально противоположный шестовскому ужасу передъ случаемъ: это мотивъ «вчнаго возвращенія», давно уже извстный въ философіи и воскрешенный въ послднее вре мя Нитцше. Л. Шестовъ стоитъ въ ужас передъ фантомомъ Случая, а теорія вчнаго возвращенія говоритъ ему, что случай этотъ повторялся уже милліоны разъ при абсолютно-тождественной обстановк и еще милліоны разъ повторится... Хорошее утшеніе! Оно въ милліоны разъ увеличиваетъ нелпость жизни, безсмыслицу каж даго отдльнаго случая... «Какой новый смыслъ могло дать его жизни — говоритъ Л. Шестовъ про Нитцше — общаніе вчнаго возвращенія? Что могъ онъ почерпнуть въ убжденіи, что его жизнь, такая, какой она была, со всми ея ужасами, уже не счетное количество разъ повторялась и, затмъ, столь же несчетное количество разъ иметъ вновь повториться безъ малйшихъ измненій?» (III, 204-207). Есть отъ чего впасть въ ужасъ и отчаяніе! Это и случается съ. Сологубомъ, когда къ нему прихо дитъ мысль о вчномъ возвращении.

Что было, будетъ вновь.

Что было, будетъ не однажды, — говорить поэтъ («Пламенный Кругъ»), и считаетъ эту мысль о вчномъ возвращеніи — страшнымъ сномъ, мучающимъ человка:

Мн страшный сонь приснился, — Какъ будто я опять На землю появился И началъ возрастать, — И повторился снова Земной ненужный строй Отъ дтства голубого До старости сдой.

И кончивъ путь далекій, Я началъ умирать, — И слышу судъ жестокій: — Возстань, живи опять!

Такіе сны снятся поэту. Сонъ этотъ былъ бы страшенъ наяву, если бы вчное воз вращеніе сопровождалось сознаніемъ повторяемости и памятью о каждомъ изъ пе режитыхъ миговъ... Скучная исторія была бы тогда жизнь! Но, къ нашему счастью, такая выдающаяся память удлъ немногихъ избранныхъ, въ род Пиагора, кото рый dicitur meminisse se gallum fuisse — помнилъ, что былъ когда-то птухомъ... Онъ былъ птухомъ, теперь сталь Пиагоромъ, затмъ станетъ еще чмъ или кмъ-ни будь — это еще не такъ скучно, тутъ все же есть значительное разнообразіе;

но неугод но ли вамъ милліоны разъ повторить до послдней черточки вмст со всмъ міромъ всю прежнюю жизнь: птуха такъ птуха, Пиагора такъ Пиагора... И если вы даже повситесь подъ вліяніемъ такой ужасной мысли, то это нисколько вамъ не помо жетъ: это будетъ значить, что вы уже милліоны разъ именно такъ кончали свою жизнь и милліоны разъ именно такъ ее окончите...

Всмъ предыдущимъ мы хотимъ еще разъ подчеркнуть, что нелпость жизни — а значитъ и безконечно усиливающая эту нелпость идея вчнаго возвращенія — страшна только для тхъ, кто желаеть стоять на уже отвергнутой нами объективно телеологической точк зрнія;

вс эти ужасы безсильны надъ человкомъ, стоящимъ на почв имманентнаго субъективизма. Допустимъ, что человчество переживаетъ — слдовательно и я переживаю — въ тысячу первый разъ одну и ту же до іоты жизнь, хоть я и не помню своихъ прежнихъ переживаній;

и такой процессъ повтореній не будетъ имть конца. Ну такъ что же? Разв отъ этого для меня небо становится мене голубымъ, звздная ночь мене чарующей, поцлуи женщины мене опьяняющи ми, борьба за великіе (субъективно-телеологическіе!) идеалы мене насущной, шумъ валовъ моря мене мощнымъ, ненависть къ мщанству мене жгучей? «Страшный сонъ». Сологуба не такъ страшенъ, какъ онъ его рисуетъ;

цль въ настоящемъ — этихъ двухъ словъ достаточно, чтобы преодолть фантомъ безсмысленности вчнаго возвращенія, безсмысленности жизни, фантомъ, спеціально приспособленный для пугливыхъ объективныхъ телеологовъ.

Цль — въ настоящемъ. Было бы странно, если бы такой типичный субъекти вистъ, какъ Л. Шестовъ, не стоялъ на этой точк зрнія имманентнаго субъективизма.

Но онъ стоитъ на ней — и не трудно видть, что въ этомъ одно изъ центральныхъ положеній философіи трагедіи. Вс теоріи прогресса, и мистическія и позитивныя, одинаково ненавистны человку трагедіи;

оправданіе настоящаго будущимъ — худ шій изъ видовъ того фарисейскаго «добра», которымъ совершенно добросовстно са мообольщаются столь многіе мистики и еще боле многочисленные позитивисты. И съ великолпной ясностью вскрываетъ Л. Шестовъ причины ненависти Достоевскаго къ тому «хрустальному дворцу», подъ которымъ авторъ «Записокъ изъ подполья» по нималъ всеблаженное устроеніе человчества въ грядущемъ Zukunstaat’. Мы при ведемъ длинную выдержку — читатель на насъ за это не постуетъ. «Вопросъ идетъ о томъ, — говоритъ Л. Шестовъ, — можетъ ли примирить хрустальное зданіе Досто евскаго съ его прошлой, настоящей, съ его вчной каторгой? И отвтъ на него дает ся рзко отрицательный: нть, не можетъ. Если задача человка обрсти счастье на земл, то, значитъ, все навсегда погибло. Эта задача уже невыполнима, ибо разв бу дущее счастье можетъ искупить несчастье прошлаго и настоящаго? Разв судьба Ма кара Двушкина, котораго оплевывають въ XIX столтіи, становится лучше отъ того, что въ XXII столтіи никому не будетъ дозволено обижать своего ближняго? Не только не лучше, а хуже. Нтъ, если уже на то пошло, такъ пусть же навки несчастье живетъ среди людей, пусть и будущихъ Макаровъ оплевываютъ... Достоевскій не хочетъ все общаго счастья въ будущемъ, не хочетъ, чтобъ это будущее оправдывало настоящее.

Онъ требуетъ иного оправданія и лучше предпочитаетъ до изнеможенія колотиться головой объ стну, чмъ успокоиться на гуманномъ идеал»... (III, 99). Вы понимае те, конечно, что Л. Шестовъ говоритъ это не только о Достоевскомъ, но прежде всего и о самомъ себ. Ему не нужны вс эти теоріи прогресса, съ ихъ попытками оправ дать настоящее будущимъ;

онъ ищетъ «иного оправданія». Какого? Вдь «никакія гар моніи, никакія идеи, никакая любовь или прощеніе, словомъ, ничего изъ того, что оть древнйшихъ до новйшихъ временъ придумывали мудрецы, не можетъ оправдать безсмыслицу и нелпость въ судьб отдльнаго человка» (III, 120). Какого же «иного оправдания» жаждетъ Л. Шестовъ? Отвтъ гласитъ: amor fati. Читатель видитъ теперь, что amor fati есть одно изъ возможныхъ выраженій принципа цли въ настоящемъ.

Не надо оправдывать настоящее будущимъ, мрачную драму двадцатаго вка свтлой пасторалью двадцать второго столтія, или еще боле свтлой мистеріей, имющей воспослдовать тогда, когда «времени больше не будетъ», когда мы вс будемъ «auf Wolken sitzend, Psalmen singen», говоря ядовитыми словами Гейне;

нельзя оправды вать имманентное настоящее трансцендентнымъ будущимъ. Надо принять это насто ящее такимъ, каково оно есть;

надо принять цликомъ вс ужасы жизни и предоста вить трансцендентныя утшенія врующимъ: «...все въ жизни лишь «человческое, слишкомъ человческое» — и въ этомъ спасете, надежда, новая заря...» (III, 182). Къ признанію настоящаго за самоцль приходитъ такимъ образомъ, въ конц концовъ, и философія трагедіи.

XI.

Мы очертили съ достаточной подробностью главныя стороны міровоззрнія Л. Шестова;

намъ осталось теперь сказать нсколько словъ объ его послднихъ рабо тахъ и перейти къ общимъ выводамъ.

Міровоззрніе Л. Шестова, система Л. Шестова... Какъ неустанно сражается этотъ писатель со всякаго рода общими идеями, системами, міровоззрніями, и какъ фатально замыкаются его мысли въ кругъ вполн опредленной философской схе мы! Онъ пытается бороться съ этимъ, онъ не хочетъ стоять на твердой почв, онъ пи шетъ въ форм отрывочныхъ афоризмовъ свой «опытъ адогматическаго мышленія», «Апоеозъ безпочвенности» — и все сіе вотще. Пока литературныя произведенія пи шутся словами, а не нотами, до тхъ поръ напрасно взывать: «de la musique avant toute chose, et tout le reste est lirature»... Это исполнимо только въ области чистой лирики, но не философскаго творчества — хотя бы и художественно-философскаго (какимъ является творчество Л. Шестова), т.-е. творчества, сотканнаго и изъ «musique» — пос кольку оно художественное, и изъ «lirature» — поскольку оно философское. И въ конц концовъ самъ Л. Шестовъ вынужденъ признать, что есть истины общеобяза тельныя, съ которыми не справится никакой бунтъ (IV, 190);

онъ не признаетъ зато, что у него самого есть схема, міровоззрніе — но для насъ это боле чмъ ясно. Фило софія — и проповдь;

трагедія — и обыденность;

«добро» — и amor fati: въ эту схему вкладываетъ Л. Шестовъ вс свои мысли, вс свои книги, начиная съ работы о Тол стомъ и Нитцше. Онъ борется со схемами — и безсиленъ выйти изъ нихъ;

онъ не навидитъ «міровоззрнія» — и самъ создаетъ одно изъ нихъ... Старая исторія! Нтъ убжденій — въ этомъ былъ убжденъ Пигасовъ (въ «Рудин»);

нтъ и не должно быть теорій — такова была теорія Писарева... Человкъ безсиленъ измнить организацію своего познающаго аппарата: всякое познаніе есть схематизація, всякій связный рядъ воззрній есть уже міровоззрніе.

Любопытно прослдить, какъ борется самъ съ собой Л. Шестовъ, какъ пытается онъ разрушить связность воззрній самой формой письма — афоризмами въ своемъ «Апоеоз безпочвенности». Онъ разршаетъ себ, онъ почти возводить въ принци пъ противорчія, непослдовательности;

онъ радъ, когда видитъ и чувствуетъ ихъ у себя: ему кажется тогда, что онъ избавился отъ ненавистной общей идеи, отъ системы, отъ міровоззрнія. «Нтъ идеи, нтъ идей, — съ торжествомъ провозглашаетъ онъ, — нтъ послдовательности, есть противорчія, но вдь этого именно я и добивался...» (IV, 3). Добиваться непослдовательности — вотъ неосторожное слово! Неосторожное потому, что искусственно добиться непослдовательности и противорчій очень не трудно, но не къ этому же стремится Л. Шестовъ! Противорчія могутъ прійти сами;

добиваться же ихъ Л. Шестову понадобилось для того, чтобы избавиться отъ системы, отъ схемы: «зачмъ міровоззрніе?»... (IV, 4). Человкъ по десять разъ на день мняетъ свои убжденія и міровоззрнія, увряетъ насъ Л. Шестовъ;

но — странное дло! — самъ онъ вотъ уже десять лтъ твердо стоитъ на одномъ и томъ же міровоззрніи, провозглашая философію трагедіи. И по жестокой ироніи случая, какъ-разъ въ «Апоеоз безпочвенности», такомъ разбросанномъ и противорчивомъ со стороны вншней формы, быть можетъ, ярче всего сказывается уже извстная намъ философія Л. Шестова... «Мыслей къ нему приходило много и иногда очень живыхъ и интерес ныхъ, но не сплетались он въ одну крпкую, длинную нить, а бродили въ голов слов но коровы безъ пастуха», — разсказываетъ Л. Андреевъ про одного изъ своихъ героевъ («Губернаторъ»): какъ хотлось бы Л. Шестову имть право приложить къ себ эти не совсмъ любезныя слова! Идеалъ Л. Шестова — «незаконченныя, безпорядочныя, хаотическія, не ведущія къ заране поставленной разумомъ цли, противорчивыя, какъ сама жизнь, размышленія» (IV, 5), т.-е. именно мысли, бродящія въ голов слов но коровы безъ пастуха... Но ужъ такая горькая судьба преслдуетъ Л. Шестова: въ то время, какъ нкоторые писатели (не въ именахъ дло) страстно жаждутъ хоть какого нибудь міровоззрнія, тщетно, пытаясь создать хоть какую-нибудь системку, — у нихъ мысли играютъ въ чехарду или бродятъ въ голов словно коровы безъ пастуха;

и въ то же время стройное міровоззрніе является удломъ ненавидящаго всякія системы Л. Шестова...

Въ «Апоеоз безпочвенности» Л. Шестовъ выставляетъ все новые и новые ил люстраціи и аргументы для доказательства прежнихъ своихъ, уже извстныхъ намъ мыслей. Кром Толстого, Достоевскаго, Нитцше, онъ привлекаетъ въ качеств свидтелей еще и Тургенева, Чехова, Гейне, Ибсена — послднихъ двухъ въ стать «Предпослднія слова», представляющей непосредственное продолженіе «Апоеоза безпочвенности» (см. т. V). Небезъинтересно будетъ замтить, что «Апоеозъ безпоч венности» первоначально былъ написанъ какъ одно цлое, подъ заглавіемъ «Турге невъ и Чеховъ»;

отмтимъ также, что, по промелькнувшимъ въ печати извстіямъ, Л. Шестовъ подготовляетъ въ настоящее время къ печати работу объ Ибсен. Конеч но, и эта работа, въ какую бы форму она ни вылилась, будетъ только развитіемъ уже вполн опредлившейся системы мыслей Л. Шестова, какъ это случилось и съ «опы томъ адогматическаго мышленія» — «Апоеозомъ безпочвенности». Заране можно предсказать, что мы услышимъ отъ Л. Шестова про Ибсена: услышимъ то же самое, что уже слышали о Толстомъ, о Достоевскомъ, о Нитцше. Л. Шестовъ покажетъ намъ, что Ибсенъ сначала былъ преданъ «добру», а впослдствіи, когда жизнь была уже прожита, онъ увидлъ, что добро не помогло ему осмыслить жизнь, что жизнь его безплодно растрачена, что безвозвратно погибла жизнь, пропала жизнь: это и выра зилъ Ибсенъ въ своей драм «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», отрекаясь устами Рубека отъ прежней «проповди» во имя отвергнутой ране жизни — Ирены (см. V, 150). И что дурного въ томъ, если именно такова будетъ старая схема новой книги Л. Шестова? Схема — условность;

схема — лса при постройк зданія;

схемой надо пользоваться, но стоять выше нея.

Эту же знакомую намъ схему мы находимъ и въ «Апоеоз безпочвенности» и въ сборник статей «Начала и Концы». Теперь Л. Шестовъ съ еще большей силой воз стаеть противъ того самаго вопроса «зачмъ», на которомъ когда-то была построена вся его книга о Шекспир;

онъ теперь признаетъ, что случай, драма, (µ — не объяснимы, что на вопросъ о смысл жизни нтъ отвта. Смысла, «правды» — нтъ на земл;

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.