WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

П А М Я Т Н И К И Л И Т Е Р А Т У Р Ы Ивановъ-Разумникъ О смысл жизни. Сологубъ, Л. Андреевъ, Л. Шестовъ ImWerdenVerlag Mnchen 2006 СОДЕРЖАНIЕ Предисловіе ко 2-му изданію

............................................................... 2 Вопросъ смысл жизни и ршенія его.(Вмсто введенія).............. 3 едоръ Сологубъ.................................................................................. 10 Леонидъ Андреевъ................................................................................ 43 Левъ Шестовъ......................................................................................... 77 Имманентный субьективизмъ.(Вмсто заключенія).................. 119 Предисловіе ко 2-му изданію Въ настоящемъ изданіи, кромe многочисленныхъ мелкихъ поправокъ, вста вокъ и сокращеній, дополнена глава o Л. Андреевe. Все остальное не подверглось какимъ-либо значительнымъ измeненіямъ.

Очень цeня письменное обращеніе ко мнe многихъ читателей по вопроса мъ, затронутымъ въ этой и другихъ моихъ книгахъ, я, къ сожалeнію, не имeю воз можности отвeчать каждому непосредственно. Въ статьe «Еще o смысл жизни», помeщенной въ книгe «Литература и общественность», читатели найдутъ, быть можетъ, отвeты на нeкоторые вопросы, затронутые въ настоящей книгe лишь ми моходомъ.

Ивановъ-Разумникъ.

© Ивановъ-Разумникъ. О СМЫСЛ ЖИЗНИ.. Сологубъ, Л. Андреевъ, Л. Шестовъ. СПб. 1910.

© «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. hp://imwerden.de «— И вы можете принимать эти страш ные результаты свирпйшей имманенціи и въ вашей душ ничего не возмущается?

— Могу, потому что выводы разума не зависимы отъ того, хочу я ихъ или нтъ...» (Герценъ, «Былое и Думы», гл. XXX).

Вопросъ смысл жизни и ршенія его.

(Вмсто введенія).

I.

Для чего человкъ живетъ? Въ чемъ смыслъ существованія каждаго отдльнаго человка и всего человчества? Есть ли вообще этотъ смыслъ, или же исторія жиз ни человка и жизни человчества равно безсмысленны? Всемірная исторія не есть ли только «діаволовъ водевиль», въ которомъ вс мы жалкія маріонетки? Можетъ ли быть объяснено — и если можетъ, то какъ — «міровое зло», возмущающее насъ своей явной безсмысленностью? И являются ли такимъ объясненіемъ, а значитъ отчасти и оправданіемъ міра, т теоріи прогресса, которыя пользуются въ настоящее время наи большей распространенностью? Если нтъ, то чмъ и какъ живетъ еще современный человкъ со своей изъязвленной совстью? Чмъ оправдываеть онъ, чмъ онъ можетъ оправдать окружающее его «безуміе и ужасъ»? «оправдано» должно быть все окру жающее, Міръ долженъ быть оправданъ весь, Чтобъ можно было жить...

Однимъ словомъ — въ чемъ смыслъ, цль и оправданіе отдльной жизни человка? Въ чемъ смыслъ, цль и оправданіе общей жизни человчества, всемірной человческой исторіи?

Этотъ рядъ вопросовъ, старыхъ и вчно-юныхъ какъ міръ, неотъемлемо присущъ человческому сознанію. Нтъ и не было человка, который бы не ршилъ для себя такъ или иначе эти вопросы;

и если не у каждаго это ршеніе лежитъ въ пол яснаго сознанія, то за порогомъ сознанія оно лежитъ несомннно у каждаго. Нтъ и не было религіи, системы, теоріи, міровоззрнія, которыя бы не пытались дать общеобязатель ное ршеніе этихъ вопросовъ;

и если такого общаго ршенія до сихъ поръ еще нтъ (и никогда не будетъ), то это показываетъ только, что такое ршеніе не можетъ быть сведено къ логическимъ и этическимъ нормамъ. Вопросы эти — метафизическаго по рядка, и поскольку метафизика не есть наука и невозможна, какъ наука, постольку же невозможно, къ счастью, и «научное» ршеніе этихъ вопросовъ. Наук и смежнымъ съ нею философскимъ дисциплинамъ, въ родъ теоріи познанія, здсь нечего длать;

здсь область философіи въ широкомъ смысл, область интуитивнаго творчества, об ласть совмстной работы Шекспира и Лейбница, Гете и Фихте, Достоевскаго и Вл.

Соловьева;

здсь область взаимодйствія спекулятивной мысли и художественнаго со зиданія, здсь соприкасается творческая интуиція художника и философа. И если ве ликимъ художникомъ въ этой области можетъ считаться, напримръ, Фихте со своей системой этическаго пантеизма, то геніальнымъ философомъ является и Достоевскій, создавшій Ивана Карамазова, впервые въ русской литератур такъ резко, ребромъ поставившаго т «проклятые вопросы», которые мы повторили выше.

Не съ Карамазова, конечно, это началось и не имъ кончилось: еще за сорокъ лтъ до Ивана Карамазова Блинскій бросалъ вызовъ «Молоху, пожирающему жизнь», и весьма непочтительно возвращалъ Егору едоровичу (Гегелю) билетъ на право вхо да во вселенскую гармонію, требуя отчета каждомъ изъ братій по крови;

и черезъ тридцать лтъ посл Ивана Карамазова мы имемъ передъ собою то ршеніе карама зовскихъ вопросовъ, съ которымъ мы познакомимся, изучая творчество Леонида Ан дреева, едора Сологуба, Льва Шестова. Во всякомъ случа несомннно, что эти три писателя могутъ сказать про себя: «вс мы вышли изъ Ивана Карамазова», подобно тому какъ Достоевскій въ свое время утверждалъ, что вся русская «гуманическая» ли тература вышла изъ «Шинели». Иванъ Карамазовъ настолько рзко и непримиримо поставилъ свои жгучіе вопросы, что ршеніе ихъ отнын навсегда будетъ связано съ его именемъ.

Этотъ рядъ карамазовскихъ вопросовъ является той общей осью вращенія, ко торая проходитъ черезъ центры творчества Л. Андреева,. Сологуба и Л. Шестова:

вотъ та точка зрнія, къ которой мы придемъ и съ которой будемъ изучать творчество этихъ трехъ столь различныхъ и столь близкихъ другъ другу писателей. Соединеніе этихъ трехъ именъ не случайно и объясняется именно тмъ, что во всей современной русской литератур только эти три писателя поставили во главу угла своего художест веннаго и философскаго творчества вопросъ смысл жизни. Конечно, вопросъ этотъ не отведенъ въ монопольное владніе Сологуба, Андреева и Шестова;

его пытаются ршать такъ или иначе разные второстепенные и третьестепенные «таланты» нашей современной литературы;

его касаются мимоходомъ и такіе крупные выдающіеся та ланты, какъ Валерій Брюсовъ (въ своей драм «Земля» и во многихъ стихотвореніяхъ), его категорически ршаетъ Мережковскій и родственная ему группа писателей. Но только три писателя, изученіе которыхъ является цлью настоящей книги, кладутъ этотъ вопросъ смысл жизни въ основу всего своего миропониманія, являясь въ то же самое время одними изъ наиболе выдающихся представителей современнаго русскаго художественно-философскаго творчества.

Эта точка зрнія — обоснованіе которой явится результатомъ настоящей кни ги — ясно показываетъ, что разборъ названныхъ писателей отнюдь не будетъ обычна го критическаго характера: пусть читатель не ждетъ найти въ дальнйшемъ эстетичес кую, психологическую или соціологическую критику произведеній этихъ авторовъ;

онъ найдетъ только критику философско-этическую, цль которой не психологичес кій или эстетическій анализъ (это только попутное средство), но раскрытіе того, что составляетъ «душу живу» каждаго произведенія, опредленіе «философіи» автора, «паоса» его творчества, говоря словами романтиковъ тридцатыхъ годовъ. Это стоитъ выше всякаго утилитарнаго или эстетическаго критерія и это, думается намъ, единст венная цль, достойная критики, достойная литературы.

II.

Прежде чмъ перейти къ знакомству съ художественно-философскимъ творчест вомъ. Сологуба, Л. Андреева и Л. Шестова, вернемся на минуту къ Ивану Карамазо ву и къ тмъ міровымъ вопросамъ — въ томъ числ и вопросу смысл жизни, — ко торые были имъ такъ геніально поставлены и на которые такъ безнадежно плоско отвчали вс наши «теоріи прогресса». Вдь всякая теорія прогресса есть въ конеч номъ счет отвтъ на вопросъ смысл жизни;

съ главнйшими изъ этихъ отвтовъ намъ и слдуетъ прежде всего познакомиться.

Иванъ Карамазовъ пришелъ со своими міровыми вопросами въ русскую литера туру и слишкомъ рано и слишкомъ поздно. Онъ опоздалъ на тридцать-сорокъ лтъ, такъ какъ вопросы эти были мучительно близки только сверстникамъ Блинскаго и Герцена;

посл нихъ, въ эпоху шестидесятыхъ и семидесятыхъ годовъ, эти вопросы были сведены на нтъ, признаны слишкомъ простыми и легкими. Да и не до нихъ было. На первый планъ выступила общественная, практическая, созидательная и раз рушительная работа;

Иванъ Карамазовъ со своими запросами былъ неумстенъ въ эпоху судебныхъ реформъ и дарвинизма, земскихъ учрежденій и соціологіи, всеоб щей эмансипаціи и народовольческаго террора. Но, придя слишкомъ поздно, Иванъ Карамазовъ пришелъ и слишкомъ рано. Кто былъ его единственнымъ слушателемъ?

Алеша, этотъ сюсюкающій младенецъ, по ядовитой характеристик Михайловскаго и Л. Шестова... Потомъ пришли восьмидесятые годы со своимъ однобокимъ эстетиз момъ и идеалами «трансцендентальнаго чиновничества»;

пришло толстовство, для котораго вс проклятые вопросы были уже ршены безапелляціонно и безповоротно.

Потомъ пришелъ марксизмъ съ разъ навсегда готовыми ршеніями всхъ вопросовъ, съ идеаломъ своего Zukunstaat’a, стремленіе къ достиженію котораго упраздняетъ вс карамазовскіе вопросы... И только во второй половин девяностыхъ годовъ кара мазовскіе вопросы вновь воскресли, вновь нашли свой откликъ въ русской литератур, вновь были поставлены съ прежней страстностью и силой.

Оставимъ въ сторон и эстетизмъ и трансцендентальное чиновничество съ ихъ ршеніемъ карамазовскихъ вопросовъ;

вспомнимъ только, какъ ршались и, главное, какъ ставились эти вопросы до и посл Ивана Карамазова той частью интеллигенціи, которая составляла большинство русскаго культурнаго общества.

Взгляды этого большинства вполн опредляются формулой: позитивная тео рія прогресса, и подъ эту формулу одинаково подходятъ и семидесятникъ-народникъ, и восьмидесятникъ-толстовецъ, и девятидесятникъ-марксистъ, какъ ни различны и даже ни противоположны они въ остальныхъ частяхъ своего міровоззрнія. Чтобы не возбуждать лишнихъ споровъ, не будемъ говорить толстовств, хотя и несомннно, что толстовское «царство божіе на земл» является вполн раціоналистическимъ по строеніемъ и раціоналистической теоріей прогресса;

ограничимся только народни чествомъ и марксизмомъ, позитивное построеніе теоріи прогресса которыхъ врядъ ли кто будетъ оспаривать. Сущность этой теоріи прогресса общеизвстна;

ея основная и характернйшая черта заключается въ томъ, что цль историческаго процесса призна ется имманентной — цлью этой являются грядущія человческія поколнія. Мы бо ремся, мы умираемъ за счастье нашихъ далекихъ потомковъ, мы страдаемъ и гибнемъ для достиженія золотого вка на земл: въ этомъ отвтъ на вс карамазовскіе вопро сы, въ этомъ смыслъ, цль и оправданіе и отдльной человческой жизни и всемірной человческой исторіи. Цль всемірной исторіи — «la grande conception d’Humanit», говоря словами О. Конта;

смыслъ всемірной исторіи — постепенное приближеніе это го Человчества къ идеалу, будь то толстовское Добро или марксистскій Zukunstaat;

оправданіе всемірной исторіи — грядущее счастье этого Человчества, хотя бы въ да лекомъ будущемъ. Мы смертны — но человчество безсмертно;

мы несчастны — но человчество будетъ счастливо;

мы страдаемъ и гибнемъ — но «страданія наши пе рейдутъ въ радость для тхъ, кто будетъ жить посл насъ, счастье и миръ настанутъ на земл»... (Чеховъ, «Три сестры»).

Такъ отвчаетъ на вопросы смысл жизни позитивная теорія прогресса, такъ отвчала на нихъ почти вся русская интеллигенція восьмидесятыхъ и девяностыхъ го довъ, такъ отвтила и русская художественная литература этой эпохи въ лиц Чехова и Горькаго. Чеховъ искалъ спасенія отъ карамазовскихъ вопросовъ въ своей «вр въ прогрессъ»;

какъ утопающій за соломинку, онъ хватался за мысль, что «черезъ двсти триста лтъ настанетъ новая, счастливая жизнь», что «черезъ триста-четыреста лтъ вся земля обратится въ цвтущій садъ», что «черезъ двсти-триста лтъ жизнь на земл будетъ невообразимо прекрасной, изумительной»... Отвтъ ли это на вопросы смысл жизни, мы скоро увидимъ. М. Горькій даетъ на эти вопросы такой же отвтъ:

цль для него — въ будущемъ, мы живемъ для грядущихъ поколній, для лучшаго будущаго, для «лучшаго человка»... «Всякъ думаетъ, что для себя проживаетъ, анъ выходитъ, что для лучшаго! По сту лтъ... а, можетъ, и больше для лучшаго человка живутъ»... («На дн»). И когда-нибудь этотъ сверхъ-человкъ, эти лучшіе люди най дутъ «гармонію между собой и міромъ», создадутъ эту гармонію въ самихъ себ, оза рятъ «весь мрачный хаосъ жизни на этой изстрадавшейся земл» и сметутъ съ нея «всю злую грязь — въ могилу прошлаго»... («Человкъ»). Все это является только пре ломленіемъ въ художественномъ творчеств Чехова и Горькаго той общепринятой позитивной теоріи прогресса, основныя положенія которой достигли крайней степе ни развитія въ марксистскомъ ученіи государств будущаго, Zukunstaat’е, какъ такой форм общежитія, которое установитъ на вчныя времена на земл миръ и въ человцхъ благоволеніе...

III.

Въ теченіе долгаг времени такой отвтъ на вопросы смысл жизни считался единственно возможнымъ и неопровержимымъ. Но мало-по-малу стали слышаться и единичные голоса протеста, впослдствіи объединившіеся въ хор отщепенцевъ мар ксизма, въ томъ критическомъ теченіи, которое въ конц девяностыхъ и начал девя тисотыхъ годовъ пришло «отъ марксизма къ идеализму». Идеализмъ рзко возсталъ противъ позитивной теоріи прогресса, противъ «великой концепціи Человчества», являющагося цлью прогресса, противъ всей этой шигалевщины, считающей людей средствомъ для блага немногихъ избранныхъ;

и надо признать, что эта борьба идеа лизма съ позитивной теоріей прогресса не могла не быть побдоносной: слишкомъ слабы были опорные пункты этой теоріи, слишкомъ много было въ ней мстъ minoris resistentiae. Ha эти мста и обрушила свои удары идеалистическая критика. Одинъ примръ: человкъ смертенъ, но человчество безсмертно, слышали мы отъ позитив ной теоріи прогресса. «...Но что же такое это человчество и отличается ли оно свои ми свойствами отъ человка? — слышимъ мы возраженія одного изъ представителей идеалистическаго теченія (въ сборник «Проблемы идеализма»). — Нтъ, оно ничмъ отъ него не отличается, оно представляетъ просто большое неопредленное количест во людей, со всми людскими свойствами, и такъ же мало получаетъ новыхъ качествъ въ своей природ, какъ куча камней или зерна по сравненію съ каждымъ отдльнымъ камнемъ или зерномъ. То, что позитивизмъ называетъ человчествомъ, есть повтореніе на неопредленномъ пространств и времени и неопредленное количество разъ насъ самихъ со всей нашей слабостью и ограниченностью. Иметъ наша жизнь абсолютный смыслъ, цну и задачу, ее иметъ и человчество;

но если жизнь каждаго человка, отдльно взятая, является безсмыслицей, абсолютной случайностью, то такъ же без смысленны и судьбы человчества. Не вруя въ абсолютный смыслъ жизни личности и думая найти его въ жизни цлаго собранія намъ подобныхъ, мы, какъ испуганныя дти, прячемся другь за друга;

логическую абстракцію хотимъ выдать за высшее сущес тво...» (С. Булгаковъ, «Основныя проблемы теоріи прогресса»). Какъ бы ни относиться къ крайнему номинализму такого взгляда, но во всякомъ случа несомннно, что возра женіе это попадаетъ въ одно изъ больныхъ мстъ позитивной теоріи прогресса: отсы лать отъ Понтія къ Пилату, отъ человка къ человчеству — значитъ только обнаружить свое безсиліе въ ршеніи вопросовъ смысл жизни.

Еще безнадежне положеніе врующихъ въ позитивную теорію прогресса въ томъ случа, когда они пытаются на вопросъ цли человческой жизни или цли всемірной исторіи отвтить ссылкой на будущее: «цль въ будущемъ», «мы живемъ и работаемъ для блага грядущихъ поколній»... Сознаніе этого должно приносить намъ, якобы, высшее нравственное удовлетвореніе: вдь «черезъ двсти-триста лтъ» будетъ рай на земл, а все міровое зло будетъ сметено съ нея «въ могилу прошлаго»... Мы знаемъ, какъ настойчиво пытался загипнотизировать себя Чеховъ этой трогательной врой въ то, что наши страданія перейдутъ въ радость грядущихъ поколній, что счас тье и миръ настанутъ на земл;

но ему никогда не удалось довести до успшнаго кон ца этотъ добросовстный самообманъ. Грустныя, тоскливыя ноты остались до конца доминирующими въ творчеств Чехова, такъ какъ никогда не могъ онъ заглушить въ себ протеста живой личности противъ бездушной теоріи. Счастье и миръ настанутъ на земл, а изъ меня лопухъ расти будетъ;

ну, а дальше? — спрашиваетъ себя каждый изъ насъ словами Базарова, спрашивалъ себя, несомннно, и Чеховъ. И такъ говоритъ въ насъ не эгоизмъ, а тотъ глубочайшій этическій индивидуализмъ, который призна етъ въ каждой человческой личности — цль, который не можетъ удовлетвориться миромъ и счастьемъ немногихъ за счетъ страданій и гибели большинства;

въ каждомъ изъ насъ протестуетъ Иванъ Карамазовъ: «не для того же я страдалъ, чтобы собой, злодйствами и страданіями моими унавозить кому-то будущую гармонію»...

И передъ лицомъ такого протеста стушевывается всякая вра въ прогрессъ, эта растянутая на сотни и тысячи лтъ шигалевщина, это признаніе современныхъ поколній только средствомъ для поколній грядущихъ, это оправданіе безсмыслен ности нашего существованія осмысленностью существованія нашихъ потомковъ. «На роды представляли бы нчто жалкое, если бъ они свою жизнь считали только одной ступенью неизвстному будущему;

они были бы похожи на носильщиковъ, которымъ одна тяжесть ноши и трудъ пути, а руно несомое другимъ» — это говорилъ Герценъ въ начал сороковыхъ годовъ. И еще: «...для кого мы работаемъ? Кто этотъ Молохъ, ко торый, по мр приближенія къ нему тружениковъ, вмсто награды, пятится назадъ и въ утшеніе изнуреннымъ и обреченнымъ на гибель толпамъ, которыя ему кричатъ morituri te salutant, только и уметъ отвтить насмшкой, что посл ихъ смерти бу детъ прекрасно на земл?»... («Съ того берега»). Герценъ ясно видлъ то, чего не со знавалъ Чеховъ: утшеніе, что «черезъ двсти-триста лтъ» на земл будетъ рай — не утшеніе, а насмшка;

пусть черезъ двсти-триста лтъ вся злая грязь будетъ сметена съ лица земли «въ могилу прошлаго», какъ утшаетъ насъ М. Горькій — что же это, какъ не злая насмшка надъ современнымъ живымъ человкомъ, изнуреннымъ и об реченнымъ на гибель черезъ пять — десять — двадцать лтъ? И если, по крылатому выраженію того же М. Горькаго, въ карет прошлаго далеко не удешь, то грядущія похороны мірового зла въ «могил прошлаго» не являются ли попыткой утшить насъ «каретой будущаго»? Вдь и въ карет будущаго далеко не удешь...

IV.

Сторонники позитивной теоріи прогресса пытаются уврачевать настоящую боль картиной далекаго будущаго, иллюзіей безболзненнаго и мирнаго житія въ буду щемъ земномъ ра;

но человческое сознаніе, не затемненное догматическими пред посылками, не мирится съ такимъ признаніемъ реальнаго человка средствомъ для сверхъ-человка будущаго, что и выразилъ геніально въ русской литератур Иванъ Карамазовъ, а задолго до него — Герценъ. Представители идеалистическаго теченія конца XIX вка въ своей борьб съ позитивной теоріей прогресса только повторяли т аргументы, которые за полъ-вка до того были исчерпывающимъ образомъ развиты авторомъ «Съ того берега» и поздне — авторомъ «Легенды о Великомъ Инквизитор».

Чмъ однако нео-идеалисты замнили эту еще разъ разбитую ими теорію? — Теоріей до извстной степени противоположной и которая можетъ быть обозначена нами какъ мистическая теория прогресса. Согласно этой теоріи, цль историческаго процес са является трансцендентной — эта цль есть Богъ. Міромъ и исторіей правитъ «аб солютный разумъ», онъ же является мощнымъ объективнымъ выраженіемъ добра, т.-е. уже Добра съ прописной буквы. Зло же является имманентнымъ исторіи, что не мщаетъ намъ признавать «трансцендентную раціональность всего сущаго» (см. ука занную выше статью С. Булгакова). Мы боремся, страдаемъ и умираемъ не за счастье будущихъ поколній, не для достиженія золотого вка на земл, а для достиженія нкоторой трансцендентной намъ великой цли, великаго идеала — осуществленія нкоего премірнаго плана Создателя міра. А потому абсолютный смыслъ и значеніе иметъ и жизнь человка и жизнь человчества. «Что значитъ найти смыслъ исторіи?

Это значитъ, прежде всего, признать, что исторія есть раскрытіе и выполненіе одного творческаго и разумнаго плана, что въ историческомъ процесс выражена міровая провиденціальная мысль. Поэтому все, что только было и будетъ въ исторіи, необхо димо для раскрытія этого плана, для цлей разума»... (ibid.). Все, что только было и будетъ въ исторіи — значитъ, и вс возмущавшія Блинскаго жертвы условій жизни и исторіи, вс жертвы случайностей, суеврія, инквизиции, Филиппа II и проч., и проч., все это необходимыя ступени для раскрытія плана и цлей верховнаго Разума, являю щагося въ то же время и абсолютнымъ Добромъ...

Такова эта мистическая теорія прогресса. Нельзя не прійти къ заключенію, что въ ней не меньше пунктовъ minoris resistentiae, чмъ въ уже знакомой намъ позитивной теоріи. Одинъ изъ самыхъ слабыхъ пунктовъ сразу бросается въ глаза — это какъ-разъ тотъ пунктъ, въ который бьютъ вс карамазовскіе вопросы: чмъ могутъ быть оправ даны человческія страданія не съ нуменальной, а съ феноменальной точки зрнія? И боле того: какъ примирить «существованіе зла и страданія съ признаніемъ разумна го, благого и мощнаго начала» (ibid.), какъ примирить Абсолютный Разумъ и Добро съ безвинной человческой мукой, благія божественныя предначертанія съ гибелью и страданіями людей? «Нельзя отрицать, что это едва ли не самый трудный вопросъ всего теистическаго міровоззрнія», — признается тотъ же С. Булгаковъ, типичный представитель мистической теоріи прогресса. Какъ же отвчаетъ онъ на этотъ «едва ли не самый трудный вопросъ»? Слдуя за Вл. Соловьевымъ, онъ даетъ на этотъ воп росъ слдующіе три отвта. Первый: человку предоставлена Богомъ свобода выбора добра и зла;

с лишкомъ сто лтъ тому назадъ Шиллеръ заявлялъ, что «Богъ попускаетъ злу свирпствовать въ мір, чтобы не уничтожить восхитительное явленіе свободы»...

Этотъ старый, изъденный молью отвтъ не удовлетворилъ бы Ивана Карамазова.

Свобода выбора — очень хорошо, отвтилъ бы Иванъ Карамазовъ, а за него отвчаемъ мы: но вотъ передъ нами ребенокъ, затравленный собаками звря-помщика (вы помните этотъ потрясающій разсказъ въ «Братьяхъ Карамазовыхъ»?);

вотъ смерть въ мученіяхъ отъ безсмысленной случайности;

вотъ упалъ кирпичъ съ домоваго карни за — и «молодое, полное жизни, надеждъ на будущее, веселое, прекрасное, радостное существо вдругъ обращается навсегда въ негоднаго калку» (съ этими словами Л. Шес това мы еще встртимся);

вотъ Шешковскій пытаетъ въ застнк Радищева и т. д., и т. д. Гд здсь свобода выбора добра и зла? Она есть у звря-помщика, но гд она у затравленнаго собаками ребенка? А вдь весь вопросъ именно въ этихъ неповинныхъ страданіяхъ. Возмездіе? Но гд, въ чемъ и кому возмездіе въ случа съ камнемъ, изуро довавшимъ человка? Да и никакое возмездіе не можетъ уравновсить предсмертной тоски разрываемаго псами ребенка... На все это намъ даютъ слдующій второй отвтъ:

проблему зла невозможно индивидуализировать. Взятые въ отдльности, частные случаи неизбжнаго зла являются совершенно ирраціональными. Но и это не отвтъ на мучительные вопросы Ивана Карамазова, это лишь отказъ отъ отвта. Только въ томъ случа этотъ отвтъ имлъ бы нкоторое значеніе, если бы предварительно уже была установлена и доказана разумность зла не въ частныхъ случаяхъ, а въ общемъ;

но это какъ-разъ то, что мы подвергли выше сомннію и на что сторонники мистической теоріи прогресса не дали намъ еще удовлетворительнаго отвта. Тогда мы слышимъ оть нихъ третій отвтъ: всеблагость Бога и міровое зло примиримы лишь на почв трансцендентнаго сознанія... Иными словами это значитъ, что когда мы воскреснемъ изъ мертвыхъ и узримъ воочію вселенскую гармонію, то тогда только мы поймемъ смыслъ безвинной человческой муки и воскликнемъ «правъ Ты, Господи!..» «И самъ я, пожалуй, воскликну со всми, — говоритъ Иванъ Карамазовъ, —...но я не хочу тогда восклицатъ... (и) отъ высшей гармоніи совершенно отказываюсь. Не стоитъ она слезинки хотя бы одного только... замученнаго ребенка»... Это во-первыхъ. А во-вторыхъ: прими реніе Ормузда и Аримана на трансцендентной почв — это уже дло религіозной вры, ни для кого изъ насъ въ этомъ направленіи необязательной. Сторонники мис тической теоріи прогресса религіозно врятъ, что «въ мір царитъ разумъ и пото му событій абсолютно ирраціональныхъ нтъ» и что въ этомъ случа религіозное со знаніе велитъ «идти противъ эмпирической очевидности, отрицать ее во имя высшаго знанія»... (слова того же С. Булгакова). Блаженъ, кто вруетъ;

но мы предпочитаемъ остаться при эмпирической очевидности и не жертвовать ею трансцендентной неоче видности. А такъ какъ вся мистическая теорія прогресса построена на почв вры, то мы и предоставляемъ ее въ полное владніе врующихъ, да благо имъ будетъ...

V.

Итакъ, отвтъ на вопросы о смысл жизни въ обоихъ случаяхъ оказался мало удовлетворительнымъ, въ обоихъ случаяхъ основаннымъ на религіозной вр: мис тическая теорія прогресса требуетъ слпой вры во всеблагого Бога, позитивная теорія прогресса покоится на догматической вр во всеблаженное Человчество.

Но кром того об эти теоріи недостаточно выдвигаютъ на первый планъ ту жи вую, страдающую человческую личность, отъ имени которой Иванъ Карамазовъ ставилъ свои гнетущіе вопросы и которая для насъ дороже всего въ мір;

об эти теоріи построены на почв универсализма и считаютъ невозможнымъ индивидуа лизировать поставленныя человческимъ сознаніемъ проблемы. Возможны одна ко и другіе отвты, возможна и другая постановка самихъ вопросовъ;

и въ русской художественной и философской литератур послдняго десятилтія мы какъ-разъ встрчаемся съ тремя глубоко интересными попытками еще и еще разъ отвтить на неотъемлемые человческому сознанію этическіе запросы. Художественное твор чество. Сологуба и Л. Андреева и философское творчество Л. Шестова взаимно дополняютъ другъ друга въ этомъ отношеніи, тмъ боле, что художественное твор чество двухъ первыхъ настолько же является философскимъ, насколько философское творчество послдняго является художественнымъ. И вс трое они стоятъ передъ во просомъ о смысл жизни, и вс трое мучительно ищутъ они отвта, то сближаясь другъ съ другомъ, то расходясь въ этихъ своихъ поискахъ въ разныя стороны. Мы прослдимъ за творчествомъ этихъ писателей, наиболе ярко и цльно переломив шихъ въ своемъ художественномъ сознаніи т тяжелыя проблемы, которыя мучали и Блинскаго, и Герцена, и Достоевскаго и разршить которыя одинаково не смогла и позитивная и мистическая теорія прогресса.

Такъ взглянемъ мы на творчество Л. Андреева,. Сологуба и Л. Шестова. Мы уви димъ, что карамазовскіе вопросы отравили ихъ душу своимъ ядомъ, что каждый изъ нихъ пытался спастись противоядіемъ, у каждаго изъ нихъ различнымъ и мнявшимся съ теченіемъ времени;

мы увидимъ откуда они вс трое вышли и къ чему пришли или приходятъ;

мы попробуемъ подвести нкоторый общій итогъ ихъ нравственнымъ и идейнымъ скитаніямъ и постараемся сами прійти къ нкоторому опредленному выводу, къ одному изъ возможныхъ отвтовъ на вчные вопросы о смысл жизни.

Мы убдимся тогда въ тсной преемственной связи русской художественно-философ ской мысли всего ХІХ-го столтія, мы убдимся, что трагическія проблемы, мучившія Блинскаго и Герцена и съ потрясающей силой поставленныя Достоевскимъ, вновь не отвязно стоятъ передъ нашимъ сознаніемъ, вновь преломляются въ художественномъ и философскомъ творчеств талантливйшихъ изъ современныхъ писателей — Льва Шестова, едора Сологуба и Леонида Андреева. Познакомившись съ ними, мы вер немся назадъ — къ русской литератур минувшаго вка и къ ршенію въ ней вопро са о смысл жизни;

въ результат всего этого читателю станетъ яснымъ нашъ отвтъ на поставленные выше вопросы. Отвтъ этотъ — скажемъ заране — заключается въ одинаковомъ отрицаніи и позитивной и мистической теоріи прогресса и въ указаніи третьяго возможнаго пути, пути имманентнаго субъективизма. Намтить въ общихъ чертахъ эту систему міровоззрнія — такова въ конечномъ счет задача и цль этой книги.

Все это выяснится попутно съ изученіемъ художественно-философскаго творчест ва Сологуба, Андреева, и Шестова. Къ нимъ мы теперь и переходимъ.

едоръ Сологубъ.

І.

Остановимся прежде всего на чисто-фактическомъ перечн главныхъ произве деній. Сологуба, мало извстныхъ въ широкой публик. И это очень жаль, такъ какъ талантъ этого писателя заслуживаетъ боле внимательнаго отношенія;

вплоть до «Мелкаго Бса» къ таланту Сологуба относились — а большинство относится и до сей поры — не такъ, какъ онъ того заслуживаетъ. А между тмъ сильный и своеобраз ный талантъ этого писателя, скрывающагося подъ псевдонимомъ «едоръ Сологубъ», проявился уже съ самаго начала его литературной дятельности — съ первой книги его стиховъ, вышедшей еще въ І895-мъ году. Годъ спустя вышла вторая книга его сти ховъ, вмст со сборникомъ его разсказовъ, подъ общимъ заглавіемъ «Тни»;

въ 1903 г.

вышелъ большой томъ его стиховъ (книги третья и четвертая, кн—ство «Скорпіонъ»);

въ 1906 и 1907 гг. вышли небольшими брошюрами книги пятая и шестая его стихотво реній;

недавно вышли седьмая книга стиховъ (переводы изъ Верлена) и восьмая («Пла менный Кругъ»).

Мы имемъ въ ряд перечисленныхъ книгъ около пятисотъ стихотвореній;

за пятнадцать лтъ это не такъ много, но боле чмъ достаточно для того, чтобы опредлился «удльный всъ» поэзіи. Въ этомъ отношеніи не можетъ быть двухъ мнній:. Сологубъ дйствительно «Божіею милостью поэтъ», одинъ изъ первыхъ посл Бальмонта и Брюсова за все послднее десятилтіе. Тоскливая и больная, но великолпная поэзія. Сологуба займетъ въ исторіи русской литературы узкое, но высокое мсто;

своеобразное и нсколько однообразное поэтическое творчество его всегда будетъ находить звучащія ему въ униссонъ родственныя души. Но художест венное творчество. Сологуба далеко выходитъ за предлы чистой лирики;

повсти и романы. Сологуба замчательны не мене его стихотвореній. Надо замтить, что далеко не вся проза. Сологуба собрана въ его книгахъ;

многое и чрезвычайно ха рактерное остается разбросаннымъ по разнымъ сборникамъ и журналамъ (особенно въ «Золотомъ Рун», въ «Перевал», въ «Всахъ»): таковы вс критико-философскія статьи. Сологуба, крайне любопытныя для выясненія его литературной физіономіи.

Зато его беллетристика собрана имъ почти вся. Уже въ 1896-мъ году вышелъ упомя нутый выше сборникъ его разсказовъ (и стиховъ) — «Тни». Почти въ то же время вышелъ его романъ «Тяжелые сны», не обратившій на себя тогда ничьего вниманія, а теперь заслоненный отъ насъ вторымъ романомъ. Сологуба — «Мелкимъ Бсомъ» (1907 г.), этимъ, безспорно, лучшимъ произведеніемъ. Сологуба. Въ 1904-мъ году вышелъ сборникъ разсказовъ. Сологуба «Жало Смерти», а въ 1905 и 1906 гг. вышли его «Сказки» и «Политическія сказочки» (кн—ства Грифъ и Шиповникъ);

наконецъ, уже въ 1907 г. вышелъ сборникъ его разсказовъ «Истлвающія личины» и мистерія «Литургія Мн», въ 1908 г. — его трагедія «Побда смерти» и сборникъ разсказовъ «Книга Разлукъ», и въ начал 1909 г. — новеллы и легенды «Книга очарованій». Вотъ и вс семнадцать вышедшихъ до сихъ поръ брошюрокъ, книжекъ и томовъ его про изведеній;

и что бы ни далъ намъ еще. Сологубъ въ будущемъ, но его прошлое уже достаточно ясно и опредленно: оно можетъ поэтому подлежать нашему изученію.

Изученіе это покажетъ намъ, что дйствительно ось творчества. Сологуба прохо дитъ черезъ т проклятые вопросы, которые были формулированы выше. Чтобы убдиться въ этомъ, намъ необходимо пройти шагъ за шагомъ по вершинамъ твор чества. Сологуба.

II.

Уже въ первой книжк стиховъ. Сологуба намчаются т мотивы, которые впослдствіи стали преобладающими въ творчеств этого автора и съ которыми мы еще познакомимся;

лучшимъ эпиграфомъ къ книжк было бы взятое изъ нея же дву стишіе:

Эти больныя томленья — Передъ бдою!

И бда пришла «тихими стопами» въ образ того страха передъ жизнью, того страха жизни, который впервые проявился въ русской литератур у Лермонтова и до стигъ апогея своего художественнаго развитія у Чехова. Страхъ этотъ психологически объясняется безсиліемъ, неумніемъ или невозможностью осмыслить жизнь, а жизнь безсмысленная — страшна, страшне самой смерти.

Бда пришла «тихими стопами». Мы находимъ сначала у. Сологуба легкое недоумніе, тихую грусть о смысл жизни:

Грустно грежу, скорбь лелю, Паутину жизни рву, И дознаться не умю, Для чего и чмъ живу...

Въ такомъ настроеніи духа поэтъ переносится «поперемнно отъ безнадежности къ желаньямъ», въ поискахъ за той истиной, которая, несмотря ни на что, остается для него скрытой;

самъ онъ выражаетъ это, говоря про себя:

Блуждаетъ псня странная, Безумная моя.

Есть тайна несказанная, Ее найду ли я?

Какой тайны жаждетъ поэтъ — это мы еще увидимъ;

но во всякомъ случа по иски эти оставались тщетными, а больныя томленья поэта передъ бдою становились все боле и боле острыми. И если иногда онъ еще готовъ въ минуту примиренья оправдать свою жизнь («Благословляю, жизнь моя, твои печали»...), то отъ большинст ва стиховъ его первой книги все больше и больше начинаетъ вять холодомъ отчая нья. Смна явленій вншняго міра не даетъ ему отвта на его запросы, а приводитъ только къ полнйшей растерянности: «явленья меня обступили и взоръ мой лучи ослпили...» Куда уйти отъ этихъ «предметовъ предметнаго міра» (по позднйшему выраженію самого же. Сологуба), въ чемъ найти имъ смыслъ, цль, оправданіе въ ихъ неразрывной связи съ внутренней жизнью человка? Въ жизни. Сологубъ не находитъ отвта и ищетъ его въ смерти:

Мы устали преслдовать цли, На работу затрачивать силы, — Мы созрли Для могилы.

Отдадимся могил безъ спора, Какъ малютки своей колыбели, Мы истлемъ въ ней скоро, И безъ цли...

Иными словами: жизнь безсмысленна настолько же, какъ и могильное тлнье;

если же въ ней и есть какой-либо смыслъ, то мы безсильны его отыскать, мы устали преслдовать цли.

Къ такому взгляду отчаянья пришелъ. Сологубъ въ первой книг своихъ сти ховъ — больныя томленья разршились бдою. Весь дальнйшій періодъ творчества. Сологуба отмченъ этимъ знакомъ отчаянья, сопровождаемаго страхомъ жизни, и въ то же время попытками уяснить себ суть жизни, смыслъ жизни: мы находимъ эти мотивы и въ томик разсказовъ и стиховъ, появившемся въ 1896 году подъ за главіемъ «Тни», и въ вышедшемъ годомъ позже роман «Тяжелые сны», и въ стихахъ послдующаго сборника («Собраніе стиховъ», кн. III и IV), и въ роман «Мелкій Бсъ», писавшемся съ 1892 года, хотя вышедшемъ въ свтъ пятнадцатью годами позже... То мы слышимъ, что наша жизнь есть діаволовъ водевиль, что Вся жизнь, весь міръ — игра безъ цли:

Не надо жить;

то передъ нами уже не категорическое ршеніе, а снова рядъ тоскливыхъ вопросовъ:

Бьютъ, звенятъ ручьи, Тучи воду пьютъ, — Какъ же дни мои, Для чего цвтутъ?

Я возникъ изъ почвы дикой, Я расцвлъ въ недобрый часъ.

Для кого пылалъ костеръ великій, Для чего угасъ?

И любопытно отмтить, что поэта одинаково не удовлетворяетъ ни субъектив ное оправданіе жизни, ни вра въ ея объективную цлесообразность. Съ одной сто роны ему хочется найти общій смыслъ и въ жизни міра и въ жизни человка, одно субъективное оправданіе жизни его не удовлетворяетъ;

устами Нюты Ермолиной, героини романа «Тяжелые сны», онъ груститъ о томъ, что природа равнодушна къ человку: «...все къ намъ безучастно и не для насъ: и втеръ, и зври, и птицы, кото рые для чего-то развиваютъ всю эту страшную энергію. Ненужныя струи, покорныя вчнымъ законамъ, стремятся безцльно — и на берегахъ вчно-движущейся силы, безсильные, какъ дти, тоскуютъ люди»... Съ другой стороны. Сологубъ не устаетъ высмивать вру въ тотъ антропоцентризмъ, который отразился и въ словахъ Нюты Ермолиной («ненужныя струи» рки...);

онъ ядовито иллюстрируетъ эту точку зрнія въ своихъ прелестныхъ сказкахъ и сказочкахъ. «Шелъ человкъ и плюнулъ трижды.

Онъ ушелъ, плевки остались. И сказалъ одинъ плевокъ: — Мы здсь, а человка нтъ.

И другой сказалъ: — Онъ ушелъ. И третій: — Онъ только затмъ и приходилъ, чтобы насъ посадить здсь. Мы — цль жизни человка. Онъ ушелъ, а мы остались» («Три плевка»: ср. со сказкой «Путешественникъ камень»). И въ то же время у. Сологуба нтъ вры въ объективную цлесообразность жизни, для него «безнадежностью вели кой безпощадный ветъ свтъ»;

подобно Герцену, онъ не вритъ въ цль прогресса, въ того Молоха, который «по мр приближенія къ нему тружениковъ вмсто награды пятится назадъ»:

Въ путяхъ томительной печали Стремится вчно родъ людской Въ недосягаемыя дали Къ какой-то цли роковой.

И создаетъ неутомимо Судьба преграды передъ нимъ, И все далекъ отъ пилигрима Его святой Ерусалимъ.

А между тмъ безъ «святого Ерусалима». Сологубъ обойтись не можетъ;

и вотъ почему онъ одно время, подобно Чехову, приходитъ къ своеобразной «вр въ про грессъ», утшается шигалевщиной, утверждаетъ, что цль — въ будущемъ. Въ этой вр онъ искалъ прибжища отъ того холоднаго отчаянья, которое сказалось въ пер вомъ сборник его стиховъ и продиктовало ему лучшій разсказъ его второй книги — «Тни». Двнадцатилтній мальчикъ Володя увлекается дтской игрой — складывая разными способами руки, онъ получаетъ на освщенной стн силуэты, изображаю щіе разныя фигуры;

но забава эта скоро становится трагической. «...Не изъ однихъ же пальцевъ можно складывать тни, — приходитъ ему въ голову: — изъ всего можно, только надо приноровиться»... Это становится его ide fixe, а тни получаютъ какое-то самостоятельное, реальное значеніе... Везд тни, повсюду тни. Чтобы отвлечь Воло дю отъ царства тней и царства стнъ, мать идетъ съ нимъ на улицу, но «...и на улиц были повсюду тни, вечернія, таинственныя, неуловимыя»... Уйти отъ нихъ, скрыть ся — некуда;

вся наша жизнь окружена стнами. (Мы еще увидимъ, какъ эту же тему развиваетъ Л. Андреевъ въ разсказ «Стна» и въ другихъ своихъ произведеніяхъ). И на угрозу карцеромъ, которымъ хотятъ излчить его болзнь, Володя угрюмо отвчаетъ:

«и тамъ есть стна... везд стна»... Стна и тнь — вотъ и вся человческая жизнь;

боле того — вотъ и вся жизнь человчества. Этой идеи не выдерживаетъ и мать Володи. «...

Она повряетъ свою душу, вспоминаетъ свою жизнь — и видитъ ея пустоту, ненуж ность, безцльность... Одно только безсмысленное мельканіе тней, сливающихся въ густющихъ сумеркахъ. «Зачмъ я жила? — спрашиваетъ она себя: — для сына? Но для чего? Чтобы и онъ сталъ добычею тней, маніакомъ съ узкимъ горизонтомъ, прикован ный къ иллюзіямъ, къ безсмысленнымъ отраженіямъ на безжизненной стн? И онъ тоже войдетъ въ жизнь и дастъ жизнь ряду существованій, призрачныхъ и ненужныхъ, какъ сонъ»»...И бжать отъ этихъ тней жизни и отъ этой жизни тней — некуда, такъ какъ «и тамъ будетъ стна... везд стна»... Трагедія кончена: жизнь тней побдила тни жизни. «Въ Володиной комнат на полу горитъ лампа. За нею у стны на полу си дятъ мама и Володя. Они смотрятъ на стну и длаютъ руками странныя движенія... По стн бгутъ и зыблются тни. Володя и мама понимаютъ ихъ. Они улыбаются грустно и говорятъ другъ другу что-то томительное и невозможное. Лица ихъ мирны и грезы ихъ ясны — ихъ радость безнадежно печальна и дикорадостна ихъ печаль. Въ глазахъ яхъ свтится безуміе, блаженное безуміе»... Это — выходъ. Блаженное безуміе — это лучше и выше жизни, состоящей изъ безсмысленнаго мельканія тней и безсмыслен наго отраженія ихъ на безжизненной стн. Почти одновременно съ. Сологубомъ этой же тем посвятилъ одинъ изъ лучшихъ своихъ разсказовъ и Чеховъ («Черный Монахъ»);

апологія «блаженнаго безумія» характерна въ устахъ людей, ищущихъ и не находяшихъ смысла жизни. Жизнь, это — зловонный звринецъ, а мы — навки за ключенные въ его стнахъ зври, говоритъ намъ поэтъ даже въ послдней книг своихъ стиховъ («Пламенный Кругъ»):

Мы — плненные зври, Голосимъ, какъ умемъ.

Глухо заперты двери, Мы открыть ихъ не смемъ...

И если это удивительное по сил чувства стихотвореніе (трудно было удержаться отъ искушенія переписать его цликомъ) дйствительно рисуетъ намъ человческую жизнь, если міръ только зловонный звринецъ, а мы — запертые въ клткахъ зври, то какъ же не пожелать себ и всмъ «блаженнаго безумія», спасающаго насъ отъ этой звриной жизни? Но этотъ порожденный отчаяніемъ отвтъ на вопросъ о смысл жизни — не выходъ, а тупикъ, тоже своего рода «стна»;

недаромъ и Чеховъ посл «Чернаго Монаха» такъ настойчиво искалъ другого выхода и, какъ казалось ему, на шелъ его въ своей вр въ земной рай черезъ двсти-триста лтъ. И. Сологубъ ищетъ выхода, ищетъ свой «святой Ерусалимъ» на земл или на неб;

отсюда его временная шигалевщина, его попытка утвержденія цли въ будущемъ.

III.

Рядъ подобныхъ мотивовъ мы находимъ во второй книг стиховъ. Сологуба, помщенной непосредственно вслдъ за разсказомъ «Тни», а также и въ III и IV кн.

стиховъ. На неб или на земл ждетъ этого будущаго. Сологубъ, Іерусалимъ духов ный или тлесный привлекаетъ его къ себ — это для насъ пока безразлично;

но во всякомъ случа очевидно, что не въ Zukunstaat вруетъ нашъ авторъ. Земная жизнь для него — какой-то вншній эпизодъ, какое-то нелпое недоразумніе;

онъ покоря ется ей, какъ чему-то неизбжному: «бытія моего не хочу, житія моего не прерву»...;

жизнью занятъ онъ «минутно, равнодушно и попутно»... Его мечты и надежды — въ будущемъ:

И промечтаю до конца, И мирно улыбаясь жизни, Уйду къ невдомой отчизн, Въ чертоги мудраго отца...

И поздне онъ повторяетъ почти тми же словами:

Въ твоей таинственной отчизн, Въ краю святомъ, Гд ты покоился до жизни Господнимъ сномъ, Гд умираютъ злые шумы Земныхъ тревогъ, — Исполнивъ творческія думы, Почіетъ Богъ.

И ты взойдешь, какъ дымъ кадильный, Въ его покой, Оставивъ тлть въ земл могильной Твой прахъ земной.

Это періодъ вры въ божественныя предначертанія, попытка уврить себя, что «...знаю, что въ иномъ еще живу»;

это попытка уврить себя въ трансцендентномъ смысл нашей жизни, утшить себя мыслью объ иллюзорности нашихъ земныхъ страданій;

это — искусственное взбадриваніе себя, это — самоутшеніе:

...до конца пребуду терпливымъ:

Что было прахомъ и страданьемъ лживымъ, Что сквозь мои томленія пройдетъ, — Во мн святын вчной пріобщится, И въ ликованьи нжно истончится, Божественной природой оживетъ.

Вра эта принимала у. Сологуба и боле конкретныя формы, особенно ярко выраженныя въ цикл стихотвореній «Звзда Маиръ». Въ звздныхъ пространст вахъ есть далекое солнце Маиръ, освщающее своими лучами землю Ойле — вотъ Zukunstaat едора Сологуба! «На Ойле далекой и прекрасной вся любовь и вся душа моя» — заявляетъ поэтъ и видитъ на Ойле «вчный міръ блаженства и покоя, вчный міръ свершившейся мечты»... Это «блаженный край вчной красоты», въ которомъ осуществлено все то, «чего намъ здсь недоставало, все, о чемъ тужила гршная зем ля»... Въ этотъ Zukunstaat современемъ прійдетъ и. Сологубъ:

Мой прахъ истлетъ понемногу, Истлетъ онъ въ сырой земл, А я межъ звздъ найду дорогу Къ иной стран, къ моей Ойле.

Я все земное позабуду, И тамъ я буду не чужой, — Доврюсь я иному чуду, Какъ обычайности земной.

Эти мотивы можно встртить еще въ нсколькихъ стихотвореніяхъ. Сологуба (см., напримръ, «Въ мерцаньи звздъ нисходитъ на меня...» и «Звзды, привтствуйте брата!»);

и они крайне любопытны для уясненія безсилія этой вры въ будущее рас крыть смыслъ настоящаго. Конечно, блаженъ, кто вруетъ въ Ойле или въ Zukunstaat;

но это самоутшеніе не есть объясненіе смысла нашей земной жизни. Пусть мой да лекій потомокъ найдетъ земной рай въ марксистскомъ Zukunstaat’e, пусть самъ я, вмст съ. Сологубомъ, найду за могилой такую Ойле, идже нсть печаль и возды ханіе: разв это отвтъ на карамазовскіе вопросы? Я буду блаженствовать на Ойле, но каковъ же былъ смыслъ моихъ страданій на земл? И что мн въ томъ, что на Ойле не будетъ страдать ребенокъ, если здсь, на земл, его затравили собаками?. Сологубъ, какъ и вс другіе врующіе, не отвчаетъ на этотъ вопросъ;

иногда онъ даже рзко ста витъ его передъ собой, но отвтомъ ему служитъ молчаніе. Таково его стихотвореніе «Ангельскіе лики»;

читатели не постуютъ, если мы приведемъ его цликомъ.

Ангельскіе лики, Свтлое хваленье, Дымъ благоуханій, — У Творца-Владыки Вчное забвенье Всхъ земныхъ страданій.

Ангелъ вопрошаетъ:

— Блдный отрокъ, ты откуда?

Рано дни теб наскучили.

Отрокъ отвчаетъ:

— На земл мн было худо.

Мать съ отцомъ меня замучили.

У Творца-Владыки Вчное забвенье Всхъ земныхъ страданій, Ангельскіе лики, Свтлое хваленье, Дымъ благоуханій.

— Цлый день бранили, Ночью руки мн связали На чердакъ свели раздтаго, Долго палкой били, Долго розгами терзали, — Вотъ и умеръ я отъ этого.

Ангельскіе лики, Свтлое хваленье, Дымъ благоуханій, — У Творца-Владыки Вчное забвенье Всхъ земныхъ страданій.

Здсь поставленъ вопросъ, но отвта нтъ, если не считать отвтомъ ссылку на вчное забвенье всхъ земныхъ страданій. Да отвтъ ли это, полно? — можно спро сить словами Гейне. Вдь дло вовсе не въ забвеньи, а именно въ страданіяхъ! И по сравненію съ ними все это свтлое хваленье, весь этотъ дымъ благоуханій, вся эта гармонія — «не стоитъ она слезинки хотя бы одного только того замученнаго ре бенка, который билъ себя кулачкомъ въ грудь и молился въ зловонной конур сво ей неискупленными слезками своими къ «Боженьк»! Не стоить, потому что слезки остались неискупленными. Он должны быть искуплены, иначе не можетъ быть и гармоніи. Но чмъ, чмъ ты искупишь ихъ? Разв это возможно?» (Иванъ Карама зовъ). Нтъ, это невозможно. Никакія Ойле, никакіе дымы благоуханій не искупятъ этого мгновенья безвинной человческой муки;

слишкомъ дорого оцнена такая гармонія — и самъ. Сологубъ еще во второй книг своихъ стиховъ ясно высказалъ, что это единственно возможный отвтъ на вопросъ. Въ одномъ изъ стихотвореній этого второго сборника мы опять встрчаемъ сопоставленіе ангельскихъ ликовъ съ человческимъ горемъ.

Въ райскихъ обителяхъ — блескъ и сіянье:

Праведныхъ женъ и мужей одянье Все въ драгоцнныхъ камняхъ.

Эти алмазы и эти рубины Скованы въ неб изъ дольной кручины, — Слезы и кровь въ ихъ огняхъ.

Ангелъ хранитель!

Куешь ты прилежно Слезы и кровь, — Ахъ, отдохни ты порой безмятежно, Царскій внецъ не всегда мн готовь.

Меньше алмазовъ въ обителяхъ рая, Ангелъ, поврь, мн не стыдъ:

Бдную душу недоля земная Каждою лишней слезою томитъ.

Здсь мы имемъ передъ собою хотя и не почтительнйшее возвращеніе билета Господу Богу на право входа въ міровую гармонію, но во всякомъ случа уже проблес ки сознанія, что не по карману намъ платить за входъ въ эту гармонію, за вс эти алма зы и рубины человческихъ слезъ и человческой крови. Отсюда только одинъ шагъ до возвращенія къ старому признанію человческой жизни діаволовымъ водевилемъ, къ совершенному разрыву съ Богомъ. «...На самомъ дл ничего нтъ, обманъ одинъ. По думай самъ, если бы все это было въ самомъ дл, такъ разв люди умирали бы? Разв можно было бы умереть? Все здсь уходитъ, исчезаетъ, какъ привидніе», — такъ въ со логубовскомъ разсказ «Жало смерти» одинъ мальчикъ подговариваетъ другого къ са моубійству. Все обманъ, реальны только страданія и обиды, къ которымъ привыкнуть нельзя. «Ваня говорилъ, а Коля смотрлъ на него доврчивыми, покорными глазами.

И обиды, о которыхъ говорилъ Ваня, больно мучили его, больне, чмъ если бы это были его собственныя обиды. И не все ли равно, чьи обиды!..» Да, все равно чьи обиды:

вотъ почему мы и страдаемъ мучительно и за затравленнаго псами ребенка, и за того «блднаго отрока», котораго «мать съ отцомъ замучили», и за Ваню, и за Колю;

вотъ почему мы остаемся вполн равнодушны къ дыму благоуханій и ангельскимъ ликамъ.

И. Сологубъ самъ, наконецъ, отказывается объяснять и оправдывать человческую жизнь дымомъ благоуханій и божественнымъ соизволеніемъ;

онъ стоитъ за спиной Вани и подсказываетъ ему свои слова отрицанія. «...Кол захотлось вдругъ возразить ему такъ, чтобы это было послднее и сильное слово. Вчно-радостное и успокоитель ное чувство оснило его. Онъ поднялъ на Ваню повеселлые глаза и сказалъ нжно-зве нящимъ голосомъ: — А Богъ? — Ваня повернулся къ нему, усмхнулся, и Кол опять стало страшно. Прозрачные Ванины глаза зажглись недтскою злобою. Онъ сказалъ тихо и угрюмо: — А Бога нтъ. А и есть — нуженъ ты ему очень. Упадешь нечаянно въ воду, Богъ и не подумаетъ спасти. — Коля, блдный, слушалъ его въ ужас»... Бога нтъ. Ойле нтъ. Нтъ и не надо ничего за предлами человческой жизни, — гово ритъ. Сологубъ устами Вани, и повторяетъ неоднократно оть себя:

Я воскресенья не хочу, И мн совсмъ не надо рая, — Не опечалюсь, умирая, И никуда я не взлечу...

Никуда — значитъ и мечта объ Ойле перестала уже тешить поэта...

IV.

Коля и Ваня — это дв стороны души одного. Сологуба. Борьба шуйцы съ десницей — очень это истрепанная, съ легкой руки Михайловскаго, фраза;

одна ко и само явленіе, характеризуемое ею, старо, какъ человчество. Повторяется оно и у. Сологуба. «Красивое мстечко», нжно-звенящимъ голоскомъ говоритъ Коля.

«Что красиваго?» хмуро возражаетъ Ваня. Коля видитъ за ркой красивый обрывъ;

въ лсу такъ славно пахнетъ смолой;

блка такъ ловко карабкается на сосну;

передъ ними лежитъ такой красивый лугъ... Но вода подмоетъ, обрывъ обвалится, — слышимъ мы отвты Вани: — въ лсу пахнетъ «шкипидаромъ»;

подъ кустомъ лежитъ дохлая воро на, а на лугу коровы нагадили... Коля — это тотъ. Сологубъ, который самъ говорить о себ: «и промечтаю до конца, и мирно улыбаясь жизни уйду... въ чертоги мудраго отца»;

это тотъ. Сологубъ, который нжно-звенящимъ голосомъ мечтаетъ вслухъ о «блаженномъ кра вчной красоты», объ Ойле, освещаемой лучами Маира, объ ан гельскихъ ликахъ и дым благоуханій;

Ваня — это тотъ. Сологубъ, который самъ не знаетъ, «для чего и чмъ живетъ», который усталъ преслдовать цли, который созрлъ для могилы и для котораго «вся жизнь, весь міръ — игра безъ цли: не надо жить!..» Въ. Сологуб Коля пробуетъ иногда протестовать, старается сказать нжно звенящимъ голосомъ «послднее и сильное слово:... — А Богъ?..» Но побждаетъ въ немъ всегда Ваня со своимъ негодующимъ отрицаніемъ: «А Бога нтъ. А и есть — ну женъ ты ему очень»... И Ваня не можетъ не побдить, такъ какъ Коля, со своими меч тами объ Ойле, безсиленъ оправдать ту жизнь, слезы и кровь которой понятны только посл своего превращенія въ алмазы и рубины райскихъ обителей... Но алмазы и ру бины эти — поистин камни, которые намъ хотятъ подать вмсто хлба...

Ваня побдилъ. Это значитъ, что попытка. Сологуба увровать въ «Святой Ерусалимъ», увидть цль и смыслъ существованія въ будущемъ или даже въ мір трансцендентнаго — закончилась неудачей и возвращеніемъ къ прежнему холодно му отчаянью. На этой почв возникъ тотъ страхъ жизни, который окрасилъ собою почти все творчество. Сологуба и сдлалъ послдняго ближайшимъ въ этомъ отно шеніи преемникомъ Чехова. Въ жизни нтъ смысла, въ жизни нтъ цли, а значитъ жизнь страшна, какъ бы ни была она подчасъ прекрасна;

жизнь страшна, потому что она заперта въ безсмысленныхъ стнахъ, потому что вся она — только безсмысленное мельканіе тней по стн. Еще въ первой книг своихъ стиховъ. Сологубъ почувст вовалъ этотъ страхъ жизни, прибжищемъ отъ котораго можетъ быть только смерть (см. его стихотворенія «Печалью безсонной», «Навкъ налаженъ въ рамкахъ тсныхъ», «Я ждалъ, что вспыхнетъ впереди» и др.);

во второй книг стиховъ и разсказовъ этому чувству посвященъ рядъ стихотвореній и разсказъ «Къ звздамъ». Звзды для Сережи въ этомъ разсказ — то же, чмъ для Володи были тни: къ нимъ онъ бжитъ отъ туск лой, срой, безсмысленной жизни, отъ тсныхъ стнъ, гд онъ тоскуетъ среди удоб ной и дорогой мебели, гд все прилично и надодливо. Ему обидна чужая боль, какъ Кол были больны чужія обиды («и не все ли равно, чьи обиды!»);

въ сновидніяхъ онъ переносится въ другой чудный міръ, гд летаютъ мудрыя птицы и проходятъ муд рые, невиданные на земл зври, гд все такъ ясно и осмысленно;

на яву его терза етъ пошлость жизни, отъ которой ему становится страшно. Страшно все обыденное, дйствительность страшна, какъ страшенъ тотъ домъ, въ которомъ живетъ Сережа:

«Сережа почувствовалъ, что страшно туда идти, страшно даже смотрть туда»... Выхо да нтъ: есть только безуміе и смерть. Первое было удломъ Володи («Тни»), вторая избавляетъ Сережу отъ страшной обыденной жизни. И во второй книг стиховъ, кото рая идетъ непосредственно вслдъ за этимъ разсказомъ,. Сологубъ много разъ варьи руетъ эту же тему — «какъ не нуженъ мн міръ и постылъ», «какъ мн трудно идти», «какъ мн страшно»...;

остается ждать только смерти избавительницы и надяться на то, что «мы потонемъ во тьм безотвтной»;

поэту «блестящими лучами улыбается смерть», для него «есть блаженство одно: сномъ безгрезнымъ забыться навсегда — умереть»..., ибо «неизбжная могила не обманетъ лишь одна» (см. еще позднйшія стихотворенія: «Всти объ отчизн», «О, владычица смерть» и др.). Смысла же жизни нтъ — ни до смерти, ни посл смерти. «Если и до звздъ вознесется трепетъ моей души и въ далекихъ мірахъ зажжетъ неутоляемую жажду и восторгъ бытія — мн то что? (такъ спрашиваетъ у своей «смерти» герой одного изъ позднйшихъ сологу бовскихъ разсказовъ: «Смерть по объявленію»). Истлвая, истлю здсь, въ страшной могил, куда меня зароютъ зачмъ-то равнодушные люди. Что же мн въ краснорчіи твоихъ общаній, что мн? что мн? скажи. Сказала, улыбаясь кротко:

— Во блаженномъ успеніи вчный покой.

Повторилъ тихо:

— Вчный покой. И это — утшеніе?

— Утшаю, чмъ могу, — сказала она, улыбаясь все тою же неподвижною, крот кою улыбкою»...

Такъ же утшаетъ самъ себя, утшаетъ всхъ насъ и едоръ Сологубъ. Конечно, онъ не могъ не видть, что отвтить словомъ смерть на вопросы о смысл жизни — значитъ не отвтить на нихъ совершенно;

но какъ отвтить иначе и что длать — онъ не знаетъ.

«Если бы я зналъ! — говоритъ онъ устами героя романа «Тяжелые сны», учителя Логина: — а то я какъ-то запутался въ своихъ отношеніяхъ къ людямъ и себ. Свточа у меня нтъ..... Мн жизнь страшна»... «А чмъ страшна жизнь?» — спрашиваетъ его Нюта, и слышитъ въ отвтъ: «мертва она слишкомъ! Не столько живемъ, сколько игра емъ. Живые люди гибнутъ, а мертвецы хоронятъ своихъ мертвецовъ»... Жизнь страш на, такъ какъ нтъ свточа, который освщалъ бы ея тьму;

а безъ этого свточа Коля не въ силахъ противостоять Ван и противиться великому искушенію смерти;

красота жизни блекнетъ передъ нелпостью жизни. И однако красота эта настолько велика, что ею иногда въ. Сологуб Коля побждаетъ Ваню. Непосредственно за «Жаломъ Смерти» слдуетъ прелестный и нжный разсказъ «Земл земное», въ которомъ Саша и преодолваетъ смерть и не кончаетъ безуміемъ. Кстати замтить, во всхъ этихъ разсказахъ. Сологуба главныя дйствующія лица — дти;

авторъ точно намренно ограничиваетъ этимъ кругомъ область своего художественнаго творчества, подобно тому какъ Иванъ Карамазовъ этимъ же крутомъ очерчивалъ свои этическіе вопросы.

И причина — та же самая. Нелпость, безсмысленность жизни, ея зло, ея ужасъ долж ны ярче быть видны на дтяхъ, которыя еще, говоря словами Карамазова, яблока не съли и пока ни въ чемъ не виноваты. Ни въ чемъ не виноватъ и Саша — и однако не понятный страхъ жизни уже сдавливаетъ его сердце: «почему — онъ не зналъ, не могъ понять, и все чаще томился»... Это неосознанное чувство онъ не можетъ, онъ не уметь перевести въ сознаніе;

отсюда его поиски «страшнаго» въ мір духовномъ и тлесномъ.

Онъ ждетъ страха, идя ночью на кладбище: «Саша медленно шелъ по дорог вдоль рки, озирался вокругъ и ждалъ, когда будетъ страшное... Онъ ждалъ страха, да уже и хотлъ его, что дальше, то сильне, и напрасно: страха не было»... Онъ чувствуетъ, что окружающая его реальность «страшне» всякихъ призраковъ. «Нетерпливое ожиданіе страха усиливалось... И гд же страхъ? Саша проходилъ между крестами и могилами, между кустами и деревьями. Подъ землею, онъ зналъ, лежали, истлвая, покойники: что ни крестъ, то внизу, подъ могильною насыпью, трупъ, зловонный, от вратительный. Но гд же страхъ?.. И почувствовалъ Саша, что эта нмая и загадочная природа была бы для него страшне замогильныхъ призраковъ, если бы въ немъ былъ страхъ»... И здсь за Сашей опять стоитъ самъ. Сологубъ, съ той только разницей, что вмсто условнаго «если бы», онъ прямо говоритъ: «мн страшно»...

Твоихъ нмыхъ угрозъ, суровая природа, Никакъ я не пойму.

Отъ чахлой жизни жду блаженнаго отхода Къ покою твоему.

И каждый день меня къ могил приближаетъ, Я каждой ночи радъ, — Но душу робкую безсмысленно пугаетъ Твой неподвижный взглядъ.

Здсь уже нтъ никакихъ «если бы», здсь окружающая реальность пугаетъ поэ та своею безсмысленностью. И хотя надъ Сашей эти страхи безсильны, но все же «тос ка томила его»... Безсиленъ надъ нимъ и страхъ физическихъ мученій, которыхъ онъ такъ настойчиво добивался;

испытавъ ихъ, онъ думаетъ: «проходитъ боль — и уже не страшно. Нестерпимая, но проходящая, да она и вовсе не страшна»... Такъ онъ «испы талъ и тлесныя мученія, но и въ нихъ не было побждающаго страха». Нтъ ничего страшнаго, не страшна и шишига лсная, круглая, толстая, вся слизкая, съ головой какъ у жабы;

если бы такая шишига была и Саша ее увидлъ, то — «чего ужасаться!

Да вотъ и эта стна страшне шишиги», отвчаетъ Саша. Нтъ ничего страшнаго, не страшна и смерть-освободительница, ибо все одинаково безцльно, безсмысленно, никчемно. «Саша чувствовалъ, что все умретъ, что все равно-ненужно и что такъ это и должно быть. Покорная грусть овладла его мыслями. Онъ думалъ: «устанешь — спать хочешь, а жить устанешь — умереть захочешь. Вотъ и ольха устанетъ стоять, да и свалится». И явственно пробуждалось въ его душевной глубин то истинно-зем ное, чт роднило его съ прахомъ и отъ чего страхъ не имлъ надъ нимъ власти...» Все умретъ, все равно-ненужно;

«но неужели суждено человку не узнать здсь правды?

Гд-то есть правда, къ чему-то идетъ все, что есть въ мір»... Но правда эта, говоря сло вами Ивана Карамазова — не отъ міра сего: не нашелъ этой правды никто, не найдетъ ее и Саша, ибо правда эта — миражъ, обманчивая тнь, ея нтъ въ мір. Въ этомъ сознаніи — то жало смерти, которое погубило Володю, Сережу, Колю, Ваню и еще многихъ другихъ, цлую серію сологубовскихъ героевъ-дтей;

Саша первый вырвалъ это жало, преодоллъ искушеніе смерти. «Весь дрожа, томимый таинственнымъ стра хомъ, онъ всталъ и пошелъ... къ жизни земной пошелъ онъ, въ путь истомный и смерт ный». Преодолвъ мечту о смерти, онъ впервые испытываетъ неизвстный ему рань ше томительный страхъ, страхъ передъ жизнью, въ которую ему теперь приходится вступать.

Откуда однако этотъ страхъ жизни? И чмъ же страшна жизнь? Окружающая насъ реальность, міръ явленій, вс эти «предметы предметнаго міра» — страшны для. Сологуба своей отчужденностью отъ человка, своимъ объективнымъ безличіемъ, безразличіемъ ко всему человческому. Но этотъ вншній міръ далеко не такъ стра шенъ, какъ міръ души человка, жизнь людей страшне всего на свт. Ужасне всего то, что не только въ окружающей нмой природ, но и въ жизни людей нельзя найти осмысленности, правды и цли. У смерти есть свое оправданіе — она смерть-успо коительница, переносящая насъ въ царство чистаго отрицанія, въ царство безболія, безсознанія, отсутствія зла, отсутствія неповинной муки и горя;

но въ чемъ и гд оп равданіе жизни, съ ея горемъ, безсмысленными страданіями и неповинной мукой?

Въ одной сказочк. Сологуба («Плненная смерть») нкій рыцарь взялъ въ плнъ однажды самое смерть и собирался ее истребить: «смерть, я теб голову срубить хочу, много ты зла на свт надлала». Но смерть молчитъ себ. Рыцарь и говоритъ: «вотъ даю теб сроку, защищайся, коли можешь. Что ты скажешь въ свое оправданіе?». А смерть отвчаетъ: «я-то теб пока ничего не скажу, а вотъ пусть жизнь поговоритъ за меня». И увидлъ рыцарь — стоитъ возл него жизнь, бабища дебелая и румяная, но безобразная. И стала она говорить такія скверныя и нечестивыя слова, что затрепеталъ храбрый и непобдимый рыцарь и поспшилъ отворить темницу. Пошла смерть, и опять умирали люди. Умеръ въ свой срокъ и рыцарь — и никому на земл никогда не сказалъ онъ того, что слышалъ отъ жизни, бабищи безобразной и нечестивой».

. Сологубъ тоже многое слышалъ отъ дебелой и румяной бабищи жизни, тоже за трепеталъ отъ ужаса — и то, что слышалъ, разсказалъ намъ въ своемъ роман «Мел кій Бсъ», въ этомъ лучшемъ своемъ произведеніи.

V.

Романъ этотъ. Сологубъ писалъ съ 1892-го года, закончилъ его въ 1902 г., но только въ 1905 г. онъ впервые былъ напечатанъ, хотя и не до конца, въ журнал «Во просы Жизни» и только въ 1907 г. онъ вышелъ отдльнымъ изданіемъ, вскор повто реннымъ *).

Несмотря на недавнее его появленіе, крылатое слово «передоновщина» сразу вошло въ обиходъ русской жизни и литературы — ибо это именно то слово, которое. Сологубъ услышалъ отъ безобразной и нечестивой бабищи жизни. Не надо только понимать это слово такъ узко, какъ поняли его многіе читатели и критики. Видть въ «Мелкомъ Бс» сатиру на провинціальную жизнь, видть въ Передонов развитіе чеховскаго человка въ футляр — значитъ совершенно не понимать внутренняго смысла сологубовскаго романа. Это все равно, что считать Чехова только сатирикомъ провинціальныхъ нравовъ эпохи восьмидесятыхъ годовъ, этой эпохи общественнаго мщанства... И въ томъ и въ другомъ случа въ этихъ утвержденіяхъ есть доля истины:

и Чеховъ и. Сологубъ выросли на почв восьмидесятыхъ годовъ, они неразрывно связаны съ нею, они непонятны безъ нея. Вс мы, и великіе и малые люди, не съ неба сваливаемся на землю, а изъ земли растемъ къ небесамъ, по выраженію Михайлов скаго;

на почве эпохи общественнаго мщанства выросли и Чеховъ и. Сологубъ, и это многое объясняетъ намъ въ ихъ произведеніяхъ, если только мы не упремся лбомъ въ эту точку зрнія и не пожелаемъ ограничиться ею. Пора было бы, наконецъ, при знать всмъ, что у Чехова, подобно тому какъ раньше у Лермонтова, отношеніе къ опредленной эпох переносилось потомъ на всю жизнь въ ея цломъ, что отъ обли ченія мщанства окружающей жизни они переходили къ ужасу передъ мщанствомъ жизни вообще. Мщанство самой жизни, какъ таковой — вотъ то общее, что роднитъ и Лермонтова и Чехова, что у перваго было только намекомъ и что заняло всю ширь творчества второго;

ближайшимъ преемникомъ Чехова является въ этомъ отношеніи. Сологубъ. Не одна провинціальная жизнь какого-то захолустнаго городишки, а вся жизнь въ ея цломъ есть сплошное мщанство, сплошная передоновщина;

въ этомъ то и состоитъ весь ужасъ жизни, этимъ и объясняется страхъ жизни.

Жизнь безсмысленна, безцльна, жизнь — сплошная передоновщина;

человчес кая душа... узка, темна и несвободна, Какъ темный склепъ, И тотъ, кто часъ провелъ въ ней неисходно, — На вкъ ослпъ.

Торжествующая пошлость на все кладетъ свою печать;

только одни дти до поры до времени свободны отъ этой передоновщины, которая однако современемъ и ихъ пожретъ въ своей пасти. «Только дти, вчные, неустанные сосуды Божьей радости *) Позволю себ замтить, что до выхода этого романа отдльнымъ изданіемъ, пишущимъ эти строки было отмчено еще въ 1906 г. (см. «Ист. русск. обществ. мысли», т. II, гл. IX), что въ роман этомъ мы имемъ типично чеховскій взглядъ на міръ и на жизнъ, какъ на сплошное мщанство;

эта же точка зрнія на творчество. Сологуба развивается и въ настоящей работ.

надъ землею, были живы, и бжали, и играли, — но уже и на нихъ налегала косность, и какое-то безликое и незримое чудище, угнздясь за ихъ плечьми, заглядывало порою глазами, полными угрозъ, на ихъ внезапно тупющія лица» («Мелкій Бсъ», стр. 106).

Мы знаемъ, что это за чудище: это — дебелая и румяная, но безобразная бабища жизнь, столь же страшная въ своей обыденности, какъ и «румяный, равнодушно-сонный» Пе редоновъ, со своими «маленькими заплывшими глазами». Страшна же эта обыденность своимъ полнымъ безцліемъ;

еще страшне, когда эту безсмысленность жизни люди хо тятъ побороть, вкладывая въ нее свой маленькій смыслъ, ставя ей свои мизерныя цли.

Послднее горше перваго, такъ какъ пусть лучше жизнь будетъ совсмъ безцльна, чмъ цлью ея считать, говоря фигурально, то инспекторское мсто, которое княгиня Волчанская якобы общала Передонову. Независимо отъ намреній автора, это инс пекторское мсто получаетъ въ роман такое символистическое и трагическое значеніе, что поистин иногда становится «страшно, за человка страшно»...

Жизнь безцльна, но у Передонова есть цль: ему надо получить инспекторское мсто, которое сразу осмыслитъ все его существованіе... Не кажется ли вамъ, что мы уже что-то слышали объ «инспекторскомъ мст», что мы знаемъ его подъ другими названіями? Да, совершенно справедливо: ибо что же такое это Zukunstaat марк систовъ и эта земля Ойле самого. Сологуба, какъ не то же самое «инспекторское мсто», охарактеризованное лишь mit ein bischen anderen Worten? Для объясненія настоящаго цль переносится въ будущее, иногда близкое («инспекторское мсто»), иногда далекое (Zukunstaat «черезъ двсти-триста лтъ»), иногда безконечное (зем ля Ойле);

но вдь разница здсь лежитъ въ области чисто количественныхъ, а не качес твенныхъ отношеній. Земной рай черезъ двсти-триста лтъ настолько же безсиленъ осмыслить нашу настоящую жизнь, насколько инспекторское мсто не осмысливаеть жизни Передонова;

и то и другое — только самообманъ, самоублаженіе. Чеховская вра въ золотой вкъ на земл «черезъ двсти-триста лтъ» находитъ себ карающую Немезиду въ лиц Передонова. «Ты думаешь, — спрашиваетъ онъ барашкообразнаго Володина, — черезъ двсти или черезъ триста лтъ люди будутъ работать?

— А то какъ же? — отвчаетъ Володинъ. — Не поработаешь, такъ и хлбца не покушаешь. Хлбецъ за денежки даютъ, а денежки заработать надо.

— Я и не хочу хлбца.

— И булочки, и пирожковъ не будетъ, — хихикая, говорилъ Володинъ, — и во дочки не на что купить будетъ, и наливочки сдлать будетъ не изъ чего.

— Нтъ, люди сами работать не будутъ, — сказалъ Передоновъ, — на все маши ны будутъ: повертлъ ручкой, какъ аристонъ, и готово... Да и вертть долго скучно.

Володинъ призадумался, склонилъ голову, выпятилъ губы.

— Да, — сказалъ онъ задумчиво, — это очень хорошо будетъ. Только насъ тогда уже не будетъ.

Передоновъ посмотрлъ на него злобно и проворчалъ:

— Это тебя не будетъ, а я доживу.

— Дай вамъ Богъ, — весело сказалъ Володинъ, — двсти лтъ прожить, да трис та на карачкахъ проползать» (ibid., стр. 334 — 335).

Случайное ли это совпаденіе или намренная пародія на вру Чехова, этого мы здсь касаться не будемъ;

достаточно указать на то, что не техническому прогрессу ршить вопросы о смысл жизни. Чеховъ утшался тмъ, что хотя «я не дождусь, издохну, но зато чьи-нибудь правнуки дождутся»;

онъ старался убдить себя, что въ этой мысли — достаточное утшеніе. Передоновъ надется самъ дожить до этого вре мени, прожить двсти-триста лтъ. Конечно, на то онъ и Передоновъ;

но, съ другой стороны, не мене очевидно, что только такая сумасшедшая вра и могла бы придать смыслъ всмъ этимъ инспекторскимъ мстамъ и Zukunstaat’aмъ;

только одна она и могла бы подвести фундаментъ подъ эту «шигалевщину во времени».

Передоновъ сходитъ съ ума, посл чего многіе читатели вздыхаютъ съ облег ченіемъ: слава Богу! если Передоновъ — сумасшедшій, то, быть можетъ, и вся передо новщина есть сплошная патологія. При этомъ они закрываютъ глаза на то обстоятель ство, что остальныя дйствующія лица романа, вс вмст и каждый въ отдльности, нисколько не мене страшны по своей духовной сущности, чмъ самъ Передоновъ.

У каждаго изъ нихъ есть своя цль, своего рода «инспекторское мсто», которой они тщетно пытаются осмыслить свое мщанское существованіе и побороть гнетущую без смысленность жизни: глупая и грязная Варвара добивается женить на себ Передонова, его же и для этой же цли ловятъ Вершина, Марта, Рутиловы;

предводитель дворянст ва Верига «мтитъ въ губернаторы» — все это своего рода «инспекторскія мста»...

Да и вообще вс эти Володины, Преполовенскіе, Грушины, Тишковы, Кирилловы, Гудаевскіе — чмъ они мене страшны въ своей пошлости по сравненію съ Передоно вымъ? А вс они живутъ и прозябаютъ, пребываютъ въ здравомъ ум и твердой па мяти и до сего дня... Тмъ-то и страшна для. Сологуба жизнь, что она — мщанство и передоновщина сама по себ, что такою ее длаютъ люди, длаетъ человчество, эта милліонноголовая гидра пошлости. Пугающее его мщанство онъ видитъ везд и во всемъ. До чего фокусъ вниманія. Сологуба направленъ на мщанство, можно видть хотя бы изъ его во многихъ отношеніяхъ любопытной статьи о «Грядущемъ Хам» Д. Мережковскаго (напечатанной въ «Золотомъ Рун» 1906-го г., въ № 4-мъ).

Въ этой стать. Сологубъ съ одной стороны старается убдить читателей и себя, что онъ тоже «вритъ въ прогрессъ», въ будущую свободу человчества;

а съ другой стороны онъ вполн опредленно заявляетъ, что вся русская литература XIX вка была сплошнымъ мщанствомъ, ни боле, ни мене... «Пройти по вершинамъ этой литературы — это означаетъ осмотрть печальное зрлище великаго, созданнаго маленькими людьми. Можетъ быть, люди въ множеств никогда и нигд не были такъ малы и такъ ничтожны, какъ въ Россіи XIX вка»... По мннію. Сологуба — и мнніе это въ высшей степени любопытно въ виду отмченной нами внутренней свя зи между. Сологубомъ черезъ Чехова съ Лермонтовымъ — одинъ только Лермон товъ выдляется изъ срой, мщанской толпы представителей русской литературы, «русская литература только въ лиц Лермонтова представила чистый и обаятельный образъ доподлинно великаго поэта и воистину великаго человка»... Все остальное запятнано двоедушіемъ, холопствомъ, мщанствомъ, передоновщиной... Не правда ли, крайне любопытное мнніе? Любопытное, конечно, не со стороны своего объек тивнаго значенія — съ этой стороны къ. Сологубу нельзя предъявлять въ данномъ вопрос никакихъ серьезныхъ требованій, — а исключительно съ точки зрнія харак теристики воззрній самого. Сологуба на жизнь. Если даже въ высочайшихъ пред ставителяхъ русской интеллигенціи, въ этой соли земли русской,. Сологубъ видитъ только ничтожество и плоскость, то гд же и въ чемъ искать спасенія отъ Передонова и присныхъ его? И много ли тогда утшенія въ томъ, что Передоновъ сошелъ съ ума?

Передоновъ сошелъ съ ума, передоновщина осталась...

Вотъ откуда у. Сологуба этотъ страхъ жизни, вотъ чмъ страшна жизнь.

Жизнь — безсмысленна, жизнь — мщанство. А между тмъ цли, смысла, правды ищутъ вс, ищетъ и самъ Передоновъ. «Есть же и правда на свт», — тоскливо дума етъ онъ, а авторъ прибавляеть отъ себя: «да, вдь и Передоновъ стремился къ истин, по общему закону всякой сознательной жизни, и это стремленіе томило его. Онъ и самъ не сознавалъ, что тоже, какъ и вс люди, стремится къ истин, и потому смут но было его безпокойство. Онъ не могъ найти для себя истины и запутался, и поги балъ» (ibid., стр. 311). Вмсто истины — ложь, вмсто реальности — бредъ, та «ма ленькая, срая, юркая недотыкомка», которая, быть можетъ, ярче всего воплощаетъ въ себ срое и ускользающее отъ ударовъ мщанство жизни. Для Передонова она-то и была той ложью, которую онъ принялъ за истину;

она была для него несомннне и реальне всей окружающей дйствительности. И не только для одного Передоно ва... Если несомннно, что въ Хлестаков и Чичиков заключена часть души самого Гоголя, то еще безспорне, что Передонова. Сологубъ нашелъ въ глубин самого себя, какъ это давно уже отмчено критикой *). Окончательно ли преодоллъ въ себ этого «мелкаго бса». Сологубъ — объ этомъ говорить еще рано;

мы всегда имемъ предъ собою только прошлое писателя, а не его настоящее и будущее. А въ прошло мъ «недотыкомка срая» одинаково мучила и Передонова и. Сологуба. Передонова она «измаяла, истомила зыбкою своею пляскою. Хоть бы кто-нибудь избавилъ, сло вомъ какимъ или ударомъ наотмашь. Да нтъ здсь друзей, никто не придетъ спасать, надо самому исхитриться, пока не погубила его ехидная» (ibid., стр. 307) И отъ самого. Сологуба мы слышали буквально тождественное признаніе еще въ четвертой книг его стиховъ:

Недотыкомка срая Все вокругъ меня вьется да вертится...

Недотыкомка срая Истомила коварной улыбкою, Истомила присядкою зыбкою, — Помоги мн таинственный другь.

Недотыкомку срую Отгони ты волшебными чарами, Или наотмашь, что ли, ударами, Или словомъ завтнымъ какимъ.

Недотыкомку срую Хоть со мной умертви ты, ехидную...

Это — достаточно ясное совпаденіе... И не въ прав ли мы хотя бы по одному это му повторить о. Сологуб то самое, что онъ говоритъ о Передонов: «онъ не могъ найти для себя истины и запутался, и погибалъ?»... Да,. Сологубъ не могъ найти для себя истины, не могъ найти выхода изъ поставленныхъ жизнью вопросовъ. А найти его необходимо, необходимо выйти изъ фатальнаго круга признаній:

Я безлпицей измученъ Житіе кляну мое...

И еще, и еще разъ начинаетъ писатель искать ощупью дорогу, преломляя въ своемъ творчеств новые лучи, посылаемые жизнью. Одно время такимъ выходомъ. Сологубъ считалъ, какъ мы помнимъ, «блаженное безуміе»;

но, во-первыхъ, это — не выходъ, а во вторыхъ — «блаженное безуміе» не приходитъ къ человку по заказу: не угодно ли по лучить вмсто него мрачное и ужасное безуміе Передонова... Другой выходъ — вра въ землю Ойле... Но и эта вра никогда не могла удовлетворить. Сологуба, смутно чувс твовавшаго вс ея внутреннія противорчія... Теперь онъ ищетъ новый выходъ и хочетъ найти его въ той красот человческой жизни (или, врне, человческаго тла), въ той области прекраснаго, которую онъ склоненъ считать спасеніемъ отъ передоновщины.

Вотъ почему въ «Мелкомъ Бс» исторія самого Передонова и всей этой кишащей вок ругъ него передоновщины идетъ чередуясь съ исторіей отношеній Саши и Людмилы, исторіей, на первый взглядъ какъ бы совершенно произвольно вставленной въ передо *) Въ предисловіи ко 2-му изд. «Мелкаго Бса». Сологубъ протестуеть противъ такого утвержденія критики:

«нтъ, мои милые современники, это о васъ написанъ «Мелкій Бсъ», — говоритъ онъ. Да, конечно — это «о насъ»;

но вдь Гоголь тоже писалъ «о насъ» своего Чичикова и Хлестакова, и въ то же время писалъ ихъ съ себя... Одно другому не мшаетъ;

даже боле того — одно обусловливается другимъ.

новщину, а въ дйствительности тсно связанной съ нею. «Красота» — вотъ то «завтное слово», которымъ. Сологубъ хочетъ отогнать отъ себя срую недотыкомку мщанства и побдить передоновщину жизни.

VI.

Еще въ первомъ сборник своихъ стиховъ. Сологубъ призывалъ эту ушедшую изъ міра красоту:

Гд ты длась, несказанная Тайна жизни, красота?

Гд твоя благоуханная, Чистымъ свтомъ осіянная, Радость взоровъ, нагота?

Весь этотъ срый міръ передоновщины для. Сологуба «суровъ и нелпъ: онъ — нмой и таинственный склепъ надъ могилой, гд скрыта навкъ красота»... Надо разру шить этотъ склепъ, надо воскресить красоту и прежде всего — красоту человческаго тла. Мщанство въ своемъ отношеніи къ человческому тлу знаетъ только дв край ности: или откровенный развратъ, или лицемрную стыдливость, причемъ об эти крайности превосходно уживаются рядомъ одна съ другою въ одно и то же время и въ одномъ и томъ же человк. Съ одной стороны, современное мщанство покрываетъ человческое тло уродливыми одяніями, единственная задача которыхъ — обез формить человческое тло, придать ему видъ «приличный для общежитія»;

съ дру гой стороны — нтъ той сексуальной извращенности, которую не просмаковало бы мщанство, для котораго человческое тло служитъ не предметомъ восхищенія, а предметомъ вожделнія. Наготы, «осіянной чистымъ свтомъ», мщанинъ не знаетъ и не переноситъ;

для него она всегда только объектъ грязныхъ мыслей и побужденій.

И вотъ почему «капустный кочанъ» негодуетъ на наготу лиліи и гордится тмъ, что «вотъ я выучилъ людей одваться, ужъ могу себ чести приписать: на голышку-ко черыжку первую покрышку, рубашку, на рубашку стяжку, на стяжку подъ-одежку, на нее застежку, на застежку одежку, на одежку застежку, на застежку пряжку, на пряжку опять рубашку, одежку, застежку, рубашку, пряжку, съ боковъ покрышку, сверху покрышку, снизу покрышку, не видать кочерыжку. Тепло и прилично»... (такъ иронизируетъ. Сологубъ въ своей сказочк «Одежды лиліи и капустныя одежки»).

И если подъ капустными одежками мщанинъ пытается лицемрно похоронить на готу, то это нисколько ему не мшаетъ смотрть на человческое тло только какъ на объектъ грязныхъ вожделній. Какая ужъ тутъ «чистымъ свтомъ осіянная, радость взоровъ, нагота», если при одной мысли о нагот Передонова охватываютъ только грязно-эротическія мысли, «паскудныя дтища его скуднаго воображенія» («Мелкій Бсъ», стр. 49 — 50), если извращенность его чувства доходитъ до того, что онъ зами раетъ «отъ дикаго сладострастія» при мысли о возможности связи съ дряхлой ста рухой, «чуть тепленькой», отъ которой «трупцемъ попахиваетъ» (ibid., стр. 313)... И по прямой линіи отъ Передонова идутъ вс эти quasi-эстеты нашихъ дней, вс эти глашатаи не красоты, а похоти;

между ними и. Сологубомъ — дистанція громадна го размра *). Для. Сологуба человческое тло — воплощеніе красоты, «чистымъ свтомъ осіянной»;

а для всхъ этихъ «пьяныхъ и грязныхъ людишекъ (повторимъ мы въ переносномъ смысл слова. Сологуба) это восхитительное тло является только *) За послднее время въ творчеств. Сологуба стали усиливаться и «уранисто-садистическія» черты (если. воспользоваться выраженіемъ г-жи 3. Гиппіусъ, см. «Всы» 1908 г., н. 2, стр. 73);

возможно поэтому, что въ дальнйшемъ его творчеств эпизодъ Саши съ Людмилой будетъ развитъ имъ съ точки зрнія, не имющей ничего общаго съ «осіянной чистымъ свтомъ наготой»... Этимъ. Сологубъ покажетъ намъ, какъ ему трудно убить въ себ Передонова...

источникомъ низкаго соблазна. Такъ это и часто бываетъ, и воистину въ нашемъ вк надлежитъ красот быть попранной и поруганной» (ibid., стр. 68).

Взамнъ такого отношенія къ красот человческаго тла. Сологубъ рисуетъ намъ наготу «осіянную чистымъ свтомъ», и это не мшало бы понять всмъ блю стителямъ строгой нравственности, столь возмущеннымъ эпизодомъ съ Людмилой и Сашей въ «Мелкомъ Бс» и готовымъ счесть этотъ эпизодъ просто вкрапленнымъ въ романъ порнографическимъ элементомъ. Думать такъ — значитъ не понимать ни этого романа, ни всего творчества. Сологуба. Людмила и Саша для. Сологуба — не только не эпизодъ, а одинъ изъ центральныхъ пунктовъ романа, такъ какъ имен но въ «красот». Сологубъ хочетъ найти выходъ изъ передоновщины. Мрачную, срую, безсмысленную жизнь онъ хочетъ осмыслить культомъ тла, чистымъ эстети ческимъ наслажденіемъ, «радостью взоровъ». Насколько это удается или неудается ему — мы скоро увидимъ;

теперь же достаточно подчеркнуть, что именно въ этомъ заключенъ весь смыслъ эпизода съ «язычницей» Людмилой, влюбившейся въ подрост ка-гимназиста Сашу, который отвчаетъ ей такою же любовью, еще не осознавшей своей физіологической подпочвы. «Сколько прелести въ мір! — думаетъ Людми ла: — люди «закрываютъ отъ себя столько красоты;

зачмъ?..» «Точно стыдно имть тло, что даже мальчишки прячутъ его», — думаетъ она другой разъ... И, къ ужасу стыдливыхъ критиковъ — идейные предки которыхъ ужасались во время оно непри личію «Графа Нулина», — она раздваетъ Сашу и цлуетъ его «плечи...» Да зачмъ теб это, Людмилочка? — спрашиваетъ Саша.

« — Зачемъ? — страстно заговорила Людмила. — Люблю красоту. Язычница я, гршница. Мн бы въ древнихъ Аинахъ родиться. Люблю цвты, духи, яркія одеж ды, голое тело. Говорятъ, есть душа. Не знаю, не видла. Да и на что она мн? Пусть умру совсмъ, какъ русалка, какъ тучка подъ солнцемъ растаю. Я тло люблю — силь ное, ловкое, голое, которое можетъ наслаждаться.

— Да и страдатъ вдь можетъ, — тихо сказалъ Саша.

— И страдать, и это хорошо, — страстно шепнула Людмила. — Сладко и когда больно, только бы тло чувствовать, только бы видть наготу и красоту тлесную»...

(ibid., стр. 320 — З22).

Вотъ отвтъ. Сологуба на карамазовскіе вопросы. Оказывается, что «красота» не только открываетъ выходъ изъ передоновщины, но и оправдываетъ ирраціональ ное по своей сущности зло;

вопросъ о людскихъ страданияхъ покрывается идеей кра соты страждущаго тла... Но въ томъ-то и бда, что именно только «вопросъ» покры вается «идеей», а вовсе не страданія тла — красотой его;

въ этомъ пункт напрасна попытка устранить съ дороги карамазовскіе вопросы повтореніемъ излюбленнаго Достоевскимъ мотива: «сладко и когда больно»... И если даже «сладко» и «больно» относятся не къ двумъ различнымъ субъектамъ, созерцающему и страдающему, а къ одному и тому же, какъ мы скоро услышимъ отъ сологубовской Нюты Ермолиной, то все же на такомъ общемъ мст далеко не удешь. И при чемъ «тлесная красота» въ случа хотя бы съ тмъ мальчикомъ, котораго «мать съ отцомъ замучили: долго пал кой били, долго розгами терзали»? Вся красота всего міра — стоитъ ли она одной сле зинки этого замученнаго ребенка? Со стороны глядя — быть можетъ;

«страдать — и это хорошо» — но только когда страдаетъ другой... Вотъ и Людмила любитъ не только одно «голое тло, которое можетъ наслаждаться», но любитъ и «Его... знаешь... Рас пятаго... Знаешь, приснится иногда — Онъ на крест, и на тл кровавыя капельки» (ibid., стр. 323), подобно тому какъ и Лиза (въ «Братьяхъ Карамазовыхъ») хотла бы сидть противъ распятаго на крест и, глядя на его крестныя муки, сть «ананасный компотъ»... Но одно дло — сть ананасный компотъ, а другое дло — быть распя тымъ самому;

оправдывать страданія одного человка эстетическими переживаніями другого человка — значитъ ставить въ причинную или телеологическую зависимость два явленія, связанныя исключительно своей одновременностью и ничмъ больше. Я поставилъ палку въ уголъ и въ тотъ же моментъ полилъ дождь — отсюда знаменитое умозаключеніе: baculus in angulo, ergo pluit... Пусть ананасный компотъ одновреме ненъ съ крестными муками, но значитъ ли это, что «компотъ» оправдываетъ эти муки?

И какія эстетическія переживанія могутъ оправдать человческую муку, если ее не оправдываетъ даже всемірная гармонія, даже будущее райское блаженство?

Нтъ, красота не «оправдываетъ» жизни, не уравновшиваетъ человческія стра данія;

довольно и того, что она, быть можетъ, открываетъ выходъ изъ передоновщины;

съ этой послдней точки зрнія особенно интересны вс сцены между Людмилой и Сашей, особенно въ ихъ сопоставленіи съ аналогичными сценами между другими ли цами романа. Такое сопоставленіе все время длаетъ самъ. Сологубъ, подчеркивая разницу между чистымъ свтомъ осіянной наготой и грязнымъ мщанскимъ отно шеніемъ къ ней;

это особенно слдовало бы имть въ виду тмъ читателямъ, которые возмущаются порнографичностью этого романа. Сологуба. Безпрестанно пред лагаетъ онъ читателю сравнивать отношеніе къ «тлесной красоте» с одной сторо ны — Саши и Людмилы, съ другой — «пьяныхъ и грязныхъ людишекъ», Передонова и присныхъ его. «Воистину въ нашемъ вк надлежитъ красот быть попранной и по руганной» — говоритъ онъ про послднихъ;

и попираютъ они красоту тла не только закутывая его въ капустныя одежки, но и открывая его грубо и цинично. Культъ красо ты, культъ тла — это культъ. Сологуба;

но когда Грушина (въ «Мелкомъ Бс») со бирается на маскарадъ и одвается «головато», то авторъ замчаетъ отъ себя: «все такъ смло открытое у Грушиной было красиво — но какія противорчія! На кож — бло шьи укусы, ухватки грубы, слова нестерпимой пошлости. Снова поруганная тлесная красота!» (ibid., стр. 347). Еще боле намренно противопоставлены другъ другу главы ХII-ая и ХIII-ая романа: въ первой изъ нихъ обрисовываются «чистымъ свтомъ осіянныя» отношенія Саши и Людмилы, а во второй, непосредственно рядомъ — ми молетная и циничная связь Передонова и Гудаевской;

и если блюстители мщанской нравственности, по всей вроятности, склонны будутъ снисходительно отнестись къ этой связи и строго осудить странныя отношенія Саши и Людмилы, то. Сологубъ, наоборотъ, осуждаетъ первую и пытается идеализировать вторыя. Удается ли это ему?

Или, иными словами: дйствительно ли найденъ выходъ изъ передоновщины? окон чательно ли побжденъ страхъ жизни? отогнана ли срая недотыкомка мщанства завтнымъ словомъ «красота»?

И да, и нтъ. Мы увидимъ ниже, что въ своей попытк выхода. Сологубъ несомннно стоялъ на врномъ пути въ томъ отношеніи, что онъ пересталъ искать цли и смысла жизни въ мір трансцендентнаго — на земл Ойле или въ царств бла женнаго безумія;

онъ ищетъ его въ мір имманентнаго — и не черезъ двсти-триста лтъ, а немедленно, сейчасъ же, въ настоящій моментъ. И въ этомъ онъ правъ. Правъ ли онъ однако, когда весь смыслъ даннаго момента, всю полноту переживаній онъ хочетъ заключить въ рамки одного слова «красота»? Конечно нтъ, и по многимъ при чинамъ. Начать съ того, что весь эпизодъ Саши съ Людмилой, какъ выходъ изъ пе редоновщины — неубдителенъ. Саша и Людмила — это еще дти, т самыя дти, которыхъ. Сологубъ называетъ сосудами Божьей радости надъ землею и которыя пока еще свободны отъ гнетущаго вліянія передоновщины;

но вдь этому «еще» и «пока» долженъ прійти конецъ. Безобразная бабища жизнь уже стоитъ за ихъ плечь ми, заглядывая въ ихъ лица глазами, полными угрозъ... Угрозы эти заключаются въ томъ, что физіологическая подпочва отношеній Саши и Людмилы сдлается скоро для перваго настолько же ясной, насколько и для второй;

это подчеркиваетъ и самъ. Сологубъ (ibid., стр. 327 — З28). А когда Людмила дйствительно «приготовишку родитъ», какъ слишкомъ преждевременно увряетъ всхъ Передоновъ, то въ чемъ же тогда будетъ выходъ изъ передоновщины? Этотъ фактъ опять вдвигаетъ автора въ об ласть обыденнаго, и ему приходится изобртать новые варіанты «осіянной чистымъ свтомъ красоты» для избавленія отъ передоновщины. Такъ, напримръ, въ разсказ. Сологуба «Красота» (въ сборник «Жало Смерти») мы снова встрчаемся съ попыт кой оправдать жизнь красотою.

Мы снова встрчаемся здсь съ Людмилой, но уже безъ Саши;

Елена — герои ня этого разсказа — влюблена въ свое тло, наслаждается его красотою и повторяетъ сама надъ собою то, что Людмила продлывала надъ Сашей. Своимъ одиночествомъ она спасается отъ передоновщины — но ненадолго: вдь она живетъ среди людей, она связана съ ними тысячью нитей. Закупорить окна и двери — еще не значитъ найти вы ходъ изъ передоновщины;

Елена сознаетъ это. Людей она не любитъ, потому что «они не понимаютъ того, что одно достойно любви — не понимаютъ красоты. О красот у нихъ пошлыя мысли, такія пошлыя, что становится стыдно, что родилась на этой земл. Не хочется жить здсь»... А такъ какъ земли Ойле все равно нтъ, то единствен ное, что остается — покончить съ собою, уйти въ небытіе. Такъ Елена и поступаетъ, и это — тоже своего рода выходъ изъ передоновщины;

но этотъ выходъ показываетъ, что. Сологубъ убдился, что словомъ «красота» отъ срой недотыкомки не зачура ешься.

Попытка найти спасеніе отъ безсмысленной передоновщины въ культ красоты человческаго тла оказалась полна невозможностями и противорчіями.

VII.

Несмотря на вс эти невозможности и противорчія,. Сологубъ крпко дер жится за красоту, какъ за избавленіе отъ мщанства жизни, какъ за спасеніе отъ стра ха;

онъ только расширяетъ рамки и отъ красоты тла переходитъ къ красот вооб ще, красот природы, красот духа, красот вымысла. Отъ мщанства жизни, отъ ея нелпости и безсмысленности онъ хочетъ спрятаться за стнами призрачнаго міра, за твореніемъ своей собственной фантазіи;

въ этомъ — связь. Сологуба съ молодымъ русскимъ романтизмомъ, однимъ изъ крупныхъ представителей котораго онъ и яв ляется. Пусть жизнь безсмысленна, безцльна, пусть на земл царитъ передоновщи на;

не будемъ и искать смысла въ безсмысленномъ по существу, но уйдемъ отъ это го міра «за предлы предльнаго», въ создаваемый нашей фантазіей міръ четырехъ измреній — такъ говоритъ намъ поэтъ.

Не я воздвигъ ограду — Не мн ее разбить.

И что-жъ!

Найду отраду За той оградой быть.

И что мн помшаетъ Воздвигнуть вс міры, Которыхъ пожелаетъ Законъ моей игры?

Я призрачную душу До неба вознесу, Воздвигну — и разрушу Мгновенную красу.

Что бьется за стною — Не все ли мн равно!

Для смерти лишь открою Потайное окно.

Такъ говорилъ. Сологубъ въ начал четвертой книги своихъ стиховъ;

то же онъ повторяетъ и въ самое послднее время, въ своемъ роман «Творимая легенда» («Навьи Чары»). «Беру кусокъ жизни, грубой и бдной, и творю изъ него сладостную легенду, ибо я — поэтъ. Коснй во тьм тусклая, бытовая, или бушуй яростнымъ по жаромъ — надъ тобою, жизнь, я, поэтъ, воздвигну творимую мною легенду объ оча ровательномъ и прекрасномъ»... Это достаточно опредленно сказано и, какъ гово рится, «въ комментаріяхъ не нуждается». Теперь становится ясно, какимъ образомъ. Сологубъ собирается зачураться отъ передоновщины словомъ «красота»: онъ хо четъ жить въ мір фантазіи, въ области «творимой легенды», онъ пытается запереть ся отъ міра дйствительности, оградиться отъ него стною красоты своего вымысла.

Пусть жизнь человка и жизнь человчества равно безсмысленны — «что бьется за стною — не все ли мн равно!» Я, поэтъ, замкнусь въ башн своего творчества и буду творить жизнь по собственному усмотрнію, ибо «что мн помшаетъ воздвигнуть вс міры, которыхъ пожелаетъ законъ моей игры?» Конечно, что помшаетъ! но разв это отвтъ на вопросы о смысл жизни?. Сологубъ и не собирается дать на нихъ отвтъ: чувствуя свое безсиліе, онъ торопится уйти за стны творимой легенды...

Но если это не отвтъ, то во всякомъ случа это исходъ, спасеніе отъ передонов щины. И въ сущности вдь это только повтореніе словъ, когда-то сказанныхъ Иваномъ Карамазовымъ: «я не Бога не принимаю, я міра имъ созданнаго, міра-то Божьяго не принимаю и не могу согласиться принять».... Сологубъ тоже не принимаетъ окру жающаго его дйствительнаго міра, но зато хочетъ утшиться творчествомъ своего міра, создаваемаго художественнымъ произволомъ поэта, «закономъ игры» его во ображенія;

реалистическому міру передоновщины онъ хочетъ противопоставить ро мантическій міръ красоты. «Вся область поэтическаго творчества явственно длится на дв части, тяготя къ одному или другому полюсу, — говоритъ. Сологубъ въ одной изъ позднйшихъ своихъ статей «Демоны поэтовъ» (въ журнал «Перевалъ», 1907 г. №№ 7 и 12). — Одинъ полюсъ — лирическое забвеніе даннаго міра, отрицаніе его скудныхъ и скучныхъ двухъ береговъ, вчно текущей обыденности и вчно воз вращающейся ежедневности, вчное стремленіе къ тому, чего нтъ. Мечтою строятся дивные чертоги несбыточнаго, и для предваренія того, чего нтъ, сожигается огнемъ сладкаго пснотворчества все, что есть, что дано, что явлено. Всему, чмъ радуетъ жизнь, сказано нтъ». Вчнымъ выразителемъ такого лирическаго отношенія къ міру является, по мннію. Сологуба, Донъ-Кихотъ, который изъ данной ему реальнымъ міромъ Альдонсы творитъ романтическій обликъ Дульцинеи Тобозской. «Донъ-Ки хотъ зналъ, конечно, что Альдонса — только Альдонса, простая крестьянская двица съ вульгарными привычками и узкимъ кругозоромъ ограниченнаго существа. Но на что же ему Альдонса? И что ему Альдонса? Альдонсы нтъ. Альдонсы не надо. Аль донса — нелпая случайность, мгновенный и мгновенно изживаемый капризъ пьяной Айсы»... И. Сологубъ такъ относится къ окружающей дйствительности: на что она ему? ея нтъ, ея не надо;

дйствительность — нелпая случайность, капризъ пьяной Судьбы... И это уже вполн опредленный отвтъ на вопросы о цли и смысл нашей жизни, жизни человка, жизни человчества: ни смысла, ни цли — нтъ, все случай но, все безцльно.

Зачмъ же мы живемъ? и стоитъ ли въ такомъ случа жить, играть какую-то без смысленную роль въ «діаволовомъ водевил»? не проще ли сразу оборвать нить жиз ни, которую съ насмшливой улыбкой прядетъ намъ «пьяная Айса»? и не достойне ли человка самому задуть ту свчу, которую держитъ въ своихъ безстрастныхъ рукахъ «Нкто въ сромъ»? Мы еще увидимъ, какъ можно и какъ надо отвтить на такіе вопро сы;

теперь же для насъ интересенъ только отвтъ самого. Сологуба. Этотъ отвтъ намъ извстенъ;

. Сологубъ скрывается отъ «пьяной Айсы» за стнами «творимой легенды», отъ вульгарной Альдонсы за поэтическимъ обликомъ Дульцинеи, отъ передоновщины міра за красотою вымысла;

онъ живетъ красотою творимаго имъ міра, а въ пережи ваніяхъ творчества онъ черпаетъ силы для побды надъ страхомъ жизни... Къ окружаю щей жизни онъ безразличенъ — не все ли ему равно, «что бьется за стною»? — къ ре альной, страдающей душ онъ глухъ. Но зато — «я призрачную душу до неба вознесу», я самъ — Айса своего міра и я живу лишь этимъ міромъ и для этого міра. Допустимъ, что это исходъ, но несомннно во всякомъ случа одно: это исходъ — вполн индивиду альный, обособляющій поэта отъ всего міра людей, замыкающій его стной одиночест ва. Конечно, поэту никто и ничто не можетъ помшать «воздвигнуть т міры, которыхъ пожелаетъ законъ его игры»;

но вдь «законъ игры». Сологуба является «закономъ» только для одного его, вотъ чего не надо забывать. Божьяго міра не пріемлю, а свой міръ созидаю — пусть такъ;

но не будемъ забывать, что въ «божьемъ» мір живутъ люди, а въ «своемъ» мір живу одинъ «я». Окружая себя стной отъ вншняго міра, я тмъ са мымъ обрекаю себя на искусъ одиночества:

..........иди далеко, Или создай пустынный край, И тамъ безмолвно и одиноко Живи, мечтай и умирай, — слышимъ мы отъ поэта въ одномъ изъ позднйшихъ его стихотвореній (кн. «Пламен ный Кругъ»).

«Боюсь ли я одиночества? — спрашиваетъ самъ себя. Сологубъ въ одномъ изъ послднихъ произведеній («Томленіе къ инымъ бытіямъ», мистерія) и отвчаетъ: если бы вампиры и кошмары оставили меня, я не былъ бы одинокъ. Изъ тьмы небытія извелъ бы я къ свту истиннаго инобытія иные сны, иныхъ вампировъ извелъ бы я отъ небытія. Источающихъ мою кровь и пожирающихъ плоть мою. Ибо я не люблю жизни, бабищи румяной и дебелой»... Другими словами, одинъ «законъ своей игры». Сологубъ замнилъ бы другимъ «закономъ своей игры» и утшался бы мыслью, что окруженный разными кошмарами своей фантазіи, разными «тихими мальчиками» и «навьими чарами» — онъ не одинокъ. Онъ можетъ этимъ утшаться, но намъ это ни сколько не мшаетъ считать такое сожительство съ «вампирами» своей фантазіи — са мымъ гнетущимъ одиночествомъ. Одиночество — къ этому сознательно шелъ и при шелъ. Сологубъ, подобно тому какъ за полъ-вка до него въ такомъ же одиночеств искалъ ршенія проклятыхъ вопросовъ Лермонтовъ, духовную зависимость отъ ко тораго. Сологуба мы уже подчеркивали. Одиночество — это полный разрывъ съ мщанствомъ, это категорическій отказъ «принять» окружающій міръ, это начало всякой трагедіи;

одиночество — это попытка ршенія карамазовскихъ вопросовъ «для одного себя»: отметаю весь безсмысленный міръ, отвергаю жизнь человчества, какъ діаволовъ водевиль — и остаюсь «наедин съ своей душой»... И загнанный страхомъ жизни и мщанствомъ въ одиночество, человкъ сперва вздыхаетъ полной грудью: на вершинахъ одиночества легко дышится посл затхлой атмосферы передоновщины;

страхъ одиночества пока еще не даетъ себя чувствовать. «Быть съ людьми — какое бре мя!» — восклицаетъ поэтъ;

«свобода — только въ одиночеств», «я хочу... быть одинъ, всегда одинъ»... И. Сологубъ подбадриваетъ себя мыслью о «гордомъ одиночеств», не только не страшномъ, но даже желанномъ.

Я одинъ въ стран пустынной, — слышимъ мы въ это время отъ. Сологуба, — Но услады есть въ пути:

Улыбаюсь, забавляюсь, Самъ собою вдохновляюсь, И не скучно мн итти...

Но это только до поры до времени. Скоро даетъ себя знать ужасъ одиночества, ужасъ, бывшій удломъ Лермонтова и такъ геніально воплощенный имъ въ Демон, который на вершинахъ одиночества томится необходимостью «жить для себя, скучать собой» и всю жизнь «безъ раздленья и наслаждаться и страдать»... Тутъ уже и мысль о «гордомъ» одиночеств не спасаетъ человка. «Гордое одиночество! — восклицаетъ по этому поводу Л. Шестовъ, которому въ этомъ вопрос и книги въ руки, какъ мы еще увидимъ: — гордое одиночество! Да разв современный человкъ можетъ быть гордымъ наедин съ собою? Предъ людьми, въ рчахъ, въ книгахъ — дло иное. Но когда никто его не видитъ и не слышитъ,... когда его покидаютъ люди, когда онъ ос тается наедин съ собой, онъ поневол начинаетъ говорить себ правду, и, Боже мой, какая это ужасная правда!» Эта правда — ужасъ одиночества, эта правда — смутное признаніе того, что я такой же, какъ и вс, что никакого новаго міра я не воздвигну и что творимая мною легенда только дтская сказка, которой я хочу обмануть свое оди ночество;

эту правду сознаетъ и самъ. Сологубъ: «Я живу въ темной пещер», — го воритъ онъ: вотъ во что превращается «міръ». Сологуба! И дале (это стихотвореніе читатель найдетъ въ книг «Пламенный Кругъ»):

Въ моей пещер тсно и сыро, И нечмъ ее согрть.

Далекій отъ земного міра, Я долженъ здсь умереть.

Посл такого сознанія уже никакія услады на пути не остановятъ на себ взора из мученнаго человка, тутъ ему уже не до улыбокъ и не до забавъ. Говоря о Л. Андреев и о Л. Шестов, мы еще остановимся на томъ ужас одиночества, который коснулся своимъ крыломъ и. Сологуба;

послднему пришлось спасаться отъ одиночества такъ же, какъ раньше онъ пытался спастись отъ мщанства жизни. Но гд найти спасеніе?

И. Сологубъ поступилъ, какъ тотъ знаменитый жоржъ-зандовскій герой, который, чтобы спастись отъ дождя, бросился въ воду: чтобы спастись отъ ужаса одиночества,. Сологубъ съ головою бросился въ солипсизмъ.

VIII.

Одиночество не страшно, ибо я во всемъ и все во мн. Вн моего «я» нтъ воле выхъ актовъ, нтъ ничего;

міръ есть только моя воля, только мое представленіе. Къ этому циклу идей. Сологубъ съ самаго начала своего творчества подходилъ медлен ными, но врными шагами. Еще въ первой книг своихъ стиховъ онъ былъ близокъ по настроенію къ солипсизму въ нкоторыхъ стихотвореніяхъ неопредленно-панте истическаго характера (см., напр., «Чтo вчера пробгало во мн» и «По жестокимъ пу тямъ бытія»). Въ третьей книг стиховъ онъ уже вполн опредленно излагаетъ свой символъ вры:

Я любуюсь людской красотою, Но не знаю, что стало бы съ ней, Вдохновенной и нжной такою, Безъ дыханія жизни моей.

Обращаю къ природ я взоры И склоняю внимательный слухъ, — Только мой вопрошающій духъ Оживляетъ нмые просторы.

И, всемірною жизнью дыша, Я не знаю конца и предла:

Для природы моей я — душа, И она мн — послушное тло.

Дальше — больше. Весь отдлъ «Единая воля» (одиннадцать стихотвореній въ книг «Пламенный Кругъ») проникнутъ такими настроеніями;

не мало ихъ и въ дру гихъ книгахъ. Сологуба. «Это Я своею волей жизнь къ сознанію вознесъ»;

«Я — все во всемъ, и нтъ Иного»;

«весь міръ — одно мое убранство, мои слды»;

«Я самъ — тво рецъ, и самъ — свое творенье, безстрастенъ и одинъ»;

«Я одинъ въ безбрежномъ мір, Я обманъ личинъ отвергъ»;

«и надъ тобою, мать-природа, мои законы Я воздвигъ», и т. д., и т. д. Вы видите разницу: раньше былъ «законъ моей игры», который, разумется, не имлъ никакого общаго значенія — и тогда одиночество отъ міра оказалось страш нымъ;

теперь этотъ дтскій «законъ игры» обратился въ міровые законы — и поэту уже не страшно въ «гордомъ одиночеств»:

Я — Богъ таинственнаго міра, Весь міръ въ однхъ моихъ мечтахъ...

Теперь ничто не страшно — даже міровое зло, даже людскія страданія, даже без смыслица жизни;

а если и страшно, то есть простое средство разъ навсегда покончить со всмъ этимъ зломъ: «міръ весь во мн. Но страшно, что онъ таковъ, каковъ онъ есть — и какъ только его поймешь, такъ и увидишь, что онъ не долженъ быть, по тому что онъ лежитъ въ порок и во зл. Надо обречь его на казнь — и себя вмст съ нимъ»... Съ этими словами Елена (изъ знакомаго уже намъ разсказа «Красота») убиваетъ себя, и хотя посл этого міровое зло остается какимъ было и раньше, но это не мшаетъ. Сологубу продолжать свое «самоутвержденіе» и послдовательно развивать философію солипсизма. Появляются такія произведенія. Сологуба, какъ «Литургія Мн», «Я;

книга совершеннаго самоутвержденія», «Человкъ человку — дьяволъ» и т. п. Солипсизмъ вполн послдовательно приводитъ здсь поэта къ фи лософіи абсолютнаго эгоизма;

знакомые уже намъ мотивы его творчества находятъ здсь свое завершеніе. Такъ, напримръ, въ «Литургіи Мн» (см. «Всы», 1907 г., № 2) мы слышимъ знакомый мотивъ:

Законъ моей игры Исполню до конца.

Я создалъ вс міры, Но самъ Я безъ внца.

Безсиленъ Я и малъ.

Блаженная игра.

Кто тайну разгадалъ?..

Кто тайну разгадалъ? — Разумется,. Сологубъ;

и «тайна» эта, какъ намъ извстно, заключается въ томъ, что «все — Я. И все, что есть, то — Я», что «въ каж домъ дух, въ каждомъ тл, все — Я. И все лишь только Я», — какъ мы слышимъ отъ. Сологуба въ той же «Литургіи Мн». Еще опредленне и энергичне исповдуетъ намъ свою вру. Сологубъ въ своей «книг совершеннаго самоутвержденія» — «кни га» эта умщается на четырехъ страницахъ — озаглавленной «Я» (см. «Золотое Руно», 1906 г. № 2). Большинству читателей эта «книга», по всей вроятности, совершенно неизвстна, а потому мы приведемъ изъ нея выдержки, тмъ боле, что въ нихъ выяс нится оправданіе міра. Сологубомъ съ точки зрнія его солипсизма. «Благословенно все и во всемъ, — провозглашаетъ нашъ авторъ, — въ неизмримости пространствъ и въ безпредльности временъ, и въ иныхъ обитаніяхъ, здсь и далече, и жизнь, и смерть, и расцвтаніе, и увяданіе, благословенны радость, и печаль, и всякое дыханіе, — ибо все и во всемъ — Я, и только Я, и нтъ иного, и не было, и не будетъ»... Любопытно это «ибо» въ устахъ солипсиста: когда онъ къ человческимъ страданіямъ подходилъ отъ вншняго міра — онъ ихъ проклиналъ, такъ какъ видлъ ихъ безсмысленность;

теперь, излучая все изъ своего «я», онъ все благословляетъ, ибо — все и во всемъ Я... Въ этомъ — первый актъ самоутвержденія и пріятія міра, какъ эманаціи «я». Дальше: «Я создалъ и создаю времена и пространства, и еще иныя, безчисленныя обители. Во вре менахъ явленія помстилъ Я, и вс явленія — Мои... И всякая мечта Моя воплощена, ибо она — Моя. И нтъ вн Меня бытія, ни возможности бытія. Всякое помышленіе — во Мн, и всякое явленіе — отъ Меня и ко Мн, ибо все и во всемъ — Я, и только Я, и нтъ иного, и не было, и не будетъ»... Только непонятная скромность помшала наше му автору сказать еще опредленне: все — едоръ Сологубъ, всякое явленіе — отъ едора Сологуба и къ едору Сологубу, ибо все и во всемъ — едоръ Сологубъ и только едоръ Сологубъ, и нтъ иного, и не было, и не будетъ... Но странное дло:

«все — Я» — это звучитъ гордо;

а стоитъ только раскрыть скобки, какъ гордыя фразы начинаютъ звучать курьезно... Но если все есть едоръ Сологубъ и едоръ Сологубъ есть все, то слдовательно и вс мы — только состоянія сознанія едора Сологуба? Ка залось бы, что нашъ авторъ сперва даетъ именно такой отвтъ: вдь мы слышали отъ него — «я одинъ въ безбрежномъ мір, я обманъ личинъ отвергъ»;

и теперь въ своей «книг» онъ повторяетъ — «раздленные и многообразные лики — вс они только личины Мои»... Но доходить по этому пути до крайнихъ выводовъ. Сологубъ все же не ршается. Все есть — Я, попрежнему утверждаетъ онъ, но кром того есть и «непостижимая Тайна Моя, Тайна о томъ, что не-Я»... «И если есть жизнь иная... о, безликая Тайна Моя! Ты — Моя, но Ты — не Я. Тайна Моя, Ты — Отрицаніе Мое»...

Въ противоположности между Я и Ты. Сологубъ ищеть теперь объясненія всему злу, существующему въ мір, всему мщанству, всей передоновщин;

этой иде по священа его статья «Человкъ человку — дьяволъ» (см. «Золотое Руно», 1907 г., № 1).

Тутъ все дьяволъ мутитъ, расщепляя единое Я на милліоны различныхъ «ты»;

при единомъ Я все такъ ясно, такъ понятно, а при тысячахъ тысячъ «ты» — вся стройность міропониманія разсыпается и передъ нами снова безсмысленная жизнь, требующая оправданія. Тутъ все дьяволъ мутитъ:. Сологубъ совершенно убжденъ въ этомъ.

Когда. Сологубъ утверждаетъ, что Я во всемъ и все во Мн, то ему слышится смхъ мщанства: «глупыя сказки! Я — Іоаннъ, и жена моя — Марія. Вотъ тамъ родствен ники и друзья наши, Лазарь и Мара, и другая Марія, и третья. И Лука. И Клеопа.

И другихъ такъ много. И все разные... Лука любитъ лукъ, а Клеопа — персики»...

Вотъ это-то и есть козни дьявольскія: «узнаю стараго, злого врага... Дьяволъ смется надо Мною, лпитъ злыя, искаженныя хари, и отводитъ Мои глаза. — Вотъ, говоритъ онъ, Лука, а вотъ Клеопа, а гд же ты? — Гд же Я? Такъ... предо Мною раскрывается противоположность: необходимое единство Мое и злобное, случайное Мое разъеди неніе... Дьяволъ прячется подъ уродливыми, слпленными имъ харями, и визжитъ, и хохочетъ, и гнусныя придумываетъ слова, издваясь надъ Моею врою, надъ Моимъ откровеніемъ, надъ Моимъ страстнымъ зовомъ. Тысячеголосый вой подъемлетъ онъ вокругъ Меня, и дразнитъ Меня милліонами красныхъ языковъ, покрытыхъ бшеною слюною. Вопитъ подъ неисчислимостью уродливыхъ масокъ:

— Ты — глупый и смшной, Иванъ Иванычъ!

— Я лучше тебя.

— Я здсь самый главный, а не ты.

— У меня больше денегъ, чмъ у тебя.

— У меня есть любовница, очень дорогая.

— Можетъ быть, и ты хочешь быть такимъ же хорошимъ, какъ я? Ну, что же, состязайся.

— Жизнь — борьба.

Кривляются, орутъ. Ну васъ къ чорту!

Да они отъ чорта и есть. Ихъ чортомъ не испугаешь. Разв вы не видите, какіе они плоскіе и срые? Вс черти — плоскіе и срые.

Вс люди — неужели вс? — плоски и сры. Люди — черти. Неужели и вправду черти?

Да, насколько они — не-Я.

Дьявольскую злобу питаютъ они другъ къ другу. Они придумываютъ одинъ о другомъ страшныя, тяжелыя, черныя слова, которыя прожигаютъ душу до дыръ. Они куютъ цпи, тяжкія, какъ свинецъ смерти, и липкія, какъ мерзкая паутина злого паука.

Они берутъ въ свои руки того, кто случайно слабъ, и бьютъ его долго и безпощадно...

Двушку поймаютъ на площади, оголятъ, нагайками бьютъ, животъ разорвутъ, до смерти замучатъ. Загонятъ людей въ домъ и сожгутъ. И пляшутъ вокругъ пожарища, внимая дикому вою сожигаемыхъ. Какая адская мука — горть живьемъ въ дьяволь скомъ огн земного мучительства! Кто же мучительствуетъ? Человкъ или Дьяволъ?

Человкъ человку — Дьяволъ»...

Извиняюсь за длинную цитату, но она очень характерна. Если отвлечься отъ того горделиваго юродства, которое, вопреки всмъ намреніямъ автора, сквозитъ въ каж дой строк его «самоутвержденія» и часто длаетъ. Сологуба дйствительно высо ко-комичнымъ тамъ, гд онъ хочетъ быть глубоко-трагичнымъ, то во всемъ вышепри веденномъ мы встртимъ типичное ршеніе знакомыхъ уже намъ вопросовъ съ точки зрнія сологубовскаго солипсизма. Все зло міра — въ случайномъ и кажущемся разъ единеніи;

надо преодолть очевидность множества и увровать въ непреложность своего единства съ міромъ;

надо не разсуждать, а врить. Надо врить, что и Лука, и Клеопа, и вс милліоны людей — только «личины», только безвольные автоматы, и что только мое «я» истинно, нераздлимо и едино. Въ царств этихъ личинъ — зло, насиліе, страданіе;

но все это только фатаморгана, козни дьявола. «Въ дьявольскомъ огн земного мучительетва» горятъ и страдаютъ маріонетки, разыгрывающія нелпый діаволовъ водевиль;

но я, Иванъ Иванычъ, этого міра не принимаю, боле того — я не признаю его реально существующимъ. Существую только Я *).

Все и во всемъ — едоръ Сологубъ и только едоръ Сологубъ: мы не хотимъ ут верждать, чтобы именно такова была скрытая мысль нашего автора. Весьма возмож но, что для того и пестритъ онъ такъ этими личными мстоименіями съ прописной буквы, чтобы подчеркнуть общее значеніе этого единичнаго «я»;

возможно, что онъ желаетъ только внушить своимъ слушателямъ, какъ каждый изъ нихъ долженъ отно ситься къ своему «я»: совершенное самоутвержденіе — задача каждаго и всхъ. Но если и таковъ взглядъ. Сологуба, то онъ еще сгущаетъ т противорчія, изъ кото рыхъ соткано все творчество этого автора. Какъ? Каждый можетъ примнить къ себ это сологубовское Я? «Каждый» — а значитъ и Клеопа и Лука? Но вдь это именно то разъединеніе, то раздленіе, отъ котораго. Сологубъ бжалъ къ солипсизму!

Вдь это снова возвращеніе къ тому міру дйствительности, который можно не при нять, но уже нельзя не признать! И опять съ прежней силой возникаютъ старые ка рамазовскіе вопросы, опять міровое зло является не фатаморганой, но реальнымъ фактомъ, отъ котораго не зачураешься никакими словами;

не «личины», а реальные, живые люди «горятъ живьемъ на дьявольскомъ огн земного мучительства»... Если же отъ этихъ выводовъ. Сологубъ укроется на вершинахъ послдовательнаго со липсизма и объявитъ, что все есть едоръ Сологубъ и едоръ Сологубъ есть все, то и это не подвинетъ ни на одинъ шагъ ршеніе карамазовскихъ вопросовъ. «Благо словенно все и во всемъ, — утшаетъ насъ. Сологубъ, —...ибо все и во всемъ — Я, и только Я, и нтъ иного, и не было, и не будетъ»... Очень благодарны, благодаримъ покорно, но отъ такого утшенія отказываемся, такъ какъ логика такого утшенія *) См. на эту же тему статью. Сологуба «Театръ единой воли».

намъ кажется очень подозрительной... Благословенно все и во всемъ, ибо все и во всемъ — Я;

но если это «все» включаетъ въ себя и міровое зло, съ которымъ не мо жетъ примириться Иванъ Карамазовъ, то не отвтитъ ли послдній обратной фра зой: проклинаю все и во всемъ, проклинаю и самое Я. И если даже я, Иванъ Карама зовъ, только состояніе сознанія какого-то всеобъемлющаго Я (будь то Господь Богъ или едоръ Сологубъ — безразлично), то и въ такомъ случа я не принимаю окру жающаго меня міра. Я проклинаю его.

Одно изъ двухъ: или послдовательнйшій солипсизмъ, или признаніе бытія другихъ людей. Солипсизмъ, послдовательно проведенный, является логически не опровержимымъ, какъ уже давно извстно;

но онъ совершенно безсиленъ разршить карамазовскіе вопросы. Если жизнь другихъ людей и объясняется, какъ состояніе мо его сознанія, то зато вдь моя жизнь, жизнь единаго сознающаго, остается совершенно необъяснимой и неосмысленной;

если страданія людей оказываются только тнью, видимостью, такъ какъ и людей-то этихъ не существуетъ, то зато вдь мои страданія, мои безвинныя муки остаются неоправданными! Мы видли однако, что такой точ ки зрнія чистаго солипсизма. Сологубъ не выдерживаетъ до конца: кром «я» у него появляется и сознающее «ты», которое длаетъ солипсизмъ. Сологуба уязви мымъ даже логически. На вершинахъ чистаго солипсизма человка съ еще большей силой охватываетъ ужасъ одиночества;

и поистин искать отъ одиночества спасенія въ солипсизм не боле цлесообразно, чмъ, укрываясь отъ проливного дождя, бро ситься въ воду.

IX Но если не солипсизмъ, то — признаніе бытія другихъ людей: это вторая и по слдняя возможность;

признаніе бытія другихъ, а значитъ признаніе дйствительнос ти всего того міра человческой муки, безсмысленной жизни, безцльной смны яв леній, отъ котораго такъ безрезультатно всегда убгалъ. Сологубъ и отъ котораго тщетно пытался зачураться всякими громкими словами. Мы видли, сколько выхо довъ изъ этого жизненнаго тупика перепробовалъ. Сологубъ — и все безрезультат но;

остался одинъ, послдній выходъ — и его надо испробовать. Этотъ выходъ — не отверженіе, а принятіе міра во всей его сложности, исканіе цли не въ будущемъ и трансцендентномъ, а въ имманентномъ и настоящемъ. Вмсто того, чтобы убгать отъ жизни, искать выхода на разныхъ необитаемыхъ вершинахъ, надо остановиться и посмотрть жизни въ глаза;

вмсто того, чтобы обольщать себя иллюзіями и вмсто Альдонсы видть Дульцинею, надо Альдонсу обращать въ Дульцинею;

а кром того — и Альдонса, по свидтельству Сервантеса, была молодой и хорошенькой... И. Сологубъ ршается испробовать такой выходъ;

этимъ объясняются т примири тельные мотивы, которые мы находимъ въ его творчеств.

Кстати, небольшое отступленіе: надо замтить, что вс т попытки. Сологуба, о которыхъ мы говорили выше, вовсе не шли въ отмчавшемся нами порядк и послдовательности: почти вс он были у него одно-временны, хотя въ разныя време на та или иная и выступала на первый планъ. Это надо особенно подчеркнуть, такъ какъ это характерная для. Сологуба черта, которой онъ рзко отличается, напримръ, и отъ Л. Шестова и отъ Л. Андреева. Развитіе міровоззрнія послднихъ можетъ быть условно представлено одной длинной и послдовательно развивающейся нитью;

у. Сологуба, наоборотъ, мы имемъ цлый рядъ отдльныхъ нитей, развивающихся одновременно и то переплетающихся, то расходящихся. Вотъ почему съ самыхъ пер выхъ его произведеній намчаются т мотивы, которые потомъ, въ одинъ изъ момен товъ его творчества, длаются временно главенствующими;

вотъ почему на предыду щихъ страницахъ намъ часто приходилось возвращаться къ истокамъ его творчества и повторять: «еще въ первомъ сборник стиховъ. Сологуба»..., «еще въ одномъ изъ первыхъ его произведеній»... и т. п.;

вотъ почему, наконецъ, у. Сологуба такая масса противорчій, быстрой смны настроеній и взглядовъ. Въ этомъ отношеніи онъ, быть можетъ, наиболе перемнчивый и «текучій» изъ нашихъ поэтовъ, хотя критика и читатели чаще всего считаютъ его неизмннымъ и установившимся. Такое мнніе ос новано на аберраціи зрнія: элементы этихъ «текучихъ» взглядовъ. Сологуба мож но встртить у него такъ давно, что дйствительно создается иллюзія, будто одинъ. Сологубъ въ быстрой смн нашихъ литературныхъ теченій «яко столпъ, невре димъ стоитъ»...

Мотивы «пріятія жизни», проявляющіеся у. Сологуба въ творчеств послдняго времени, тоже встрчались еще въ самомъ начал этого творчества;

уже давно онъ стремился не отринуть міръ, а сказать ему «да», не измышлять Дульцинею, а взгля нуть на Альдонсу. «Благословляю, жизнь моя, твои печали» — этотъ примиритель ный мотивъ идетъ въ творчеств. Сологуба отъ самыхъ первыхъ его произведеній.

Его сердце.....жаждетъ воли Ненавидть и любить, Изнывать отъ горькой боли, Преходящей жизнью жить;

поэтъ «доволенъ настоящимъ — полднемъ радостнымъ и тьмой»;

онъ увщаваетъ насъ любить жизнь, «дней тоской не отравляя, все вокругъ себя любя», онъ «съ міромъ тсне сплетаетъ печальную душу свою»... (изъ второй книги стиховъ). И мотивы эти проходятъ черезъ все творчество. Сологуба, рядомъ съ мотивами отрицанія міра, рядомъ съ настроеніями скорби и отчаянья;

любовь къ жизни и ко всему земному такъ же присуща. Сологубу, какъ и другія уже знакомыя намъ настроенія. Въ третьей и четвертой книг стиховъ мы снова и неоднократно встрчаемся съ этими мотивами пріятія міра и жизни. Вольный втеръ поеть нашему автору «про блаженство бытія»;

поэтъ чувствуетъ свою неразрывную связь съ землею и со всмъ земнымъ, ибо Возставилъ Богъ меня изъ влажной глины, Но отъ земли не отдлилъ.

Родныя мн — вершины и долины, Какъ я себ, весь міръ мн милъ.

Онъ принимаетъ весь міръ въ его цломъ, не отвергая ничего, онъ торопится принять его, пока еще есть время:

Я люблю мою темную землю, И въ предчувствіи вчной разлуки Не одну только радость пріемлю, Но, смиренно, и тяжкія муки.

Ничего не отвергну въ созданьи...

Такъ говорилъ поэтъ еще на рубеж между девяностыми и девятисотыми го дами, до періода своего воинственнаго солипсизма и абсолютнаго самоутвержденія.

Теперь, стоя въ конц этого періода, въ самое послднее время. Сологубъ снова вы двигаетъ впередъ этотъ мотивъ своего творчества, это пріятіе міра и жизни. Конечно, это не значитъ, чтобы поэтъ отказался творить легенду: романтическія черты творчест ва. Сологуба настолько опредленны, что онъ не погаситъ ихъ въ себ никакимъ пріятіемъ міра;

никогда поэтъ не разстанется со своей Дульцинеей Тобозской... Но въ то же время онъ не отвергаетъ, а принимаетъ и реалистическую Альдонсу, онъ не хочетъ ограничиться однимъ рзкимъ «нтъ», однимъ категорическимъ отрицаніемъ міра. «Я хочу быть покорнымъ до конца, — говоритъ. Сологубъ въ знакомой уже намъ стать «Демоны поэтовъ», — я влекусь нын къ тому полюсу поэзіи, гд вчное слышится да всякому высказыванію жизни. Не стану собирать въ одинъ плнительный образъ случайно-милыя черты, не скажу: — «нтъ, не козломъ пахнетъ твоя кожа, не лукомъ несетъ изъ твоего рта, ты свжа и благоуханна, какъ саронская лилія, и ды ханіе твое слаще духа кашмирскихъ розъ, и сама ты Дульцинея, прекраснйшая изъ женщинъ». Но покорно признаю: «да, ты Альдонса». Подойти покорно къ явленіямъ жизни, сказать всему да, принять и утвердить до конца все являемое — дло великой трудности»... Это уже не тотъ Сологубъ, который утверждалъ когда-то: «я съ тмъ, что явлено, враждую»;

теперь онъ, не отказываясь отъ міра своей фантазіи, въ то же время не отвергаетъ и окружающаго его міра. Всякое истинное творчество, по мннію. Сологуба, должно быть сочетаніемъ «да» и «нтъ», реализма и романтизма или, какъ ихъ называетъ. Сологубъ, ирояическихъ и лирическихъ моментовъ. «Лирика всегда говоритъ міру нтъ, лирика всегда обращена къ міру желанныхъ возможнос тей, а не къ тому міру, который непосредственно данъ»;

«иронія», наоборотъ, всегда говоритъ міру да и всегда обращена лицомъ къ міру непосредственно даннаго;

лирика рисуетъ намъ Дульцинею, иронія описываетъ Альдонсу. Сочетаніе этихъ элементовъ является признакомъ всякой истинной поэзіи;

въ вид примра. Сологубъ указыва етъ на героиню своего романа «Тяжелые сны» — Нюту Ермолину, которая «приняла міръ кисейный и міръ пестрядинный» и стала «дульцинированной Альдонсой»... И. Сологубъ тоже хочетъ принять оба эти міра. Онъ продолжаетъ говорить нтъ дан ному міру для того, «чтобы восхвалить міръ, котораго нтъ, который долженствуетъ быть, который Я хочу»;

онъ не отвергаетъ Дульцинею, но въ то же самое время онъ не отвергаетъ и Альдонсу. Онъ стремится къ сочетанію обоихъ элементовъ. И если въ своей Нют Ермолиной онъ хочетъ видть, по его же выраженію, «дульцинированную Альдонсу», то въ одномъ изъ послднихъ своихъ произведеній, въ трагедіи «Побда смерти», онъ выводитъ на сцену «альдонсированную Дульцинею»... Въ пролог къ этой трагедіи, озаглавленномъ «Зминоокая въ надменномъ чертог», мы имемъ пе редъ собою въ качеств дйствующаго лица съ одной стороны «Альдонсу, именуемую королевою Ортрудою», а съ другой — «Дульцинею, именуемую Альдонсою»... Дуль цинея эта носитъ воду, моетъ полы и вс считаютъ ее крестьянской двкой Альдонсой и бьютъ ее;

а она все ждетъ поэта, который «увнчаетъ красоту и низвергнетъ безоб разіе»... Донъ Кихотъ въ Альдонс видлъ Дульцинею;

здсь, наоборотъ, Дульцинею принимаютъ за Альдонсу... И поэтъ долженъ увнчать красоту, не видную подъ мас кой обыденности, онъ долженъ увнчать, воспть, полюбить «истинную красоту этого міра, очаровательницу Дульцинею во образ зминоокой Альдонсы»... *).

. Сологубъ — типичный романтикъ, а потому не трудно предсказать, что вс его попытки примириться съ Альдонсой раньше или позже обречены на неудачу;

но любопытно уже то, что нашъ авторъ видитъ теперь невозможность остаться при од ной Дульцине, при одномъ мір своей фантазіи, — такъ или иначе, но этотъ міръ надо дополнить міромъ реальнаго, пріятіемъ Альдонсы. Надо принять данный міръ.

И. Сологубъ уже не считаетъ свое «я» единымъ въ мір;

онъ уже не утверждаетъ, какъ прежде: «я обманъ личинъ отвергъ», «раздленные и многообразные лики — вс они только личины Мои»... Наоборотъ, онъ признаетъ теперь эти «личины», при знаетъ существованіе многообразныхъ «ты», которые казались ему раньше только насмшкой надъ нимъ дьявола;

онъ преодолваетъ былое свое горделивое юродство и снова входитъ человкомъ въ человческій міръ:

*) Этотъ же циклъ идей мы находимъ въ любопытномъ предисловіи. Сологуба къ его переводамъ изъ П. Верлена, въ его стать «Мечта Донъ-Кихота» («Золотое Руно», 1908 г., н. 1) и др.

Преодоллъ я дикій холодъ Земныхъ страданій и невзгодъ, И снова непорочно молодъ, Какъ въ первозданный майскій годъ.

Вернувшись къ ясному смиренью, Чужіе лики вновь люблю, И снова радуюсь творенью, И все цвтущее хвалю, — говоритъ намъ поэтъ въ одномъ изъ послднихъ своихъ стихотвореній (кн. «Пламен ный Кругъ»). И, какъ видимъ, это дйствительно возвратъ къ тому настроенію и тмъ мотивамъ, которые мы слышали отъ. Сологуба еще въ начал его творчества.

И съ этой точки зрнія «пріятія міра». Сологубъ находитъ оправданіе и міру и жизни. Мы уже видли, въ чемъ хочетъ найти это оправданіе. Сологубъ — въ «красот», и тогда уже отмтили ту долю правды, которая скрыта въ такомъ отвт;

возобновимъ теперь это въ памяти на отдльномъ примр. «Люблю красоту, — страстно говоритъ Людмила: —...люблю цвты, духи, яркія одежды, голое тло. Го ворятъ, есть душа. Не знаю, не видла. Да и на что она мн? Пусть умру совсмъ, какъ русалка, какъ тучка подъ солнцемъ растаю. Я тло люблю — сильное, ловкое, голое, которое можетъ наслаждаться»... Ошибочно, разумется, думать, что въ этомъ — вся правда: правда шире этого узкаго самоограниченія красотою;

но въ этомъ несомннно есть доля правды, заключающаяся въ томъ, что смысла жизни надо искать не въ буду щемъ, не на земл Ойле, не въ Zukunstaat’е, не черезъ двсти-триста лтъ, а въ пере живаніяхъ каждаго даннаго момента. Жизнь наша получаетъ непосредственный — но не объективный, а субъективный — смыслъ, если мы поймемъ, что не будущее осмы сливаетъ нашу жизнь, а настоящее, что не на неб, а на земл можемъ мы найти свои идеалы. И самъ. Сологубъ готовъ признать это:

.....небо далеко, И даже — неба нтъ.

Пойми — и жить легко, Вдь тутъ же, съ нами, свтъ.

Огнемъ горитъ эфиръ, И ярки наши дни...

Правда, тутъ же. Сологубъ говоритъ о себ: «но онъ любилъ мечтать о пресвя той звзд, какой не отъискать нигд, — увы! — нигд!» (кн. «Пламенный Кругъ»). Да, «онъ любилъ мечтать» — мы это знаемъ, мы это видли;

онъ пробовалъ и пробуетъ то спрятаться за стнами «творимой легенды», то утшиться мыслью о звзд Ойле, которой «нигд, — увы! — нигд» не отъискать... И иногда ему надодаетъ искать смыслъ жизни «за предлами предльнаго». Искать смыслъ и цль жизни человка и жизни человчества гд-то впереди, возлагать надежды на безсмертіе духа или без смертіе человчества, на далекое грядущее — дло религіозной вры. Блаженъ, кто вруетъ;

. Сологубъ не вритъ. Его правда въ томъ, что онъ строитъ свое оправданіе жизни, видитъ смыслъ ея не въ будущемъ, а въ настоящемъ:

Живи и знай, что ты живешь мгновеньемъ, Всегда иной, Грядущимъ тайнамъ, прежнимъ откровеньямъ Равно чужой.

И думы знойныя о тайной цли Всебытія Умрутъ, какъ звонъ расколотой свирли На дн ручья...

Пусть это не совсмъ такъ, пусть и прежнія откровенія и грядущія тайны вовсе не чужды человку, хотя онъ и живетъ мгновеньемъ;

но во всякомъ случа здсь под писывается смертный приговоръ думамъ о тайной цли бытія. Такихъ цлей нтъ ни у человка, ни у человчества;

каждый человкъ — объективное средство и субъ ективная самоцль. Всякій причинно-обусловленный рядъ можетъ быть разсматри ваемъ нами, какъ рядъ цлесообразный, телеологически-обусловленный, если толь ко звеномъ этого ряда является человкъ. Я живу во времени, а потому и являюсь слдствіемъ безконечной цпи причинъ, и въ свою очередь оказываюсь однимъ изъ промежуточныхъ причинныхъ условій для безконечной цпи грядущихъ слдствій;

я слдствіе, но я и причина. Sub specie телеологизма это значитъ, что я являюсь цлью безконечной цпи средствъ и въ свою очередь оказываюсь средствомъ для безконеч ной цпи грядущихъ цлей;

я средство, но я и цль. Конечной цли нтъ и не мо жетъ быть, какъ нтъ и не можетъ быть начальной причины;

каждое данное звено причинно-телеологическаго ряда, каждое «я» есть слдствіе и цль и въ то же время причина и средство;

въ каждый данный моменть «я» есть пунктъ пресченія этихъ четырехъ элементовъ. Мы ищемъ цли въ опредленномъ пункт пути, а между тмъ не замчаемъ, что цлью является каждый данный моментъ, что цль не въ будущемъ, что цль — въ настоящемъ...

Вотъ та точка зрнія, — на развитіи ея мы еще подробно остановимся — съ ко торой и. Сологубъ иногда принимаетъ міръ и осмысливаетъ существованіе. Не че резъ двсти-триста лтъ, не въ Zukunstaat’е лежитъ цль человческой жизни, цль жизни каждаго человка и всего человчества, а въ каждомъ данномъ момент. И если въ каждый данный моментъ въ моемъ «я» перескаются цль, слдствіе, средс тво и причина, то мн, для сознанія осмысленности своей жизни, остается только и въ каждый данный моментъ и въ ту сумму ихъ, которая зовется моей жизнью, вмстить рядъ наиболе полныхъ, широкихъ и глубокихъ переживаній. Цль — въ настоящемъ, и этимъ оправдывается жизнь;

это сознаетъ Нюта Ермолина («Тяже лые сны»), за которой несомннно стоитъ самъ. Сологубъ — недаромъ же онъ эту Нюту торжественно именуетъ «Моею вчною Невстою»... А Нюта и является имен но выразительницей мысли о цли въ настоящемъ, объ осмысленности жизни какъ таковой. «Я люблю радость, — говоритъ она, —...и все въ жизни. Хорошо испыты вать разное. Струи моэта и боль отъ лозины — во всемъ есть полнота ощущеній»...

Этой полнотой ощущеній и осмысливается жизнь, какъ еще ясне высказываетъ Нюта въ своемъ разговор съ Логинымъ. Послдній утверждаетъ, что жизнь въ одно и то же время и необходима и невозможна. «Невозможность жизни! — перебиваетъ Нюта: — живутъ же...

— Живутъ? Не думаю (отвчаетъ Логинъ). Умираютъ непрерывно — въ томъ и вся жизнь. Только хочешь схватиться за прекрасную минуту — и нтъ ея, умерла.

— Какая гордость! Зачмъ требовать отъ жизни того, чего въ ней нтъ и не мо жетъ быть? Сколько поколній прожило и умерло покорно.

— И уврены были, что такъ и надо, что у жизни есть смыслъ? А стоитъ доказать, что нтъ смысла въ жизни — и жизнь сдлается невозможной...

— Нтъ, я съ этимъ несогласна. У жизни есть смыслъ, да и пусть нтъ его — мы возьмемъ и нелпую жизнь и будемъ рады ей.

— А въ чемъ смыслъ жизни?..

— Смыслъ жизни, — сказала наконецъ Нюта, — это только наше человческое понятіе. Мы сами создаемъ смыслъ и вкладываемъ его въ жизнь. Дло въ томъ, чтобъ жизнь была полна — тогда въ ней есть и смыслъ и счастье»...

Логинъ не хочетъ принять такой жизни, которая не иметъ объективнаго смыс ла;

однако и въ его уста авторъ вкладываетъ то убжденіе, что цли мы должны искать не въ будущемъ, а въ настоящемъ. «У насъ въ лсахъ — говоритъ ему Нюта — цвтетъ теперь много ландышей: блые въ прозелень цвты, милые такіе. А вамъ случалось видть ихъ ягоды?

— Нтъ, не доводилось.

— Да и мало кто ихъ видлъ.

— А вы видли?

— Я видла. Ярко-красныя ягоды. И никто-то, почти никто ихъ не видитъ: ребя тишки жадные обрываютъ цвты и продаютъ.

— Здсь лучше цвтъ, чмъ плодъ, — сказалъ Логинъ: — красота цвтка — до стигнутая цль жизни ландыша»...

Господа объективисты — мистики или общественники, безразлично — съ ужа сомъ отшатнутся отъ подобнаго воззрнія и судорожно ухватятся за вру въ Бога или за вру въ человчество. Они ищутъ объективнаго смысла жизни и утверждаютъ, что, говоря фигурально, цль жизни ландыша именно плодъ, а цль жизни человка — потомство, человчество, душа, Богъ... Но въ Бога и душу надо врить — и «блаженны врующіе», а ссылка на человчество и потомство — вдь это отсыланіе отъ Понтія къ Пилату. Попытка найти объективный смыслъ жизни вн области вры — попытка съ негодными средствами;

смыслъ жизни — исключительно субъективный и другимъ быть не можетъ. И тщетно стремленіе объективистовъ, не желающихъ принять субъ ективный смыслъ жизни, перенести объективный смыслъ за грани исторіи и за грани земной жизни: жизнь должна имть объясненіе въ самой себ, или такого объясненія вовсе нтъ. Недаромъ поэтому. Сологубъ, въ своей трагедіи «Даръ мудрыхъ пчелъ», заставляетъ тни умершихъ искать смысла своей минувшей жизни въ ней самой, а не въ туманахъ Аида. Персефона тоскуетъ по живой жизни, и тни умершихъ вспомина ютъ объ этой жизни, какъ имвшей ясный субъективный смыслъ:

Персефона. О, живое вино человческой жизни, проливаемое въ изобиліи!

Тни умершихъ. Мы страдали.

Персефона. О, живая сндь человческой плоти!

Тни умершихъ. Мы хотли.

Персефона. О, тло земное, пронизанное солнцемъ!

Тни умершихъ. Мы любили.

Персефона. Мойры, жестокія, какую ткань вы мн ткете!

Тни умершихъ. Мы свершили весь нашъ путь. Не ждемъ ни радости, ни печали.

Мы страдали, мы хотли, мы любили — такъ говорятъ о себ тни умершихъ;

не въ прошедшемъ, а въ настоящемъ времени повторяемъ о себ эти же слова мы, живые люди. Мы страдаемъ и наслаждаемся, мы любимъ и ненавидимъ, мы боремся и побждаемъ или погибаемъ;

въ полнот этихъ переживаній — весь смыслъ нашей жизни, другого не было, нтъ и не будетъ.

X.

Таковы первые блдные штрихи, первыя очертанія этой теоріи. Немедленно воз никаетъ цлый рядъ сложныхъ и острыхъ вопросовъ, или, врне, всего одинъ вопросъ:

какъ же отвчаетъ эта теорія на вс т мучительныя проблемы, съ постановки кото рыхъ мы начали? А затмъ: каковы же ближайшіе выводы изъ этого положенія? Къ чему мы придемъ въ конц пути? А смыслъ жизни человчества? а всемірная исторія?

а міровое зло? И если настоящее есть цль для каждаго отдльнаго «я», то не придемъ ли мы какъ-разъ къ теоріи абсолютнаго эгоизма? И такъ дале, и такъ дале.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.