WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

И. А. Ильинъ.

Когда же возродится великая русская поэзія.

Тотъ, кто просматриваетъ наши русскіе зарубежные журналы, журналь­ чики и газеты, наврное, не разъ замчалъ, до какой степени русскіе люди изголодались по словесной гармоніи, по поющему ритму стиха. Этотъ голодъ естественъ и понятенъ. Вотъ уже скоро сорокъ лтъ, какъ русская поэзія, задавленная терроромъ и поруганная циничными авантюристами врод Демьяна Бднаго, Маяковскаго и другихъ имъ подобныхъ, прекратила свое пніе въ подъяремной Россіи. Допвали еще поэты предшествующаго дека­ дентски-эротическаго поколнія, пока ихъ терпла совтская цензура или пока эмиграція спасала имъ жизнь. Но новыхъ большихъ ясновидцевъ и пв­ цовъ не появлялось ни въ Россіи, ни въ эмиграціи. Почему?

Казалось бы, теперь какъ никогда, потрясенныя и раненыя сердца рус­ скихъ людей должны быть открыты для новыхъ вщихъ словъ и псенъ, для этой поэзіи большого созерцанія и глубокаго замысла, длянастоящей поэзіи.

Именно эта поэзія и такая поэзія призвана совершить для грядущей Россіи то самое, что совершили для дореволюціонной Россіи Державинъ, Жуковскій, Пушкинъ, Лермонтовъ, Баратынскій, Языковъ, Тютчевъ, А. К. Толстой и другіе. Казалось бы, именно теперь, когда скудныя, дека­ дентски-эротическія содержанія предреволюціонной поэзіи отжили свой вкъ и русскимъ людямъ данъ новый опытъ подлиннаго зла, подлиннаго страданія и предчувствія грядущаго величія, слдовало бы ждать отъ русской поэзіи настоящихъ псенъ и пророчествъ... Гд же это все? Почему современные русскіе поэты молчатъ о великомъ и сокровенномъ и поютъ старые пере­ птые перепвы?

Чтобы отвтить на этотъ вопросъ надо обозрть пути и судьбы русскаго народа за послднія десятилтія.

Если пересмотрть всю исторію человчества, то обнаружится, что ком­ мунистическая революція въ Россіи есть единственное въ своемъ род кру­ © Иванъ Ильинъ.

© «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. Мюнхен. http://imwerden.de шеніе и бдствіе. Бывали времена тяжкія, мучительныя, какъ Пелопоннес­ ская война въ Греціи, гражданская война въ Рим, правленіе жестокихъ и развратныхъ Цезарей, эпоха Инквизиціи, эпоха итальянскаго Возрожденія, тридцатилтняя война, первая французская революція... Изучая эти эпохи, читая первоисточники и показанія очевидцевъ, содрогаешься и ужасаешься;

а порою кажется, что хуже этого не могло бы быть нигд и никогда. Но когда обращаешься къ коммунистической революціи нашихъ дней, которую мы вжив и въяв переживаемъ вотъ уже 37 лтъ и притомъ на собственномъ опыт, быстро приходишь къ убжденію, что ничего подобнаго человческая исторія еще не видала.

Въ прежнія времена люди хотли власти и богатства — и изъ-за этого впадали въ преступленія и злодянія. Въ наше время коммунисты, добив­ шись власти и богатства, заняты истребленіемъ лучшихъ людей страны:

самая власть ихъ есть злодяніе для всего міра;

самое богатство ихъ означа­ етъ всеобщую опасность и нищету. Но имъ этого мало: они поставили себ задачу — уничтожить всхъ, кто мыслитъ не по-коммунистически, кто вруетъ религіозно, кто любитъ родину;

и оставить только своихъ рабовъ.

Для этого они выдрессировали (и продолжаютъ дрессировать) цлый кадръ, цлое поколніе палачей, садистовъ и садистокъ, которые и наслаждаются замучиваніемъ невинныхъ людей. И все это — во имя противоестественной химеры, во имя нелпой утопіи, во имя величайшей пошлости, которая ничего не сулитъ людямъ кром обмана, разочарованія и атомной войны.

О русскомъ народ надо оказать словами Тютчева: «невыносимое онъ днесь выноситъ»... И справляется онъ съ этимъ потому, что идетъ по своимъ исконнымъ путямъ, проведшимъ его черезъ вс его климатическія суровости, черезъ вс его хозяйственныя трудности и лишенія и черезъ вс его военныя и историческія испытанія. Эти средства, эти пути суть: молитва, терпніе, юморъ и пніе. Вс вмст они создавали и сообщали ему ту особенную рус­ скую выносливость, ту способность приспособляться, не уступая, гнуться безъ слома, блюсти врность себ и Богу и среди враговъ и въ порабощеніи;

сохранять легкость въ умираніи, накапливать ту силу сопротивленія въ вкахъ изъ поколнія въ поколніе, которая и спасала его въ дальнйшемъ.

Такъ и въ современной революціи, безчеловчнйшей изъ всего исторически извстнаго, русскій народъ обновляетъ это свое душевно-духовное умніе, какъ бы унося свои святыни въ таинственную глубину своего духовнаго озера.

Не подлежитъ никакому сомннію, что революція была срывомъ въ духовную пропасть, религіознымъ оскудніемъ, патріотическимъ и нрав­ ственнымъ помрачненіемъ русской народной души. Не будь этого оскуднія и помраченія русская пятнадцати-милліонная армія не разбжалась бы, ея врные и доблестные офицеры не подверглись бы растерзанію;

совсть и честь не допустили бы до захватнаго передла имущества;

Ленинъ и его шайка не нашли бы себ того кадра шпіоновъ и палачей, безъ котораго ихъ терроръ не могъ бы осуществиться;

народъ не допустилъ бы до избіенія сво­ его духовенства и до сноса своихъ храмовъ;

и блая армія быстро очистила бы центръ Россіи. Это была эпоха окаянства, когда коммунисты выбирали окаянныхъ людей для совершенія окаяннаго дла, а народъ, вмсто того, чтобы молитвенно примкнуть къ московскому Церковному Собору и внять отлученію и заклятію Святйшаго Патріарха Тихона, разучился молиться и внимать совсти, помышляя только о кровавой мести и темномъ прибытк.

Но вотъ, революціи суждено было не удовлетворить вожделнія рус­ скихъ массъ, а разочаровать и образумить ихъ. Это разочарованіе пришло къ нимъ въ жесточайшемъ вид — въ вид трехлтней гражданской войны съ ея грабежами, эпидеміями, ожесточеніемъ;

въ вид массоваго разстрла луч­ шихъ людей, искусственно организованнаго голода, доходившаго до выми­ ранія и людодства, въ вид террора, свирпой коллективизаціи и концен­ траціонныхъ лагерей. На открытое сопротивленіе ршались только врнйшіе и храбрйшіе. Народныя же массы предались безбожному ожесто­ ченію, и лишь медленно, очень медленно, посл распыленія, разоруженія и изъятія земли, начали понимать, что главный походъ идетъ на нихъ, что он сами обречены на небывалое рабство, на нищету и голодъ, или просто на смерть. Но возможность сопротивленія была уже упущена: народъ былъ уже обезоруженъ, а кадры партіи, «комсомола», безчисленныхъ доносчиковъ и политической полиціи («Чека», «Гепеу», НКВД — МВД) были уже сплочены и вели повальный терроръ, сами находясь подъ вчнымъ страхомъ. «Гулагъ» открылъ свои необъятныя ндра;

и русскому народу оставалось одно: уйти въ себя, развернуть столь же необъятныя ндра своего терпнія, научиться узнавать «своихъ» молча, организовываться полумолча, перетирать комму­ нистическія цпи энергіей своей выносливости и ждать исторической «конъ­ юнктуры» для освобожденія.

Всмъ этимъ и объясняется та смна путей, которую мы наблюдали за эти десятилтія: преобладаніе юмора въ начал, переходъ къ терпнію въ дальнйшемъ, и, наконецъ, возвратъ къ вр и молитв. А поэзія (пніе) ждетъ еще своего часа;

для нея время еще не приспло.

Кто изъ насъ не помнитъ этого неистощимаго, отчаяннаго юмора, кото­ рымъ русскіе люди пытались преодолть безуміе и лишенія первыхъ лтъ?

Тогда желтыя тысячерублевыя бумажки назывались на базарахъ «косыми» въ издвательство надъ косымъ Ленинымъ... Какъ поганки въ гниломъ лсу лзли отовсюду слова неслыханнаго на Руси жаргона, начиная съ «совдепа» и «совнаркома» и кончая такими издвательскими перлами, какъ «помуч­ кота» (помощникъ участковаго комиссара трудовой арміи) и «замкомпо­ морд» (замститель комиссара по морскимъ дламъ»). Тогда и новое гнус­ ное названіе русскаго государства «РСФСР» истолковывалось по-своему:

«Рдкій Случай Феноменальнаго Сумасшествія Расы». Изъ устъ въ уста передавались хлесткія частушки;

ходила по рукамъ бойкая «поэма»: «Марксъ въ Россіи», кончавшаяся тмъ, что Марксъ публично плевалъ своему огром­ ному памятнику въ лицо;

и самая смерть обозначалась словами «сыграть въ ящикъ»... Отовсюду подмигивалъ людямъ юморъ висльника...

Но время шло. Терроръ становился все круче и безумне. Дерзновенный юморъ сталъ осторожне, научился прятаться и первенство осталось за тер­ пніемъ: народъ принялъ свое новое, неожиданное и неслыханное иго.

Ему «не хватало» свободнаго терпнія для того, чтобы честно и твердо закончить войну: «похабное» прекращеніе ея казалось ему «спасеніемъ». Ему не хватило свободнаго терпнія для того, чтобы довести до конца аграрную реформу Столыпина: захватъ и погромъ сулили ему «необозримыя земли», а соціалистическія партіи (соціалисты-революціонеры и большевики) уговари­ вали торопиться. Ему не хватало свободнаго терпнія для того, чтобы врно и постепенно усвоить заливавшій его потокъ всяческаго, всесторонняго образованія;

уровень этого образованія казался ему слишкомъ высокимъ, надо было отвергнуть вками выношенное, культурно-драгоцнное, но нев­ жд «ненужное» правописаніе, надо было довести гимназію до безграмотной толчеи, а высшія учебныя заведенія — до пропаганды коммунистическаго бреда и до усвоенія элементарныхъ техническихъ навыковъ. Не хватило добровольнаго терпнія для строительства Россіи;

хотлось «простоты», «легкости», «скорости»;

хотлось не учиться, а наживать;

хотлось не «устраиваться» и «обзаводиться», а схватить и завладть;

манило «несо­ свтимое» богатство — котораго не было, — земельное, торговое, промыш­ ленное, денежное;

лнь нашептывала, революціонная демагогія взывала, правосознаніе было очень скудно, а освобожденіе отъ государевой присяги развязало вс удержи. И наказаніе не замедлило.

Замыселъ Ленина и его банды былъ таковъ: деморализовать солдата, матроса, земледльца и рабочаго, ободрить захватчика, попустить разбой­ нику («грабь награбленное») — и затмъ задавить деморализованнаго, превративъ его въ голоднаго, запуганнаго и покорнаго раба...;

подорвать свободное терпніе народа, превратить его въ бунтующую чернь и тогда воз­ ложить на него вынужденное терпніе, рабскую терпливость безъ конца и мры. Этотъ замыселъ удался. И вмсто Россіи стало строиться новое, без­ божное, безнравственное, тоталитарное, коммунистическое. Нын народу надо быть готовымъ въ немъ всегда и ко всему. Въ немъ терпніе переста­ етъ быть выраженіемъ духовной свободы, но становится проявленіемъ страха и инстинкта самоохраненія.

Въ замысл коммунистовъ неврно все: начиная отъ религіознаго опу­ стошенія души, и кончая варварской попыткой строить культуру на страх и порабощеніи;

начиная отъ попранія личнаго начала и личной творческой иниціативы, и кончая принудительнымъ «міровоззрніемъ»;

начиная отъ пошлой цли и кончая порочными средствами. Здоровому, идейному человку здсь все непріемлемо, все чуждо, все угнетающе;

и потому все это должно было быть навязано ему... Со времени водворенія этихъ людей у вла­ сти прошло 37 лтъ и никакія внутреннія и вншнія осложненія и ката­ строфы не могли досел освободить русскій народъ. Другіе народы не могутъ и представить себ ту степень униженія, съ которой пришлось ему мириться, и тотъ запасъ терпнія, который отъ него потребовался. Сколько разъ рус­ скимъ людямъ казалось, что другіе народы (нмцы, англичане, поляки, аме­ риканцы!) должны будутъ однажды вмшаться и «освободить» Россію;

и каж­ дый разъ эти мечты оказывались безпочвенными. Русскимъ людямъ надяться не на кого, кром Бога и своихъ собственныхъ силъ. Но чтобы найти въ самомъ себ необходимыя для борьбы силы и умнія, необходимо отчаяться во всемъ и во всхъ, кром Господа;

необходимо возстановить свою религіозную вру, какъ таинственный и живой ключъ духовной жизни.

И вс партіи и организаціи безъ исключенія, — какъ подъяремныя, такъ и зарубежныя,— которыя не обратятся къ этому источнику, могутъ быть заране уврены въ ожидающемъ ихъ неуспх.

Этотъ процессъ возвращенія къ вр и молитв давно уже начался въ Россіи: противъ абсолютнаго зла, противъ неизбывнаго страха, противъ без­ помощнаго отчаянія есть только одна единственная абсолютная опора — искренняя и цльная религіозность, несущая съ собою силу молитвы и силу покаяннаго очищенія. Это надо понять и прочувствовать до конца. Нечего браться за освобожденіе и возстановленіе Россіи безъ совсти;

а совсть живетъ только въ искренней и цльной душ, гд она звучитъ какъ голосъ Божій. Надо смыть позоръ своихъ преступленій, сорокалтнихъ униженій, и слезы вынужденнаго страхомъ приспособленія;

а для этого необходимо религіозное покаяніе. Надо смыть въ душ черное безчестіе прошлыхъ лтъ и вновь поврить въ свою собственную непоколебимую честь и полную честность, чтобы возстановить довріе къ самому себ и научиться узнавать людей заслуживающихъ доврія;

а это возможно только передъ лицомъ и судомъ Божіимъ. Посл всего пережитаго и выстраданнаго надо искать и найти путь къ Богу. Пути безбожія, безсовстности, безчестія и дьявольской лжи исхожены и извданы: они обличены и оказались погибельными. Необ­ ходимо глубокое обновленіе душъ;

и никакіе модные лозунги и никакое поли­ тическое пустословіе его не замнятъ: ни «демократія», ни «федерація», ни «свобода», ни «равенство», ни «братство», ни иное что-либо.

И врядъ ли мы ошибемся, если скажемъ, что смыслъ происходящаго нын въ Россіи и состоитъ въ конечномъ счет въ этомъ прикровенномъ, тайномъ возвращеніи къ вр и молитв. И лишь по мр того, какъ это религіозное возрожденіе будетъ совершаться, откроются и пути къ воскре­ сенію русской поэзіи.

* * * Великая русская поэзія возродится тогда, когда въ русской душ запоетъ ея послдняя священная глубина, которая укажетъ поэтамъ новыя, глубокія темы и даруетъ этимъ темамъ свою форму, свой ритмъ, свой раз­ мръ и свои врныя, точныя слова. Эта священная глубина уже дана рус­ скому человку и обновлена въ русской душ — и притомъ именно трагиче­ скимъ опытомъ послднихъ сорока лтъ, но она еще не принята русскими людьми, русскимъ созерцающимъ сердцемъ и поэтому еще не запла въ рус­ ской поэзіи. Однако это время близится...

Первое и основное въ искусств — это Предметъ и его содержаніе: что именно ты чувствуешь? что ты видишь? о чемъ ты хочешь сказать? Вс рус­ скіе великіе поэты сосредоточивали свой чувствующій опытъ на томъ, что есть главное, важнйшее или прямо священное въ жизни міра и человка.

Они созерцали Божіе;

и взволнованное, умиленное сердце ихъ начинало пть. Это поющее сердце приносило ихъ поэзіи все остальное, безъ чего сти­ хотвореніе не есть стихотвореніе, и поэтому у нихъ нердко длалось такое чувство, что и слова, и размръ строки, и ритмъ, и рима приходятъ къ нимъ «сами».

Надо постигнуть это и убдиться въ этомъ разъ и навсегда: поэзію тво­ ритъ сердце. Выдуманное стихотвореніе на манеръ Василія Тредьяковскаго или Валерія Брюсова не можетъ пть;

оно будетъ прозаично, сухо, мертво;

оно не создастъ поэзіи;

оно дастъ только римованныя строчки. А размрен­ нымъ и римованнымъ строчкамъ далеко еще до поэзіи. Поэзія требуетъ совсмъ иного, гораздо большаго: она требуетъ поющаго сердца. Поэтому и тому поэту, который попытается жить однимъ воображеніемъ, на манеръ Бенедиктова, не вкладывая въ свой опытъ сердечнаго вдохновенія, удастся въ лучшемъ случа создать врное и подробное описаніе природы или людей, но это описаніе не увидитъ и не покажетъ сокровенную глубину описывае­ маго и не пойдетъ дальше хорошаго протокола. Подобно этому и волевой опытъ (Гумилевъ) не замнитъ опыта поющаго сердца: сколь бы велика ни была напряженная ршимость воли, она вызоветъ у читателя въ отвтъ (въ лучшемъ случа) волевое напряженіе и будетъ восприниматься какъ римо­ ванная проповдь, какъ властное поученіе, но не какъ поэзія.

Это не означаетъ, что подлинная поэзія не нуждается ни въ чемъ, кром поющаго сердца. Наоборотъ — она требуетъ всего человка: она вовлекаетъ въ жизнь чувства (сердца) — и волю, и мысль, ибо поэзіи свойственно желать до воспламененія и мыслить до самой глубины. Но важнйшее и главное есть поющее сердце и вс иныя силы и способности должны подчиниться ему и проникнуться его живоносною струею, его пніемъ, его мелодіей.

Такъ было въ русской классической поэзіи и восемнадцатаго, и девятна­ дцатаго вка. И это было тогда же осознано и выговорено Гоголемъ (гл. XXXI «Переписки съ друзьями»: «Въ чемъ же, наконецъ, существо рус­ ской поэзіи и въ чемъ ея особенность»). Онъ пишетъ, между прочимъ: «Огонь излетелъ вдругъ изъ народа. Огонь этотъ былъ восторгъ», и «восторгъ этотъ отразился въ нашей поэзіи, или лучше — онъ создалъ ее». Уже Ломоносовъ творилъ какъ «восторженный юноша»: «всякое прикосновеніе къ любезной сердцу его Россіи, на которую глядитъ онъ подъ угломъ ея сіяющей будущно ­ сти, исполняетъ его силы чудотворной»... Державинъ творилъ великое только въ состояніи «одушевленія», «напряженнаго силою вдохновенія»...

Даже у Капниста проявился «ароматъ истинно душевнаго чувства»... А вотъ «благоговйная задумчивость Жуковскаго» «исполняетъ вс его картины» особаго «грющаго, теплаго свта»... А Пушкинъ былъ самъ «точно сбро­ шенный съ неба поэтическій огонь, отъ котораго, какъ свчки, зажглись другіе самоцвтные поэты»...

Итакъ, великая русская поэзія была порожденіемъ истиннаго чувства, восторга, одушевленія, вдохновенія, свта и огня, — именно того, что мы называемъ сердцемъ и отъ чего душа человка начинаетъ пть (Веневити­ новъ, Языковъ, Баратынскій, Лермонтовъ, Тютчевъ, Хомяковъ, графъ А. К. Толстой и другіе). Къ сожалнію, этотъ огонь сердца началъ меркнуть во второй половин XIX вка. Еще даютъ незабвенное Майковъ и Апух­ тинъ. Но уже холоднымъ, словеснымъ гарцованіемъ ветъ отъ Бенедиктова:

уже мыслью, волею и политическимъ напоромъ слагаетъ свои стихи Некра­ совъ, а чувство Фета блекнетъ и все боле принимаетъ чувственно-эротиче­ скую окраску. Все блдне становятся созданія Полонскаго, Плещеева, Над­ сона;

и мсто этой поэтической блдности уже торопятся занять послдніе предреволюціонные эротически-декаденствующіе поэты. Сердца поэтовъ все рже отзываются на величіе, на божественный составъ міра, на узрніе его таинственнаго естества, на молитву, на трагическое;

они все мене парятъ, исповдуютъ, дивуются и благодарятъ;

наоборотъ, они все боле предаются сентиментальности, жалоб, «гуманности», «соціальности», протесту, скры­ той политик, «народничеству», революціонности... Въ нихъ все меньше огня и пнія, все больше утилитаризма, тепловатости, прозы, злобы дня, утом­ ленія и отвращенія. Слагается поэтическій тупикъ, изъ котораго ищутъ про­ рыва предреволюціонные декаденты.

Замчательно, что вмст съ изживаніемъ великаго сердечнаго созер­ цанія, мельчаютъ и самыя содержанія поэзіи: «сентиментальность» роняетъ слезу на бытъ повседневности и не преображаетъ, и не раскрываетъ его;

«гуманность» сосредоточивается на человк и не паритъ надъ міромъ и не возносится къ Богу;

соціальный протестъ получаетъ свои заданія не свыше, а отъ политической партіи;

народничество уводитъ поэта въ одностороннія пре ­ увеличенія и въ отверженіе, а революціонность — къ злоб и мести. Поэты теряютъ доступъ къ Божественному;

остается одно человческое;

а изъ человческаго они начинаютъ все боле склоняться къ чувственному эро­ тизму.

Поэзія послдняго предреволюціоннаго періода почти уже не поетъ: она выдумываетъ вмст съ Брюсовымъ, или мечтаетъ и декламируетъ въ сти­ хахъ Бальмонта, безвкусно лепечетъ или лопочетъ вмст съ Андреемъ Блымъ, безпредметно и туманно фантазируетъ вмст съ Александромъ Блокомъ, несетъ эротическую «тредьяковщину» вмст съ Вячеславомъ Ива­ новымъ, пытается утвердиться на «желзной вол» вмст съ Гумилевымъ и Кречетовымъ, и безвольно предается личнымъ страстямъ вмст сь Ахмато­ вой и Городецкимъ. А подъ конецъ она впадаетъ въ безграмотно-развратную манеру Игоря Сверянина, въ продажный и безстыдный бредъ Маяковскаго, въ шепелявое неистовство Волошина и въ хулиганское озорство Есенина. И только одинъ имлъ еще доступъ къ Предмету и нердко получалъ отъ него и содержаніе и форму — это едоръ Сологубъ (Тетерниковъ).

Вс, или почти вс остальные не творили поэзію, а предавались стихо­ слагательству (талантливые импровизировали подобно Бальмонту, бездар­ ные — высиживали, подобно Брюсову). Они выдумывали «изыски», изоб­ ртали небывалое, старались, по мткому слову Ходасевича, «идти какъ можно быстре и какъ можно дальше», считая, что поэту все позволено;

и потому предавали поэзію насилію и поруганію. И почти вс не умли разли­ чать добро и зло;

и почти вс готовы были поклоняться дьяволу. И дйстви­ тельно, это была уже не поэзія, это было «виршеплетеніе», подчасъ — безза­ стнчивая лабораторія словесныхъ фокусовъ. Послдыши всего этого теченія, оставшіеся подъ совтскимъ ярмомъ, были сначала куплены и разы­ граны, а потомъ раздавлены большевиками... Русская поэзія послднихъ десятилтій выдыхалась, вырождалась, гасла и исчезала.

Мельчали ея темы и содержанія. Они мельчали потому, что пустому раз­ судку, разнузданному воображенію и холодной вол великіе предметы никогда не давались и не дадутся. Это все неврные «органы», не поющіе «акты», безнадежныя попытки создать «новое» и «великое» изъ собственной скудности или изъ безсмысленнаго праха вещей. Если «поэту» все позво­ лено, то онъ становится безотвтственнымъ болтуномъ. Безразличный къ великому и божественному, онъ неизбжно длается искателемъ насла­ жденій и кокетливымъ хвастуномъ: онъ начинаетъ разсказывать про свою личную чувственную эротику и при томъ въ формахъ все возрастающаго без­ стыдства. А если ему удается найти себ властнаго покупателя, то у него остается одна забота — угождать своему «хозяину».

Поэтому, первая задача настоящаго поэта — углублять иоживлять свое сердце;

вторая — растить, очищать и облагораживать свой духовный опытъ.

Это и есть путь къ великой поэзіи. Конечно, выше лба уши не растутъ, и далеко не всякому дано имть великій опытъ для великой поэзіи. Но надо помнить, что изъ скудности и праха повседневной жизни, изъ безотвтствен­ ности и тщеславія декадентства — вырастаетъ только дурная поэзія.

Невольно вспоминаются развязныя строчки Анны Ахматовой:

Когда бъ вы знали, изъ какого сора Растутъ стихи, не вдая стыда.

Конечно, бываетъ и такъ, но только это будетъ сорная и безстыдная поэзія. Возможно, что именно такая поэзія и «нравится» кому-нибудь.

Нашлась же недавно въ эмигрантскомъ журнальчик «Грани» какая-то Тарасова, которая написала революціонную (!) апологію (защиту, прослав­ леніе) безобразнйшему изъ хулигановъ-римачей нашего времени Мая­ ковскому, котораго мы вс знали въ Россіи какъ безстыднаго орангутанга задолго до революціи, и гнусныя строчки котораго вызывали въ насъ стыдъ и отвращеніе. Совтскій «вкусъ» — извращенный вкусъ;

люди этого «вкуса» и не подозрваютъ, что кром чекистскихъ, революціонныхъ критеріевъ есть въ поэзіи еще и иной, высшій, художественный критерій и что этотъ кри­ терій ршаетъ не по тому, что кому «нравится», а по степени объективнаго совершенства. Когда-то Блокъ провозгласилъ двнадцать пьяныхъ и раз­ вратныхъ матросовъ-грабителей — «апостолами Христа» — и пожизненно стыдился своего мерзкаго кощунства. Нын Маяковскій самъ посмертно про­ возглашается «тринадцатымъ апостоломъ». И пока русскіе люди не научатся стыдиться такихъ кощунствъ — великой поэзіи имъ не видать. Пока имъ нравится болтовня Есенина, кощунственно написавшаго на стн Страстного Монастыря слова «богъ отелися!», до тхъ поръ русская поэзія не суметъ оторваться отъ грязи и пошлости.

Великая поэзія ищетъ благоговйнымъ сердцемъ Божественнаго, — во всемъ, и находитъ, и изъ него поетъ. Лучи этого Божественнаго можно и должно находить во всемъ, и найдя, надо въ нихъ пребывать и изъ нихъ «говорить». Одинъ изъ талантливйшихъ европейскихъ поэтовъ Іозефъ фонъ Эйхендорфъ бы сказалъ это такъ:

Въ каждой вещи псня дремлетъ.

Міръ, исполненъ тайныхъ сновъ, Твоимъ зовамъ вщимъ внемлетъ И запть всегда готовъ...

Но зовъ долженъ быть именно «вщимъ», властнымъ зовомъ сердца;

при его звук съ вещей слетаетъ пракъ и пошлость — и он начинаютъ раскры­ вать свою священную сущность. Какъ бы перекликаясь съ Эйхендорфомъ, русскій незабвенный поэтъ графъ А. К. Толстой поясняетъ:

Много въ пространств невидимыхъ формъ и неслышимыхъ звуковъ, — Много чудесныхъ въ немъ есть сочетаній и слова, и свта, Но передастъ ихъ лишь тотъ, кто уметъ и видть, и слышать, Кто уловилъ лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь слово, Цлое съ нимъ вовлекаетъ созданье въ нашъ міръ удивленный... — И вотъ опытъ революціи призванъ возродить такое духовное созерцаніе.

Въ Евангеліи повствуется о томъ, какъ Христосъ исцлилъ слпоро­ жденнаго, возложивъ на его глаза нкое «бреніе» и велвъ ему умыться въ купальн Силоамъ;

и тотъ прозрлъ. Революція символически подобна сему бренію: она возложена на наши глаза, чтобы мы прозрли. Но надо вос­ хотть этой духовной зрячести и молитвенно просить о ней, чтобы «отверз­ лись вщія зницы, какъ у испуганной орлицы»... и чтобы намъ подлинно увидть тотъ смыслъ, что скрытъ за этими тяжкими годами мучительства и позора...

Для этого русскіе люди должны прежде всего отршиться отъ тхъ пошлостей, которыя имъ натверживаютъ коммунисты, — отъ революціон­ ныхъ критеріевъ, отъ классовыхъ мрилъ, отъ безбожія, отъ «діамата», отъ фальшиваго воззрнія на родину, семью, науку и собственность. Вс эти пошлости необходимо постигнуть, какъ мертвыя и ничтожныя, и вычистить ихъ изъ души и изъ міросозерцанія. Надо понять, что все это былъ соблазнъ, приведшій къ «Гулагу» и къ Воркут;

что все это ядъ, впрысну­ тый намъ врагами Россіи;

и что мы призваны, очистивъ отъ него душу, восхотть въ жизни Главнаго и Священнаго, и открыть ему сердце. Тогда оно запоетъ, но не раньше.

Тогда мы спросимъ себя, вмст съ Ломоносовымъ, — откуда въ міроз­ даніи эта дивная мудрость? Вмст съ Державинымъ — какъ намъ постиг­ нуть Бога и къ чему Онъ призываетъ государственныхъ правителей? Мы признаемъ вмст съ Жуковскимъ, что человческое сердце есть сущій источникъ благожелательства и нжности. Мы увидимъ, какъ Пушкинъ «исторгаетъ изо всего, какъ ничтожнаго, такъ и великаго одну электриче­ скую искру того поэтическаго огня, который присутствуетъ во всякомъ тво­ реніи Бога — его высшую сторону, знакомую только поэту» (слова Гоголя).

Мы научимся восторгу у Языкова, міровой скорби у Лермонтова, ощущенію бездны у Тютчева, патріотической любви у А. К. Толстого. И боле того, грядущіе русскіе поэты сумютъ вопросить исторію о ныншнемъ крушеніи Россіи, освтить намъ какъ молніей историческія раны русскаго народнаго характера, показать своеобразіе и величіе русскаго духа и глубину Право­ славной вры;

и многое другое важнйшее и главнйшее въ жизни человка.

Вс силы и вс опасности, вс дары и вс соблазны русскаго духа ждутъ свта и мудрости отъ великой русской поэзіи. Ждутъ — и дождутся.

Но что же это значитъ, неужели мы осуждаемъ и отвергаемъ всю совре­ менную русскую поэзію, столь обильно расцвтающую во всхъ странахъ нашего разсянія? — О нтъ, нисколько! Наоборотъ! Мы видимъ въ ней залогъ грядущаго. Мы видимъ сквозь нее, какъ изголодалась русская пву­ чая душа по свободной, не навязанной и не контролируемой поэзіи. Всюду, гд слагаются у насъ поэтическія строки, — а кто теперь не пытается запть въ русскихъ дивно пвучихъ и дивно богатыхъ словахъ? — мы видимъ, тоску по родин, живое ощущеніе творческой національной силы, мечту о новой Россіи, потребность воскресить наше угасшее пніе или хотя бы посильно возобновить его. У насъ сейчасъ не все удачно, не все значительно, не все стихотворно на высот, но зато (за рдкими исключеніями) здсь почти все идетъ изъ любящаго и тоскующаго сердца, все создаетъ атмосферу для вели­ кой грядущей поэзіи. Надо только освобождаться отъ обывательства и отъ подражанія плохимъ поэтамъ, надо беречь огонь сердца, укрплять свое чув­ ство отвтственности и превышать требованія, предъявляемыя къ самому себ.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.