WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Иванъ Александровичъ Ильинъ.

О РУССКОЙ ИДЕ.

Если нашему поколнію выпало на долю жить въ наиболе трудную и опасную эпоху русской исторіи, то это не можетъ и не должно колебать наше разумніе, нашу волю и наше служеніе Россіи. Борьба Русскаго народа за свободу и достойную жизнь на земл — продолжается. И нын намъ боле чмъ когда-либо подобаетъ врить въ Россію, видть ея духовную силу и своеобразіе и выговаривать за нея, отъ ея лица и для ея будущихъ поколній ея творческую идею.

Эту творческую идею намъ не у кого и не для чего заимствовать: она можетъ быть только русскою, національною. Она должна выражать русское историческое своеоб разіе и въ то же время — русское историческое призваніе. Эта идея формулируетъ то, что русскому народу уже присуще, что составляетъ его благую силу, въ чемъ онъ правъ передъ лицомъ Божіимъ и самобытенъ среди всхъ другихъ народовъ. И въ то же время эта идея указываетъ намъ нашу историческую задачу и нашъ духовный путь;

это то, что мы должны беречь и растить въ себ, воспитывать въ нашихъ дтяхъ и въ грядущихъ поколніяхъ и довести до настоящей чистоты и полноты бытія во всемъ:

въ нашей культур и въ нашемъ быту, въ нашихъ душахъ и въ нашей вр, въ нашихъ учрежденіяхъ и законахъ. Русская идея есть нчто живое, простое и творческое. Россія жила ею во вс свои вдохновенные часы, во вс свои благіе дни, во всхъ своихъ вели кихъ людяхъ. Объ этой иде мы можемъ сказать: такъ было, и когда такъ бывало, то осуществлялось прекрасное;

и такъ будетъ, и чмъ полне и сильне это будетъ осу ществляться, тмъ будетъ лучше...

Въ чемъ же сущность этой идеи?

Русская идея есть идея сердца. Идея созерцающаго сердца. Сердца, созерцающа го свободно и предметно и передающаго свое видніе вол для дйствія и мысли для осознанія и слова. Вотъ главный источникъ русской вры и русской культуры. Вотъ главная сила Россіи и русской самобытности. Вотъ путь нашего возрожденія и обнов ленія. Вотъ то, что другіе народы смутно чувствуютъ въ русскомъ дух, и когда врно узнаютъ это, то преклоняются и начинаютъ любить и чтить Россію. А пока не умютъ или не хотятъ узнать, отвертываются, судятъ о Россіи свысока и говорятъ о ней слова неправды, зависти и вражды.

1. Итакъ, русская идея есть идея сердца.

Она утверждаетъ, что главное въ жизни есть любовь, и что именно любовью стро ится совмстная жизнь на земл, ибо изъ любви родится вра и вся культура духа. Эту идею русско-славянская душа, издревл и органически предрасположенная къ чувст ву, сочувствію и доброт, восприняла исторически отъ христіанства: она отозвалась сердцемъ на Божіе благовстіе, на главную заповдь Божію, и увровала, что «Богъ есть Любовь». Русское Православіе есть христіанство не столько отъ Павла, сколько отъ Іоанна, Іакова и Петра. Оно воспринимаетъ Бога не воображеніемъ, которому нужны страхи и чудеса для того, чтобы испугаться и преклониться передъ «силою» (первобытныя религіи);

не жадною и властною земною волею, которая въ лучшемъ случа догматически принимаетъ моральное правило, повинуется закону и сама требуетъ повиновенія отъ другихъ (іудаизмъ и католицизмъ), не мыслью, которая © Иванъ Ильинъ, © «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. Мюнхен. hp://imwerden.de ищетъ пониманія и толкованія и затмъ склонна отвергать то, что ей кажется непонят нымъ (протестантство). Русское Православіе воспринимаетъ Бога любовью, возсыла етъ Ему молитву любви и обращается съ любовью къ міру и къ людямъ. Этотъ духъ опредлилъ собою актъ православной вры, православное богослуженіе, наши цер ковныя пснопнія и церковную архитектуру. Русскій народъ принялъ христіанство не отъ меча, не по расчету, не страхомъ и не умственностью, а чувствомъ, добротою, совстью и сердечнымъ созерцаніемъ. Когда русскій человкъ вруетъ, то онъ вруетъ не волею и не умомъ, а огнемъ сердца. Когда его вра созерцаетъ, то она не предается соблазнительнымъ галлюцинаціямъ, а стрмится увидть подлинное совершенство.

Когда его вра желаетъ, то она желаетъ не власти надъ вселенною (подъ предлогомъ своего правоврія), а совершеннаго качества. Въ этомъ корень русской идеи. Въ этомъ ея творческая сила на вка.

И все это не идеализація и не миъ, а живая сила русской души и русской ис торіи. О доброт, ласковости и гостепріимств, а также и о свободолюбіи русскихъ славянъ свидтельствуютъ единогласно древніе источники — и византійскіе, и араб скіе. Русская народная сказка вся проникнута пвучимъ добродушіемъ. Русская псня есть прямое изліяніе сердечнаго чувства во всхъ его видоизмненіяхъ. Русскій танецъ есть импровизація, проистекающая изъ переполненнаго чувства. Первые истори ческіе русскіе князья суть герои сердца и совсти (Владиміръ, Ярославъ, Мономахъ).

Первый русскій святой (еодосій) — есть явленіе сущей доброты. Духомъ сердечнаго и совстнаго созерцанія проникнуты русскія лтописи и наставительныя сочиненія.

Этотъ духъ живетъ въ русской поэзіи и литератур, въ русской живописи и въ рус ской музык. Исторія русскаго правосознанія свидтельствуетъ о постепенномъ про никновеніи его этимъ духомъ, духомъ братскаго сочувствія и индивидуализирующей справедливости. А русская медицинская школа есть его прямое порожденіе (діагнос тическія интуиціи живой страдающей личности).

Итакъ, любовь есть основная духовно-творческая сила русской души. Безъ любви русскій человкъ есть неудавшееся существо. Цивилизующіе суррогаты любви (долгъ, дисциплина, формальная лояльность, гипнозъ вншней законопослушности) — сами по себ ему мало свойственны. Безъ любви — онъ или лниво прозябаетъ, или скло няется ко вседозволенности. Ни во что не вруя, русскій человкъ становится пустымъ существомъ безъ идеала и безъ цли. Умъ и воля русскаго человка приводятся въ духовно-творческое движеніе именно любовью и врою.

2. И при всемъ томъ, первое проявленіе русской любви и русской вры есть жи вое созерцаніе.

Созерцанію насъ учило прежде всего наше равнинное пространство, наша при рода съ ея далями и облаками, съ ея рками, лсами, грозами и метелями. Отсюда наше неутолимое взираніе, наша мечтательность, наша «созерцающая лнь» (Пуш кинъ), за которой скрывается сила творческаго воображенія. Русскому созерцанію да валась красота, плнявшая сердце, и эта красота вносилась во все — отъ ткани и кру жева до жилищныхъ и крпостныхъ строеній. Отъ этого души становились нжне, утонченне и глубже;

созерцаніе вносилось и во внутреннюю культуру — въ вру, въ молитву, въ искусство, въ науку и въ философію. Русскому человку присуща потреб ность увидть любимое вжив и въяв и потомъ выразить увиднное — поступко мъ, псней, рисункомъ или словомъ. Вотъ почему въ основ всей русской культуры лежитъ живая очевидность сердца, а русское искусство всегда было — чувственнымъ изображеніемъ нечувственно узрнныхъ обстояній. Именно эта живая очевидность сердца лежитъ и въ основ русскаго историческаго монархизма. Россія росла и вы росла въ форм монархіи не потому, что русскій человкъ тяготелъ къ зависимости или къ политическому рабству, какъ думаютъ многіе на запад, но потому, что Госу дарство въ его пониманіи должно быть художественно и религіозно воплощено въ единомъ лиц, — живомъ, созерцаемомъ, беззавтно любимомъ и всенародно «сози даемомъ» и укрпляемомъ этою всеобщей любовью.

3. Но сердце и созерцаніе дышатъ свободно. Они требуютъ свободы, и твор чество ихъ безъ нея угасаетъ. Сердцу нельзя приказывать любить, его можно толь ко зажечь любовью. Созерцанію нельзя предписать, чт ему надо видть и чт оно должно творить. Духъ человка есть бытіе личное, органическое и самодятельное:

онъ любитъ и творитъ самъ, согласно своимъ внутреннимъ необходимостямъ. Этому соотвтствовало исконное славянское свободолюбіе и русско-славянская привержен ность къ національно-религіозному своеобразію. Этому соотвтствовала и православ ная концепція Христіанства: не формальная, не законническая, не морализирующая, но освобождающая человка къ живой любви и къ живому совстному созерцанію.

Этому соотвтствовала и древняя русская (и церковная, и государственная) терпимость ко всякому иноврію и ко всякой иноплеменности, открывшая Россіи пути къ импер скому (не «имперіалистическому») пониманію своихъ задачъ (см. замчательную ста тью проф. Розова: «Христіанская свобода и Древняя Русь» въ № 10 ежегодника «День русской славы», 1940, Блградъ).

Русскому человку свобода присуща какъ бы отъ природы. Она выражается въ той органической естественности и простот, въ той импровизаторской легкости и не принужденности, которая отличаетъ восточнаго славянина отъ западныхъ народовъ вообще и даже отъ нкоторыхъ западныхъ славянъ. Эта внутренняя свобода чувствует ся у насъ во всемъ: въ медлительной плавности и пвучести русской рчи, въ русской походк и жестикуляціи, въ русской одежд и пляск, въ русской пищ и въ русскомъ быту. Русскій міръ жилъ и росъ въ пространственныхъ просторахъ и самъ тяготелъ къ просторной нестсненности. Природная темпераментность души влекла русскаго человка къ прямодушію и открытости (Святославово «иду на вы»...), превращала его страстность въ искренность и возводила эту искренность къ исповдничеству и муче ничеству...

Еще при первомъ вторженіи татаръ русскій человкъ предпочиталъ смерть рабст ву и умлъ бороться до послдняго. Такимъ онъ оставался и на протяженіи всей своей исторіи. И не случайно, что за войну 1914-1917 гг. изъ 1.400.000 русскихъ плнныхъ въ Германіи 260.000 человкъ (18,5%) пытались сбжать изъ плна. «Такого процента попытокъ не дала ни одна нація.» (Н. Н. Головинъ). И если мы, учитывая это органи ческое свободолюбіе русскаго народа, окинемъ мысленнымъ взоромъ его исторію съ ея безконечными войнами и длительнымъ закрпощеніемъ, то мы должны будемъ не возмутиться сравнительно рдкими (хотя и жестокими) русскими бунтами, а прекло ниться передъ той силою государственнаго инстинкта, духовной лояльности и хрис тіанскаго терпенія, которую русскій народъ обнаруживалъ на протяженіи всей своей исторіи.

Итакъ, русская идея есть идея свободно созерцающаго сердца. Однако это со зерцаніе призвано быть не только свободнымъ, но и предметнымъ. Ибо свобода, принципіально говоря, дается человку не для саморазнузданія, а для органически творческаго самооформленія, не для безпредметнаго блужданія и произволенія, а для самостоятельнаго нахожденія предмета и пребыванія въ немъ. Только такъ возника етъ и зретъ духовная культура. Именно въ этомъ она и состоитъ.

Вся жизнь русскаго народа могла бы быть выражена и изображена такъ: свобод но созерцающее сердце искало и находило свой врный и достойный Предметъ. По своему находило его сердце юродиваго, по-своему — сердце странника и паломника;

по-своему предавалось религіозному предметовиднію русское отшельничество и старчество;

по-своему держалось за священныя традиціи Православія русское старо обрядчество;

по-своему, совершенно по-особому вынашивала свои славныя традиціи русская армія;

по-своему же несло тягловое служеніе русское крестьянство и по-своему же вынашивало русское боярство традиціи русской православной государственности;

по-своему утверждали свое предметное видніе т русскіе праведники, которыми дер жалась русская земля, и облики коихъ художественно показалъ Н. С. Лсковъ. Вся исторія русскихъ войнъ есть исторія самоотверженнаго предметнаго служенія Богу, Царю и отечеству;

а, напр., русское казачество сначала искало свободы, а потомъ уже научилось предметному государственному патріотизму. Россія всегда строилась ду хомъ свободы и предметности и всегда шаталась и распадалась, какъ только этотъ духъ ослабвалъ, — какъ только свобода извращалась въ произволъ и посяганіе, въ само дурство и насиліе, какъ только созерцающее сердце русскаго человка прилплялось къ безпредметнымъ или противопредметнымъ содержаніямъ...

Такова русская идея: свободно и предметно созерцающая любовь и опредляющаяся этимъ жизнь и культура. Тамъ, гд русскій человкъ жилъ и тво рилъ изъ этого акта, — онъ духовно осуществлялъ свое національное своеобразіе и производилъ свои лучшія созданія во всемъ: въ прав и въ государств, въ одинокой молитв, въ общественной организаціи, въ искусств и въ наук, въ хозяйств и въ се мейномъ быту, въ церковномъ алтар и на царскомъ престол. Божьи дары — исторія и природа — сдлали русскаго человка именно такимъ. Въ этомъ нтъ его заслуги, но этимъ опредляется его драгоцнная самобытность въ сонм другихъ народовъ.

Этимъ опредляется и задача русскаго народа: быть такимъ со всей возможной пол нотою и творческою силой;

блюсти свою духовную природу, не соблазняться чужими укладами, не искажать своего духовнаго лица искусственно пересаживаемыми черта ми и творить свою жизнь и культуру именно этимъ духовнымъ актомъ.

Исходя изъ русскаго уклада души, намъ слдуетъ помнить одно и заботиться объ одномъ: какъ бы намъ наполнить данное намъ свободное и любовное созерцаніе на стоящимъ предметнымъ содержаніемъ;

какъ бы намъ врно воспринять и выразить Божественное — по-своему;

какъ бы намъ пть Божьи псни и растить на нашихъ поляхъ Божьи цвты... Мы призваны не заимствовать у другихъ народовъ, а творить свое по-своему;

но такъ, чтобы это наше и по-нашему созданное было на самомъ дл врно и прекрасно, т.- е. предметно.

Итакъ, мы не призваны заимствовать духовную культуру у другихъ народовъ или подражать имъ. Мы призваны творить свое и по-своему: русское по-русски.

У другихъ народовъ былъ издревл другой характеръ и другой творческій ук ладъ: свой особый — у іудеевъ, свой особый — у грековъ, особливый у римлянъ, иной у германцевъ, иной у галловъ, иной у англичанъ. У нихъ другая вра, другая «кровь въ жилахъ», другая наслдственность, другая природа, другая исторія. У нихъ свои достоинства и свои недостатки. Кто изъ насъ захочетъ заимствовать ихъ недостатки?

Никто. А достоинства намъ даны и заданы наши собственныя. И когда мы сумемъ преодолть свои національные недостатки, — совстью, молитвою, трудомъ и воспи таніемъ, — тогда наши достоинства расцвтутъ такъ, что о чужихъ никто изъ насъ не захочетъ и помышлять… Такъ, напримръ, вс попытки заимствовать у католиковъ ихъ волевую и умст венную культуру — были бы для насъ безнадежны. Ихъ культура выросла истори чески изъ преобладанія воли надъ сердцемъ, анализа надъ созерцаніемъ, разсудка во всей его практической трезвости надъ совстью, власти и принужденія надъ свобо дою. Какъ же мы могли бы заимствовать у нихъ эту культуру, если у насъ соотношеніе этихъ силъ является обратнымъ? Вдь намъ пришлось бы погасить въ себ силы серд ца, созерцанія, совсти и свободы или, во всякомъ случа, отказаться отъ ихъ преоб ладанія. И неужели есть наивные люди, воображающіе, что мы могли бы достигнуть этого, заглушивъ въ себ славянство, искоренивъ въ себ вковчное воздйствіе на шей природы и исторіи, подавивъ въ себ наше органическое свободолюбіе, изверг нувъ изъ себя естественную православность души и непосредственную — искренность духа? И для чего? Для того чтобы искусственно привить себ чуждый намъ духъ іуда изма, пропитывающій католическую культуру, и дале — духъ римскаго права, духъ умственнаго и волевого формализма и, наконецъ, духъ міровой власти, столь харак терный для католиковъ?.. А въ сущности говоря, для того чтобы отказаться отъ собст венной, исторически и религіозно заданной намъ культуры духа, воли и ума: ибо намъ не предстоитъ въ будущемъ пребывать исключительно въ жизни сердца, созерцанія и свободы и обходиться безъ воли, безъ мысли, безъ жизненной формы, безъ дис циплины и безъ организаціи. Напротивъ, намъ предстоитъ вырастить изъ свободнаго сердечнаго созерцанія — свою особую, новую русскую культуру воли, мысли и орга низаціи. Россія не есть пустое вмстилище, въ которое можно механически, по произ волу, вложить все что угодно, не считаясь съ законами ея духовнаго организма. Россія есть живая духовная система съ своими историческими дарами и заданіями. Мало того, — за нею стоитъ нкій божественный историческій замыселъ, отъ котораго мы не смемъ отказаться и отъ котораго намъ и не удалось бы отречься, если бы мы даже того и захотли... И все это выговаривается русскою идеей.

Эта русская идея созерцающей любви и свободной предметности — сама по себ не судитъ и не осуждаетъ инородныя культуры. Она только не предпочитаетъ ихъ и не вмняетъ ихъ себ въ законъ. Каждый народъ творитъ то, что онъ можетъ, исходя изъ того, что ему дано. Но плохъ тотъ народъ, который не видитъ того, что дано именно ему, и потому ходитъ побираться подъ чужими окнами. Россія иметъ свои духов но-историческіе дары и призвана творить свою особую духовную культуру: культуру сердца, созерцанія, свободы и предметности: Нтъ единой общеобязательной «запад ной культуры», передъ которой все остальное — «темнота» или «варварство». Западъ намъ не указъ и не тюрьма. Его культура не есть идеалъ совершенства. Строеніе его ду ховнаго акта (или, врне, — его духовныхъ актовъ), можетъ быть, и соотвтствуетъ его способностямъ и его потребностямъ, но нашимъ силамъ, нашимъ заданіямъ, нашему историческому призванію и душевному укладу оно не соотвтствуетъ и не удовлетво ряетъ. И намъ незачмъ гнаться за нимъ и длать себ изъ него образецъ. У запада свои заблужденія, недуги, слабости и опасности. Намъ нтъ спасенія въ западничеств. У насъ свои пути и свои задачи. И въ этомъ — смыслъ русской идеи.

Однако это не гордость и не самопревознесеніе. Ибо, желая итти своими путями, мы отнюдь не утверждаемъ, будто мы ушли на этихъ путяхъ очень далеко или будто мы всхъ опередили. Подобно этому мы совсмъ не утверждаемъ, будто все, что въ Россіи происходитъ и создается, — совершенно, будто русскій характеръ не иметъ своихъ недостатковъ, будто наша культура свободна отъ заблужденій, опасностей, недуговъ и соблазновъ. Въ дйствительности мы утверждаемъ иное: хороши мы въ данный моментъ нашей исторіи или плохи, мы призваны и обязаны итти своимъ пу темъ, — очищать свое сердце, укрплять свое созерцаніе, осуществлять свою свободу и воспитывать себя къ предметности. Какъ бы ни были велики наши историческія несчастья и крушенія, мы призваны самостоятельно быть, а не ползать передъ други ми;

творить, а не заимствовать;

обращаться къ Богу, а не подражать сосдямъ;

искать русскаго виднія, русскихъ содержаній и русской формы, а не ходить «въ кусочки», собирая на мнимую бдность. Мы западу не ученики и не учители. Мы ученики Бога и учителя себ самимъ. Передъ нами задача: творить русскую самобытную духовную культуру — изъ русскаго сердца, русскимъ созерцаніемъ, въ русской свобод, раскры вая русскую предметность. И въ этомъ — смыслъ русской идеи.

Эту національную задачу нашу мы должны врно понять, не искажая ее и не пре увеличивая. Мы должны заботиться не объ оригинальности нашей, а о предметности нашей души и нашей культуры;

оригинальность же «приложится» сама, расцвтая непреднамренно и непосредственно. Дло совсмъ не въ томъ, чтобы быть ни на кого не похожимъ;

требованіе «будь как никто» неврно, нелпо и не осуществимо. Чтобы расти и цвсти, не надо коситься на другихъ, стараясь ни въ чемъ не подражать имъ и ничему не учиться у нихъ. Намъ надо не отталкиваться отъ другихъ народовъ, а ухо дить въ собственную глубину и восходить изъ нея къ Богу;

надо не оригинальничать, а добиваться Божьей правды;

надо не предаваться восточнославянской маніи величія, а искать русскою душою предметнаго служенія. И въ этомъ смыслъ русской идеи.

Вотъ почему такъ важно представить себ наше національное призваніе со всею возможной живостью и конкретностью. Если русская духовная культура исходитъ изъ сердца, созерцанія, свободы и совсти, то это отнюдь не означаетъ, что она «отрица етъ» волю, мысль, форму и организацію. Самобытность русскаго народа совсмъ не въ томъ, чтобы пребывать въ безволіи и безмысліи, наслаждаться безформенностью и прозябать въ хаос;

но въ томъ, чтобы выращивать вторичныя силы русской куль туры (волю, мысль, форму и организацію) изъ ея первичныхъ силъ (изъ сердца, изъ созерцанія, изъ свободы и совсти). Самобытность русской души и русской культуры выражается именно въ этомъ распредленіи ея силъ на первичныя и вторичныя: пер вичныя силы опредляютъ и ведутъ, а вторичныя вырастаютъ изъ нихъ и пріемлютъ отъ нихъ свой законъ. Такъ уже было въ исторіи Россіи. И это было врно и прекрас но. Такъ должно быть и впредь, но еще лучше, полне и совершенне.

1. Согласно этому — русская религіозность должна попрежнему утверждаться на сердечномъ созерцаніи и свобод и всегда блюсти свой совстный актъ. Русское Православіе должно чтить и охранять свободу вры — и своей, и чужой. Оно долж но созидать на основ сердечнаго созерцанія свое особое православное богословіе, свободное отъ разсудочнаго, формальнаго, мертвеннаго, скептически слпого резо нерства западныхъ богослововъ;

оно не должно перенимать моральную казуистику и моральный педантизмъ у Запада, оно должно исходить изъ живой и творческой хрис тіанской совсти («къ свобод призваны вы, братія», Гал. 5, 13), и на этихъ основахъ оно должно выработать восточно-православную дисциплину воли и организаціи.

2. Русское искусство — призвано блюсти и развивать тотъ духъ любовной созер цательности и предметной свободы, которымъ оно руководилось досел. Мы отнюдь не должны смущаться тмъ, что западъ совсмъ не знаетъ русскую народную псню, еле начинаетъ цнить русскую музыку и совсмъ еще не нашелъ доступа къ нашей див ной русской живописи. Не дло русскихъ художниковъ (всхъ искусствъ и всхъ на правленій) заботиться объ успх на международной эстрад и на международномъ рынк — и приспособляться къ ихъ вкусамъ и потребностямъ;

имъ не подобаетъ «учить ся» у запада — ни его упадочному модернизму, ни его эстетической безкрылости, ни его художественной безпредметности и снобизму. У русскаго художества свои завты и традиціи, свой національный творческій актъ: нтъ русскаго искусства безъ горящаго сердца;

нтъ русскаго искусства безъ сердечнаго созерцанія;

нтъ его безъ свободнаго вдохновенія;

нтъ и не будетъ его безъ отвтственнаго, предметнаго и совстнаго слу женія. А если будетъ это все, то будетъ и впредь художественное искусство въ Россіи, со своимъ живымъ и глубокимъ содержаніемъ, формою и ритмомъ.

3. Русская наука — не призвана подражать западной учености ни въ области изслдованія, ни въ области міровоспріятія. Она призвана вырабатывать свое міро воспріятіе, свое изслдовательство. Это совсмъ не значитъ, что для русскаго человка «необязательна» единая общечеловческая логика или что у его науки можетъ быть другая цль, кром предметной истины. Напрасно было бы толковать этотъ призывъ, какъ право русскаго человка на научную недоказательность, безотвтственность, на субъективный произволъ или иное разрушительное безобразіе. Но русскій ученый призванъ вносить въ свое изслдовательство начала сердца, созерцательности, творчес кой свободы и живой отвтственности совсти. Русскій ученый призванъ вдохновенно любить свой предметъ такъ, какъ его любили Ломоносовъ, Пироговъ, Менделевъ, Сергй Соловьевъ, Гедеоновъ, Заблинъ, Лебедевъ, князь Сергй Трубецкой. Русская наука не можетъ и не должна быть мертвымъ ремесломъ, грузомъ свдній, безраз личнымъ матеріаломъ для произвольныхъ комбинацій, технической мастерской, школой безсовстнаго умнія.

Русскій ученый призванъ насыщать свое наблюденіе и свою мысль живымъ со зерцаніемъ, — и въ естествознаніи, и въ высшей математик, и въ исторіи, и въ юрис пруденціи, и въ экономик, и въ филологіии, и въ медицин. Разсудочная наука, не ведущая ничего, кром чувственнаго наблюденія, эксперимента и анализа, есть наука духовно слпая: она не видитъ предмета, а наблюдаетъ одн оболочки его;

прикосно веніе ея убиваетъ живое содержаніе предмета;

она застрваетъ въ частяхъ и кусочкахъ и безсильна подняться къ созерцанію цлаго. Русскій же ученый призванъ созерцать жизнь природнаго организма;

видть математическій предметъ;

зрть въ каждой де тали русской исторіи духъ и судьбу своего народа;

растить и укрплять свою право вую интуицію;

видть цлостный экономическій организмъ своей страны;

созерцать цлостную жизнь изучаемаго имъ языка;

врачебнымъ зрніемъ постигать страданіе своего паціента.

Къ этому должна присоединиться творческая свобода въ изслдованіи. Науч ный методъ не есть мертвая система пріемовъ, схемъ и комбинацій. Всякій настоя щій, творческій изслдователь всегда вырабатываетъ свой, новый методъ. Ибо ме тодъ есть живое, ищущее движеніе къ предмету, творческое приспособленіе къ нему, «изслдованіе», «изобртеніе», вживаніе, вчувствованіе въ предметъ, нердко импро визація, иногда перевоплощеніе. Русскій ученый по всему складу своему призванъ быть не ремесленникомъ и не бухгалтеромъ явленія, а художникомъ в изслдованіи;

отвтственнымъ импровизаторомъ, свободнымъ піонеромъ познанія. Отнюдь не впа дая въ комическую претенціозность или въ дилетантскую развязность самоучекъ, рус скій ученый долженъ встать на свои ноги. Его наука должна стать наукою творческаго созерцанія — не въ отмну логики, а въ наполненіе ея живою предметностью;

не въ попраніе факта и закона, а въ узрніе цлостнаго предмета, скрытаго за ними.

4. Русское право и правовдніе должны оберегать себя отъ западнаго форма лизма, отъ самодовлеющей юридической догматики, отъ правовой безпринципнос ти, отъ релятивизма и сервилизма. Россіи необходимо новое правосознаніе, націо нальное по своимъ корнямъ, христіански-православное по своему духу и творчески содержательное по своей цли. Для того чтобы создать такое правосознаніе, русское сердце должно увидть духовную свободу какъ предметную цль права и государства и убдиться въ томъ, что въ русскомъ человк надо воспитать свободную личность съ достойнымъ характеромъ и предметною волею. Россіи необходимъ новый госу дарственный строй, въ которомъ свобода раскрыла бы ожесточенныя и утомленныя сердца, чтобы сердца по-новому прилпились бы къ родин и по-новому обратились къ національной власти съ уваженіемъ и довріемъ. Это открыло бы намъ путь къ исканію и нахожденію новой справедливости и настоящаго русскаго братства. Но все это можетъ осуществиться только черезъ сердечное и совстное созерцаніе, черезъ правовую свободу и предметное правосознаніе.

Куда бы мы ни взглянули, къ какой бы сторон жизни мы ни обратились, — къ воспитанію или къ школ, къ семь или къ арміи, къ хозяйству или къ нашей много племенности, — мы видимъ всюду одно и то же: Россія можетъ быть обновлена и бу детъ обновлена въ своемъ русскомъ національномъ строеніи именно этимъ духомъ — духомъ сердечнаго созерцанія и предметной свободы. Что такое русское воспитаніе безъ сердца и безъ интуитивнаго воспріятія дтской личности? Какъ возможна въ Рос сіи безсердечная школа, не воспитывающая дтей къ предметной свобод? Возможна ли русская семья безъ любви и совстнаго созерцанія? Куда заведетъ нас новое разсу дочное э к о н о м и ч е с к о е д о к т р и н е р с т в о, по-коммунистически слпое и проти воестественное? Какъ разршимъ мы проблему нашего многонаціональнаго состава, если не сердцемъ и не свободою? А русская армія никогда не забудетъ суворовской традиціи, утверждавшей, что солдатъ есть личность, живой очагъ вры и патріотизма, духовной свободы и безсмертія...

Таковъ основной смыслъ формулированной мною русской идеи. Она не выдума на мною. Ея возрастъ есть возрастъ самой Россіи. А если мы обратимся къ ея религіоз ному источнику, то мы увидимъ, что это есть идея православнаго христіанства. Россія восприняла свое національное заданіе тысячу лтъ тому назадъ — отъ Христіанства:

осуществить свою національную земную культуру, проникнутую христіанскимъ ду хомъ любви и созерцанія, свободы и предметности. Этой иде будетъ врна и гряду щая Россія.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.