WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

ТЕНГИЗ ГУДАВА КОРАБЛЬ МЕЧТЫ притча im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2002 Тенгиз Гудава Родился 28 ноября 1953 года в Тбилиси, где вырос и окончил школу. Учился во 2 Московском медицинском институте.

Дважды был осужден по политическим мотивам. Отсидел в общей сложности 5 лет. В обвинении: самиздат, религиозная литература, участие в Грузинской Хельсинкской группе, создание музыкального ансамбля «Фантом», который проводил концерты на квартирах с целью привлечь внимание к сфере прав человека и др.

Летом 1987 года был освобожден из Пермского политлагеря с условием эмиграции на Запад. Выехал в США. Гражданин США. Работает на Радио Свобода. Живет в Праге.

Притча «Корабль Мечты» написана в 2002 году.

© Тенгиз Гудава, 2002. Публикуется впервые.

© «Im Werden Verlag», 2002 http://www.imwerden.de info@imwerden.de И ходил Енох пред Богом;

и не стало его, потому что Бог взял его.

(Бытие, 5,24) 1 Был некий муж, Ним1, что значит «горец».

Сей начал быть мятущийся пред Богом, мятущийся, про которых сказано:

Кто был он?

В странности жизнь его текла, И эта странность им осознавалась, Она все проявлялась В немощи и неудовлетвореньи, Хоть и была порой светла Суть сотворенья.

Ему явились ангелы Божии и сказали:

«Ним, раб Божий, радуйся! Благословен ты меж мужей, ибо отныне ты хозяин земли, и воплотишь любую мечту, но не создашь никакого смысла. Тебе дан корабль2 мечты, с ним покоришь любой закон, но не смысл».

Содрогнулся Ним и сказал:

«Это сон или хворь? Откуда мне знать, что не Светоносец потешается над рабом Божиим?» Но ответили аннунаки:

«Это от Господина — Бога вашего. Нет доказательства, так нет и знания без веры».

Тогда спросил Ним:

«Зачем Господину моему этот опыт?» Отвечали ангелы:

«Хотим испытать пределы человеческого желания. Где граница вашего «хочу»».

Овладело Нимом смятение. Он сказал:

«Неужто я могу воплотить любую мечту свою? И не преткнуться о земное притяжение? И разве такое возможно на земле?» Они ответили:

«Что невозможно человеку, просто Господу. Он придаст энергии любому превращению материала. При этом не погаснет ни единой звездочки на небе Его. Он Господин, которому не писан закон, Он создатель энергии и вещества и любой их метаморфозы».

Ним сказал:

«Кому я дам отчет? И кто поведет меня в небывалом деле?» Они сказали:

«Будет у тебя Корабль несущий, твой шем славою Создателя. Там ум и разум, и совершенство Маш Ин, и Маш Инна3, твой машинный бог, он исполнитель и исчислитель, и детерминатор, и все для цели, но отчет твой никому, ибо Бог знает и великое и малое одинаково. Не будет вам иного бога, так будешь ходить пред лице Всевышнего».

И исчезли, а Ним был в великом трепете.

Он отошел поодаль дубравы и распластал руки ладонями вниз, чтобы ощутить земную тягу.

И ладонями вверх, осязать тягу небес.

И оторвал ступни от почвы, и взлетел, и вознесся высоко, так что люди казались муравьями, а горы речной галькой. И уверовал в чудо, и преисполнился великим восторгом, и прокричал на все небо: «Я Ним!».

Но хотел, чтобы было скрыто от человеков, ибо причина скрыта от следствия.

Было то время великих городов, и раса атлантов покорила человечество. И было в том мире много сбоя.

Все говорили: «Я сын Божий! Я сын Божий!», но давно забыли, что сие означает, и кусками отгнивал в том мире жизненный интерес: и уже смысл не смыслил, любовь не любила.

А они говорили: Наш бог — мы сами, ибо дети Бога. И поклонялись Деннице, то есть природе, призывая его в деяниях.

Они имели храмы в виде космолета, и вся земля была полна гула4, и дрожала земля, когда они отрывались от почвы и сжигали след огненным хвостом.

Там гордые башни соседствовали с каменными пещерами, полными тлена;

свет с тьмой, ученые стражи с дикарями, которые одевались в шкуры и бродили как звери.

Там было великое разложение, одно в другом: боги, полубоги, люлю5 (люди), зверолюди, машины, прогресс и регресс, аж до обезьяны, до гада, ползающего на брюхе своем, до клетки и вируса. То титаническая империя, где умные машины и глупые мужи.

И был культ плоти, так что изыском было есть человеческое мясо.

Дошло, что плоть вилась и извивалась во сто рук, один глаз, змеи вместо влас, и чудо чудище — се, человек. И Господь страдал.

И пренебрегаем был дух до предела, угнетаема душа, и презираема священная инструкция:

«Не материей единой жив киборг6, но всяким словом Господина».

Посему тот мир, несмотря на гром гордыни, был смертельно нем и глух, отмечен аляповатостью и диссонансом, и Господь страдал, видя поражение.

И было много тоски.

Он посягал быть исполинским, но мал стал мир, как ладонь. И Господь наказал: ничего не оставлю от греха, даже до полного истления.

И восстал Ним ото сна, первым делом сделал бессмертие себе и своим родным, отцу Йереду, и сыну Мафусалу7, который родился, и матери, и братьям, и сестрам, и жене, и ее родителям, и еще родственникам, всего двадцать один человек.

Он сказал:

«Пусть каждый век я подойду к алтарю8 и скажу: достаточно ли, довольно ли мне, насыщен ли жизнью, устал ли жить, и хочу ли отойти в мир иной.

И пусть каждый скажет заветное слово три раза и еще три раза и так семь раз, — и тогда спадет экран бессмертия с него. Он станет смертным».

Установил Ним, что все рожденные от него и его ближнего, по усмотрению, будут бессмертными. И сказал: хеам! И отлетел Ним к кораблю, и долго исследовал его: вот, забава душе, и был он на втором небе, а чрез первое небо пролетал, как спеленатый в земное одеяло — вот, велика Твоя сила, Господи!

И многое сразу налегло на него. Но Ним брал, зная цену.

Был на корабле головной Маш Ин, Голова, который назывался Сам10, ибо сказал: «Сам — суть моя»;

и отныне говорил с ним, как с ангелами.

Он спросил Голову:

«Если совершу грех, ты возвестишь мне!», и должно так, ибо он сказал.

Еще сказал:

«Будешь не как хладный кристалл мудрости, но ревнивый огнь, сжигающий все застывшее — охраняй, охраняй господина своего!» И так должно было, ибо он сказал, и вот он как бы бог пред машинным богом, велика Твоя сила, Господи!

Сказал несколько раз:

«Говори! Да предвосхитит твой резон всякую порчу мне, и делу моему, и родным моим, кого люблю, люблю как себя и люблю больше себя. Пусть всем будет радость здоровья и полного дыхания».

Так должно было, ибо он сказал.

«Да пусть буду я, и кровь моя, и всех кого люблю, люблю как себя и люблю больше себя, пусть станут как атланты, величавые и полные красоты».

Так должно было, ибо он сказал.

«Да пусть будет слух как у летучей мыши, глаз как у орла и мышца ягуара. Да слышу запах как волк, и убыстряю реакцию во сто крат, и буду как вечный маг везде, во всем. Задумал и свершил, одно действо».

И сказал Сам:

«Так и будет, Господин», а он сказал:

«Не называй меня так. А просто Ним, ибо Господин у нас один, а я простой человек».

А он веселился, словно малое дитя, и кувыркался на небе, и несся повсюду, не переставая восхищаться своей доле.

Он любил спать на облаках, спеленатый в земное одеяло, в безмятежности и сиянии.

И в беспредельной черноте Божьего космоса любовался на алмазный мир Его гармонии.

И играл волшебника, ибо мир стал живой сказкой.

И думал: «Неужели я мог жить раньше? И неужели то была жизнь?» Задумал Ним делать постепенно, чтобы насладиться каждым шагом своего восхождения.

И прежде, нежели начать, взошел на корабль и долго разговаривал с Самом, исчисляя каждый шаг.

Тогда посоветовал Сам, который Глава машин на корабле, все разыграть в модели;

а было искусство у той цивилизации, чтобы лицедейство делать призраками, так что не отличить было явь от вида.

Те брали такой кристалл, который проектировал любой рисунок и был образ, неотличимый от живого. И разыгрывали драму любую, какую изощрил им рассудок, на то воля Божья, ибо Господь творит по образу Своему.

Спросил Сам:

«Ним, вот я создам твой мир на ладони, ты его свершишь в полноте дыхания твоего, и разумения твоего, и надежды, и веры, и любви, и будешь как бог для химеры.

И так испытаешь судьбу свою».

Ним ответил:

«Да будет так», и было, ибо он сказал.

И сказал себе Ним: «Буду скромен, начну с малого, дабы мне познать вкус каждого приобретения, и чтобы ничего не прошло мимо души в этом чуде».

Он возжелал иметь много богатства, и вот, во дворе дома его уже целая гора драгоценного кристалла, больше чем у всех царей земли.

Он брал кристалл в руки и восхищался, что в нем больше памяти, нежели во всех мирских умах. Так устроил Творец: отныне машина знала больше, камень вмещал, и металл диктовал свою волю, то империя синтетическая11. Но не рождало смысла.

И он привел много живой плоти, и познал ее. И не осталось изощрения, которое он не испытал от плоти. Но быстро устал. И дочерей человеческих познал, как сделали Стражи, падшие, свершившие инцест12, уподобился тем, кто пал из ангалов в ангилы и ангулы13. А он погрузился в растление, как в горячий источник, и пела вся плоть, до единой клетки, — едино пела плоть.

Так он согрешал в мыслях. И объял круг познаний, что дает скорбь: плоть есть жертва и жалость.

И еще понял: материя бесконечно исчезает, ибо проклята.

И очень восхищался Ним, но и исчерпал колодезь наслаждений и понял, что это вечное повторение и метание от страха смерти.

И познал Ним, что только идея оживляет плоть, (что есть) грязь. Только дух делает зазывным то, что есть мясо и кровь, гниль и слизь, — срам и жалость пред очами Творца. Мечта окрыляет, и тешит14, и вот симпатия тел, что сотворяет мир. И есть она Утешитель плоти, как души. И нет греха в биении жизни.

Удивился он, что так скоро расщепился ему облик мира: и стало незыблемо — твердь небесная и твердь земная;

и он смотрел на утехи плоти словно со стороны, как отец на игру детей;

словно сверху, с расстояния (корабля) Или. И обуяла его несметная жалость ко всякому дыханию.

И сокрыл все и вся от земли, ибо следствие не говорит причине. А Ним хотел насладиться малым.

И когда он ушел в мир иной, просто остановилось его время на Земле. Вот Ним, а его нет. И никто не замечал ухода. Так он испытывал много в судьбе, но не всю судьбу.

Сказал он Саму:

«Главное для меня ясность: сделай, чтобы ничто не заслонило от взора сути. Ни чары, ни воздействие, ни вино, ни плазма, ни дым и ни чужая кровь. Ясность — взгляд неба».

Сказал Сам:

«Знай место, Ним, и тогда шаг будет осмыслен, крупица весома, радость бесконечна, как сама жизнь. Хочешь ли дать себе завет, как Создатель дал человеку Священную Инструкцию?» Задумался Ним, и говорил мысли вслух, ибо все читала машина совершенства.

«Что сие значит, завет?» — спросил Ним — «Разве я себе могу стать преткновением?» И когда машина молчала, он требовал:

«Нет, ты ответь! Ты ответь!» Тогда отвечал Сам:

«Завет — это запрет, это закон, это выбор, это воля. Так создан киборг: двоичен род его мысли — да или нет. Третьего не дано на развилке».

Не понимал Ним таинственных речей Головы, страдал, ибо стал бояться греха.

«Ответствуй, чтобы я понял. Что сие значит: двоичен род мысли? Не могу ли изменить закон, как завещано ангелами?» И сказал вдруг Сам:

«Нет. Сам Бог не может отречь свое слово, ибо Слово Есть Бог» «Значит ли это, что Бог раб своего слова, но не хозяин?» — закричал Ним, он был вне себя, и стал бояться слов.

Голова ответствовала:

«Нет. Бог — хозяин Слова своего, ибо так хочет. Воля Его в начале всего, даже Слова. В начале был Смысл, и Смысл был у Бога, и Смысл был Бог», и потому как Ним продолжал метаться и рыскал по кораблю в смятении, молвила Голова:

«Ним, не дерзай выше того, что дано тебе Господом: он дал тебе мир сей. Ты наказал мне охранять тебя — берегись безумия и болезни души! Зачем тебе мир, если повредишь душу свою? Не может понять робот запаха сена, так и ты не познаешь смысла».

Упал Ним пред экраном и молвил:

«Теперь я понимаю сколь опасно призвание мое, ибо могу стать сатаной15 Богу. Но дам себе завет никогда не бороться с Ним. Никогда не посягать на святое Его. Пусть никогда я не отреку и не изменю слов приказа: никогда Ним не возомнит себя Богом, не спутает свою стезю с Его, и не станет наперекор Его воле».

Тогда сказала Глава:

«Будет так, Ним. Ты сделал выбор, иди дальше».

Еще сказал Ним:

«И второй запрет себе я возвожу: да не погибнет от меня ни единая душа во вселенной, ни прямо, ни косвенно да не принесу человеку смерти».

Сказала Глава:

«Будет так, Ним. Ты сделал выбор, иди дальше».

Сказал Ним:

«И третий запрет: не брать от мира больше, нежели то не в нещаду моей душе. Больше запретов не будет, ибо я Хозяин Земли».

Еще он спросил:

«Так как отличу грех от истины?» И был ответ:

«Искреннее истинно».

И он спустился на Землю озабоченным, ибо иначе смотрел на нее.

Назначил Ним достойно преподать земному нечестию.

Он вошел в собрание и стал учить и вещать, что есть зло и извращение пути, как он разумел.

И говорил:

«Человек не пластиковый робот, но дух Божий».

И призвал надсмотрщиков и работоначальников и управленцев, и дерзко им указал на нечестие и зло их. И учил, и проповедовал, что нельзя поедать плоть родного, и брать детей своих в утеху, ибо это мерзость пред очами Господа. И также нельзя не верить, а блуждать во тьме наук, не ведающих цели.

Он вещал:

«Порождения змиевы! Как смеете вы попирать дух? Вы, камень немой, камень преткновения, который выбросил Строитель. Как вы смеете попирать дух?» И входил в храмы и разбивал в них кристаллы памяти, говоря:

«Блуд ума вашего не лучше блуда плоти. Куда летит храм, если нет на нем креста пересечения? Отец Небесный нарек его Эдемом, а вы превратили в адом16, где тьма внешняя и слезы и скрежет металла!» И прогонял Ним ученых из храма;

сплел из шнура кнут, и бил, говоря:

«Куда вы летите, если по уши в земле?».

Он также воскурял ладан и мирр и останавливал смешение крови, так что падшие бежали.

И пытались его схватить, но не могли. И стража повсюду его искала, но он сплел узлом след.

А Ним видел на экране их злобу и потешался. Вот они стучали рогами и раздували ноздри:

«Кто сей Ним? Разве он не сын Йереда, лесоруба? Какой силой он дерзит творить сии чудеса?» До сего, низко было мнение о Ниме, так как он думал иначе, и, по их разумению, слабо понимал хитрость мироустроения. Потому думали, он вне себя.

Был Ним родом с востока, там гористая местность, и недавно прибыл, так что числили его чужим и странником.

А Ним сотворял великие пиры, и приглашал стражей башен, и атлантов, и знатных певцов, и танцоров, и лицедеев, и гладиаторов, и кедешим и кедешот. И были на тех пирах зависть до небес и онемение от небывалых оргий. И народ подавлялся.

Даже те, кто был ему друг, отвращались насовсем.

А Ниму было любо: вот, мир впервой был судим, судом малым. А он вел запись сему суду, и свидетельствовал против злодеяний мирских.

Он устраивал водные праздники, и огненные, когда все небо было в знамениях. И похвалялся машинами и шемами, которых не было у клана сынов. И все отвращало народ, который не в силах был вместить. Посему, перегорало всякое чувство к нему, как в пекле.

И стали его называть «слабым» и «больным». А некоторые дразнили Ла ла17, что значит «не от мира сего». И распустили молву, что Ним — это призрак, и давно умер, и даже часть его родственников из бессмертных свидетельствовало это.

Поразился Ним их коварству и хотел лишить бессмертия, но система18 отказала, и Сам отозвался, что нарушает завет второй: не лишать никого жизни. И это было впервые.

Разъярился Ним, и сказал:

«Я дал, я же не могу взять? Не жизни лишаю, но бессмертия».

Ответила Глава:

«Это одно и то же».

И отошел Ним в замешательстве;

и издал, что никому не дано более прав наследования, кроме сына его, малого, Мафусала. Никто не мог целить и гнать смерть, только сын его. А также разделил свою благодать меж двадцати одного неравно, и сказал:

«Нет в крови правды. Отныне — по духу».

А всех, кто восстал против него наказал — кого болями, кого лишениями, кого увечьями, а кого метаморфозой плоти. И увидели это в народе, и еще больше затаились, превратившись в камень, полный тайны. А Ним раскаялся и отпустил, но народ еще больше очерствел и замкнулся.

И стал Ним домогаться реакции среды, и стал ревнив как маньяк. Но не одолел сопротивления земной среды.

6.

Искал он собраний, чтобы изложить себя, и даже нарочно находил.

И говорил:

«Лукавые твари! — говорил он среде — вы других называете варварами, а сами отвергнуты Создателем, ибо он сомнет вашу гордость, как гончар сминает ретивую глину. Вы дерзаете прорвать небо, а вросли в гумус как сорняк, который трудно вырвать. Порождения змиевы, вы верите в то, что знаете;

знаете то, что видите;

а видите один тлен и исчезновении материи.

И делаете одно зло и бессмыслие».

Но немы и глухи были. И ни единого слова не разумели, словно он говорил на ином языке. А он удивлялся их отчуждению.

«Лукавые твари! — говорил он людям — Где предел вашему чванству? В собраниях шепчетесь о грязном, сынов и дочерей своих развращая безумием славы тленной и изныванием плоти бренной. Вы распинаете плоть на колесе удовольствия своего, что есть погружение в расплав — кровь19 — вы причащаетесь плотью родного и близкого, а дальнего потешаете в кровавом интересе. Спросите: есть ли у вас душа? Где она? Как кричит от холода, голода и жажды? Как просит пощады? Но вы, безумные, утучняете выи свои и потрафляете печени своей, а не душе, нет, не душе!» Но немы и глухи были. И ни единого слова не разумели, словно он говорил на ином языке. А он удивлялся их отчуждению.

«Лукавый мир! Ты приготовлен для гибели! — говорил он окружению — Вы как краска, раздавленная под ногами. Придет Художник и велит роботу вычистить, и тот соскребет вас с пола и вышвырнет вон.

Вы как струны лютни порванные, сплетшиеся в клубок, который не развязать, и вот Музыкант велит роботу вырвать вас с колков и вышвырнуть вон.

Вы как камень, который треснул по диагонали, и вот Скульптор велит роботу раздробить вас в щебенку и вышвырнуть вон.

Вы отвергли жизнь, и стали под стирание и истребление аж до полного истления. От могучей Атлантиды не останется ничего: ни могилы, ни памятника. Ни кости вашей, ни единого слова, ни единого упоминания. Покайтесь и отойдите от греха, исправьте ошибку — Господь милостив, Он подарит корабль спасения!» Но немы и глухи были. И ни единого слова не разумели, словно он говорил на ином языке. А он воистину удивлялся глубине отчуждения их, и оттого входил в небывалый раж. И говорил им:

«Лукавые твари! Вы похваляетесь родством с ангелами, и говорите: «Ремесленник20 нас создал, а не Господь!» Но отвергаете и первого и второго, а впускаете в душу сатану Их.

Говорите: наука21 — наше единение, и опыт22 — поклонение;

но не разумеете, что создаете разлад и страх. Так, поклонение — это работа23, а вы работаете над плотью, для плоти и во имя плоти, материи, которая всего лишь материал у Господа, но не само творение.

Ваш ум — сырье24, он там же, где душа ваша — зарыт в грязь. И нет в вас таланта понимания25 истины.

Вы ходите в храм науки и открываете все новые тайны материи, но не духа!

Вы создаете все новые машины, но не человека!

Все познаете все новые законы, но не смысл! И множите талталовы муки26, но не роды!

И суету свою, шум и мельтешение пред очами Господа, похоть помыслов и чванливую игру, вы называете вершиной человеческого развития?! И самонадеянно убеждены, что простится? Да продолжится? Да пребудет?

Истинно говорю вам: истребится!

Усмирите же похоть и покайтесь, люди!

Не говорите кощунственно: «Он (Бог) никогда не воспроизведет меня в том виде, в котором произвел меня первоначально».

Воспроизведет любое Себе в совершенстве высшем, неземном, даже до кончиков пальцев.

Но так же совершенно истребит противное Ему, поскольку Бытие — только Бога».

Так говорил Ним, но немы и глухи были. И ни единого слова не разумели, словно он говорил на ином языке. А он удивлялся их отчуждению.

«Лукавые твари! Восхищаетесь культурой, и вместе с тем, ходите в цирк, где пытают животных и людей, где львы и тигры разрывают человеческую плоть, а вы там отдыхаете, и наслаждаетесь страданиями и смертями.

И возносите культ убийства, говоря: «Такова природа человека! это у человека в крови! Это естественно для человека!».

Но говорю: не естественно!

Вы много рассуждаете о государственном устройстве, а забыли понятие семьи и очага.

Посему ваше государство стоит не на семье, а на земле. И вот нет боле отца, что он угроза чаду своему;

и жены не рожают боле естественным путем. А муж, как прорва, — только себе, и даже у дикарей нет такого, чтобы муж охотился (только) для нутра своего и спаривался на лугу как бык.

И горе, горе детству!

Где вы видели семью без главы, жену без мужа и сына без отца? Какой патриарх учредил вам право безотцовщины, что есть безбожие? В каких скрижалях вы нашли закон равенства пола и потолка, ге и ги27, Ашь и Дишь28? (Правители) говорят: «Нет уже места на земле и лучше человеку не рожать вовсе, пока не заселим второе небо и третье небо, и далее», так что поощрили клона жить с клоном, а совокупляться с болотной слизью, и сливаться с пустотой бесплодности. И подменили радость тела болезнью его, употребляя драгоценную амфору как горшок для нечистот. В бездарности своей вы дар жизни обратили в тар29 и высохли в коррупции как кора. Одно обличие ваших утех вопиет о грехе более всех обличений;

и это уродство вы называете успехом? Этот гнилой, червивый плод вы почитаете запретной усладой? Разве Хозяин сада печется о плоде упавшем и запрещает есть с земли?

Так ешьте вместе с червями!

Вы говорите о гуманности, а поощряете пытки, и засыпаете под стоны пытаемых, и заменили искусство показом пыток и убиения, и создали индустрию развлечений, и даже рады, что (вы) — оборотни30.

Вы лицемерно издаете законы против регрессии, и вещаете об опасности, и говорите о запрете соблазнов (регресса), и о создании резервации для впавших в регресс, а дома тайно смотрите виртуальные лицедейства о нем, грязь творения, и вожделеете расплавиться в нем, превратившись в зверя, и клубок клеток, и слизь, как полны уже ваши земли таких живых болот31. И тайно бегаете ночью в (регрессивных) районах, и распинаете плоть, и совокупляетесь с падшей плотью.

Вы лицемерно закатываете глаза при упоминании о смерти, а сами тянетесь к умирающему, чтобы вдохнуть его последний he (выдох), и пьянеете от него, и бежите с глаз, чтобы не видели, что происходит с вашей наружностью.

А становитесь ужасом ужасов32.

И вот, у каждого облик меняется в зависимости от похоти его.

Но все равно оправдываетесь: «Такова природа человека!».

Но говорю вам: не такова природа человека!» Так говорил Ним, но немы и глухи были. И ни единого слова не разумели, словно он говорил на ином языке. А он воистину удивлялся глубине отчуждения их, и оттого входил в небывалый раж.

И говорил им:

«Лукавые твари! Вы заседаете в небесных башнях, и расхаживаете на собраниях по мраморным залам, и держите высокопарные речи в советах, превознося человечество, а не говорите о зверстве, в которое человечество впадает.

Вы накидываете на плечи фиолетовые мантии33 исчислителей, и синии мантии знающих превращение вещества, и зеленые мантии, знающих движение вещества, и желтые мантии знающих живую ткань, и бурую — ученых земель, и пурпутные мантии знающих душевный мир, и черную мантию знающих звезды, и белую мантию знающих изъяснение и искусство, и цветные мантии магов, и колпаки заклинателей, но раздираете их с наступлением темноты, чтобы тенью ускользнуть в тень и похоть распада.

И вводите в кровь кровь, полагая, что достигли нирваны34, но обретаете ад, и нинвану, и достигаете уродства самопоедания, ибо ваш мозг — плоть всепожирающая, и становится зверем.

И вы оправдываетесь в душе: «Такова природа человека!».

Но говорю вам: не такова природа человека!

Вы наслаждаетесь изощренными блюдами и выспреваете ангельский вкус, а не затыкаете носов от вони гниющей плоти, что повсюду;

не замечаете обглоданных костей человеческих у фундамента башен;

не слышите, как пытают плоть в окрестности их, и питают кровью землю у них. И вот, уже земля вопиет от крови жертв!

Вы говорите о развитии цивилизации, но не замечаете тотального регресса;

и вот, уже районы городов ваших, целые города и земли превращены во владение диких, где одно — распад плоти до хаоса, похоть и зло.

И кто устоит перед зовом распада? Как угнетенный дух устоит перед вожделением распада, и наслаждением убийства? Вы говорите: «наш разум устоит». Но разум вожделеет простоты.

Вы надеваете днем маску ангельскую, и говорите о возвышенном и тонком;

а тайно пьете запретную кровь, что есть расплав хаоса, и превращаетесь ночью в монстров. И ваша плоть изменяется согласно похоти распада, и вот, вы превращаетесь в ягуаров, в волков, в гиен, в ужас ужасов, и гонитесь за плотью как тень, и рыщете вместе с регрессивными, и воете по звериному, и разрываете любую плоть, разминаете ее, вываливаетесь в ней, пожираете ее, в оргии смерти. А утром обретаете облик ангела, и утешаете себя, и оправдываетесь: «Такова природа человека!».

Но говорю вам: не такова природа человека!» Так говорил Ним, но немы и глухи были. И ни единого слова не разумели, словно он говорил на ином языке. А он воистину удивлялся глубине отчуждения их, и оттого входил в небывалый раж.

И говорил им:

«Лукавые твари! Вы говорите о сиянии грядущего, а растлеваете детей ваших с колыбели, давая вместо молока кровь. И учите, что такова природа человека — пить кровь и есть мясо другого, но это не так.

И водите детей в цирк, где изощренно пытают плоть живую, чтобы научить детей жить, но учите их умереть.

И хотите, чтобы они были оборотни, говоря: «Так надо жить!», и сами готовы облучать их, чтобы изменить плоть, думая, (что) вы боги.

Но вы всего лишь чудовища, ошибка Божья.

Не будете иметь на земле ни мира, ни прощение грехов: ибо не можете радоваться своим детям».

Так говорил Ним, и много еще он говорил, и обличал, и свидетельствовал против них, но была пустота и усталость смертная.

Сказал надсмотрщик Нубанда:

«Как же ты отвергаешь дневной свет, в котором ходишь? Ведь свет — это знание, и наука — единственный прогресс на земле. Разве можно не поклоняться Деннице и призывать тьму суеверия в наш век? И потом: какой же человек дух, если он плоть и синтез плоти?» И смеялись, оскорбляя Дух.

И говорили:

«Что есть вера? Откуда вера? Какой от нее прок?» И еще смеялись открыто, говоря про него:

«Он не умеет как жить, ежели бредит».

Все видел то Ним на экране: лавиной вдруг обрушилось на него отвержение, и слышал отовсюду «ла ла», «ла ла» и несмышление полное, и длинной пикой прокололо сердце отвержение его средой его.

Пресытился Ним суетой мирской, и понял что никому не нужен.

Тогда Ним решил бросить народ, и сокрыл себя. Он усомнился в себе, и стал путешествовать, познавая новые земли и новые города.

Но везде — одно и то же: высь и низ, и не понимал, как раньше было едино.

Он исследовал морское дно и видел красоты его, и покой, и свечение во мгле, и безмолвие зарождения. И спал на дне в покое в колыханье струй.

Он исходил все горы и отроги и ущелья и пещеры, где камни растут друг другу навстречу, и в темных водах чудо. Но везде одна хищность, и нет плоти, которая бы не поедала другой плоти, и себя, и саму землю под собой, и небо над.

Он ходил в синих лесах, и видел дивные водопады и великие реки и моря и могучие льды и волны выше гор и ландшафты красот, залитые пурпуром Божьего любования, и синью Его неги, и изумрудом ласки, и золотом добра, и белизною святости.

И та пропасть между твердью небесной и твердью земной росла и угрожала в нем самим началам.

Ним был смущен миром. И пресытился.

И впервые задумался о том, чего хочет душа его.

И спросил душу. Но она молчала, как все.

6.

Ним просыпался с мыслью «Я на корабле», и так было долго.

Он испытывал наполнение чувств и удалился на корабль, и жил там.

Насадил Ним сад, где отдыхал, и нарек ему имя Неа35. И насадил всяких плодовых деревьев, но плодов сочных, приятных на вид и вкус, и не ядовитых, как на земле.

И траву насадил бархатистую, и озеро рукодельное, и пустил рыб, не хищных как на земле, что поедают и камень и металл, а рыб, что питались тиной, мошкой и всяким безобидным. И рыба зажила и стала метать икру и была покойна и многоцветна и красотой избыточна.

И пустил Ним тут корову, Имма, ласковую и молокообильную, а не бодучую, как на земле, и не поедающую плоть чужую. Корова паслась на лугу и ела траву, и давала парного молока аж много, и было (молоко) бело и полезно, как лекарство, и делалось из него много яств, которые были забыты на земле: сбивалось масло, и сыр, и сметана, и прочее — приятное на вид и вкус.

И пустил Ним собаку, Урсага, преданную и мирную, а не обгладывающую трупы и не лакающую кровь, и не изрыгающую в бесиве ядовитую слюню, как на земле;

собаку ласковую, что лизала его языком своим, и виляла хвостом, когда он приходил, и визжала от радости, и спала рядом, и создавала покой, умиление и уют.

И пустил Ним кошку, Суа, ласковую и нежную, а не прыгающую из засады на добычу и не вгрызающуюся в горло, чтобы пить кровь, как на земле;

кошку ласковую, что ждала его, и ластилась к нему, и любила нежиться на солнце, и создавала покой, умиление и уют.

И пустил еще птиц, не выклевывающих глаза и камнем ниспадающих на голову, как на земле, а птиц певчих и мирных, что пеньем свои и чириканьем создавали покой, умиление и уют.

И пчел пустил, не ядовитых и поедающих любую плоть, как на земле, а сбивающихся в семьи и дающих пахучий мед, который был сладок и полезен, как лекарство, золотой мед, сладкий очень. И не жалила та пчела, а если жалила, то погибала, но питалась нектаром цветочным.

И многой еще твари пустил, мирной и красивой, не хищной как на земле, а доброй: льва, и тигра, и агнцев, и баранов, и домашней птицы, коей давно не стало на земле, ибо не было уже домашних животных, всякая плоть извратилась и поедала друг друга. И мирно паслись рядом те, кто на земле поедал друг друга. И был покой, умиление и уют.

И приходил сюда Ним, и отдыхал душою и телом.

Он возлежал на бархатистой траве, и вдыхал аромат прелых плодов, что цветными фонариками светились на траве.

Он гладил Урсагу и Суа, любовался на играющих на лугу зверей, слушал пение птиц и шелест родника, и думал так:

«Дивно, Господи! Тут все искусственно, но тут совершенно от земли естество. Тут отдыхает душа моя, и тоска какая, что иначе в земле, где плоть извратила стезю».

И создал Ним киборга и нарек его Сиг, что значит «друг», чтобы следил за хозяйством.

И создал еще киборга, который следил бы за Сигом, женщину его, и нарек ей имя Мала. Она должна была стряпать, заготавливать снедь по рецептам предков, убирать, и вести хозяйство. И создавать образ покоя, умиления и уюта.

И создал Малу небывалой красоты, напрягая мечту свою и превосходя себя, он создал воплощение совершенства женского, восхищение свое, и воскликнул: «Как хорошо!», и выскочил в открытый космос и кричал там, в исступлении: «Хорошо, Господи!», что включилось предохранение и возвратило в корабль.

Он вложил в нее слишком, даже слишком. Поразился созданию, ибо шедевр больше творца.

И была совершением ласки, зазывности неистребимой, воплощением мечты и мольбы стрелистной, впившейся в сердце его;

и был это соблазн великий.

Там источил он горячий источник, в котором возлежал, и Мала прислуживала, и ублажала, и впал в инцест, что есть низведение высшего в низшее, несообразность логоса — невозможность от слова.

И был то грех;

Ним сильно каялся и заповедал опять:

«Да не вовлечет плоть и дух мой, чтобы не уподобиться падшим! Господи, запрети мне любодейство с малыми моими!», и вот, Мала плакала, когда он приступал к ней с греховным, и причитала, и увещевала:

«Ним, я дочь твоя, а не жена!», и он плакал горько, ибо возлюбил свое творение, и не мог побороть в себе.

Стал избегать Ним даже рая своего, корабельного.

И боялся безумия, поскольку Сам говорил ему такое.

И предупреждал:

«Повреждение души! Повреждение души!» Тогда Ним молвил:

«Я сам сотворил себе горе. В творчестве соблазн, а в познании скорбь. Но где преклонить голову хозяину земли?» И падал в проскинезе пред экранами:

«Как я могу обличать порок, коли сам грешен?» 7.

Он из тех, о ком еще сказано в древнем уложении:

Душа кричала:

Мир, прижмись ко мне, прильни!

Как женщина, как страсть безумия безумней, Но тело было мумией, Но мир то этот был нездешний, И шелестели безалаберные дни Ручьями вешними.

И он первый из человеков стал слагать стихию по линиям земли, ловя стучание Духа в себе, и возвел язык свой в пенье.

Но отвергла его середа, и стал одинок и заострен на мечтании своем.

И поставил сцену, и шла в городах.

Упрекал герой мир сей, говоря:

«Озабочен ты лишь как унизить воспевающего тебя».

Сказал мир:

«Мне надоели жалобы на дождь, когда крыша худа. Мир лишь среда и климат, я только судия в состязании твоем с твоею жизнью» Сказал герой:

«Ты судия в игре, правила которой сам придумал. Это состязание по правилам, навязанным тобой, мир жир! Согласно сим правилам добро штрафуется веригами, а зло поощряется форой. Сия арена есть болото, и я не хочу состязаться в болоте, мир жир! Твои правила и есть твой облик, и ими, этими правилами обмана, ты хочешь уязвить меня».

Сказал мир:

«Тогда играй по своим правилам и ищи свою арену. Есть ли иная арена у твари земной, кроме земли? Игра есть жизнь, и жизнь — игра» Сказал герой:

«Я вижу одно: тенденцию. Когда я говорю — Мир озабочен унизить меня — я отражаю научный факт. Это экспериментальный факт, как гравитация, — моя суть и твоя суть — несовместимы. Мы антагонисты, мой мир, я тебя ненавижу. А ты ненавидишь меня».

Сказал мир:

«Если нравится приписывать природе человеческие качества, — твоя воля. Это такая же наука, как гадание по дуновению ветра… твои поражения — это поражение атлета в честной борьбе. Ты проигрываешь, потому что слабее соперника. Но не можешь это признать, потому что гордыня не позволяет. Считал себя победителем, а не прошел первый отбор!» Сказал герой:

«Я не собирался участвовать в состязании по убийству и в конкурсе по съеданию ближнего.

И в твоей мировой игре в ангелов, будучи бесами, я не игрок! Это смертельно скучно. Ты хочешь заставить меня играть по твоим правилам. Ты, возможно, даже дашь мне титул победителя — только бы я плясал под твою дудку. А мне это смертельно скучно. В твоих наградах одна скорбь».

Сказал мир:

Бог с ней — атлетической символикой. Но, согласись, конкуренция или соревнование — везде и во всем. Женщина выбирает мужчину — соревнование, еще какое! Господина выбирают, совет выбирают из многих. Ты сам выбираешь тему для стихосложения: одно берешь, другое — отклоняешь. Есть ведь выбор, — а он жесток. И право выбора — Божий дар, начаток нашей воли, свободы. Ты против Бога?

Сказал герой:

Бог сказал: ненавидьте мир сей, ибо проклят!

Сказал мир:

«Ненавидьте мир» из той же серии, что надо «вырвать глаз», если он тебя соблазняет — сфера религиозного максимализма, фанатизма. Тогда становись монахом — вот они ненавидят, т.е. не играют по мировым правилам. Иди, как монахи, — зарой себя по грудь в землю!

Сказал герой:

Тут ты прав, мир! В моей позиции есть двойственность, ибо зачем мне предъявлять претензии тебе? Жаловаться тебе на тебя? Ты прав, не хочешь жить — уходи. Но мне надо разобраться куда.

Сказал мир:

Давай разбираться. Я буду говорить простые вещи, они как законы природы — всегда одни.

Лень. Варварство, это когда это когда плохо ориентируешься в расценках.

Необразованность, невежество, иногда вопиющее, но всегда размешанное в блюде, как соль. Самомнение, что граничит с глупостью… Непонимание главного: вещь ценна ровно настолько, насколько ее оценивает мир, а не сам. Ты ценен в этом мире ровно настолько, насколько тебя оценивает мир. Уловил?

Сказал герой:

Крайняя дешевизна… И эту роботную, рабскую логику ты хочешь мне навязать? Убедить, что самые ценные люди сегодня — те, чьих имен никто не вспомнит завтра? С чего ты, мир, взял, что есть только твоя горизонталь, в которой двое не могут разминуться, и нет вертикали — Истины? Ты говоришь мне страшные банальности: лень. Варварство!?… что это? Вопрос в том и состоит: есть в этом мире вертикаль истина, или он — сплошная гладь тараканьих бегов? Вертикаль правда, вертикаль справедливость, воздаяние? Любовь?

Добро? Есть это в тебе, мир? Есть — отвечай!

Сказал мир:

Я не знаю… Должно быть, во мне есть все.

Сказал герой:

Ровно в той мере, в какой мы предполагаем это в тебе, мы живем. Если знать, что нет, — ты, прав, надо закапывать младенцев. Не хватит горючего жить. Вот мой адамов вопрос: есть или не есть?

Сказал мир:

Тупиковый вопрос. Это как в темнице арестант все время будет думать о цветах на поляне… Ну, есть эта вертикаль, да, в итоге, где то и как то вознаграждается добро, карается зло и т.

д. И что? Легче сидеть в яме? Уменьшили срок наказания? Пайка стала слаще? Сам же был арестантом, знаешь: чтобы выжить в тюрьме, надо стать тюремным, забыть все вольное.

Жить тут и сейчас, этими понятиями.

Сказал герой:

Э, нет, господин. Я не хочу ровнять жизнь выживанию и свет воли темнице гнусной! В том то и суть: я знаю тюрьму — и не хочу ее в жизни. Не хочу ее правил! Не хочу стать тюремным в роскоши жизни, в лучах божьего дара жизни! В том то и суть! Жизнь — это концентрат интереса, буйство воли, избыток красоты! Никакой тюремности! Никаких приспособлений, крысиных рефлексов! Я верю своим же песням:

Анафема всем твоих проявлений видам, Анафема всему, что твой дает улов.

Тебя, тюремность, всей душою ненавидеть — Моя любовь!

Сказал мир:

Не обижу рыцаря, если не оценю пафоса? Скажешь: опять мир меня не понимает… Ну, не нравятся мне твои вирши! Крикливые и кичливые… слишком прямолинейные. Грубые… Сказал герой:

Господи, да разве я хочу, чтобы меня понимали? Мне нужно, чтобы свиньи ели мое мясо и говорили «Хрю»? Мне безразлично: нравится мое миру или нет, ибо и я оставляю за собой право воздать ему той же мерой. Я начал разговор с того, что ты хочешь меня положить на лопатки, но еще не вечер! Ты хочешь убедить меня в моей безуспешности только потому, что у нас с тобой, мир, разные вкусы. Почему же ты отвечаешь за всех? Почему не даешь поэзии шанса? Почему не проведешь опроса, голосования? И пусть люди скажут — хорошо это или плохо? Почему ты мнишь себя Судьбой, ты, дешевая блудница сиюминутности?

Сказал мир:

Ты вожделеешь этой блудницы и день и ночь. Мышца слаба, купить меня на ночь? Только и умеешь — онанировать да фантазировать! Да, еще корчить обиженного, не признанного гения и «ненавидеть» мир, запивая горе вином. Слабый!

Сказал герой:

Чушь какая то… Все в мире относительно, и будут последние первыми, а первые последними.

Я это к тому, что и в жизни никто не знает своего порядкового номера. Моя «обида» от дерзости видеть жизнь роскошью, а не убожеством. Я только на уровне небесного спроса «обижен», на земле я довольный Лим36, и грех жаловаться.

Сказал мир:

Вот это слова не мальчика, но мужа. Так знай: хочешь быть счастливым — будь им. Хочешь достичь чего то в жизни, в этой земной юдоли — играй по правилам жизни, ведь ты у нее просишь, от нее хочешь. Второй путь — в монахи. Понял?

Сказал герой:

Хорошо. Что значит — твои правила? Объясни, дружок.

Сказал мир:

Главное — нет реальности кроме реальности.

Сказал герой:

Эта атлантическая мудрость будет посрамлена младенцем. Нет ли чудовищного насилия над реальностью: знать что она и где она. Как страшно, не уметь страдать!

Сказал мир:

Я, кажется, догадался! Ты наслаждаешься своей гонимостью! Тебе сладко быть отвергнутым — сладость дна, понимаю. Когда уже некуда падать. Ты как горец любишь страдать. Прямо по вашему плачу: надо полюбить свои страдания! А я, значит, мальчик для биться?

Сказал герой:

Я, как исследователь, хочу найти закон, уловить тенденцию наших с тобой взаимоотношений. И истина тут мне дороже дружбы с тобой, с собой. Говоришь, вещь ценна в той мере, в какой ее оценил мир. Допустим. Но разве в производстве вещи, в ее создании, нет твоего участия. Одному ветер в паруса, а другому коралловые рифы на пути. Один едет по рельсам предопределенности, другой прорубает мачете дорогу в джунглях, кусаемый в задницу всякими крокодилами. Это что?

Сказал мир:

Это ничего. Это судьба. Это твой Бог. Один высокий, другой низкий. Я тут не при чем. Как важно не впадать в крайности! Ты всегда ненавидел эту формулировку, и всегда ценил в себе чувство крайности. Этим бросал миру вызов, т.к. край — это край, на нем живут маргиналы.

Сказал герой:

Адам был маргиналом37. Все гении — сумасшедшие, висельники.

Сказал мир:

Успешные гении, состоявшиеся и признанные таковыми — маргиналы выси, непризнанные — маргиналы дна, вот в чем суть. Во все времена таких как ты называли безумцами.

Понимаешь теперь в чем твоя ошибка? Ты шаманствуешь, а не священнодействуешь, ты кликушествуешь, а не очищаешься, ты ненавидишь, а не любишь! Ты — деструктивен, поэтому плох для окружения — людей и их институтов... сам сознался:

Да, знаю, слаб я, слаб!

Безумьем растеклась во мне мирская блажь, Мгновеньем околдован, замер я, застыл, И мир в глазах моих мерцает, как мираж.

В чем ты меня обвиняешь?

Сказал герой:

В немоте. В глухоте. Ты — ад.

Сказал мир:

А ты — посланец рая? У тебя в глазах мерцает мир, и мир же виноват?

Сказал герой:

Я никогда не подозревал, насколько ты пошл, мир. Единственный принцип: «Сам такой», единственный алгоритм — отказать и обвинить, единственный ориентир — мгновение. К чему мне твои обличения? Мне от них тепло или холодно? Если все твои подлости, гадости, несусветные глупости и преступления, если твой распад и регресс являются таковыми, могу ли я укорять себя, дескать, виноват? Нет. На твое «Нет» я отвечаю свое тройное «Нет».

Сказал мир:

Это что, объявление войны миру?

Сказал герой:

Ты как наведенный робот давно взрываешь мои здания, угоняешь шемы моей мечты! Я могу по полочкам разложить все что было, и доказать твою вину, мир сей! Вину в тенденциозности, предвзятости, подкупленности сатаной, некомпетентности, халатности, бездушности, профессиональной непригодности. Твои дур дур38 — это отводные сточные канавы твоих же нечистот, и дуростью наделяете все, что возносите. Приди сегодня Авель — ты его бы снова убил. Приди Ангел Света — свел бы с ума. И приди Адам — довел бы до самоубийства. По одной простой причине: по твоим правилам! Мне ты избрал другую пытку и казнь: нероды. Пусть. Такое было с Геей в начале времен. Я не хочу быть Твоим Счастливчиком, даже если таким был Каин, что построил города безличия.

Найду упоение в чем то другом, не в твоих бутафориях — ненавижу бутафорию.

Сказал мир:

Безличья? Ты сказал «безличья»?

Сказал герой:

Мы все — лучи солнца. Рано или поздно луч возвращается к светилу. Оторванный луч — это адство. Тоска, мой мир! Ты — тосклив смертельно.

Сказал мир:

Ах, обида, обида!. Ты звучишь как варвар. Все пугаешь кого то криком, вращаешь зрачками, и уверяешь, что жаждешь умереть так же, как я жажду жить. Что я могу сказать?

Посмотрим.

Сказал герой:

Умереть, жить… — я точно так же не властен над этими категориями, как ты не властен стать Эдемом. Ты — вотчина Сатаны, твой князь он, трубадур тлена. Мне не нравится впадать в риторику, когда слова идут откуда то из мыслительных костных мозгов и душевных земных ядер. Конечно, эти бряцания вечными категориями в мире сиюмгновенности есть грех инцеста — смешения небесного с земным.

Сказал мир:

Одно ответь: что ты хочешь? Вызвать жалость к сесебе, хотя ты сказал, что это не жалость, а поиск… ладно. Но все таки: цель какая? Живя рядом со мной — пусть в качестве Вечного Чужака, — что от меня хочешь?

Сказал герой:

Хочу родить. Избыться.

Сказал мир:

Зачем, если не секрет?

Сказал герой:

Я должен данное Отцом — духовное — пустить в рост, иначе грех — он физически ноет во мне, он гнет мои кости, бьет по печени, он не дает нормально дышать. Я здесь, в юдоли тлена, хочу заронить небесные зерна вечных смыслов. Я здесь, и сейчас, хочу свое богоподобие воплотить — в искусстве, в деяниях, чтобы создать алгоритм моего смысла в вечности. Жил и умер в творчестве, в действии — я это хочу.

Сказал мир:

Ты не замечаешь, как противоречишь сам себе? С одной стороны ты ненавидишь мир, народ, людей и их общество, их пристрастия и приоритеты. С другой стороны, ты мечтаешь что то делать для этого мира, этих людей, угождать их пристрастиям. Что за бред! Ты больной?

Сказал герой:

Я — змея, я приму форму препятствия. Я проползу на брюхе по любому праху. Не надо делать из змеи палку! Она гнется, она ластится. Она любит. В моей любви все края, все пределы. Дайте любить! Единственная мольба: любить!

Сказал мир:

Ребенок, неужели я не даю тебе любить? Оглянись, разве это не мать природа обнимает твои плечи и ласкает головку? Разве не отец твой раскинулся небосводом, и в этом мире тепло и уютно, как в детской комнате. Люби, люби! Знай, что только так можно покорить далекие страны. Природа склонятся к тебе, не слышишь ветер прилетел, собачкой лижет свои глаза? Смотри на дождь, он все промочил, он напоил землю и листву своим небесным ароматом — сейчас земля поплывет! Деревья плачут, малыш, с листьев бежит вода! Разве я не полон поэзии, той, которой ты дышишь? Я ведь никуда не ухожу: мое небо раскрыто над тобой как зонт. Ты всегда на руках.

Сказал герой:

Я хочу сгореть в твоей атмосфере, мне так хочется обнять тебя, Земля! Простые истины, которые светят. Неужели я не прорвусь? Неужели не воспою тебя, мой мир?

8.

Тогда вышел Ним на сцену, чувствуя как бежит ток меж брегами его сути, и душа его как лук изогнулась от удара остановленной молнии — Балам39!

Так создавал Ним свою Божественную Трагедию.

Я Ягуар40, Я Зверь41 безумных вер Я дверь в безмерный страх И в эру воли — мой прыжок И прахом покатился рок по полю Жесткому, Ломая смысла трость… Я Ягуар — Я яр всеядности, я гвоздь Как твердь, как лом, ломая кость, Вторгаюсь в дом, и рву вязанья, Я — не гость, Хозяин сей окрестности Я — Каин всех крестов взаверт, Всех язв и смерти — Шерсть, Я шестью шесть42 — сочти и позови:

Я Вий, великий вихрь любви — Как смертный шелест:

Мое нашествие — Крадусь сквозь вереск Вер и вен сплетенья — Тенью в бреду ветров бреду Я шест в броду Неведом дум мне бум м и благовест:

Я перст!

Я есть! Я ось! Я ость И острием сей мести Весть — Я ярость, ярость!

Дикость, дикость!

Ябог невидим, невидимка, Но Глас Мой громогласен, пикой Он пронзает немоту… Мой рык как крик скалы смещенной Урчание как водопад из туч И кашель Мой могуч, как возмущенный Стук и треск ствола При молнии ударе… Я слеп в пожаре чувств, и суть гола Как явь: Я яд, Я крови зов и мания — Что отрицает со страдание низов, и магию Со мнений, со участья ряд, и со причастия наряд, и счастья со творения тленную мантию срывая в утвержденье ярость — Я — Единственность святого бытия — Я — Ягуар — сар43, света вес противовес, Я — изверженье пламенеющих небес!

В Божественной Трагедии был Ним тем кораблем, что легок как мысль и остер как чувство.

Бог любит и ненавидит, что едино — святость.

Бил тревогу головной Маш Ин: человек олицетворял себя с Господином, это суть трагедии.

Но молчание мира Ним пытался разбить своим криком, равнодушие — ненавистью, а бездушие — болезнью души. И Балам был истребителем плотского, как выступил Он ипостасью очищения, и отрицания греха, и утверждения святости. Великий мятежник, Ним, богоборец Ним, ставший ратоборцем Я, ибо сказано: в том завещании на плато — крылатости секрет для ратоборцев Я;

Для тех, кто в небо вознесен, Я дал скрижалями завет: зов веры!

Сказал глупец: зачем живу?

Сказал, во тьме зажегши черный свет.

Меня тут нет! — Я выстою в бою, Всех буреломов выстрою в строю ву — — ду, бу — ду44, сгорю, перечеркнувши смерть, И выжгу на небе звезду свою.

Кричит рассветный зверь: я раса раненых Зарей, во мне разрывами краса — И всполохами — растворимость раннего, Росой вплетенной в косу трав слеза… Себя Я ведал хитростью лисы, Медведя силой, мудростью змеи;

Я — естества на весь удел бальзам:

Балам — души и тела пополам Балам — родильных замыслов камея… Сказал глупец: зачем живу?

И слово, каменея, Легло на илистое дно… И вмиг отсуетилась утварь Дня, И расчехлилась немота движения, И поражение как рыцарь на коне Наплыло в зеркале, что стало вне Меня, и царь пал ниц, — грядет пора Мора, то мерзость запустения, И море тлена без границ, Смерть божества — потеря отраженья:

Бог Мертвый — Черная дыра.

Бог Мертвый — Бар45, чужак средь цеха, Аху46, ау! без эха глас, без цвета глаз, греха саван… Ату Его зовут… В Дом Отчего расплава Црван Я возвращусь, как Блудный Сын, Что потерял икону Лика, и картин Талант творить, не бог — богемности поэт, Никчемный, тусклый, как чердачный свет, Средь невостребованности, неверья нищеты, Гонимый голодом и жаждой — это Ты?

Убожества бессилие и срам?

Балам — души и тела пополам!

Балам — больница храм и ладан опий!

Бар — Бог, вдруг бесподобия лишенный тем, Что в немощи копить подобие иконных тем, И отразить свой дух не в силах в плоти копий, Как естество Свое в искусство заземленья Дишь, — Необоротен в теле праха: Змий и Скорпий, Врастает немотою в неба тишь.

Где отраженье Духа во плоти?

Где Мой резец — венец безумной прыти — Рыскать в трясине, полной газов гнили, Где схоронили боги хаоса неверья ген;

В засасывающем как слабость плотном иле, И вырождения в могильный протоген.

Он Оборотень — тень своей мечты, Он — Ан наоборот — и ад насквозь, и тыл Любого зла казнить телесного закон, И знаком «маш» наотмашь Он клеймит, Сбивая в маслобойне плоти тела ком, И в скотобойне крови яви динамит.

На поприще мирском нет выше естества:

Что человеку век без силы волшебства?

Что мертвому сей гимн, коль не звучит хе ам!?

И для чего сей храм, где хлам словес пустых?

Бог мертвый — Маг живой, и магмы вечной кам, И рама тех картин, где чар подбой густой.

Балам — души и тела пополам!

Балам — растопка, перепайка плоти лома!

Я — Маг, Маш Маш47 Я ваш кумир, И мира миф — Я гриф телесного, и дом Молитвы заклинаний, и закланий ном;

Двумя распятьями рожденный волхв, Горящий куст неопалимой смирны, И тарантаса тела подъяремный вол.

Колдун, скажи, в каких пространствах Бушует ветер новизны, и рвет сей тризны Облака? Где сквозь магическую призму В ночную мглу, как буйный зверь, Вторгается всесилья странность, И воскрешаемость потерь?

Дай мне тут все преобразить!

Кричит Шаман48 небесных торжищ.

В тиши ночной его саднящий плищ Веленьем вдоха: жажда чуда — мочь, Когда болей смертей перестает грозить Безумие, и волшебство спешит помочь.

Кто сыну вместо хлеба камень дал?

И вместо рыбы положил змею?

Какой мне прок от истин, что гниют?

От слов, что не в начале, а в конце?

От дел, резон которых слишком мал, Чтоб изменить уродство в сем лице?

Без колдовства нет смысла во плоти, Как без дыхания нет телу череды.

Кричи, душа! Зови чудес гряду!

Я выкраду с небес траву развой, Что миной разорвет гранит плотин, Сковавших океан воды живой… И он кричал со сцены в темный и пустой зал:

Человек, ты робот, раб, рабочий почвы, Безрассуден — в перемочи зуда.

Человек, ты ромб в багете Славы Лава, пластик, глина и руда.

Человек, молчи! Машина ткани, — Мания отсутствующей воли, Ты игрушка Бога Боли: Я люблю!

Робот серии Лю Лю — тварь тварь Синтез трав, земли и киноварь Рек кровавых — Человек Зенит — Корм Зверь Я: бессильна оболочка В строчке века сохраниться точкой.

Человек, умри! Живи, крича!

Твой причал в началах воли к смерти И в речах — печаль инграммы смеха Грех — помеха, сбой в Программе… Прыжок — Я вознесся выше любой земли.

Я несусь меж галактик и туманностей, и скатываюсь по спирали Млечного Пути.

Кружат и исчезают за мной метеоритные потоки, летят навстречу одинокие бродяги кометы.

Они распушили хвосты, змеи одиночества, иные ко всему.

Я перелетаю через Звезды, светлячки вселенной, гиганты цефеиды: Голубые и Красные.

Обхожу важные звездные пары, напыженные Белые Карлики.

Я стрелой пронзаю пульсары — йох, йох, звенит звездный ветер, испускающий длинные как спицы, лучи, вкалывая их в газовые облака новых галактик, не запутаться в их веретене! И слепит глаза звездная пыль, я лечу!

Иду на пересечение — зодиакальные созвездия — Мои братья, Малые звери вселенной, дети, ребенок не рождается рабом. Я Звездный Зверь, Мои глаза — несущий свет, корабль мечты. Они горят во тьме.

Я перепрыгиваю через Черные дыры и пролетаю сквозь гравитационные воронки. Весь мир — Мои Джунгли, Моя окрестность, и на всем — Мой крест.

Я лечу!

Я всегда лечу!

И там, на краю, где вспаханное Поле, отделяющее Смысл от Вашей Вселенной, там зарождается вещество и энергия, просыпается пра движение, жест.

На нем лежит кольцом Алмазный Змей Космоса Ур Боро49, заглатывающий собственный хвост. И все что в его кольце — материя, что вне — Океан Вечности, со всех сторон омывающий тварный мир, Безбрежность Наша — Мы Сами.

Он Ур Намнар50 Вселенной, и все овито им, что в бренном творения.

Он лежит на Поле, пограничном с Нами, там нет никакой метки.

...Энергия Солнца управляет всеми основными передвижениями воды и воздуха на Земле.

Все топливо, которое сжигается — остатки растений, когда то поглощавших излучение Солнца… Мы все побираемся у Тебя, Господи, клянчим крошки Твоей Трапезы, ведь все мы Божьи побирушки… Стань зверем, сын, стань магом, сын!

Перенеси себя в ту дикость, И в дар Подобью принеси Свою безликость, свой баласт;

Стань чуткостью собаки динго, И дивностью тюленьих ласт.

Разбей сосуд чугунный тела, Разбей — убей — роди — кричи!

Пусть свет ночи взорвется белым;

Стань взором той совы сквозным, Что пульс как пульт радарных числ Включит в раж солнцедарной зги.

Горение — живого вдох, горение — Живого выдох, воль экстаз.

Стань волком, сын, его борение — Мое благословенье и наказ — живи!

Рычи, и мчи навстречу дню фантазий, Что растворен в твоей крови.

9.

Сподобился Ним, чтобы предстать пред миром во славе шема51 своего.

Он восстал над миром на все небо знамением небывалым, чтобы сразить любое неверие, и дать прорыв славе своей.

И было: во всех уголках земли на небе: образ его: ночью и днем, утром и вечером.

Повсюду, где лежит купол его (неба) — Ним;

и в горах, где боги и нефилимы;

и в долинах, где люди и звери;

и в пещерах где дикие и регрессивные;

а мир был глобален, везде один язык и суть.

Чтобы трепет, он расколол небо надвое, было: ночь и день, везде лик его, и провозгласил:

«Я Ним! Отныне я хозяин Земли, Ним! И даруюсь Земле! И капитан Земли!» И восстал во трепет всякой твари, чтобы подавить отныне, и выбить живое из оболочки тлетворной.

Восстал чине ангела, и вот глаза его пронзительные повсюду, страшные, как полыхание.

И уста повсюду, разящие, как лютое.

И гром, расколовший небо, и суть любую до дна, как гроза и молнии вдоль и поперек: Ним!

Ним!

Не было твари, чтобы не задрожала — так он сотряс землю.

И тут же провозгласил дары земле своей: исцеление от трех язв, системной, тканевой и клеточной, что косили людское племя.

Также зачехлил смертоносный МЕ52, и так снял с мира страх мертвящий. Ибо готов был человек уничтожить себя, сие оружие сжигало саму материю.

А велись беспрерывные войны: Атланты и воинство Каина, и Баалбек, и Абзу, и Хан Ок, и Салим, и Эриду, и Бабилон, и Бад Тибира, и Шамбала, и Ублес йяеле, и Бамах, и Гаах, Дан и Дол, и каждый был раздираем изнутри, так что всяк ожидал всеобщего расплавления, и рождался со страхом, и умирал с ним.

Атлантида вела бои на западе и на востоке, на севере и на юге. И вне себя и внутри, и знак войны бушевал повсюду, где ступала нога человека: кровопролитие, и каинство вечное, и взяли у падших стражей МЕ, огонь небесный.

Но Ним запретил, и отнял Божие себе у людей, так возвел на корабль.

Также научил землю единому языку и векторной клинописи, как боги с небес метали стрелами молнии — то единый язык для человека и машин.

Была земля глобальна, был один народ и речь. Однако в машинах иные программы, а он соединил. Отныне человек и машина говорили, и письмо было едино, а до того не было письма. Только счет.

Еще дал отсчет времен, ибо не знали какой сар, период и год, а считали по сошествию на Хермон, но не истое. И был то 72349 год со дня сотворения человека.

Так Ним одарил землю свою, (как) Бал53, отныне возведя ее в хозяйство свое, но сокрыл корабль, и все иное, а сказал:

«Не бойся, малое племя! Я не бог, я не ангел и не суть высшая. Я простой человек, Ним, сын Йереда, лесоруба. Меня избрал (Господь), дабы свидетельствовать похоть нашу пред лицем Господина!», и дабы поняли его, говорил так:

«Господь наш — Бог;

братия, будем Ему верны, и спасет. А иначе гибель земле уготована, — растлится всяка плоть и суть и смысл ее, и не станет земли, ибо все мы грешны до безобразия».

И еще говорил проникновенно:

«Я не карать вас пришел, ибо сам грешен пред Богом. Но молить вас, братия: покайтесь, отступитесь от греха, да зла, да безумия, да порчи всякой. И я тут, приду помочь, ибо так, должно быть Господом: я тут, только возжелайте помощи!» И он постановил новый порядок.

То был план, вымышленный им, и проговоренный с Самом. План достаточно мудреный, ибо зло легковесно, добро же пониманию сложно и сомнительно — схема многорядная и внимательная, как они (Ним и Сам) измыслили.

Еще сказал с небес:

«Вам, народ адамов, обращаю молитву: помогайте хозяину земли! Помогайте, помогайте капитану!» 10.

Жестко установил сделать жизнь интересною, и в жизни полноту ее. Ибо, говорил, нет выше интереса в жизни, кроме интереса жить.

Как на земле, так и на небе — жизнь одна суть.

И человек тут уже заготовляет душе предпосылки блаженствования или изнывания ввек, неся в амбар вечности сокровища земных оборений.

И сказал так:

«Я не волен делать Богово, пусть останется человеку право выбора и свобода жить по разумению и умирать по природе своей. Посему, по возможности, не трону земли, да будет как есть.

Но покажу пример достойный. И возведу норму в обычай, так что сама душа потянется к лучшему для себя. А труд пусть мой, дабы отличить норму и избрать ее в персти кружевной».

И еще повелел:

«Отныне не убий.

Не пытай.

Не поядай плоти ближнего, не пей крови ближнего. Не распусти плоть, дабы извратилась вконец, но усмири первый оступ, и закупорь расползающееся в облик единый.

Не причиняй ближнему боли и не вожделей стонов его, а будь как сам себе желаешь.

Не любодействуй с малыми сими, с детьми своими, с машинами своими, клонами своими, зверями своими и впавшими в ужас от тебя.

Не наполняй мысли единой похотью, и воспрети растление в начатках. Тогда не расползется велико, а победишь грех.

Цени жизнь свою и ближнего, не убивай младенца нежеланного, родителя немощного. Так не понимает и не принимает Бог, также норма души.

Не измышляй стыдобу брачную, но чти патриархальное.

Не взывай к падшему, не сотворяй жертву богу зла и демонам его.

Не употребляй во зло материи: ни твердой, ни жидкой, ни дымообразной.

Не ущемляй духа в себе, дай и ему поприще.

Верь Богу своему, и будь для Него, но не вопреки».

И наставил Ним по всей земле столбы54, и могли стучаться в них, и все, что говорили записывал Сам и его помощники.

А главное советовал Ниму, и он судил как мог.

И все стали стучать и просить, но просили злое.

Еще Ним сказал предпочтения свои, дабы иметь ориентир в ведении земли.

Он сказал:

«Интерес в создании и познании.

Творение — это истинная аскеза и жертва Творцу, а познание красоты мира — это истинная аскеза и агальма Сущему.

Итак, мое избрание: искусство и наука;

создам ордена демиургов и мудрецов».

И так было, ибо он сказал.

И отменил всякие сословия: и атлантов, и стражей, и сынов, отныне введя сословие не по крови, а по духу.

И установил:

«Не плотским рождением велик новый Бар, но в духе. И не могучей плотью силен новый Сар, а могучим духом, да станет титан карликом, а карлик титаном. И не кровным родством с падшим ангелом горд новый Сын, но духовным родством с Господином своим».

Он говорил:

«Вы будете как монахи, что уходят в горы, дабы не видеть греха болотного. И в отказе от плоти своей заручитесь сообщничеством Божьего Духа, которому нет преград, ибо сила бесплодна55, а слабость плодотворит56.

И вы засветитесь и загоритесь, как факел в пещере, и поведете себя, и выведете, а вслед — других. И нимбов святости воспылаете, так что сбежит всяка немощь, и станете чудодеями красоты и сотрясателями души.

И будете истинными аристократами духа, истинными воителями смысла и истинными монахами истины, что есть Божие в человеке, да станете жертвой богоподобию и даром богосыновству».

И стал Ним сбирать свое воинство, свой двор, и сделал много назначений и градаций, дабы воздать справедливо, и возвысил их.

И стал объяснять оборачивание слов и учить ангельскому взору, что есть поэзия неиссякаемая.

И линиям словесного совершенным, и краскам говорящим.

И научил светилам, и симпатии их, и семьям, и космосу, и господству солнца, и всему, что видел и записал в тайных книгах своих.

И любое ремесло назначилось славиться.

11.

Также Ним утвердил, что отныне земля принадлежит детям.

Он ввел жестокий запрет на растление малых от родителей их, и сказал:

«Тут я вторгнусь (в дом) как молния с неба, и сотворю суд мановенный, горе впавшему в грех детоубийства!» А он видел на своих экранах каждую жизнь, и специально отбирал чрез машины, что выследить, что запечатлеть.

И писал тайную книгу, где все свидетельствовал.

И вот, когда замечал грех, тут же ниспадал на голову грешную, и волок на истязания, ибо казнь смертию запретил.

Но и тут народ восторгался и бежал смотреть на пытки, и впадал в грех, так что он запретил.

Однако не знал как карать.

И пошел ропот, дескать, Ним слаб, и пустослов, и снова понеслось со всех сторон: лала, лала.

Так Ниму пришлось ввести суровые кары, и он отсылал преступников в космос, для возделывания пустоты. Некоторых потом возвращал, некоторых нет, так что они умирали сами и распылялись, чтобы люди думали, что он убивает.

Он дал детям свободу невинности, ибо невинен был Адам под укрытием Господа.

Он учредил много соревнований, дабы избирались дети смышленные и талантливые в ремеслах, исчислении, всяких науках, атлетизме и предпринимательстве, и развивались как каждому дано по способностям его.

И учредил на земле школы для детей, где машины учили их всякой грамоте.

И чтобы детям было интересно, брал их на корабль и показывал космос, и другие планеты, и даже летал над облаками, и спускался на морское дно.

Так всем стали известны его пределы, и если дети восхищались и у них горели глаза, то взрослые замышляли недоброе.

И роптали:

«Для чего Ним разведывает, и для чего разузнаёт, и спрашивает, и любопытствует?» 12.

Распределил Ним так, что не будет пресекать войн и распрей, но освободит гроб первочеловека. А на том месте шла беспрерывная война, сколько помнит себя человечество.

Одни говорили: мы Адамовы, это наша святыня;

а другие говорили, мы Адамовы, это наш оплот, ибо верили, что гроб сей источает силу.

И стало то место ристалищем и голгофой, что не просыхала от крови, и вопияла та земля к небесам.

Тогда сказал Ним:

«Сию землю беру в имение, и отныне не атлантов, и не каинов, и не сифов, а мой ввек, как капитанский мостик. Город мой управлением, но всем открыт, как палуба морская. Да будет тут мир58!» И стучали ему атланты, и каиниты, и сиффиты, и все одиннадцать колен, просили им отдать Святую Землю, и доказывали свое, но он отверг, а они затаились.

Еще взял себе вотчиной землю предков, Бэда59, и развил, и насадил доброе, и сверг демонов разложения.

И дал в вотчину брату своему Сабаду Атланты, другому брату, Шандану, — Абзу, а третьему, Шуму, — плодородье меж рек Бурунанна и Идигина. И отцу, и матери, и жене (дал в удел), а сыну, Мафусалу завещал корабль. Ибо только он мог быть (там) и не забыть, и в нем возлюбил Ним детство как земной маяк.

И сыну было завещано читать книгу тайн отца, дабы передал по крови рецепт спасения.

И настроил искуснейшие дворцы и крепости, как гимны, возвел и вздыбил камень, и красота! И дикий камень сей сложил, и мрамор белый, и цветной, и кварц прозрачный и прочный, что дворцы яко цветок садовый. И повсюду насадил сады, и сделал водопады, и родники, и красоту для глаза. Так развлекался Ним, строя свое подобие.

И сделал там водоемы, чтобы ублажать тело, и сделал арены для атлетических состязаний, и поприща для состязаний в искусстве, и назначил многие награды искуснейшим.

И взлетели башни в небо, словно крылатые, и там, на крыше правили пиры небывалые на Земле, и угощал блюдами забытыми, райскими, кои праотцы ели, но забылись за смрадом кровавого и нечистого.

А та пища была чистая и как лекарство, ибо сказано в священных инструкциях, что уста не впускают, и уста не выпускают. То же, нечистое разлагает уста, и нельзя есть скверну, то, что питается кровью, и нельзя поедать такое, что не создано таким.

Еще открыл академии, и подарил народу много машин, дабы помогали искать соль земную, смысл земли.

И очистил некие земли от эрозии, ибо тогда земля стала портиться, и воздушный простор стал портиться, как люди сжигали воздух шемами своими.

И все приходило в бесплодность, а в воду нельзя было вступать, ибо там чудища и страх и яд.

Также стал поощрять торговцев и всех, кто искал корысть своими деяниями, говоря, «Сии, желая зла, творят добро!», и советовал много, так что многие обогатились, но желали больше и стучались до предела.

Пример да совет — вот орудие святого, говорил Ним, и старался так, аж до самоотречения, но не всегда шло.

Ибо слаб человек, слаб весьма.

А Ним все смотрел во всевидящие экраны, соглядатайствовал, и видел одно развращение, и срам, и несуразности великие, и он порой совращался увиденным, словно лист жухлый, подхватываемый ветром. Так и он порой срывался и тогда скорбел и спрашивал себя:

«Кто же есть, Капитан Земли? Святой грешник или грешный святоша? И куда летит твой корабль?» 13.

Призывал он учеников и говорил:

«Взгляните на землю и обратите внимание на вещи, которые на ней, от первой до последней, как каждое произведение Божие обнаруживает себя! Читайте книгу жизни, и вслушивайтесь в слово вещи: оно кричит о Сотворившем его!» И еще говорил:

«Пишите все свидетельства, что открывает в вас дух, и состроите град духовного — пишите, братия, произведения духовного, как духовные имеют своё жилище на небе. И тайное явится как ярило и прогонит тьму, и все напоится назначением своим, обретет смысл и любовь, как в Божьем Бытии. Сбирайте же лучи сокровенные, лучи святости, да сотворяйте запас, тогда умножится и умножится многократно. Что чудо для человека, обычай для Господа миров и Бога богов».

Так говорил Ним, писец правды.

И увещевал демиургов званных:

«Не вы зависимы от меня, но я от вас. И не вы во мне нуждаетесь, но я в вас. Потому, что на вас нет никакого бремени от судьбы, а на мне махина!» Но никто не мог создать шедевра, лишь старались угодить Хозяину. А некоторые почитали лень, и говорили: «Он связан словом своим, пусть диктует, а мы не знаем, что хочет».

И лукавили от него, и замыкались, а то впадали в грех.

И когда Ним это понял, он воскорбел и удалился от них.

Еще он наблюдал как изощренна человеческая хитрость: зная, что за ними наблюдают, люди научились скрывать все, и стал их язык как шифр для врага, и стал взгляд как магнитограмма, и поразился: как изощрено зло!

И научил их Азазел60 смотреть затылками и говорить лбами, так что Ним не мог засечь, и поразился очень: как изощренно зло!

И как с ним бороться?

И причитал у алтаря:

«Господи, ты же меня пытаешь! Как мыльный пузырь мое все. Коснусь — лопается, и нет прока от моего участия ни в чем. И вот я ощущаю вкус бесплодия, и в богатстве так мало возможности!» Отвечала Голова, вовлекаясь:

«Ты заповедал не брать больше того, что поднимешь».

Он говорил:

«Да выходит я не могу поднять даже мыльный пузырь. Ужель мне так жить бессмертно?» — и он уже сомневался в себе.

Но продолжал вести корабль, как Землю всю, в бездне невыразимого.

И изучал человека, и понял, что даже в самом добром есть пятна зла, и этой парше ничто не воспретит. Как сам он, думал он, клубок всякого, и доброго, и злого, а есть только чванство научить других, и показать, и посоветовать.

А коль есть пятно, думал он, то какая то суть большое оно или маленькое, и много его или мало? А коль так, то что есть чистота, раз нет ее нигде на земле, а нет земли где есть она?

Он прислушивался к мудрецам земным и находил людей маргинальных: тот жил в норе и ел червей, этот жил под водой, а еще жил на дереве, или на столпе.

И в чудачествах сих не было ни грана выразимости, все осуетилось и выгорело, только мельтешение.

И тоски не убывало, но увы ему, увы.

Ним бежал в свой яблоневый садик Неа, и падал на пахучую траву. И не понимали Урсага и Суа, и не понимала Имма, и все звери, почему льются слезы из глаз хозяина, и почему он стенает.

И старались его ласкать, и терлись об него, и лизали соленое лицо.

А Мала подходила, вытирая руки о подол, и утешала, и смешила:

«Ним, не заливай слезами весь космос!», а он обнимал ее и вдыхал запахи родства, и отряхивал слезы, говоря:

«Господи, какой же я мастер! Я сотворил красу, которая спасет мир!» — и он обнимал ее, словно не веря в реальность ее, и восхищаясь вновь и вновь своему творению.

Но рядом был грех, и она говорила, чтобы скрыться от лица его:

«Ним, я приготовлю твое любимое кушанье», но он тянулся к ней, и вновь начиналось, и проклинал себя за то, что заповедал против инцеста.

А он говорил:

«Я буду только наблюдать за тобой, Мала. Я в твоем лицезрении буду исцеляться, Мала, болью и восторгом, скорбью и ликованием, страданием и любованием, ибо ты, Мала, — воплощение земной доли, что есть феерический мыльный пузырь. Застолблен корабль жизни якорем плоти, но то и суть ее, смак ее, имбирь и мята».

И она таяла, как свеча, и глаза ее пронзительные, страшные, как полыханье были на нем, и шептала:

«Ним, что творишь со мной? Каков удел моему дыханию, что любовью ты зажег во мне душу живую? И кто я? Откуда? Куда иду?» И он падал на колени пред Малой и шептал:

«Прости».

И становился бледный как луна, и выступал на лице кровавый пот, и закусывал губу, говоря:

«Тяжела десница проклятья твоего, о, Боже! Но терпением нанизываем себя на стезю возвращения. Так, плашмя восстает против урагана святости суть человеческая» — и глаза его пронизали мир, и светился нимбом череп. Он познавал бездну смыслового отвержения.

И начинало трясти все, и сыпались плоды с дерев, и лаял Урсага, и кричал Суа, и ревела Имма, и все звери безумели, и падал Сиг ничком на землю, и отключалось дыхание, и Мала точно так же;

и трясло корабль, как куст, и рушилось мироздание.

Он отряхивал боль, как росу небесную отряхивает бродячий пес, и гласил:

«А принеси мне парного молока!», и Мала, всхлипывая, отходя, бежала доить Имму, а потом несла в глиняной амфоре парное молоко.

И он пил, и спускался в хладный погреб, где Мала и Сиг заготовляли снедь, и вдыхал запах сырой и пряный, и чувствовал утешение. А то звал Сига и шли рыбачить, или как Сиг мастерил ладное в хозяйстве, а Ним участвовал.

И решил отвлекать себя от горестного, и сзывал великие собрания, и суетился очень, а потом опять уставал и укрывался в корабельный садик.

А потом что то силой вырывало его из коловращения суетного, и снова стремился в Неа, и звал дико: «Мала! Мала!».

Пульсирующей точкой высвечивался корабль мечты в пустоте, когда летел стремглав, крича в космос: «Мала! Мала!»;

и росла точка, превращалась в привычный контур ковчега, и вот, пирамида, целый город, горящий огнями.

Он влетал в переходной отсек, а корабль встречал:

«Привет тебе, капитан Ним!», и он бежал по светлым лабиринтам и рукавам, крича: «Мала!

Мала!», и врывался в тот мир родства, и Мала, как испуганная лань, выбегала навстречу, обмирая, протягивая лебяжьи руки, и он падал пред ней, и обнимал стан:

«Мала… Мала…» И все повторялось, как завороженное, и был в этой бесконечной повторяемости ад.

14.

И придумал Ним остров в виде сердца, и возвел его в океане, в дальнем углу мира, там где запад сходится с востоком.

И решил сделать тут иной мир, лучший, и совершенный по его подобию.

И назвал остров Тильмун, ибо сказал «это мой вкус61».

Ибо сказано о таких, и записано в небесной скрижали:

Кто был он?

Его создала соль сумасшедшего века;

Был глупцом или умником неслыханным?

Падал трупом бездыханным.

Был как воздух везде, его чувства — реки… Он жил среди всех. Один. Как все: был человеком.

Был человеком.

В основание сердца положил глубокую бухту, и сделал порт для судов, и поставил сияющий маяк.

И весь тот берег был изрезан лагунами и обласкиваем морем, теплым и прохладным, для ублажения.

И берега живописны, что разили глаз: песок золотой и белый, галька рубиновая и янтарная, трава изумрудная и бирюзовая, камень мраморный и базальтовый. Волнение моря создало береговой рисунок, а он был как дерзание.

Прибой на Тильмуне звонкий, рассыпающийся белыми барашками, чистый как слеза, и нежный как утро. Волна легкая, соленая, сладкая, ласковая, напоенная светом.

Боролись тут волна и горная порода, оставляя на линии фронта высокие утесы из гранита и древнего известняка и быстротечный низкий обрыв из глины, мела и сланца, который волна измельчала в песок, устилая им дивный пляж.

На много стадий от берега очистил морскую толщу и нет там ничего, кроме красоты, и изваяний сказочных, и жизни странной, цветной и изощренной, рыб диковинных и тварей, говорящих о неземном, и водоросли и кораллов, и жемчуга рассыпного по дну, и струящихся пузырьков, и бликов пляшущих, и водной радуги, и царство гармонии, — так он возлюбил море, и заповедал дну небесное.

И бездонно дно в творении и познании, — тайна тайных, где гнездится интерес жизни и кристалл волшебства.

А над поверхностью морской поставил сторожить белогрудых дельфинов62, что выпрыгивали и кувыркались в воздухе, словно атлеты, и заигрывали с купающимся, и катали его на спине, а тонущего спасали. Они водили суда в гавань, показывая путь. И понимали его речь дельфины и он понимал их свист, и они вечно ему поклонялись.

Море на Тильмуне особое, цвет волны самый изощренный, вот синь и синь ультрамарина, вот сизое и сизое — аквамарин, вот расплавы изумруда и бирюзы и солнечная голубизна, и мраморная полутвердь, и толща яхонтовая, и металл серебристый.

Бриз на Тильмуне особый, магнетический, магический, словно Господний зов. Он несет свет и цвет моря, аромат и благоухание волны, и тайны дна, — бриз соленый, смысловой. Он жалит душу, подхватывает душу, словно чайку63, разбивает окно, переворачивает все вверх дном, и поднимает в воздух лежалое: Божье дуновение! Его касание!

Да, и чайки там кричат, на Тильмуне, и оглашают простор: это Я кричу! И кружат над пенной волной, и бьют ее шалым крылом, бьют, и стонут от невысказанности, чайки Божьи, орут чайки, зовут биение и трепет жизни, поют чайки гимн этому мгновению.

Берег на Тильмуне как объятие любовное: округом высокие веерные пальмы, и дальше эвкалиптовые аллеи и платановые парки и колонии пиний с вычурным изгибом ветвей и стволов, и вязы, и липы, и все деревья в избытке. И дальше — террасы гор, заросшие могучими лесами, а дальше — силуэты гор.

Было так: у широкого основания острова лежало плато, на котором был город, его Ним назвал Нисса, ибо был весьма красив. Утопающий в зелени, он был овит, словно плющом эстакадами и стрельными мостами, несущими проспекты, по которым ехали любопытствующие в окружении, на транспорте старинном и витиеватом, на шемах с воздушной подушкой, и золоченных экипажах, запряженных в роскошных сиси и мулов с бархатной гривой, что развевалась на ветру словно мантия. И были под землей тоннели в виде труб, по которым неслись быстрые шемы, так что в любое место острова попасть можно было за мгновение.

Дома в Ниссе были как застывшая лавой ангельское пение. С просторными балконами, полными зелени, с огромными витражными окнами, дворцы из мрамора и андезита, оникса и базальта, они словно манили под свою сень. А в домах были водоемы и ниспадали водопады и убранство из самшитового дерева, из черного дерева, из красного дерева, отделанного золотом, платиной и серебром, драгоценными металлами и думающим кристаллом. И внутренние дворики, мощенные мраморной плиткой, где росли цитрусы и смоква, орех и вишня.

А были дома целиком из малахита, а были еще из янтаря, из древесины драгоценной и пахучей, так что веселела душа. А были еще с прозрачными стенами, с разводной крышей, с площадками на крыше и висячими садами.

Были дома летающие, поднимающиеся над землей, уходящие в землю, дома в воде, на дне морском.

Поэзия и проза, искусство и ремесло, Ним в Тильмуне своем соединил воедино, рождая истое чудо, так мановением одним он вызвал шквал магический: спираль соединилась со спиралью и свернулась в живой клубок — жизнь самозачиналась.

Он все это спланировал, и толкнул только, и заработало само, словно часы, и устроил, что соседствуют и гармонируют на Тильмуне три ордера в архитектуре, в услужении отдыхающим и в машинном обеспечении всего, да и в укладе местного быта. Три ордера — три ипостаси полноты.

Первый ордер — патриархальный, это память ожившая, что было и не избылось, павшее на дно души, лежащее в иле скрижалями истины. Старинное, драгоценное, с которого, словно кожуру с плода, сняли тлен и размытость, и засверкало оно как сумасшедший бриллиант.

Второй ордер — роскоши, богатство, которого не было на Земле и не будет никогда, да будет насыщенность и избыток жизни! И чрезвычайность в каждой детали, в каждом штрихе — изощренность и наполнение, и переполнение благостью.

Третий ордер — будущее, то, что Ним взял от корабля своего, где белый металл, легкий как перо, но прочнее любого земного сплава;

где телепортация, аннигиляция, и молния меж рук, и как у колдуна — мир создается словом одним.

Три стиля были на Тильмуне, как братья на ристалище: один спешил на помощь другому и вместе рождалась победа, имя которой восхищение.

Создавал Ним остров семь лет. И еще семь лет зрела и остывала земля, когда тысяча лет исчислялась одним мгновением.

Вот игуана, — она так странно на Меня похожа!..

Так филигранна стать, стройна природы Божьей явь,и совершенства вечная война — безумством выжечь непроявь, сдирая пустоту змеиной кожей… Вот игуана — она так странно на Меня похожа.

Где стаи птиц загадочных фламинго? Их Я взметнул у розовой мечты, и боль — змеиной кожей на графите желания. Как неофит хватал за мачту Ветер вер, ревел безумной арфой и формингой.

Где стаи птиц загадочных фламинго?

Не видите: забава се Моя, причуда, И вопреки всей мысли иссыханью, Я мир творю отчизной чуда:

В природе все — изыск и любованье, В природе все — восторг и ликованье, Ибо природа — это Моя жизнь!

Я буду вечной красоте служить. Осемененный смыслом грунт взошел, забушевал кедровым лесом… Не видите: то Моей страсти бунт, И буря магнетического интереса — Жить, Любить, Творить — триада радости.

Я землю смаковал как неземную сладость, Был лик ее омыт парной росой, И радуга косой — над изумрудной далью По ней, сквозь родовых болей росталь, босой, Бежал Я в воплощенье по тропе эмалевой, А вслед за Мной бежала Моя тень… Я землю пек как пироги слоеные в тот день, Песком я посыпал Сахару64 сахарным… Бархан катил, шалил мираж, и в раже В недра загонял вулканов сатану, Когда ущелий и пещер задиристый кураж Глубины протаранил на версту… Кто изощрил природу сей породы — карст?

Воды и камня битву, — Род родильных гротов И гробов — родник, что режет бритвой Скальный стык и бьет ключом молитвенного пота, Глубины протаранил на версту… Кто изощрил природу сей породы — карст?

Какой гончар вдруг вздумал камню рост?

Капь верхняя — капь нижняя — навстречу Растут два конуса — так Я к Себе иду… В печинах карстовых назначил встречу Бог камня — Смысл — Богу воды — Духу, И перст перста коснулся — мост!..

Какой гончар вдруг вздумал камню рост?

Гончар, чеканщик, сказочник, поэт, Разрезал, вздыбил тонущей кормой Утес пурпурный — его плоть над волнами Вознес как на распятии… Гомона птичьего бармой Усеял багряницу почвы — эй, это Я кричу, Аминь!

И гимном всей грядущей боли лет:

Я — чудодей, чеканщик, сказочник, поэт.

...Тильмун образовался как мечта, застывшая в свершении навек, как лава: вот горы моих грез, и пики из кварцита, горят вершины их покровом слюдяным.

Вот водопад, просек воды поток в застывшей лаве дна себе падение, где трещина в базальтовой основе, и рванулся он стремглав, поток бушующий, бегущий меж султанов гордых, мириадами комет летит в ущелье пропасть! Ревет, как не ревут слоны, и падает широкими полосами, как зеркало земное. Срывает воздух сам, и он, как джинн, возносит тебя к небу, пронизанный водою воздух бури. И брызог взвесь на воздух раз на раз, рождает преломленье света в хрустале живом, и вот: горит огнем небесным арка радуги, — горит алмазной твердью и не угасает. Лишь ночью солнца радугу сменяет лунный брат. И лунной радуги нет на земле сравненья: она как жемчуга расплав, нежней начала краски, нимб святости, что носится вовеки над водой.

Лик земли — побоище стихий: они как время враг сминают почвы кожу, и иссушают в пыль, и в воду пот и слезы, и в огнь вулканный. Шрам на шраме и на рубце — рубец — таков автограф красоты земной.

Вот ветер выветрил скалу в скелет, а море, размолов в песок, накрыло мягкой дланью: и чем измученней земля, — причудливей ее рисунок. Так страданья красят нас — душа в горниле испытаний духом зреет!

Не видите: дар это Мой, награда, И вопреки всей слабости велению, — Я мир творю отчизной радости.

В природе все — шедевр и откровение, В природе все — святое вдохновение, Ибо природа — это Моя жизнь… 15.

В Ниссе жизнь обретала свойство хорового пения: тут органная музыка строений, и ангельские трубы совместных веселий и зрелищ, и колокола часовен, и городского бега тимпан и тамбурин.

Нисса был город, род синтеза, там человек создавал свой мир, и жил в нем. Посему Нисса была как дом на Тильмуне, и дом Тильмуна, и природа родства, где он сосредоточил из прошлого земли и будущего и настоящего, как в хрустальном шаре магическом.

И было тут средоточие жизни, бой ее, как возвещал колокол час, а прожектор сутки, и цветовая гамма — сезон, и экран — сиюмгновение.

Настроил в Ниссе великие собрания, там возвел шеренги столбов, уходящих в облака, аполлоны и колонны, и купол над ними, как небесный свод, и площади под, мощенные ясписовой плиткой, и рубиновой, и халцедоновой, и алмазной, и цельными плитами небывалого белоснежного гранита, черного гранита, золотого гранита, так что было солнце под ногами.

И были зеркала кварцевые великие и малые;

они не отражали, они преображали. Видел больше, чем глаз: проникало видение в суть саму, ибо не ты смотрел, но в тебя смотрели.

И светился камень, словно воск, и давал всему внутренний свет и цвет, так что смотрелось глубоким и напоенным значимостью, так каждое себя обнаруживало пред Богом. Тут не было малого, — все ложилось дарственным.

Настроил также театры, где ставили грандиозные лицедейства. И добавил к виртуальным игровые, чего не знала Земля;

и не призрак, но живая плоть играла, и метаморфоза плоти меняла знак, ибо сказано: «Рождение в смерти».

И сзывали в театр общество и стали наслаждаться не выживанием, но переживанием, и не пережевывать мясо чужой боли и чужой смерти, но переживать образ их. И открылось, что образ — твердая суть, а мясо — прах и хилость, и нет в том интереса, а жалость одна.

Ничего такого не помнил мир, и содрогался видя, настало удивлению.

И цирки настроил, но не для убиения и вдыхания испарений крови, а для любования живым и умиления, как созданы.

И построил великие стадионы, амфитеатры, подиумы и арены для состязаний атлетов и музыкантов, и учредил на Тильмуне Игры, на которые сзывались со всего света для выявления кто сильнее и кто искуснее. И шли состязания вместе: бегун и игральщик на арфе, дискобол и певец, команда и хор, бита и смычок. И во время Тильмунских Игр забывал человек злое, ибо боролся с собой, и возвышался. И звучали гимны в честь победителей, дабы знал: Бог любит!

В год юбилейный сзывались на Игры со всех краев Земли, и прибывали на великих шемах и кораблях, по воздуху и по воде, лучшие артлеты и артисты света земного, исполины и человеки, дабы им состязаться в уменьях. И с ними прибывало почтенной публики, помогать своим болезнью за них. И вот, в пурпуре и золотом шли на Игры гордые атланты, и в алом воинство Каина, и в оранжевом Баалбек, и коричневом Абзу, и в черно белом Хан Ок, и в сине голубых туниках Салим, и звездно полосатых мантиях Эриду, и в изумрудных плащах Бабилон, и в сияющих лунных накидках Бад Тибира, и в белоснежных саванах Шамбала, и в пылающих доспехах Ублес йяеле, и в багряницах Бамах, и Гаах, и в серебристых облачениях Дан и Дол. И целый сезон шли состязания, бушевала страсть и взлетал в небо Тильмуна неистовый интерес покорить среду и распять неукротимую плоть.

И настроил великую академию, где человек познавая мир и Бога, и высь и низь, и пределы, и письмо. И тут библиотека, коих не ведал мир, и собрание всех знаний и образов земных, и камений, и древесных пород, и металла, и плазмы, и нейтрино, и поля, и мысли. Впервые положил изощрение ума не только на насущное, но и былое, в котором потерял себя. И искал себя там, и учился срезам стеблей, не как Амезарак, что отпал, но как Адам учился всему дать имя.

И настроил аудитории, где выступали логики, мыслящие сокрытое и маги, чувствующие сокрытое;

пели поэны и поэмы, состязались ораторы и политики.

Настроил также обзоры, так чтобы лицезреть Тильмун, и чудеса его, и морскую гладь вокруг, ландшафты городские и природные, тектуры и натуры.

И настроил обсерватории, чтоб видеть небо, и второе небо, и третье небо, и четвертое небо, и пятое небо, и шестое небо, а видеть седьмое небо не дано земле.

И настроил фонтаны, поющие под мелодию, с водою всех цветов радуги.

И настроил образы из камня, и пленяли всякого.

И настроил школы и университеты для обретения знаний.

И настроил великие гостиницы, и харчевни, и постоялые дворы, и порты для шемов.

И настроил великие рынки, и торжища, где бойко торговали разным богатством.

И настроил мосты, что дугами пересекали небо Ниссе, и тоннели, и переходы, и каналы.

И настроил бани и термы, и дворцы красоты, и лечебницы.

И настроил причалы для лодок, судов и ковчегов.

Еще настроил космодром великий, на камне алмазном толщиной в десять тысяч локтей, дабы не тряслась земля. И пустил гравилеты, что как бабочки и стрекозы неслись над небом Тильмуна.

И все сложилось, как читал Ним Плачущего:

Свет высок — был счастлив Бог в тот день нагой.

Я стал Творцом, Я пал — восстал дворцом Богатств, Я рисовал.

И на плато как полотно ложился план, — гремел кимвал Начала. И образов свирепый ток зажег восток и бил в тимпан тугой.

Тяжек труд — ведь каждый штрих, как карста пласт — точён:

То Духа сквозь скалы оскал прорыв, как взрыв — вечен.

Божьей увлеченности нет границ, и время ниц — отреченье.

Из неча нить, в хаоса граните — обреченность.

Новый мир — Я Бог Далеких Гор — то света край.

Я схем — геоглифов — иероглифами сеял по плато — злато.

На шеме я жужжал как пчелка миллионы лет — как в атоме Тут сжата вся судьба дикообраз — живого образа — дивности рай.

Линии Наска — автограф Бога рогатого — Бога Богатого — Гравёра.

В геоглифах — код дивности резца Господня — изощренье яви — В том завещании на плато — крылатости секрет для ратоборцев Я;

Для тех, кто в небо вознесен, Я дал скрижалями завет: зов веры!

Мой трезубец! — меч небесных бурь, он утвердил Дракону кон, — Копье, что поражает непроявь и порождает копий копи — жезл Власти дарить Царство Небесное светотени добра и зла Трезубец! — как отец любого слова, и любого жеста код.

Так над равниной кувыркался голубем в сиянье голубом всей выси Мой Дух — Художник, и мольбертом вечности стелилась Наска, От ветра, ливней и песчаных бурь прикрытая ладонью ласковой Пирамидальных дальних гор, пред океана экраном — Солярисом.

Солярис Сириус — всех ликов магма и всех образов бурливый тиамат;

И Я пред зеркалом его как маг неотраженный ворожил живого сказку:

Искрой искания на камне смысла высекал единственность Я — Наска!

Накал любви! Я был. И бил лучом сквозь заточенья казематы… 16.

Но самое удивительное и неописуемое возвел Ним, то храм. Никогда не строили храма Богу, но Ним возвел, и нарек: «Се, Дом Духа Божия!», но не понимали назначения, ибо поклонялись только видимому, но не истинному, и знаемому, но не непознанному.

И было то диво из див, всякий роптал: «Ужели кто то меня слышит? Ужели внемлет моему хотенью?».

Ним же возвел первый храм, и был посереди града, на холме, как факел был, и бил из под него родник воды животворящей, дарящей боль и различение, горячий родник самого земного сердца, — единое во вселенной рожает.

И стены его из серого камня, который не на земле, но в земле. И тот камень знал, внимал, и впитывал как губка. Арки же были словно лоно рождения, и переход из жизни одной в другую, арки витые, грозные.

И окна были в храме как глаза Всевышнего: они горели и сжигали любое не для святости.

Красным хрусталем горели они, и желтым хрусталем горели они, и черным хрусталем горели они, и синью святости горели они, и зеленым, что творящее вечное горели они, и белым, белым они горели, святостью горели они!

Был купол как небесный свод, и был страшен купол, так что никто не мог смотреть, так несоизмерима сила выси земному. И капала с купола капель: то мирр смоляной, то роса свята, то кровь Господня… купол уносился в небо — сюда оно смотрело, небо, страх Господень.

И установил в конце срединного нефа алтарь в виде столба, и рек:

«Тут просите Господина вашего, да услышит, да рассмотрит мольбу вашу, да даст! Тут просите не меня, но пославшего меня, и ваше «хочу» да передастся Ему!», но не понимали, и не верили, ропща:

«Как Бог услышит, даже если закричу?», и падали на колени пред алтарем, хватаясь на него, и облизывали, говоря:

«Дай. Дай. Дай».

Так, впервые ввел на Земле обычай молиться, но не знали что сие — прошение у невидимого и ходатайство пред незнаемым. А говорил Ним:

«Сие столп веры, но не преклонения! И вознесет плоть, да не дух распятый!», но они опять не понимали.

И венчал купол древний символ пересечения, как Земля создана наперекорным пересечением Господа с хаосом. И вот, вопреки: космос в хаосе, луч во тьме, смысл в бессмысленном, жизнь в смерти, и Бог в человеке.

Еще установил в одном конце поперечного нефа исповедальню, дабы каждый осознавал грех, то лобное место святости, и не мог грех выжить. И соскабливали с себя гной, и смывали с себя заразу, и сдирали струпья, и замыкали плоть в пыточный ящик.

И хотели ринуться прихожане, желая стать как ангелы. Но Ним вознесся над толпой, в волнении страшном, и рек:

«Я первый в мире! Я хозяин земли, да будет мой почин и очищение храма сего!» И пошел к камню исповедания, и раскрыл душу.

Но не мог устоять камень, слыша такое. И не могли стены держаться, зная такое. И колонна не могла вынести груз, видя такое, ибо грех земной несовместим даже с начертанием креста святости. И грех земной не примет даже перегородная стена стятого. И стена сама ослабла и стала плавиться, когда ниоткуда начертано было на ней огненным перстом:

«Мене, текел, упарсин»65.

И упал Ним бездыханный и думали умер, но вновь зачалось дыхание его, и оставил слова на стене, что воспрещали очищение пред чистотой.

И стал Ним глух, ибо услышал.

И была исповедальня левой рукой молитвы.

Установил в другом конце поперечного нефа жертвенник, дабы каждый нес Создателю своему, что создал лучшее. И художник — полотно, и скульптор — монумент, и писарь — библию, и ученый — кристалл, и цари — владения свои, и ангелы — крылья свои, и жены — дочерей своих, а мужи — сынов своих. И все отдавалось Богу, Хозяину.

И рек:

«Не дашь, не дастся! Хочешь иметь — отдай, ибо жертва есть Божий материал, и чрез материю причастимся Ему, и хотение — это жертвование!» Там был страх бездонный, и соблазн крови великий, говорили:

«Там закладывают сыновей и пьют кровь», и многие поволокли детей на то место, но он вознесся над толпой, в огневом полыхании, с лицом белым, и рек:

«Я первый в мире! Я соль земли, да будет мой почин и помазание и освящение храма сего!» И повел сына своего, отрока Мафусала, которого любил больше себя, и положил на жертвенник и занес над ним секиру. И в этот миг остановилось его сердце, и он застыл, как каменный, и весь мир застыл, ибо в тот мир решалась судьба мира. И содрогнулись стены храма, и задрожал крест на нем, сорвался и рухнул оземь, и купол раскололся пополам и раскрошился и стал осыпаться, словно снег. И колонны рассыпались, словно выветренный песок, и обратились в пылевые столбы. Из бездны мирозданья, из вне всего, протянулась сюда Его рука, и ангел Его взял за руку Нима.

И был се миг один.

Глас, что единый смысловой блик:

«Прости».

И вслед миг — вот, восстал храм в прежнем виде, а Ним отвел руку и пал оземь, и думали, что Ним умер.

Но забилось вновь сердце, и стал нем.

Но записал на камне и вывесил над входной аркой в храм:

«Почин Отца», что воспрещало приносить иную жертву, кроме себя самого.

И был жертвенник правой рукой молитвы.

Также установил еще Ним чин службы храмовой, что было дикое в глазах, ибо не могли служить Тому Кого Нет. Но он сказал в Апокрифе своем, положенном к уставу храмовому:

«Нет в Бытии ничего без бытия, и смысл у вдоха каждого и выхода каждого, и сочтено моргание каждое и движение пальца каждое, и ноготь каждый и волос каждый, ибо Господь во всем един», так обряд было есть крик в ушах Его, и оргия было есть знамение в очах Его, и лицедейство храмовое потрясает Храмовладельца более, нежели смертного драма жизни.

«Как?, говорит Господь» — сказал Ним в Апокрифе — «Мне ли не заклинание, что заклинает маг? Мне ли не танец, что шаман ведет? И символ не моему ли замку? И имитация ли не Мне творчество?», и было великое действо белой и святой магии, и впадали в экстаз, и пели и плясали, и говорили как небесные, и исполнялись духа, и говорили иными языками, и творили чары:

возгорался огонь под куполом и Господь посылал сияние, и делал ангелами, и носились под куполом.

И удивление было небывалое, и хотели видеть и вознестись, и шли толпами к храму, с хоругвями и образами Пересечения и Ангелов и Самого Господа.

Но он вознесся над толпой, в огневом полыхании, с лицом белым, и глазами как звезды, и вознес на небе знамение:

«Я первый в мире! Я капитан земли, да будет мое действо, и обычай, и образа святые и произведение храма сего!» И тут слетело с неба сияние в виде птицы, яркость нестерпимая глазу, и села птица на крест, что венчал купол храма, и был голос из небес, как колокола:

«Я люблю!» И пал бездыханным Ним, и думали, умер, но вновь восстал.

И ослеп Ним, но стал в арочном входе во храм, и распластал руки, как птица, и стала из ладоней его и из ступней его сочиться кровь. И стало тело прозрачным.

И было так при входе в храм, произведение Нима: «И.Б.Р.66 Не мое, но Твое!» И не было иного образа, и иного действа;

одна молитва:

Мэ Агарин67, Ним Анма.

Хэ Лимму Нам Ни.

Хэ Ус Нам Или Нам Ни.

Хэ Ша Диир Ре Э Не Нам Ни.

У Ки Га У Ан.

Сал Ме Эн Дэ Шуагита Нинда Ба.

Га Шу Шу Ур Ар Мэ.

Иги Инзу Мэ Шу Шу Ур Туку Ар.

Га Ну Уш Луа Мэ.

Га Бала Та Хулу Мэ.

Хеам!

И послал Он огонь, который никогда не гас, и горел в купели пересечения, и не опалял.

17.

Чем дальше от берега, тем больше перемежал Ниссу лесопарк, и поверхность ступенями уходила вверх, так что на оконечности острова был хребет горный, выше которого не было на земле. И там же он обрывался стремглав в ледяное море.

Срединная часть Тильмуна была покрыта живописным Синим лесом, в котором было обилие зверей и птиц, и никто не трогал другого, но ластился и служили покою и благолепию.

А лес был как муж, он вел беседу, делился тайнами, был порой страшен в дремучести, и светел в прозрении. Был серебряный и золотистый, малахитовый и совсем синий, как двуцветный, и деревья стояли изваяниями, а кроны в высоте гудели и галдели, шелестели свое. И солнце плясало в листве, словно дите, играло радугой в паутинке. Нарезалось в решете листвы солнце, падало на валежник золотистыми серпами и звездами. И длинные световые струны вытягивало сквозь уплывающую ввысь листву, и на этой арфе играл ветер.

И птица пела, а дятел стучал, и нукал тетерев, и жило все навылет, каждая травинка славила Творца, его же вычурности нет предела.

Было так: лес в средине Тильмуна, а к берегам морским — жнивье, хозяйства земледельческие, для покоя и благолепия, ибо земля благословенна и ей — работа моленье, ей осанна, как создан человек для поклонения земле, из земли и для земли. И сразу за лесом, пасутся за осеками в луговых проскотинах коровы, позванивающие медными колокольцами, там барашки ходят белыми летними облачками, и козы, и яки, и буйволы;

так, в пасторальности сей воскурялась Ему сладость заземления. На прилесных лугах глазу зачинало пленяться живое, молочное, природа рожала.

Посадил в хозяйства рабочих, чтобы напомнить человеку призвание его. А на Земле тогда забыли, что такое земля. И не было плодов земных и молока, не было меда, нет хлеба, ни иного злака, ничего, что изначально заповедал есть Господь, ели только от запретного — не плод, а плоть, и не кропь, а кровь. И очень поражались, вкушая плодное и молочное, мед и сахар, кисль и солод, чеснок и кунжут, мускус и щавель, имбирь и мяту, вкус потерянного рая, и тут начинала петь память, и былое восставало явью и ристалось со временем.

И как само понятие еды было извращено на Земле и означало поядание, не понимали, что сей аромат и вкус. И суть первородная язвила им глотки и воспаляла желудки, ибо они ели только кровь и плоть, и впадали в раж, и покрывались потом, и бесились, и видели страшное для себя, и делались как пытаемые, и говорили: «Сие отрава для нас».

И научил их забытым ремеслам, чтобы прясть и ткать земное, дабы естественным облачаться, а не искусственным, и мять кожу, и тесать дерево, и гончарному делу, и кузнечному, и копанию колодцев, и пастушеству, и сапожному, и печному, и лодочному, и мельничному, как разведал у Маш Ин.

И льну, тереблению его, обмолоту и расстилу, мятке, битью масла, трепке, очесу, и пряже, и выбеливанию, и витью веревки, и вязке рыболовных снастей, и рукоделию, шитью, вязанью и плетению, всему, что создает священную обыденность земной литургии жить.

Наделил Ним рабочих земли орденом Мир68, и (дал) название им «сагиб»69, и учредил наследование сословия, говоря:

«Земля спасет семя ваше, взрастет после гибели всего».

И в обетование спасения сути Мира насадил он виноградную лозу, давно изведенную на земле, ибо пили (только) кровь. И сделал им вино, и научил виноделию, дабы веселилась душа и славила Господа, сие вкус и хмель земной!

И было хозяйство Мир на левом берегу Тильмуна, и было на правом;

и было лепо весьма:

узкая кромка берега и косой уступ, на нем усадьбы Мира, хутора, гумна, амбары, сараи, бани, скотные дворы, а дале — бесконечные плодовые поля, виноградники, плантации, бахчи и выпасные луга, и подлесок, опушки и редколесье, а дале начинался Синий лес, и рощи, и чащобы, и глушь, там страх природы.

Он шел, а потом валился на мягкую землю, и смотрел ввысь: листва шумела как море, в ней плескалось солнце, создавая спицы и кружева для мгновенного ослепления. Мир вспыхивал, и куролесил, там, выше солнечной листвы было сморенное зноем голубое небо и по нему шли, как ковчеги, великие кучевые облака, и казалось, в их величавости дан ответ: все являлось, и было изваянием. Шелестел ветер высоко и приглушенно и в прогретом воздухе струилась свежесть, неся ароматы разогрева с близкой опушки. А он смотрел в это голубое небо, как стояли облака небесной горой, и снежными лавинами было их одеяние, как корабли плыли в свою гавань. Он смотрел, покусывая травинку, и слушал, как шелестит ветер, и что говорит ему сейчас Синий лес. А он говорил, он нашептывал:

«Безмятежность… Безмятежность…» И говорил ему Ним:

«Неужели и это я создал? Нет, не верит душа, что я причастен, — просто таков мой сон».

А лес начинал дуть в листву и солнце прыгало как мячик, лучи создавали интерференцию и рассыпались цветными острыми иголками;

поднимался с земли густой лесной дух, и тут же ничего не менялось и свиристел на ветке пастушок така хе:

«Да ар… Это да ар…» «Дар» — повторял задумчиво Ним, все пристальнее вглядываясь в облака: они входили в ту зону, где их поило солнце, и лучезарные, потерявшие снежную ткань, а ныне световые — розовые и золотые — смеялись облака своему же величию:

«Да! Дар!» — горела их солнечная душа — «Да, дар!» — и брызгали солнечным дождем, замочив бриллиантовыми красками кроны дерев, луг и дальнюю пашню.

Смотрел Ним на них и любовался, и думал:

«Я в знаках Твоих, Господи, найду себе клеймо, да буду меченым как буйвол, в приятии Твоем!».

И он еще говорил Лесу, гомонящему вокруг, словно дружеский пир:

«Как осилить душу свою? Чем укротить ее буйство — разве есть ей приказчик?» И горячие слезы заливали его лицо, но он не закрывал глаз, а продолжал смотреть на небо и облака, которые были его душой. Так рыдал над собой, святя образ Тильмуна. И ветви к нему клонились, и листва ластилась, и трава под ним обрастала тело, мир впитывал его, становясь подобным.

Задумал он и стал бликом солнечным, — это как скольжение по бегущей волне, воздушной и очень плотной. Его нещадно трепало в листьях валунах, а он несся по безумным порогам, ощущая единый срыв падения вниз вверх, разметался по кроне как солнечный бисер:

сверкал и жил, кричал там, тут, мгновенно выстреливаясь в луч, что бил мягко в землю.

Он быстро устал быть солнечным бликом, понял: умер, и вновь ощутил себя лежащим спиной на лесной перине, в неистовом грохоте лета, и перестуке какапо, и смотрящим на себя, луча, так и слепило, ибо взор пересекал взор. Повторил про себя: хар! Где срастался миг — хорошо!

Смеркалось.

Сколько он пробыл так, пока лес не зашумел, — повеяло вечерней прохладой — он сказал — несущей сонный настой хвои и эвкалипта, — на острове в любом дыхании соль и йод моря, как на палубе, — он так сказал.

Надо было вставать и делать, забота обустройства земли, его работа поклонение.

И он медленно, как был с травинкой в зубах, и кулак подложил под затылок, — он стал медленно отрываться от земли, парным воздухом, взмывать и возноситься, видя лишь неприближающееся небо, на котором поблекли расслоившиеся и расперившиеся в таянии облака, и бабочка медуница села ему на грудь.

18.

Остров Тильмун, как сердце, лежал, наклонившись к Южному полюсу, верхушкой почти касаясь полярного ледника. Посему южный берег, изрезанный и исполосованный бухтами и заливами, образующими полуострова и островки, являл стать иную, нежели мягкий северный берег, к основанию острова субтропический и тропический.

Нисса, лежащая у основания, раскинулась едва не от берега к берегу, утопая в парках и садах, что к югу переходили в дождевые леса, сомкнутые единым Синим и Серебряным лесами, окаймленными по высоким уступчатым берегам плантациями и хуторами мирян, что стояли на косогоре, и вид из усадьб открывался на морские дали. Тут сходились стихии океаническая, горная и лесная.

Далее на юг от лесной, шла широкая полоса постоянного возвышения, где природа являла дивность несказимую: ручевые стрелы, каскадные водопады, гейзеры и вулканы, и наклонные озера, останавливаемые скальной стеной, дабы взорваться водопадом вверх, падающим с такой силой, что в пыль разбивается вода, образуя радужные облака, в которых все краски кричат и поют, посему названо то место Аотеароа, что означает «Длинное Белое Облако». Тут воистину размеренность лесного массива разбивается о причуды природного гения: восхитить;

и вот, гранитные навесы на гранитных колоннах, и кварцевые хребты, горящие ярче солнц красками откровения. И дикие речные потоки в лобовом ударе создающие водяной вал до небес, что (назвал) Волна и было тут страшно. И самшитовые и буковые рощи, растущие отвесно и вниз, как человек и космос, и лианы богини, делающие лестницу в небо, и хрустальные озера в которых световой луч бегает как малек.

В этой области морской берег глубоко врезается фьордами в сердце Тильмуна, и некоторые уходят в самую глубь, да перекрещиваются. Вода у побережья, согреваемая горячими источниками, годна для купания круглый год, и когда снег, и мороз, пар валит от воды. А берег изломан по горизонтали и вертикали — тут Ним настроил дачи для избранных демиургов, для аристократов и дворян, дабы им созерцать красивое.

Тут мыс, как сатана, что с трех сторон разится с морем, сложен был из тверди литой. Но напористая волна отбивала у скалы оконечность мыса, сотворяя столбчатые утесы, что пальцы, указывающие на звезду Пересечения.

Вода находила слабые места в приморских скалах и подтачивала их, образуя многочисленные гроты, полные дивности. Волна пробивала в них проход, создавая величественные морские арки и ворота.

Отлив обнажал рябые останцы в виде сказочных персонажей и зверей. Они густо пахли водорослями, и красились в порфиру, анфельцию и сахаристую ламинарию.

А морское течение создавало на изгибах берега песчаные косы, которые он чародейски заплетал. Они перегораживали вход в бухту, образуя заводи и соленые марши, — рай для водных птиц!

А на северном побережье устроил целебные источники и курорты для немощных, и великие павильоны и аэрарии из белого и цветного мрамора, и купели из светлого оникса, и террасы белого известняка, бани термальные и грязевые, фригидарии, тепидарии с масляным умащением, и кальдарии с густым как смола минеральным паром;

гейзеры, достигающие неба, что насыщали воздух лекарственным ароматом. Вся земля тут словно бурлила и была мягка, воздух полон испарений земли и воды;

и поставил Храм Спасения, где били гонги и колокола, и устраивались всемирные соревнования ангельского пения.

Далее на юг от Аотеароа было плато, которое назвал Ним Высоким, ибо над морем было почти на четыре тысячи локтей. Но про себя он звал Капитанский мостик, — ровное как морская гладь, окаймленное секвойными, эвкалиптовыми и хвойными реликтовыми лесами, пространство, которое Хозяин земли избрал себе в угодье. Великая высокоствольная платановая аллея длиною в пятьсот стадий приводила к Дворцу, который представлял собой комплекс величественных строений. Из чистого горного хрусталя, он светился и искрился, с волшебными окнами и живыми стенами. А во дворце журчали ручейки и ниспадали водопады, тут были сады и оранжереи.

Здесь собрал Ним свой Цветник из лучших дев планеты и сделал женскую красоту самым высоким искусством;

они были ему устроительницами балов и приемов, торжеств и юбилеев, — Красавицы Земли, танцовщицы, рукодельницы, сладкозвучные певуньи, хранительницы семейного очага и старательницы священного быта. Проходили суровое воспитание, дабы огранить алмаз красоты телесной и душевной и засверкать ему не смолкая, жить и охранять земной смысл любви и быть факелом мирского счастья. По всей земле шли смотрины дев и избирались лучшие, нравом совершенные, как внешность суть форма духа. И Цветнику своему отвел лучшие покои, дабы им было все для совершенствования девы в диво, когда каждых штрих жизни есть произведение: дыхание, поступь, биение сердца;

и уже то не жизнь, а бытийствование, — во исполнение экстаза вечности. А когда исполнялись совершеннолетия, отпускал на большую землю кто пожелает, а если свадьба, то игралась под эгидой Хозяина;

тогда весь двор изощрял умение и талант, и свадьба становилась шедевром.

Еще он тут собрал юношей со всей земли и нарек им имя Сыны. И учил бою, ибо мужская гармония — война;

и атлетизму, что есть бой, и науке да инженерии, что бой со средой, и творчеству, что тоже бой, но уже с собою, — бой самый тяжкий. И гордился успехами Сынов, когда они усмиряли одно силой другого, и побивали даже исполинов.

Жил единой большой семьей Дворец Хозяина и двор его, и аллея встреч его, и звери домашние, что жили вместе с людьми, ели и спали вместе: и эму, и страусы, и кони, и коровы, и собаки, и кошки, и тигры, и львы, и агнцы, и козы, и рыбы удивительные, и птицы говорящие, и игривые слоны и златопанцирные черепахи и мудрые змеи.

А по ободу аллеи поставил мраморные изваяния, и была вся история человечества от Адама до сих дней:

Сотворение человека, Рай, Грех, Изгнание, Убийство Авеля, Рождение Сифа, Строительство платформы, Смерть Каина, Религия Еноса, и Сошествие нефилимов, и Брак Сынов Божиих с дочерьми человеческими, и Рождение исполинов, и Развитие цивилизации, и Колонизация земли, воды и воздуха, и Приручение Маш Ин, и Покорение пространства, и Выход в космос, и Укрощение природных стихий, и Расшифровка рода, и Возможность телесных метаморфоз, и Образование великой империи атлантов, и Рост городов, и, наконец, Седьмое поколение — рождение Нима. И был поставлен ему памятник маленький, простой: он мальчик, стоит, и смотрит пред собой, и взор его полон удивления.

Невозможно было пройти аллею и не исполниться величайшего трепета, проходя галерею истории человека, скульптура жила, дышала и говорила, так что камень кричал.

Но самым страшным и непонятным было завершение галереи: череда памятников обрывалась черным прудом, в котором плавал плот и все гадали: остров ли это Тильмун, материк ли Атлантов, или образ планеты в безбрежном космосе? И тот кто побывал в Аллее встреч, на всю жизнь зажигал в себе этот вопрос:

Что значит вода в конце камня?

19.

Дворец подпирала Страна Гор, где уже не было хоженых троп, только стихия скальных обрывов и взлета.

Силуэтом и символом Тильмуна был гора Син, чей конус был виден в любом уголке острова.

В той стране вершинных снегов и ледовых колоссов человек не мог устоять, только Дух. И Ниму приснился этот страшный ландшафт: он во сне скопировал его, и устрашился, проснувшись: земля ли это? А горы пели, когда ветер шел сквозь узкие ущелья и сквозные пещеры, урчали, и грохотали, когда нисходила снежная лавина. И несясь с небесной высоты, страшный снежный поток, смешанный с обломами ледяных глыб, врезался в застывшую и густую ледяную воду океана и создавал волну, которая омывала саму вершину Сина, и едва не срывала остров как шлюпку в открытое море. Горы злобно выплевывали морскую жижу, наполовину затвердевшую льдом и кристаллической тряской, и тогда у подножья их творилась неимоверная сеча, великолепию которой не было названия. Тут океан вскипал от бомбовых ударов лавины, и лавина обнажала само дно в воронке ответной ярости океана;

он бил скалу и срывал с нее вековой ледовый нарост.

И верхушкой своей, словно килем остров врезался в стихию безжизния, которая была восхитительнее жизни, ибо не умела делиться.

Холод останавливает вечную воду и она обретает облик суши. Так лед спасает сушу, и движением своим клеймит ее: ледник — великий зодчий и оформитель ландшафта.

Он маргинал, что сходит с полюса своей гениальности и ледяного одиночества на континент среды. Верный рабочий почвы и сотрудник Нима, когда они строили остров из четырех стихий и мечты. И Сам был прорабом великой стройки. А его рабочими: ледник, вулкан, ветер и бегущая вода.

Он пашет землю, засевая ее красотой, и вот: симпатия, которая суть гравитация, когда сползает ледник по склону весною планеты, захватывая скальные глыбы и превращаясь в исполинский рашпиль — им создаются долины и троги, ущелья и каньоны, фьорды и русла рек, озера и исполиновы котлы. А он тает и падает в море, плывет айсбергом одиночества, изъедается волнами, обращаясь в воду, хаос и безличие смерти, оставляя шедевром ландшафт — такова участь художника!

Ним работал над горами исступленно, как тронутый маг;

был у Бога рашпилем мечты и резцом фантазий. Доводил Сама до исступления, когда машина просила передышки, ибо естество сильней искусства, а искусство побеждает.

Он переживал роды ледника, в горней выси снежных напластований, фирна и нутряного подтаивания выползает из снежной своей кожи ослепительно белый монстр, что любим воздухом и солнцем. Он ползет по склону на брюхе своем, как первобог;

он всасывает скальную породу, становясь абразивом, обтачивающим мировой ландшафт.

Тысячи раз проходил Ним родовой путь долин;

несся гулким ледопадом на крутых склонах. И как снежный барc прыгал на космическую землю. Горел в нем огонь совершенства в Божьем раздутии, и сжигал согласие.

Он метался и перечеркивал содеянное крестом;

вновь выползал на горный склон, ища пути к себе.

Разве не его отчаяние в этом кратере, и не его ли это ужас в грозовом обрыве, где не видно дна и вершина в свирепствовании черных туч?

Не крик ли это его боли и его слабости в спиральной кручине: так падает воля, снедаемая страстью.

И не его ли это пытка — зубцы на фоне опалесцирующего неба: так истязается душа в несбытии своем. Эти нахохлившиеся останцы, месы и уэды, эти эоловые грибы и дутые ярданги в рассыпном подножии гордынь — не его ли поражение, и тлен, и непроявь? И черный крик, и стон молчания, и его, человека, изгнанность? Пейзаж страданий и мольбы?

Ним валился на теплый, покрытый белым ковром пол кабины, а в смотровой иллюминатор ему горели звезды, Божьи глаза.

Он умирал. Он бредил: нет страха больше гор. Он слышал их трубный зов.

Гигантский ледниковый язык слизывал почву на склоне, лепя из морены причудливое обрамление бортов и ложа долины. Он вминался каром в склон, и врезался в небесную глыбу, создавая силуэт пиков и арет, а потом ветер тонким надфилем шлифовал очертание грезы. И в симфонии горнего строительства, где басовым тимпаном реликтовых цирков и вздыбленных морен, где лютнями и арфой отрогов и висячих долин, возносился хор гребней и дайковых стен, и пронзительная ария остроконечного пика — находила себя бродяжья его душа, неприкаянная суть — творить небу. Оно горело синью и голубизной, светилось белесо и отражалось в ледниковом озере и утопало в жидком хрустале горных неистовых гельтов и колодцев.

И не знал он что творит.

Были на острове две реки — Фисон70 и Геон71 — Он и Она. Фисон начинался в Стране Гор и был ретив, как необъезженный конь, урча в горных ущельях меж базальтовых столбов;

а Геон зарождалась из подземных ключей Аотеароа, вилась и становилась величавой как барыня, с белой кувшинкой в косах. Десятки притоков и заводей образовывали эти две реки, отбрасывая на излучинах старицы серповидных озерков, пока не сливались в одну перед самой Ниссой, и пройдя по городу короткий, но широкий свой путь, впадала река в области Сердечной Лагуны в мировой океан. Долина в устье реки превращалась в величественную эстуарию, там мешалась соленая вода с пресной, запахи моря и речки.

По реке ходили корабли и ковчеги, а ночью дно подсвечивалось и она лилась янтарным и бирюзовым расплавом.

Озера Тильмуна были как песня и водоемы его как удар гонга. В горных поймах тешился пернатый народ, и по вересковым берегам маялся младенческий пар, там птица кричала и взрывалась к небу и шлепалась на тростник и кувшинки. А лодка прорезала острым килем хрусталь озерный, в камышах кипела жизнь, рыба била хвостом и на бескрайность расползались круги водного зеркала, колыхая небесный облик.

В кресловидных углублениях, выточенных Ледником на склонах великих гор, в карах и цирках раскинулся Озерный Край, где купалась солнечная цапля, кагу и кариама. В моренных отложениях вытягивались каровые озера, в изрезанном рельефе расходилась пальцами от маточного дна озерная штриховка. Здесь воздух был легок, а вода остра, и цветочные берега задумчивы.

Было на Тильмуне крупное соленое озеро — в него впадал один из руковов Фисона, а вокруг него высокий шквальный лес. А берегов этого озера не было видно. Там было особо много рыбы.

Озера — наша боль, в земных морщинах слезы. Быстротечна их жизнь, ибо они иссыхают, зарастают печалью и уступают илу. Когда Ним сдвинул литосферные плиты и они сморщили почву, разве не страдал Тильмун? Не плакал? А когда раздвинул — создавая сбросы, меж которыми депрессия с крутыми бортами, рифтовая долина? В этих рубцах, полных земной слезы, тянулась цепочка Милых Озер: лотос, эвриала и виктория.

Зато отыгралась земля на озере кратерном Нам Киаа, что значит «любовь». Его Ним наполнил в старом вулканическом кальдере, и магма подо дном была близка, так что вода бурлила. Но даже в этом кипятке была яркая жизнь, и по берегам росла трава омоложения.

А высоко в горах лежало озеро Ти, как жемчужина в ободе золотых скал, водный кристалл его не только отражал — преображал: и вот — донные цветы, целые поля колыхающихся черных тюльпанов и красного мака.

И было много дивности на Тильмуне, что выдумал Ним как образ и пример Божия царства на земле.

20.

Узнала Адни, жена его, что Ним хотел принести в жертву сына Мафусала, и стала вне себя.

И рвала волосы на голове, и кричала, говоря:

«На что мне подарил он бессмертие, когда напоил болью (каждый) миг, ибо нет больше греха».

И падала Адни на землю и молила Денницу:

«Дай смерть! Дай смерть!72», и причитала громко:

«Он сына принес в жертву, дабы ему поклонялись! И дабы стать богом, он отрекся от человеческого».

И еще говорила Адни, так что слышали все:

«Он сотворил себе кумира и любодействует с куклой. Я не знала, чтобы в мире было такое извращение!» И все поддержали Адни и проклинали Нима, и поносили, называя бесом, и лала, и укравшим МЕ. И говорили: «Он не Ним, а Ниим»73.

Каждый изощрял себя, чтобы хулить Хозяина Земли.

И стал народ ненавидеть Нима, говоря, что он диавол, как:

«Не знаем, народ, причины (силы) его. Должно быть, он обманщик, коли не открывает тайны возвышения своего над нами».

И хулили его дары, оплевывая, и говорили, что лучше пусть умрут, чем признают его (власть).

А больше всего хулили и поносили остров Тильмун, говоря, что (это) соль отврата.

На собраниях осуждали остров, и говорили, что там тоска, ибо закована плоть в пыточный ящик, и умерщвляема плоть, и Ним лишил жизни земной всякой соли и сладости, и сделал пресным то, что солонило и сладило, и обокрал мир.

И друиды пели с башен:

«Денница дарует радость плоти, и нет без сего радости в жизни, ибо все — материя одна, и законы ее, и законы движения ее, и наука ее, и суть ее!» — целые города впадали в регресс, превращаясь в стаи ниспадающих, неся восторг распада, так что целые города обращались в болота пожирающей слизи.

А друиды пели с башен:

«Нет в мире радости, только мирской. И нет счастья, кроме сочастья (в том чтобы) пасть. И высшая всему хвала — хула74, да веселися плоть, пока живешь! И ересь нимова — на земле ад, отречение от земного естества, что взыскует нирваны».

Народ же внимал и вторил друидам:

«Нирваны! Нирваны!» И уверяли, что ядовит воздух Тильмуна, и тлетворна его вода, и в плоды Тильмуна отравлены, и тоска, и скука, нет интереса жизни в слабом сем.

И поносили все, что на Тильмуне: и город Ниссу, и Синий лес, и Мир, и природу и дворцы и строения, и все обычаи и уклад, но более всего поносили Храм Духа, говоря, что это гордыня и кощунство неслыханное: быть богочеловеком.

И говорили: это глупость несусветная — молить предметы.

Поднялся ропот во всей земле, так что люди сами себя убивали в знак ненависти к Ниму и его делам. И делали карикатуры, изображая его царем голым и больным, и малым среди исполинов, и рисовали вокруг головы вместо нимба змеиное кольцо, и подписывали «богоним»75 (богочеловек), то есть называющий себя богом.

И сетовали друг другу: «Что нам на голову свалился шафер, а свадьбы нет? Что нам (ангел) хранитель в дополнение к (ангелам) стражам?» И носили плакаты по площадям, нещадно вопя: «Самозванец!», и сжигали на площадях его изображения, на которых писали клином:

«Се, Ниим!».

Особо гордились самопожертвованием, называя смертников святыми, и говоря:

«Докажи, что ты так же жаждешь жить, как мы — умереть!» И взрывались на экранах Тильмуна, пытаясь разрушить его, а где могли рушили, и губили невинных. И воцарилась в мире невиданная злоба.

И стал мир хуже, чем был.

Тогда явился Ним знамением на небе, и сказал:

«Нищим я явился этому миру, нищим и уйду. Не я выбрал, но меня выбрали».

Стал же мир кричать:

«Кто тебя выбрал?» Сказал Ним с неба:

«Не всякая ли власть от Бога? Но во всякой власти правда», а они плевали в небо и кричали:

«Сделай всех бессмертными, тогда поверим, что власть имеешь!» Сказал Ним:

«Только бессмертие не вечность, а как раз наоборот.

Адам был бессмертным, но не вечным.

Вам мало свидетельств? Хотите до вечности?» И понеслось по земле: от края до края:

«До вечности! До вечности!» Тогда сказал Ним с неба:

«Жребий сей мне в испытание, и не могу перекраивать сотканное Им! Я же не для посева призван, а для прополки».

Но мир не внимал, ища перекора:

«Уничтожь нас всех, тогда поверим, что власть имеешь!» Сказал Ним:

«Вам мало свидетельств? Хотите до смерти?», и понеслось на земле: от края до края:

«До смерти! До смерти!» — и повторили три раза и еще три раза и так еще семь раз.

И сделался Ним белее снега, и загорелся образ его мандроллой, и остались на небе одни глаза, что были суть Связь. И молвил он, как отозвалась эхом земная даль:

«Я умываю руки. Отныне вы себе суд, без посредника и помазанника. Да будет земля проклята от меня, и я от земли, и нет более меня среди вас».

Воскорбел Ним всем сердцем и сказал себе:

«Лучше я удалюсь и да будет на земле все как есть».

Решил Ним, что не будет его на земле сто лет, и пусть отойдет все.

И оставил даже отсек Неа на орбите, дабы забыть все земное.

И он направил корабль к третьему небу, и далее к четвертому, и к пятому, и к шестому.

И вовсе пропала Земля из виду.

А Ним наблюдал новые миры, и видел грунт и краску, и бесконечность Божию, и Любовь Его.

Ним плыл в бездну и был прикован к виду ее: то гармония в высших, то блаженство вечности.

И видел он симпатию небесных тел, и антипатию их, как образуется радость и печаль созвездий.

И зарождение миров, и газ, из которого мир, и в который.

И энергию Бога, что сотворение, и вот, взрывы восторга Его — Слово, Что всюду горело и грело, И вновь порождало горенье везде, Где жгло Его звездное тело… И видел трепет начала, касание одно, взор, млечное звездное, ласку и брызжущее счастье света, и поцелуй сквозь вакуум, и как светила выполняют свой закон, как нежен космос.

Он видел хранилища звездных ветров, и видел, как Он изукрасил этим всё творение, и видел основание мироздания. И видел, как ветры растягивают высоты неб, и они носятся между небесами — это столпы неба.

Был заворожен Ним любованием вечности и бесконечности, был как один из небесных (тел), и забыл (былое).

Была то смерть бессмертного: экстаз созерцания.

21.

И был стук в его дверь, стук, потрясший космос, как взрыв творения.

Содрогнулся корабль, словно пробила его комета — пал Ним в трепете страшном, и вскричал:

«Что это? Ужели смерть моя в бездне вселенной?» И вот, увидел он пред собой ангела — черного и скорбного, с великими витыми рогами, в которых изобилие ада, с глазами, пылающими зеленым, желтым и красным огнем, страшного в великолепии, и еще раз вскричал со страхом:

«Что это, Господи?» Но поднял на него глаза ангел и обдало Нима болью земной.

И сказал (ангел):

«Я Семьаз, сатана Господу твоему».

Ужаснулся Ним, ибо не верил в то, что был (сатана).

И возопил:

«Изыди, сатана! Я ли не под экраном Господина моего? Изыди, ибо тебя нет — так нет в просторах Господа противного Ему!» Улыбнулся Семьаз, и сказал:

«Успокойся, Ним! Я не со злом к тебе пришел, я не знаю, что такое зло».

Немного успокоился Ним, и молвил:

«Как ты нашел меня на шестом небе? Ужели сатане дозволено так высоко?» Снова улыбнулся Семьаз, и молвил:

«Наша родина того выше…» «Не на земле ли твое воинство, Семьаз? Не в преисподней ее?» — сказал Ним.

Семьаз пожал плечами, и молвил:

«На земле как на земле: там наши даже храмы и кресты. Даже вкус земли и имя76».

Исполнился Ним трепета страшного, и молвил:

«Зачем же ты смущаешь народ? Чего тебе надо, сатана?» Посмотрел Семьаз прямо в глаза Ниму, так что застыл Ним соляным столбом:

«А тебе чего надо, Ним?» — спросил ангел — «А Богу чего надо?» Но Ним превозмог онемение членов своих, и молвил:

«Я не ищу чужой плоти, но духовного брака. Вы же совратились плотью творения и пали в демонов зла» Семьаз покачал головой:

«Разве может солнечный луч ласкать красоту и не плениться ласкаемым? Ты разве не полюбил свое же творение, Ним?» Вновь обдало Нима словно смертным холодом, и он спросил:

«Откуда тебе знать, сатана, опыт Господина моего?».

Но Семьаз усмехнулся:

«А ты уверен, что Господина?» «Как же?» — вскричал Ним — «Кто ж может дарить смертному корабль мечты?» И сказал Семьаз иронично:

«Что человеку невозможно, просто для ангела».

Затрясся Ним как сухой лист под порывом ветра, и подкосились ноги его. Только прошептал:

«Неужели это ты?.. И корабль твой?..» — и уже почувствовал, как сковывает душу его космическая стужа.

Семьаз задумался, и произнес, словно про себя:

«На каком то этапе перестаешь понимать, что твое, а что твоего alter ego. Я всегда хотел понять людей, ибо возлюбил их…» «Ты возлюбил?» — промолвил Ним.

«Возлюбил» — сказал горестно ангел и вновь уронил голову на грудь, и сидел с закрытым лицом, и сказал:

«Ним! Мы не сделали большего греха, чем ты — хотели быть лучами Божьми и любить как Он. Мы тоже прибыли на Землю как вестники Бога Богов и Господа Миров, одержимые страстью преобразовать мир.

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.