WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Ну что ж, я тоже встал смирно

.

Тоже отдал честь

.

Генерал Де Голль отдал мне честь, и я, еврейский диббук, неожиданно ставший видимым невооруженным глазом, тоже отдал честь

.

Это было ужасно

.

Там присутствовало еще по меньшей мере с полсотни человек, они все видели меня – я прочел это по их глазам, – первоклассная публика, быть может, последняя моя публика, и я не мог позволить себе рассмешить их

.

Потом, чтобы разрядиться, я всю ночь до рассвета рассказывал Шатцхену еврейские анекдоты

.

Он всю ночь катался от хохота

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 27

.

Осечка Смерти Я подошел ближе

.

На лице Флориана я уловил некую тень симпатии

.

Он очень нас любит

.

То была хорошо сделанная работа

.

Флориан достал из кармана сигарету и прикурил

.

Но она тут же погасла

.

Он попробовал еще раз – с тем же результатом

.

Даже спичка у него в руке тут же погасла

.

– Дерьмо! – выругался он

.

У каждого из нас свои маленькие проблемы, свои маленькие трудности

.

Должно быть, это очень грустно – не иметь возможности погладить собаку, почесать кошке за ухом, держать дома птицу или какое-нибудь растение в горшке

.

Шляпа и плечи Флориана усыпаны бабочками, майскими жуками, мелкими Божьими тва рями

.

Трава вокруг него увяла, и ни один муравьишка не суетится у его ног

.

Это непреодолимо

.

Он не может удержаться

.

То есть совершенно не способен контролировать свои действия

.

В сущности, смерть тоже является собственной жертвой

.

Это одна из форм импотенции

.

– А вам иногда не надоедает?

Он с недоверием взирает на меня:

– Что именно?

Я некоторое время колебался

.

Взглянул на ласточку, упавшую к его ногам

.

– Заниматься любовью

.

Он взъярился

.

Видимо, он во всем видит намеки

.

– Хватит, Хаим

.

Я очень ценю еврейский юмор, но я побыл с вами в Аушвице, так что вы меня вполне достаточно повеселили

.

Кстати, хочу вам заметить, что Бетховен был глухой, но это не помешало ему стать величайшим в мире композитором

.

Я перевел взгляд на кучу насекомых у его ног:

– Я смотрю, вы не слишком требовательны

.

Готовы удовлетвориться чем ни попадя

.

Он еще больше помрачнел

.

– Невозможно все время работать на высоком уровне

.

Сейчас мы имеем кризис

.

Рынок насыщен

.

Никто не желает платить

.

Заказы редки

.

Даже во Вьетнаме работают, я бы сказал, пипеткой

.

А вы знаете, сколько стоит большая историческая фреска? Миллионы

.

Да за один Сталинград они уплатили мне триста тысяч

.

Евреи отвалили шесть миллионов

.

И потом, на это нужно время

.

Чтобы представить вам «Гернику», мне пришлось вкалывать три года

.

И что мне это дало? Каких-то полтора миллиона

.

Не блестящий результат

.

Хорошенькая эпидемия приносит мне куда больше

.

И все-таки гражданская война в Испании – одно из моих лучших произведений

.

Там есть все: Испания, жестокость, Гойя, свет, страсть, самопожертвование

.

.

.

Я чуть не подох от смеха

.

И то сказать, если бы смерти не существовало, жизнь утратила бы свой комический характер

.

Флориан был польщен

.

Он ведь страшно тщеславен

.

Никто никогда так не нуждается в публике, как он

.

– После Гитлера и Сталина наступила инфляция

.

Жизнь стоит недорого

.

Я был вынужден повысить цены

.

За свое последнее большое произведение, войну тридцать девятого-сорок пятого годов, я взял тридцать миллионов, но иногда мне кажется, что я продешевил

.

Жду со дня на день нового заказа

.

Мы посмеялись оба

.

Да, Флориан – это характер

.

В «Шварце Шиксе» мы на пару могли бы сделать отличный номер

.

– А как дела в Израиле? – вкрадчиво поинтересовался он

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Спасибо, неплохо, – довольно сухо ответил я

.

– А знаете, если они захотят что-нибудь красивое, я им сделаю скидку

.

Сколько их там?

– Два с половиной миллиона

.

– За пятьсот тысяч я напишу им историческую фреску, которой будет восхищаться весь мир

.

Ну как?

– Вы уже достаточно сделали для евреев

.

– Ладно, триста тысяч, только ради вас

.

Что-то у меня пропало желание смеяться

.

У этого типа История и впрямь в крови

.

– Эк вы начали запрашивать

.

Хочу вам напомнить, что для создания самого прекрасного вашего произведения две тысячи лет назад вам хватило всего одного

.

– Да, знаю, я, можно сказать, сработал даром

.

Но тогда я работал чисто из любви к искус ству

.

Однако вспомните, сколько мне это принесло впоследствии

.

Да на одних религиозных войнах я получил миллионы

.

Ну хорошо, сто тысяч, и по рукам

.

Только потому, что это вы, вы получите потрясающее произведение, которое еще долго будет служить примером

.

Обещаю вам, оно будет достойно Израиля

.

Нет, правда, я чувствую вдохновение

.

– Посмотрите, – сказал я, – вон там муха села на дерьмо

.

Займитесь-ка ею

.

Он пожал плечами

.

Я не мог удержаться и время от времени обращал взгляд к горизонту

.

Все-таки во мне живет ностальгия

.

Я знаю, что Лили рядом, в кустах, старается из всех сил, но это старая привычка мечтателей из гетто: мы всегда ищем ее на горизонте

.

Я постарался принять от решенный вид, и тем не менее Флориан поймал один из этих моих быстрых и отчаянных взглядов

.

И я увидел на его лице без морщин и всяких признаков возраста еле заметное ироническое выражение

.

– Она ушла с клиентом

.

Но если он думает, что я ревную, то он здорово ошибается

.

– Впрочем, мне казалось, что вам она уже дала все, – добавил он

.

Я сорвал маргаритку и промолчал

.

У меня нет ни малейшего желания обсуждать свои чувства со старым сутенером

.

– По натуре она безумно щедра, – сообщил Флориан

.

– Иногда она отдается, даже не разобравшись как следует, с кем имеет дело

.

Вот, к примеру, Гитлер

.

Честно сказать, я бы ни за что не поверил, что он способен на такое

.

Достаточно одного взгляда, чтобы убедиться, что это импотент

.

Но ей обязательно нужно попробовать

.

У меня даже появилось впечатление, что скоро она пропустит через себя семьсот миллионов китайцев

.

Я даже согнулся от хохота

.

Этот Флориан всегда найдет словцо, чтобы рассмешить

.

– Рад убедиться, что вы в некотором смысле постигли наше чувство юмора, – сказал я ему

.

– Раз так, мы все-таки не зря погибли

.

И мы опять посмеялись

.

Нет, право, он идеальный партнер

.

– Хотите анекдот? – спросил ободренный Флориан

.

– Во время погрома жену Хаима на его глазах изнасиловали казаки

.

Сперва по ней прошлись рядовые, а потом вдруг появился офицер и тоже попользовался ею

.

И тут Хаим не выдержал и говорит: «Уж вы-то, господин офицер, могли бы сперва попросить позволения!» Я зашелся от смеха

.

– Великолепно! – воскликнул я

.

– Обожаю наш фольклор

.

– А вот еще один

.

.

.

Но я вежливо оборвал его

.

Все-таки я пришел сюда вовсе не для того, чтобы слушать байки про нашу Историю

.

Я и без того знаю ее наизусть

.

– Вы сказали – Хаим? А какой именно Хаим?

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Да все тот же, сами знаете

.

– Это, случайно, не Хаим с улицы Смиглой?

– Нет

.

Это был Хаим из Назарета

.

Я рассмеялся:

– Мазлтов

.

Мои поздравления

.

У вас отличная память

.

– Цу гезунт

.

– Так вы, оказывается, говорите на идише?

– Немножко

.

– Берлитц?

– Нет

.

Треблинка

.

И мы опять расхохотались

.

– Я вот все пытаюсь понять, что такое, в сущности, еврейский юмор, – задумчиво произнес Флориан

.

– Что вы на этот счет думаете?

– Это способ кричать

.

– И что это дает?

– Сила крика так велика, что сокрушит жестокости, установленные во зло челове ку

.

.

.

– А, Кафка, – улыбнулся он

.

– Как же, знаю, знаю

.

Вы и вправду в это верите?

Я подмигнул ему, и мы оба засмеялись

.

– Эта история про казаков, которую вы рассказали

.

.

.

Вы там помянули Хаима

.

А не был ли это Лейба Хаим из Кишинева? Он мой дядя, и это, несомненно, был он, потому что он мне сам рассказывал эту историю

.

Именно его жену казаки изнасиловали у него на глазах

.

После этого приключения она родила ребенка, и мой дядя, который тоже был очень злопамятный, жестоко отомстил русским гоям

.

Он относился к ребенку как к собственному и вырастил из него еврея

.

Флориан безмерно возмущен:

– Каков негодяй! Неслыханно! Так обойтись с ребенком!

– Что поделать, мы безжалостный народ

.

Мы ведь даже распяли Господа нашего Иисуса, мир праху Его

.

– Прошу прощения! Вечно вы пытаетесь подгрести все под себя

.

Ничего не хотите оставить другим

.

Беспримерная жадность! Папа Иоанн Двадцать третий объявил, что вашей вины в этом нет

.

– Нет? Выходит, все эти две тысячи лет впустую?

– Впустую

.

Именно впустую

.

.

.

Вы только и думаете, как обтяпывать дела!

Мы опять посмеялись

.

Нет, Флориан настоящий талант

.

Смерть и ее еврей, какая пара, какая была бы радость для публики из простого народа! Народу нравится бурлеск, он любит посмеяться

.

Я вот совсем недавно прочел, что шестнадцать процентов французов – антисеми ты

.

Так что публика у нас была бы, тут никакого сомнения

.

Флориан доволен

.

Еще немножко, и он кинется отплясывать чечетку

.

Жаль, что нет какой-нибудь религиозной музыки

.

Но в конце концов, невозможно иметь все сразу

.

И вдруг я вижу посреди леса Гайст руку, высовывающуюся из канализационного колодца Варшавского гетто, руку, которую человечество, все без исключения, оставило без оружия

.

Рука эта медленно сжала пальцы, и еврейский кулак завис, поднятый над жерлом колодца

.

Я опять испытываю какое-то непонятное ощущение, напряженность которого обволакивает меня тем плотней, чем меньше ее во мне, а также злобу и негодование, не обходящие меня, напротив, нацеленные на меня, равно как на каждую былинку травы и даже на всю без исклю чения Джоконду

.

В нем было что-то от стыда, чувство обиды и вины, что могло бы навести Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима на мысль о Боге, если бы оный мог бы быть до такой степени лишен совершенства

.

Право, подобное желание вырваться из человеческого – это даже не слишком учтиво

.

Я буквально взбесился

.

За кого он себя принимает, этот хмырь? Чего он хочет? Стать человеком? Подоб ными средствами этого не добьешься

.

Тут полное отсутствие сострадания, доброты, жалости, а если творить человека без сострадания, без доброты, без жалости, то опять окажешься в том же жидком дерьме, что прежде

.

Я позволил себе заметить ему, что творение такового рода уже имело место, отчего и не существует ни мира, ни человека, а только безотчетный, смутный сон неведомо кого, в котором болтается какая-то расплывчатая, неведомо чья циви лизация, а равно солонка, велосипедный насос, шесть пар энциклопедических полуботинок и до блеска начищенный Ларусс

.

Но в любом случае несомненно одно: сейчас я нахожусь, так сказать, не у себя, и хотя у евреев это постоянная и естественная навязчивая идея, делающая, кстати сказать, им честь, я ощущаю опасность

.

Я даже не могу понять, я думаю или, если можно так выразиться, я думаем, я страдаю или я страдаем, я вселился или я вселен

.

Короче, я чувствую, что я одержим

.

Можете себе представить диббука в подобной ситуации?

Даже освещение вокруг меня стало каким-то грубым, резким, можно подумать, что оно хочет все вымести

.

Нет, я не возьмусь утверждать, что тут имеет место подлинное сознание, такое просто немыслимо, если только не принять в качестве предположения постепенную эро зию Бога, овладевшую им слабость со всеми вытекающими из этого последствиями касательно восприимчивости, благожелательности и сострадания

.

А еврейский кулак все еще там, но только колодец, откуда он высовывается, возможно, совсем не тот, о каком я думал

.

Никому ничего не хочу внушать, к душе я испытываю такое же почтение, как к прочей литературе, и не претендую на то, что мое подсознание отличается от других, оно такое, какое есть;

более того, убежден: если в него как следует вглядеться, там обнаружишь и Германию, – так что не такое уж оно симпатичное

.

Скажу только, у этого хмыря на душе лежит Варшавское гетто, не говоря уже про козла, абсолют, погнутый носик лейки и сумку, полную почты

.

Широкая у него душа

.

Я мысленно задаю себе вопрос, видит ли Флориан этот кулак

.

Навряд ли

.

Надо полагать, у себя под носом он видел столько кулаков, что воспринимает их как продолжение носа

.

Нет, он ничего не заметил

.

– Весь мир упрекает вас за то, что вы позволили себя уничтожить, даже не пытаясь сопротивляться, – говорит он

.

– Общественное мнение возмущено, тот факт, что вас оказалось так легко убивать, провоцирует новый взлет антисемитизма

.

Почему вы не защищались? По привычке? Или вы до последнего момента не верили, что немцы способны на это?

– Обещаю, в следующий раз мы поведем себя так, чтобы общественное мнение не стыди лось за нас

.

И мы оба заржали

.

Нет, о таком партнере, как Флориан, можно только мечтать

.

И я, кстати, подумал, чего ждут организаторы фестивалей в Обераммергау, почему они до сих пор не поставили музыкальную комедию про агонию Варшавского гетто

.

Германия пока еще не оскудела выдающимися режиссерами

.

Нет, я решительно начинаю считать этого хмыря симпатягой

.

Как говорят на идише, это не любовь, это злоба

.

И он становится мне тем более симпатичен, что я все больше и больше верю, что это не подсознание христианина

.

В нем недостает смирения и покорности

.

Я начинаю ориентироваться, уже немножко лучше знаю его

.

Его манера взаимоотношений со смертью выдает тайное притяжение к ней, с которым он пытается бороться

.

Ну а насчет Лили, я точно знаю, что он о ней думает

.

Шлюха, нимфоманка, фригидка, паскуда

.

Вероятней всего, натура у него нежная

.

И я решил чуток спровоцировать его

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – В сущности, – объявляю я, – Лили не виновата

.

Недостаток настоящей любви вовсе не признак современности

.

Она тут ни при чем

.

Вина не на ней

.

Человечество не несет ответа за вину, за первородный грех, виновных нужно искать гораздо выше

.

.

.

Лили невиновна

.

И тут происходит нечто невообразимое

.

Лес Гайст запевает

.

Прекрасную, дивную песнь радости и благодарения

.

Этот хмырь куда глупее, чем я думал

.

Определенно идеалист

.

– Что такое? – удивленно вопрошает Флориан

.

– Вы слышите?

– Наверно, она испытала наслаждение, – отвечаю я

.

И тут же все меняется

.

Лес Гайст угрюмеет

.

Если этот хмырь меня не знает, то его ждет немало сюрпризов

.

– Я явственно слышал небесные хоры, – обеспокоенно произносит Флориан

.

– Не думаю, что это то, о чем вы подумали, – заметил я

.

– Я ни о чем не подумал, – напыщенно парирует Флориан

.

– А я вот уверен, что угадал ваши мысли, – строго промолвил я

.

– Ничего такого я не думал, – взвился Флориан

.

– Это возмутительно

.

Я не могу себе позволить подобных мыслей

.

Кощунство для меня запретно

.

– Это отвратительно, – бросаю я

.

– Вам должно быть стыдно

.

Можно услышать небес ные хоры, но не воображать при этом, будто это означает, что там, наверху, избавились от импотенции и что Господь снизошел к страданиям Лили и

.

.

.

Тут он вообще, фигурально выражаясь, выскочил из штанов

.

Лицо у него перекосилось

.

Если хотите узнать, чего боится смерть, так это проявления неуважения к собственному начальству

.

Да он просто-напросто лакей, этот Флориан

.

– Я запрещаю, – завизжал он голосом кастрата, – запрещаю вмешивать Бога в то, что здесь происходит!

– А я и не знал, что вы суеверны, – проговорил я как можно ласковей

.

Его буквально парализовало

.

На лбу выступили крупные капли пота, и от самой мыс ли, что это воплощение сухости способно выделять росу, мне стало чуть теплей на сердце

.

Он попытался что-то сказать, но из его глотки выскочили только непережеванные кусочки чесночной колбасы

.

И в этот миг произошло нечто куда более поразительное

.

Миленькие желтые бабочки подлетели к Флориану, стали порхать вокруг его головы и

.

.

.

ничего не произошло

.

Бабочки все так же порхали у него под носом

.

– Господи! – взвыл Флориан

.

– Я бессилен

.

Я попытался успокоить его:

– Да что вы, пустяки, вы просто разволновались

.

Вы не привыкли к этому

.

Постарайтесь сосредоточиться

.

Он сосредоточился

.

Напряженным взором вперился в бабочек

.

Но нет, с ними ничего не случилось, они по-прежнему машут крылышками как ни в чем не бывало

.

– Я опозорен! – простонал Флориан

.

– Да что вы, нет

.

Просто небольшая осечка

.

Такое случается даже с самыми лучшими

.

Переутомление

.

Бессонница

.

Сказались все ночи, что вы провели у изголовья больных

.

.

.

Я уж и впрямь поверил, что Флориан вышел из строя

.

Из его утробы вырывается непод дельный вопль отчаяния:

– Осечка! У меня ничего не получается!

Я понюхал маргаритку:

– Не перенапрягайтесь

.

Расслабьтесь

.

Он бросил на меня смертоубийственный взгляд:

– Я расслабился!

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Подумайте о чем-нибудь другом

.

.

.

Кстати, скажите, а как все это было с Гарсиа Лоркой?

– С кем? А, с Лоркой

.

.

.

Ну, если бы нельзя было расстрелять на рассвете поэта, то поэзия давно бы уже перестала существовать! Мне

.

.

.

мне нехорошо

.

.

.

– Вы, надеюсь, не собираетесь умирать?

Однако он полностью лишился чувства юмора

.

– Очень смешно, – процедил он сквозь зубы

.

– Попробуйте еще разок

.

.

.

Смотрите, вон там муха

.

.

.

Будь у него силы, он испепелил бы меня взглядом

.

– Какого черта вы лезете ко мне с мухой! Что мне с ней делать?

– Не знаю, – тактично ответил я

.

Но он уже до такой степени потерял голову, что готов на все

.

– Ладно, попробуем с мухой

.

Где она? Я должен увериться в себе

.

То была синяя мушка, она трудолюбиво жужжала над диким маком

.

Флориан подкрался к ней

.

– Красивая, – пробормотал он

.

Мушка зажужжала, Флориан кинулся на нее, но она уже отлетела

.

Пожужжала тут, пожужжала там, приманивая, прямо тебе крохотная динамистка из мира животных

.

Наконец она опустилась на травинку, и Флориан склонился над ней

.

Настало мгновение достаточно выразительного молчания

.

Поэты называют это моментом истины

.

– Готова, – буркнул Флориан

.

– Все-таки я поимел ее

.

Уф-ф!

И тут мушка взлетела

.

Я сочувственно цокнул языком

.

– Не повезло, – говорю я

.

Флориан рухнул на скалу

.

Он потрясен до такой степени, что его лицо почти порозовело

.

– Этого не может быть, – выдавил он охрипшим голосом

.

– Я утратил свои способности!

У меня ничего не получается! Я не способен

.

.

.

Даже муху

.

.

.

И это я, который Цезаря и Робеспьера

.

.

.

– Очень многие рекомендуют маточкино молочко

.

Говорят, помогает, – советую я

.

Я думал, он задохнется

.

– Ах, так мы еще остроумничаем! Теперь все позволено, да? Только потому, что у меня

.

.

.

случайная неудача? А извольте ответить, кому вы обязаны Верденом? И кому Сталинградом?

Я, я устраивал войны!

– Способ не хуже любого другого, чтобы убедить себя в собственной мужественности, – заметил я

.

Да, теперь я чувствую себя куда как лучше

.

Редко случается, чтобы диббук испытывал симпатию к тому, в кого он вселился, но этот хмырь явно молодец

.

На сей раз я наткнулся на истинного врага установившегося порядка, природы вещей и природы как таковой

.

Не говоря уже о том, что он обладает гигантским хуцпе

.

Надо иметь потрясающую наг лость, чтобы даже возмечтать о том, чтобы сделать смерть бессильной

.

Это поистине поку шение на законы природы

.

Впервые за свою карьеру диббука я обитаю внутри настоящего циника

.

Он ни перед чем не останавливается

.

И тем не менее я подумал, может, мне стоит помочь Флориану выбраться из этой непри ятности

.

Ведь если не будет смерти, люди придумают что-нибудь совсем уж отвратительное

.

Что там ни говори, но Флориан немножко ограничивает их возможности

.

И еще я подумал о Лили

.

Нельзя же оставлять ее без Разрешения, без всякой надежды

.

Вечность, это, конечно, прекрасно, но я не до конца убежден, что тут есть чему радоваться

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Послушайте, – обратился я к Флориану, – есть тут один извращенный поганец, ниспро вергатель, который всех запугивает и пытается избавиться от вас, от меня, от Лили, от целого света

.

.

.

Но он меня не слушал

.

Он в ужасе

.

Глаза у него стали круглые и такие глупые, глупей, чем у коровы

.

Он судорожно ощупывал себя

.

– Что такое? В чем дело? – бормотал он

.

– Я слышу подозрительный стук

.

.

.

тут, слева

.

.

.

Что-то стучит

.

.

.

бьется

.

.

.

– Сердце, – тоже изрядно перепугавшись, объяснил я

.

– Что?

– Вам подсунули сердце

.

Да, такого я не пожелал бы своим лучшим друзьям

.

Дошло до него не сразу

.

– Слушайте, старина, – начал я, – кто-то с вами сыграл скверную шутку

.

Всучил вам сердце

.

Не хочу вас пугать, но, думаю, все это страшно серьезно

.

Вы теперь стали живым

.

Он взвыл, я, можете мне поверить, никогда ничего подобного не слышал, хотя опыт у меня, какого никому не пожелаешь

.

– Помогите! – прошептал он голосом умирающего

.

Это называется рождение

.

– Я могу позвать врача, вы не против?

– Нет, нет, знаю я их

.

.

.

Сделать со мной такое! Я не желаю быть живым, я слишком люблю жизнь!

Вдруг он вскочил на ноги:

– Живой! Я – живой! Это ужасно, я не хочу этого видеть! Завяжите мне глаза!

И в тот самый момент, когда я вовсю радовался шутке, которую неизвестный учудил с Флорианом, я вдруг начал понимать, куда он клонит

.

Я уж было поверил, что обтяпал дельце и что впервые диббук нашел клиента, который доволен его услугами и устроит ему за это праздник, вместо того чтобы мчаться к раввину с воплями, что в него вселился демон

.

То есть я чувствовал себя наилучшим образом и перестал опасаться

.

Да только этот хмырь оказался хитер, нельзя было ему доверяться

.

Я-то думал, он нацелился только на Флориана, и вовсю веселился: как же, он сделал смерть бессильной в своем подсознании, взялся очистить его

.

Но этот подонок оказался настоящей гнидой, и, не переключись он так стремительно с Флориана на меня, ему бы удалось меня подловить врасплох

.

Он сунул нас обоих в один мешок, но слишком поторопился опорожнить его

.

Внезапно у меня возникло чувство, что я исчезаю

.

Ощущение опустошенности, этакая безучастность, сонливость;

даже если бы мне крикнули «Германия», я бы не сумел трижды сплюнуть

.

Все стирается, наступает забвение, все уплывает куда-то далеко-далеко, страница перевернута, не надо больше думать об этом, все кончилось, вот уже пошли работать губкой, я уже исчез, я растворяюсь, меня моют, трут, чистят, пахнет приятно, чистотой, можно наконец забыть

.

Все мне становится совершенно безразлично, как будто я превращаюсь в человека, короче, все происходит по классическому методу обретения души

.

Еврейский кулак все еще торчит из колодца, но я уже не вполне уверен, не произведение ли это искусства

.

Я уже был на пути к бесследному исчезновению, когда инстинкт самосохранения расстре лянного все-таки взял верх

.

Во мгновение ока я понял, что происходит

.

Все та же опасность, что вечно висит над диббуком, неважно, сколько их – один или шесть миллионов

.

Меня пытаются изгнать

.

Мне сочувствовали, были со мной любезны, но я уже намозолил глаза, и к тому же все уже по горло сыты моей хорой

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима Вот только так легко облегчить свою совесть не удастся

.

Я вам скажу одно: новой диаспоры не получится

.

Можете стараться как угодно, но ни я, ни шесть миллионов других диббуков никогда не ступят на дорогу изгнания из вашего объевреившегося подсознания

.

Я положил руку на свою желтую звезду

.

Уф-ф! Она еще здесь

.

И ко мне тут же вернулись силы

.

– Что это с вами? – полюбопытствовал Флориан

.

– Какое-то странное у вас лицо

.

Он спокойно сидит напротив меня и чистит ногти острием своего ножа

.

Я молчу

.

Восстанавливаю дыхание

.

Даже если они соблюдут все традиции, даже если десять евреев, прославленных своим благочестием, окружат меня и станут молиться по всем правилам святой нашей Торы, я все равно откажусь исчезнуть

.

Если они действительно желают изгнать меня, то им придется сделать то, чего никто ни когда еще не сделал: сотворить мир

.

Я не говорю: сотворить новый мир, я говорю: сотворить мир

.

Потому что это будет в первый раз

.

На меньшее я не согласен

.

И потом

.

.

.

Во мне постоянно живет древняя мессианистская мечта

.

Я думаю о Лили

.

Нужно помочь ей реализовать себя

.

Ни один мужчина не имеет права отказаться от этой миссии

.

– Скажите

.

.

.

Флориан поднял голову:

– Да?

– В Варшавском гетто она была?

– Разумеется

.

Вы и представить себе не можете, где она только не побывала

.

– Но она хоть была взволнована?

– Естественно

.

Лили очень легко взволновать

.

В этом ее трагедия

.

– И

.

.

.

ничего?

– Ничего

.

Она была взволнована, вот и все

.

А сейчас, прошу меня извинить

.

.

.

– Он взглянул на часы и достал нож

.

– Три минуты

.

Он уже исполнил свое предназначение в жизни

.

И Флориан ушел

.

Кулак по-прежнему на месте

.

Я всегда жалел, что не пошел в Варшав ское гетто вместе с остальными

.

Я хорошо знал улицу Налевску перед войной

.

Там всегда было полно типов вроде меня, словно бы сошедших с карикатур: у антисемитов талант к карикатуре

.

Даже фамилии тех людей вызывали смех: Цигельбаум, Катцнеленбоген, Шванц, Геданке, Гезундхайт, Гутгемахт

.

Достаточно немножко знать немецкий, чтобы понять, как мастерски нелепо еврейский жаргон окарикатуривал язык Гёте

.

Мое место было там, с ними

.

Любопытная вещь: есть евреи, которые умрут с ощущением, что они избежали смерти

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 28

.

Опять избранные натуры Ну вот, я поддался соблазну серьезности, что чудовищно опасно для юмориста, ведь на этом мы уже потеряли Чарли Чаплина, но тут услышал неподалеку оживленный разговор и увидел, как на опушку вышли два изысканных аристократа, барон фон Привиц и граф фон Цан

.

Вынужден признать, что, несмотря на долгий путь по пересеченной, изобилующей ямами и грязью местности, каковую являет собой лес Гайст, оба сохранили присущую им элегант ность и костюмы их были столь же безукоризненны, как во времена Гёте

.

Так что все-таки не перевелись еще высокородные особы, которые умеют не только одеваться, но и сохранять, невзирая на штормы и приливы, острую как бритва складку на брюках и жестко накрахма ленное собственное достоинство

.

Костюм «принц Гэлльский» барона, казалось, только что вышел из рук услужливого камердинера, и это является неоспоримым доказательством, что наше дворянство, несмотря на все так называемые трудности, никогда не будет испытывать недостатка в отличных лакеях, мыслителях и эстетах, являющихся высокими мастерами в сфере искусства накрахмаливания пристежных воротничков и чистки обуви до зеркального блеска, а также бдительно заботящихся о том, чтобы ни одна пылинка, ни одна слезинка реальности не посмела запятнать гардероб, следить за сохранностью которого им поручено уже многие столетия

.

Один небезынтересный французский писатель, проявивший себя в этом жанре при нацистах, лет тридцать назад бросил лозунг, ставший впоследствии руководящим указанием для великого множества наших поставщиков: «Мы желаем чистые трупы»

.

Да, то был крупнейший культурный заказ века

.

И все же барон немножечко запыхался

.

Долгий маршрут утомил его

.

Да и вообще выгля дел он так, словно был совсем на пределе

.

Его физиономия сохраняла отпечаток безграничного удивления, а в глазах застыло выражение уязвленности и негодования

.

Граф фон Цан тоже выглядел не лучшим образом: лицо у него было такое, словно по пятам за ним гонятся шесть миллионов мертвецов, а впереди подстерегает не меньшее количество членов «красных бри гад»

.

Выглядело оно совершенно изможденным, и только седые усики сохраняли достоинство

.

Он был похож на Дон Кихота, которого неожиданно поколотил Санчо Панса

.

Он здорово вспотел и потому извлек из кармана шелковый платок цвета слоновой кости и осторожно промокнул лоб

.

– Но, дорогой барон, что можете сделать вы? Они линчуют ее

.

Они же чувствуют, что она их бесконечно унизила, нанесла им удар в самое уязвимое место

.

.

.

Мы движемся к величайшему преступлению всех времен, совершённому бессилием

.

– Ах, дорогой граф, демократия, что это за ужас! Лили оказалась в лапах плебея

.

Эти люди не способны смотреть на нее глазами духа

.

Они не умеют любить, как любили мы в течение многих столетий, – чисто духовной любовью

.

Толпа, подчиняющаяся самым простей шим инстинктам, – возьмите, к примеру, голод, есть ли более животный, более примитивный инстинкт, нежели голод? – способна думать только желудком

.

Какая низменность, какое зверство! Скажите, ну как она может ускользнуть от них? Такой древний, такой благородный род! А какие чудесные замки! Поверьте, дорогой друг, благородным душам остается только научиться умирать!

Он заметил книжки, валяющиеся на развалинах, и бросился к ним:

– Взгляните, дорогой друг, взгляните

.

.

.

Книги! Это она! Она была здесь

.

.

.

«Великие кладбища в лунном сиянии»

.

.

.

Монтень

.

.

.

Паскаль

.

.

.

«Нет орхидей для мисс Бландиш»

.

.

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима «Воображаемый музей»

.

.

.

Шекспир

.

.

.

«Условия человеческого существования»

.

.

.

«Королева яблок»

.

.

.

Это она, уверяю вас! «Импотентный мужчина»

.

.

.

«Фригидная женщина»

.

.

.

Скорей!

Лили где-то неподалеку!

Они устремились к горизонту и исчезли среди подлеска

.

А я слушаю пение птиц

.

Любуюсь бабочками

.

Цветы кажутся куда красивей – как всегда, когда рядом никого нет

.

Природа обрела надежду, подняла голову, стала дышать

.

Ну и надеяться тоже

.

Природа, не знаю, известно ли вам это, живет надеждой

.

В лоне своем она таит великую надежду

.

Да, да, она ведь тоже немножко мечтательница и не утрачивает мужества

.

Она рассчитывает в один прекрасный день добиться

.

Точней сказать, вернуться

.

Вернуться в рай, в утраченный Эдем своих первых дней

.

И в этом смысле очень рассчитывает на человека

.

Я хочу сказать, на его исчезновение

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 29

.

«Шварце Шиксе» Я вздрогнул

.

Бабочки исчезли, цветы увяли, птички, прервав песню, упали наземь: воз вратился Флориан

.

Он вел за руку Лили

.

Ее одежда и прическа пребывали в некотором беспорядке: полиция старалась вовсю

.

Но я сразу же увидел, что и на этот раз полиция не добилась успеха, в точности как армия, церковь, наука и философия

.

На ее лице с безупреч ными чертами мраморной статуи, которое не удалось бы запятнать никакой грязью, да, на этом лице мадонны с фресок и принцессы из легенды были слезы, и пожалуй, слезы – это единственное утешение, которое могли ей дать мужчины

.

Флориан сжимает в зубах окурок голландской сигары, кстати погасшей

.

Не знаю, почему я решил, что сигара голландская

.

Быть может, потому, что у Флориана на лице выражение как после удачно улаженного дела, какое обычно ассоциируется с порядком и буржуазией

.

– Что ж, можно сказать, что наша полиция и впрямь оперативна!

Он остановился, вытащил изо рта сигару и пристально взглянул на Лили

.

От этой его фетровой шляпы, сбитой на затылок, невероятного бутылочно-зеленого костюма в клетку, жилета, часовой цепочки чуть ли не поперек всего живота и лаковых туфель с кнопками по бокам так и шибает вульгарностью и дурным вкусом, что весьма удивительно, особенно если припомнить, что это он подарил нам Эсхила, Шекспира и Гойю и всегда был главным поставщиком наших музеев

.

Флориан вытащил из кармана платок: – Осторожно, милая, у тебя что-то на веке

.

.

.

Какая то грязинка

.

.

.

Позволь, я сниму

.

Лили закрыла глаза и подняла к нему лицо

.

Свет омывает ее черты

.

Окажись тут Леонар до, он схватил бы свою Джоконду и разрезал ее на тысячи кусков

.

Совершенство этого лица – подлинный апофеоз воображаемого, в нем осуществилось все, что не способна реализовать человеческая рука в самых отчаянных попытках

.

Меня обдало жаром победы моей неиско ренимой любви над законами природы

.

Трогательней всего она выглядит, когда в очередной раз уходит невредимая с места резни

.

И мне, чтобы видеть ее во всей ее красоте, остается лишь стоять с закрытыми глазами

.

Мой драгоценный наставник рабби Цур из Бялостока твердил мне: «Моше, чтобы видеть как следует, недостаточно даже быть слепым

.

Надо еще уметь вообразить

.

Это редкий талант, Мошеле, который даруется только самым лучшим

.

Остальные умеют лишь закрывать глаза»

.

Рабби Цур был прав

.

Если никто не будет мечтать о человечестве, человечество никогда не будет сотворено

.

Так что я стою, зажмурив глаза, и смотрю всем сердцем

.

Ее длинное платье, на подоле которого я, как мне показалось, различил сигнатуру Пьеро делла Франческо, несмотря на очевидные следы интимного общения с муж чиной, ничуть не утратило своего великолепия

.

Ведь это только подумать, фараон, полный сил, уверенный в себе и в своих возможностях, так ничего и не смог

.

Что же до тех, кто подарил ей это платье

.

.

.

Такой туалет, должно быть, стоил им кучу денег

.

Лили стоит, подняв лицо

.

Флориан легким движением коснулся ее века:

– Пылинка

.

.

.

Теперь ее больше нет

.

Дорогая, ничто никогда не должно запятнать твоего совершенства

.

– Я всегда так боюсь испачкаться, – промолвила она

.

– У меня отвращение к пятнам

.

Флориан снова сунул сигару в рот, чуть отступил и, заложив большие пальцы за про рези жилета, некоторое время любовался Лили

.

На лице у него промелькнуло горделивое выражение

.

Голос его стал еще замогильней, чувствуется, он взволнован

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Клянусь тебе, смотреть на тебя сплошное удовольствие

.

Я ведь старый сутенер, но ты действительно красивей всех

.

Она улыбнулась и положила ладонь ему на руку:

– Ты милый

.

И потом, ты хотя бы умеешь любить

.

– Спасибо, дорогая

.

Все потому, что у меня есть то, что необходимо, или, если тебе угодно, потому, что у меня нет того, что есть у них

.

Они полны

.

.

.

полны реальности

.

Она переполняет их

.

Они увечны из-за своей

.

.

.

гм

.

.

.

своей плотскости, да, вот именно

.

Физиология, органы – это же настоящий недуг

.

Лили с секунду колебалась

.

– Флориан

.

.

.

– Да, дорогая

.

Все, что ты захочешь

.

Тебе достаточно сказать лишь слово, и я всех их прикончу

.

– Флориан, а если я тебе признаюсь, что всегда любила только тебя одного? Что в душе я всегда знала: ты единственный, кто может дать мне то, что я ищу

.

Но ты не любишь меня

.

Тебе нравится смотреть, как я страдаю

.

На сей раз улыбка Флориана расплылась достаточно широко и оставалась на его лице достаточно долго, чтобы я наконец-то постиг глубинную сущность этого стервеца: полнейший и абсолютный цинизм без начала и без конца;

то была улыбка вечности, что кружит рядом с человеком

.

– Ну еще бы

.

Цыпочка моя, поставь себя на мое место

.

Если я возьму тебя всю целиком, что останется мне? Птички да цветочки? Фу! Кончится это тем, что я от тоски наложу на себя руки

.

.

.

Пойдем, дорогая, и не надо отчаиваться

.

Он поднял руку в этаком театральном жесте;

ей-ей, в этом паскуднике есть что-то от дурного лицедея

.

Чувствуется, он насмотрелся мелодрам

.

И он продекламировал:

– Послушай, как земля тысячами голосов кузнечиков поет песню надежды, что ни одно человеческое приключение не сможет никогда разочаровать

.

.

.

Даже я такого не ожидал

.

Чистый Сервантес

.

И к тому же плагиат

.

Лили гневно топнула ножкой:

– И что, по-твоему, я должна делать с этими кузнечиками?

Флориан чуточку смущен

.

– Дорогая, как-никак ты только что сделала счастливым еще одного мужчину

.

А это немало

.

Лили вроде бы слегка оттаяла

.

Она любит делать добро

.

– Только ты один и понимаешь меня, Флориан

.

Иногда я спрашиваю себя: а вдруг и вправду величайшая в мире любовь – это когда два существа так и не встречаются?

– Да, пожалуй, это и впрямь прекрасно

.

Я тоже немножко растроган

.

Ведь до сих пор я не отдавал себе отчета, что при жизни пережил великую любовь: я так и не встретил женщину своей мечты

.

Я погрузился в размышления о своем былом счастье, как вдруг Лили вскрикнула

.

Я взгля нул и увидел потрясающую вещь: Флориан плакал

.

И на сей раз не чужими слезами

.

– Флориан! Ты плачешь? Плачешь!

– Мерзостная жизнь! – всхлипнул Флориан

.

– Иногда становится невмоготу

.

– Но что случилось?

– Что случилось

.

.

.

что случилось

.

.

.

Бывают моменты, когда я хотел бы

.

.

.

ну да, да!

.

, хотел бы, как они

.

.

.

Знаешь, когда понаблюдаешь за ними, в голову в конце концов начинают лезть нелепые мысли

.

– Ты хотел бы! Хотел бы, как они?

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Что поделать, никто не идеален

.

– Ох, Флориан

.

.

.

Не надо!

– Я же не говорю, что хотел бы быть человеком

.

Спасибо, нет

.

Но они начинают меня нервировать

.

– Не надо им завидовать

.

– Да я хочу сказать только, что со стороны это выглядит странно-симпатично

.

Достаточно посмотреть, какие они корчат рожи

.

– Но они же такие недолговечные! Человек, и ты, Флориан, это знаешь лучше, чем кто бы то ни было, преходящ

.

Он такой эфемерный! Они вечно твердят, что строят на тысячу лет, но когда принимаются за дело

.

.

.

Тысяча лет! Смешно

.

.

.

– Да, знаю, все та же мечта о вечности

.

.

.

Известный клинический симптом

.

Все они импотенты

.

Настроение у него полностью исправилось

.

– Они твердят о восторгах, о райских наслаждениях, о небывалом блаженстве, а потом захрапят и перевернутся на спину

.

– Они это называют «жить»

.

По сути, дорогая, это их крохотный барыш

.

Наперекор себе я подхожу к Лили

.

В нынешнем моем положении я должен бы сохранять спокойствие, какие уж тут сомнения, но нет, это сильней меня

.

Меня просто неодолимо тянет к ней

.

У нас, мечтателей из гетто, это врожденное

.

Всем известна наша любовь к абстракциям

.

Флориан насмешливо смотрит на меня:

– Я должен был догадаться

.

Чуть только заговорят о барыше

.

.

.

Я рассмеялся

.

– А что ж вы думали? – бросаю я

.

– По-настоящему, им надо было бы построить на развалинах Аушвица биржу или банк

.

Вот тут-то мы все бы и воскресли

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 30

.

«Шварце Шиксе» (продолжение) Я подошел еще ближе

.

Лили не обратила на меня никакого внимания

.

Даже не улыбнулась

.

И все-таки мне кажется, я только что выдал довольно смешную шутку

.

В лучших традициях юмора «Шварце Шиксе», бесспорно самого лучшего еврейского кабаре, которое прославилось на весь мир после нашего первого и единственного успеха, веселенькой программы «Всеобъ емлющая любовь», самой, без всяких сомнений, известной из всего еврейского репертуара;

между прочим, Чарли Чаплин использовал из нее кое-какие мотивы

.

Флориан, похоже, пребывает в веселом настроении

.

Он шутливо грозит мне пальцем:

– Господин Хаим, вы начинаете нас раздражать этими вашими язвами и ранами

.

Ну чего вы хотите? Чтобы уложили сто миллионов китайцев с единственной целью доказать вам, что мы не антисемиты?

Это смешно, но Лили нас не слушает

.

Она взяла книжку французского автора «Великие кладбища в лунном сиянье» и рассеянно ее перелистывает

.

– Шуточки и всякое там остроумие ее не интересует,-пояснил мне Флориан

.

– У нее в мыслях только высокое

.

Я вежливо улыбнулся, но счел это все-таки дерзостью

.

Флориану не следовало бы пус каться в рискованный треп в присутствии столь высокородной особы

.

– И тем не менее, – продолжил Флориан, – иногда невредно немножко посмеяться, чтобы как-то провести время

.

Вечности требуются дивертисменты, публика, фарсы, розыгрыши

.

.

.

Именно так и был сотворен человек

.

Но я не слушаю его

.

Я все ближе придвигаюсь к ней

.

Робко

.

Смиренно

.

Мне очень хочется, чтобы она обратила на меня внимание, и в то же время я испытываю какой-то сладостный страх

.

Мне не хватает только тросточки, котелка, усиков щеточкой и огромных башмаков, чтобы превратиться в своего персонажа

.

Флориан заметил мои маневры, выражение лица у него насмешливое и одновременно от кровенно циничное

.

– Давайте, давайте, Хаим, поздоровайтесь с ней, а то я смотрю, вы все время строите ей глазки

.

Только чего ради? Она ведь даже не узнает меня

.

У нее короткая память

.

Лили надула губки

.

Она отложила книжку и нахмурилась

.

Лес Гайст выбивается из сил, дабы представить себя небывало прекрасным, но она не замечает его усилий

.

Перед ней воздвигаются большие полотна Дюрера, итальянские примитивы вылизывают пейзаж, перед ее глазами проходит «Погребение графа Оргаса», Рафаэль окружает ее шелестом крыл своих херувимов, но все впустую, она мечтает о реальности и не обращает внимания на все эти ухищрения

.

Мелкая монета абсолюта ее не интересует

.

– Лили, посмотри-ка, кто к нам пришел

.

Не узнаешь? Чингиз-Хаим, твой стариннейший клиент

.

Верный и нежный влюбленный, всегда готов к услугам

.

Поздоровайся с ним

.

– Здравствуйте, – бросает она с полнейшим равнодушием

.

У меня возникло ощущение, что я еще немножко умер

.

– Ну, Лили, как можно! Неужели ты не узнаешь старого друга Хаима? После всего, что ты для него сделала?

– Мне было очень приятно, – галантно говорю я

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима Она несколько оживилась

.

В ее взгляде появилась та напряженность, та прозорливость, та манера смотреть и видеть внутри вас что-то нетипичное, непохожее на прочих, что присуща иным женщинам, потрясенным тем, что они нашли невозможное

.

– Как он красив! Какой лоб! Обрати внимание на его лоб, Флориан

.

.

.

На сей раз даже Флориан покороблен:

– Нет, нет, ты уже с ним покончила! Не можешь же ты еще раз перевести его в то состояние, в каком он уже пребывает

.

Ну, Лили, прекрати!

– Нет, Флориан, ты посмотри на его глаза

.

.

.

Я быстренько обернулся взглянуть, не пристроился ли за мной в очередь еще один возды хатель, однако нет, это меня она вторично возжелала

.

Мазлтов

.

– Прекрати, ради Бога! Тебе не стыдно? Я же сказал, ты уже покончила с ним!

– Ах, так?

– Да, да!

– И что это дало?

– То есть как, что это дало? Ничего

.

Послушай, я возмущен

.

Право же, я никогда не думал, что способен на это

.

.

.

Лили, ты могла хотя бы запомнить

.

.

.

Не так уж это трудно

.

– Хаим, – не без робости представился я

.

– Чингиз-Хаим

.

Всегда счастлив служить

.

– Не знаю такого

.

– Лили!

Она опять надула губки

.

Нет, право, в ней так много от девочки

.

.

.

– Неужели ты хочешь, чтобы я всех помнила?

– Но это же элементарная вежливость!

– Ей-богу, Флориан

.

.

.

Ты разговариваешь со мной как с какой-то нимфоманкой

.

.

.

Если я их не помню, то только потому, что они не произвели на меня никакого впечатления

.

.

.

Они ничего для меня не сделали, мизинцем даже не шевельнули

.

.

.

– Лили! Прошу тебя!

– Они вечно отделывались шуточками

.

– Ну уж нет, не все

.

Вот перед тобой тот, кто все тебе отдал! И еще один

.

.

.

погоди-ка

.

.

.

Как же его звали-то?

.

.

Он еще так тебя любил

.

.

.

Ну вспомни, ты же мигом справилась с ним

.

.

.

Звезда, мировая знаменитость

.

.

.

Ты уже было поверила, что нашла себе пару

.

.

.

– Камю? Да, помню очень хорошо

.

Я читала его книги

.

Но ведь не книгами едиными

.

.

.

– Прекрати! Кстати, это был вовсе не он

.

.

.

Погоди-ка

.

.

.

Имя из пяти букв

.

.

.

И начина ется на И

.

.

.

Я попытался помочь:

– Иоанн?

– Да нет, какой, к черту, Иоанн! Вовсе не Иоанн

.

.

.

Господи, да я же прекрасно помнил его

.

.

.

– Иаков? Тот, что с улицы Погромской?

– Да нет же

.

.

.

А, вот оно! Иисус, Иисус из Назарета

.

Это имя тебе что-нибудь говорит?

– Разумеется

.

Я о нем что-то читала

.

.

.

– Читала? Читала! Да это же было самое крупное, самое лучшее твое дело!

Тут уже я взорвался:

– Хватит! Вы вечно обвиняете нас, евреев, что мы только и пытаемся обделывать дела

.

Ну скажите, скажите мне, какие дела Он проворачивал? Таких дел я не пожелал бы своим лучшим друзьям

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 31

.

У нее вкус к шедеврам Впервые с тех пор, как мы познакомились здесь в лесу Гайст, я увидел Флориана по настоящему раздраженным, возмущенным

.

И я его понимаю

.

Он страшно гордится своим «Распятием» и великолепным искусством, возникшим в результате этого

.

И то сказать, он просто не может не чувствовать себя причастным ко всем чудесам Ренессанса

.

А вот у Лили вид по-прежнему безучастный и немножечко строптивый

.

Ну, не помнит она, не помнит, что с нее взять

.

– Лили, послушай! Ну, постарайся вспомнить, ведь тем самым ты стала творцом Истории

.

Да и сама кое-что с этого поимела: соборы, цивилизацию, дивные песнопения

.

.

.

Сокрушения, слезы

.

.

.

Умерщвление плоти

.

.

.

Тут уж и я вмешался:

– А свечи! Представьте только, как вам пришлось потратиться на одни свечи!

Ей это надоело

.

Она топнула ножкой:

– Отстань ты наконец от меня! Ты не можешь требовать, чтобы женщина помнила всех мужчин, которых она в своей жизни любила!

Флориан побледнел от ярости

.

Поразительно все-таки видеть, как он обретает свой есте ственный цвет

.

Голос его стал совсем глухим, и тотчас стала явной вся тайная, глубинная похабность этого закоренелого сутенера

.

– Ну, сука! Чувствую, она меня доведет

.

.

.

– Может, мне лучше уйти? – тактично осведомился я

.

– Конечно, как только запахнет жареным, вы сразу же рвете когти

.

– Да нет, это скорей из деликатности

.

Семейные сцены, сами понимаете

.

.

.

– Разумеется

.

Гуманисты, они вечно закрывают глаза в нужный момент – как только она покажет себя в истинном свете

.

А потом талдычат: это не она, это нацисты! Это не она, это Сталин! Для них она никогда ни в чем не виновата

.

Нет уж, Хаим, вы останетесь и будете держать свечку

.

Уж коль вы любитель подсматривать, извольте взглянуть правде в глаза

.

– Хорошо, хорошо, как вам угодно

.

В любом случае я в определенном смысле заранее заплатил за свое место

.

Флориан до того взбешен, до того разъярен, что от него исходит ледяной холод, обдавший меня ознобом

.

Я даже немножечко струхнул

.

Разумеется, в фигуральном смысле

.

Как-никак я всего лишь большая абстракция

.

– Лили, можно быть слегка рассеянной, немножко ветреной, можно витать в облаках, но когда свершается распятие, чтобы на плечах распятого построить двухтысячелетнюю циви лизацию любви и художественных сокровищ, такое событие, черт бы тебя побрал, следует запоминать

.

Ты вечно твердишь о своем разочаровании, обвиняешь их всех – и тут ты права, стократ права! – в холодности, в мелочности, но когда появляется тот, у кого поистине без граничное сердце и кто дарит тебе Страсти, подлинные, которые служат примером другим, тот, кто вызвал восхищение всего мира и обрел бездну последователей, ты не можешь его вспомнить!

Она задумалась, и вдруг ее лицо прояснилось

.

– Ой, да, теперь вспомнила! Да, мне это очень понравилось

.

Это было безумно красиво

.

И стало еще прекрасней, когда Микеланджело чуть-чуть подправил

.

Да, он был очень милый

.

– Милый? – взревел Флориан

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Да, приятный

.

А какой лоб! Какой лоб! В нем поистине было что-то от

.

.

.

– Хватит! Не смей! Я решительно запрещаю тебе

.

.

.

– У него были безумно красивые глаза

.

Правда, они стали еще прекрасней, оттененные страданием

.

.

.

На миг я уже было поверил, что Флориан сейчас придушит ее

.

Дыхание у него выры валось с каким-то свистом

.

В глазах цвета болотной грязи вдруг промелькнуло выражение оскорбленного достоинства

.

Я понял, что Лакей опасается гнева Господина

.

– Молчать! Цензура! Инквизиция! Полиция и полный запрет!

Взор Лили излучает ласковую мечтательность

.

– Мне нравятся выразительные лица, – произносит она чуть грудным, исполненным за таенной чувственности голосом маленькой девочки

.

– Страдание придает выразительность, что-то такое, даже не знаю, как определить

.

.

.

Он был безмерно прекрасен на кресте

.

Ради этого стоило постараться

.

.

.

– Все! Я не знаю, что я сейчас сделаю! – заорал Флориан

.

– Уже все сделано, – успокоил я его

.

– И кстати, кто оставил Его висеть на кресте два дня с мыслью о шедевре? Вы

.

– Неправда! Я обязан был позволить природе идти своим ходом

.

– Такого хода я не пожелал бы своим лучшим друзьям

.

Теперь Лили смотрит на него с некоторым даже презрением

.

– Ты, Флориан, все-таки не очень образованный

.

Если бы Он не страдал, представляешь, какая это была бы потеря для человечества? Ты ничего не смыслишь в эстетике

.

– Лили!

Я ринулся ей на помощь:

– Послушайте, иметь художественные склонности никому не запрещается

.

Она права

.

Если бы две тысячи лет назад вы оба не совершили этого безобразия, культура понесла бы чудовищный урон

.

Представляете, ни единой иконы! Никакого вам византийского искусства, никакого Ренессанса, ничего

.

Ни вам доброты, ни братства, ни всеобщей любви

.

Жуть берет при мысли, что было бы, если бы она меня не распяла

.

Варварство!

Похоже, Флориан ошарашен

.

– Хаим, хватит шутить! За кого вы себя принимаете?

Лили с искренним и обезоруживающим удивлением встряхнула сияющими волосами – казалось, все искусство Флоренции, Венеции и Челлини в придачу работали над ее прической

.

– Как же я могла его забыть? Проходя мимо, я там остановилась и даже вернулась назад, чтобы отдать кое-какие распоряжения

.

– Это было крайне любезно, – заметил я

.

– Уверяю вас, она ничего не упустила

.

Каждый гвоздь был забит на свое место с любовной заботой к деталям, каждая рана уже предвещала Джотто и Чимабуэ

.

Крови вытекло немного, это наводит на мысль о маленьких, почти неза метных родниках, которые оказываются истоками могучих рек

.

Каждая кость была вывернута, и в этом уже было предчувствие гения готики

.

Возможно, казни несколько недоставало раз маха, чувствовалось, что через некоторое время потребуется расширить масштабы действа, придать ему эпический размах

.

.

.

Пришлось двадцать столетий подождать, но это все-таки произошло

.

У меня было впечатление, что Флориан начинает что-то подозревать

.

Он смотрел на меня очень и очень внимательно

.

Но если он надеется, что я буду разгуливать у них на глазах в терновом венце на голове и со всеми ранами от гвоздей, то он явно рехнулся

.

Если бы они увидели меня в таком виде, то тут же водрузили бы на приличествующее мне орудие казни

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима Флориан пребывал в некоторой нерешительности

.

Он облизнул пересохшие губы

.

Да, есть все основания беспокоиться

.

Во-первых, он не получил никаких распоряжений

.

Во-вторых, не способен допустить, что я, если это только действительно я, до сих пор влюблен в Лили

.

Он четко знает, что на моем месте он бы жестоко ненавидел ее

.

И не только за то, что она проделала со мной две тысячи лет назад, сколько за то, что она продолжала делать после

.

Он повернулся к Лили

.

У нее на губах играет обольстительная улыбка

.

Она все вспом нила, тут уж нет никаких сомнений

.

Флориан снова глянул на меня

.

Я постарался принять таинственный вид

.

Флориан обеспокоен до такой степени, что, когда раздался голос Лили, он вздрогнул

.

– Флориан, я была безумно взволнована

.

Нет, правда

.

Ну, почти

.

Впервые я что-то почув ствовала

.

И тем не менее чего-то не хватало

.

.

.

– Что? – нервно отозвался Флориан

.

– Чего тебе не хватало?

– Не знаю

.

Какой-то малости

.

Она прищелкнула пальцами

.

Ну вот, вспомнила

.

– А, теперь знаю

.

Слишком все это было недолго

.

Очень скоро закончилось

.

Они проде лали все это слишком быстро, слишком стремительно

.

Из побелевшего носа Флориана вырывалось возмущенное сопение

.

Он до того разъярен, что прохладный сквознячок, исходящий от него, превратился в леденящий ветер

.

– Лили, я действительно рассержусь

.

.

.

Я попытался успокоить его:

– Не стоит

.

В чем-то она права

.

Я оставался на кресте лишь два дня

.

Всего ничего

.

– Он был так прекрасен!

Она на секунду задумалась

.

На губах ее появилась хитроватая улыбка

.

– Флориан

.

– Ну что еще?

Капризным, но в то же время требовательным тоном она произносит:

– Я снова хочу

.

Мне показалось, что в глазах Флориана мелькнул ужас

.

– Флориан, то Распятие было просто великолепно

.

Я хочу еще одно такое же

.

– Ч-ч-что?

– Я хочу еще одно такое же

.

Флориан от удивления разинул рот, и это оказалась такая огромная пасть, что, право, я даже подумал, будто передо мной сам Александр Македонский

.

– Лили, это невозможно! Я

.

.

.

я тебя не слышал

.

Годы мои такие, что я стал глуховат

.

– Это все матери, которые своим воплями повредили вам слух, – успокоил я его

.

– Шум, знаете ли, очень вреден

.

– Лили, и тебе не стыдно?

Губки у нее задрожали

.

Я почувствовал, что она сейчас расплачется

.

Но я знал, что мне остается сделать

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 32

.

«Прекрасный Голубой Дунай» Вообразите себе золотую легенду, прекраснейший в мире гобелен, плачущую принцессу в божественном освещении, и вы поймете, что чувствовал я, Хаим с улицы Налевской, лич ность непонятная и неопределенная, нелепая и презренная, которому вдруг представилась нежданная возможность

.

– Хочу еще такое же! На холме среди оливковых деревьев

.

.

.

Чтобы это было так же красиво

.

.

.

Я сделал шаг вперед:

– Я был бы счастлив, если только я вам подхожу

.

Флориан вознегодовал:

– Мазохист! Извращенец! Хаим, валите отсюда, она вас уже достаточно поимела!

Лили внимательно смотрит на меня

.

Я восхищен

.

Чувствую: цивилизация обогатится но вым достижением

.

– К вашим услугам

.

Флориан бросает на меня взгляд, полный безмерного отвращения

.

– Это же надо! Он на седьмом небе!

– Кажется, я с вами уже имела дело, – промолвила Лили

.

– Еще бы! – прошипел сквозь зубы Флориан

.

– Это принесло шесть миллионов, не считая мыла

.

Лили раскрыла мне объятья:

– Но все равно я хочу танцевать с вами

.

Я обожаю вальс

.

Флориан попытался встать между нами:

– Ты уже с ним досыта навальсировалась!

Она подошла ближе:

– Да, но я хочу научить его новым па

.

.

.

– Да они все те же! – заорал Флориан

.

– Хаим, сматывайтесь отсюда, пока еще не поздно!

Надо быть последним мазохистом, чтобы пытаться удовлетворить ее!

А она вся словно бы устремилась ко мне

.

Можно говорить все, что угодно, но распознать клиента она умеет

.

– Позвольте пригласить вас, господин

.

.

.

простите, как?

– Хаим

.

Чингиз-Хаим, вычеркнутый еврейский комик, к вашим услугам

.

– Позвольте, господин Хаим

.

Это будет наш самый прекрасный, наш последний вальс!

Можете мне верить, можете нет, но принцесса из легенды обняла меня, и в тот же миг в яме, я хочу сказать, в оркестровой яме, заиграли скрипки, и я встал на цыпочки, я пригото вился вальсировать

.

.

.

– «Прекрасный Голубой Дунай», дерьмо собачье! – выкрикнул Флориан

.

– Да неужто вы позволите еще раз поиметь себя под самый затасканный в мире мотивчик?

– Ближе, еще ближе, – шепчет Лили

.

– Прижмите меня крепче

.

.

.

Вот так

.

.

.

Я ощущал непонятную радость, восхитительное опьянение

.

И вдруг пошатнулся

.

Голова закружилась

.

– Из

.

.

.

извините

.

.

.

Я отпустил ее, схватился руками за горло: я испытывал удушье

.

.

.

– Кретин! – рявкнул Флориан

.

– Недоделок! Гуманист сраный!

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Ничего страшного, – успокоила Лили

.

– Это «Голубой Дунай», он ударил вам в голову

.

.

.

Ну уж нет, какой там «Голубой Дунай», это ее духи

.

Я узнал их

.

– Газ

.

.

.

– пробормотал я

.

– Извините» но от вас пахнет газом!

– Идиот! – бросил мне Флориан

.

– Я же предупреждал вас! Новые па, как же! Да все те же, ничуть не изменились!

Теперь я танцевал один

.

И уже не вальс

.

Это старинный наш танец

.

Лили аплодирует мне:

– До чего красиво! Как это называется?

– Хора

.

.

.

еврейская хора, – объясняет Флориан

.

– Это у них чисто естественное, как у кошки на раскаленной плите

.

.

.

Народный танец

.

Их ему обучили казаки

.

Лили хлопает, отбивая ритм:

– Браво! Браво!

Не знаю, что со мной приключилось, но я не могу остановиться

.

Глаза у меня повылезали из орбит, скрипки наяривают в каком-то безумном, адском темпе, я вижу, что меня окружают нацисты в коричневых рубашках, и все они отбивают ладонями ритм, кроме одного, который со смехом таскает за бороду еврея-хасида, а тот поощряюще хихикает, причем оба они стоят, обернувшись к грядущим поколениям

.

– По

.

.

.

помогите! Я не могу остановиться!

Вдруг мне показалось, будто меня схватила чья-то могучая рука, встряхнула, и у меня возникло ощущение, что здесь оказался весь Израиль вплоть до последнего сабра и вся страна могучим пинком в зад вышибла меня в прошлое

.

– Браво! Отлично сделано! – бросил мне Флориан

.

– Валите-ка отсюда вместе с вашими народными танцами! Все уже сыты по горло еврейским фольклором!

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 33

.

Немецкое чудо Я оказался в кустах, голова все еще кружилась, земля уходила из-под ног, я ухватился за что-то, и ко мне наконец вернулось зрение: я обнаружил, что обеими руками вцепился в ногу Шатца

.

– Отцепитесь от меня! – кричит он

.

– Вы что, не видите, что я и без того завален?

Да, действительно, я обнаружил, что у него сложности

.

Он оказался внутри кучи, точную природу которой я установил не сразу, но, однако, распознал козла, трех теток, тещу, которая одна стоит десяти, Большой Ларусс в двенадцати томах, а сам Шатц в это время, ругаясь на чем свет стоит, пытается оттолкнуть почтальонскую сумку, набитую свежей почтой

.

Я бы с удовольствием помог ему, но сам оказался тоже завален;

на правом глазу у меня лежит солонка, в бок врезался велосипедный насос, к тому же я обнаружил, что держу в объяти ях Джоконду и при этом окружен самыми разнообразными предметами религиозного культа, среди которых я точно определил опять же козла, тещу, которая одна стоит десяти, трех Будд, двух Сталиных, шесть пар до блеска начищенных Мао Цзедунов, тонну святых с торчащими во все стороны нимбами, иллюстрированную «Кама Сутру» с Марксом и Фрейдом в постели на обложке, одного кюренка, десять килограммов кхмерского искусства, одного Де Голля, две пары брюк дзен, восемнадцать эдиповых комплексов в отличном состоянии, «Марсельезу» Рюда, десять товарных вагонов, битком набитых демократией, три красных опасности, одну с иголочки желтую, абажур из человеческой кожи античной эпохи, продающийся на пару с Вермеером, полную скорби задницу Иеронимуса Босха, комплект распятий производства церковного комбината Сен-Сюльпис, двадцать пар сапог, набитых еврейскими страданиями, набор сердец, которые кровоточат, когда в них бросаешь монетку, тринадцать цивилизаций, еще вполне пригодных к употреблению, одну полностью исковерканную «Свободу или смерть», поцелуй прокаженному, дарованный до того, как прокаженный заболел проказой, пять десят ков гуманистических опер, одну лебединую песнь, одну крокодилову слезу, десять миллиардов стереотипов, велосипедиста, который нигде не финишировал, и лапсердак моего возлюблен ного учителя рабби Цура из Бялостока, все так же подбитый экуменизмом

.

М-да, у этого хмыря поистине не подсознание, а самая настоящая свалка

.

Мы пытались выбраться

.

Но земля оседала под ногами, грунт там мягкий, податливый, раскисший, так что на нем вполне можно было еще строить на тысячу лет

.

Шатц впал в полнейшее уныние

.

– Что за свинство! – возопил он

.

– Я же говорил вам, мы попали в лапы сексуального маньяка!

Я внимательней взглянул на Шатца

.

Действительно

.

Я рассмеялся

.

– Чего вы на меня выпялились?

– Я никогда не обращал внимания, что у вас такая физиономия

.

Шатц прямо-таки взбесился:

– Может, вы кончите меня оскорблять? Или вы не понимаете, что этот тип издевается над нами?

А я хохотал и все не мог остановиться

.

Мысль, что пресловутое мужское начало расы господ наконец-то полностью и всецело воплотилось в личности Шатца, наполняла меня на деждой

.

Я и не думал, что немецкое чудо могло принять такие размеры

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Вы должны попробовать еще разок, – сказал я

.

– И тогда, быть может, удовлетворите ее

.

У вас именно такая рожа, как нужно

.

Попробуйте, mein Fhrer! В сущности говоря, в первый раз вы слишком быстро отступились

.

– Хаим, вы не отдаете себе отчета! Этот тип пытается уничтожить нас!

Я задумался

.

Попытался представить, что посоветовал бы мне рабби Цур, будь он сейчас внутри своего лапсердака

.

Всегда утверждалось, что в евреях есть нечто разрушительное, что даже их юмор – это своего рода агрессивность безоружных

.

Вполне возможно

.

Мы – народ мечтателей, а это значит, что мы никогда не переставали ждать сотворения мира

.

И тут мне на ум пришли несколько, прямо скажем, талмудических соображений

.

Первое: возможно, этот хмырь – Мессия – наконец-то пришел освободить людей от подсознания и повести их к свету

.

Второе: возможно, мы увязли в подсознании Господа, который пытается избавиться от нас, чтобы обрести наконец покой

.

Третье: кто-то действительно сейчас занят сотворением мира, а начал он с самого начала, то есть выметает всю эту свалку, которую мы успели навалить

.

Четвертое: этот хмырь просто-напросто скотина

.

Пока я пытался разобраться в ситуации, с опушки до меня долетели голоса, и я сразу подумал, не случилось ли какой беды с Лили, потому что если сейчас происходит акт под линного Творения, то совершенно ясно: человечеству следует опасаться всего, чего угодно

.

Я раздвинул кусты и стал наблюдать за происходящим

.

Флориан и Лили ругались

.

Ага! Вполне вероятно, это может быть началом конца

.

Если Флориан потеряет голову, то в порыве ярости он вполне способен прикончить ее

.

Предчувствую какую-то тонкую и изощренную военную хитрость Бога

.

Только сперва придется съесть меня с кашей

.

Пока я здесь, я буду защищать ее

.

Да, она такая, какая есть, вот только я не позволю разделить меня с той, кого я с такой любовью вообразил себе

.

Ничего не поделаешь

.

Пусть они творят мир, ничего не имею про тив, но только с ней, для нее

.

В конце концов, она требует такой малости! Она всего-навсего хочет стать наконец-то счастливой

.

Флориан орет, как базарная торговка:

– Ну остановись ты, остановись! Попробуй хотя бы для разнообразия американцев! Они еще такие свеженькие

.

Ну надоели жиды, в конце концов! Нет, тебе подавай привычное!

Я потрясен подобной грубостью

.

Лили тоже вопит во все горло и походит скорей на фурию, чем на принцессу из легенды

.

Лицо ее исказилось от злобы

.

Любопытная вещь: ее белокурые волосы стали черными

.

Вне всяких сомнений, это психосоматическое, но тем не менее я смущен

.

А в чертах ее лица явственно проявился греческий тип, нет, хуже – цыганский, да что я говорю, еще хуже: она здорово смахивает на мою двоюродную сестрицу Сару

.

– Ты ревнуешь! Да ты же картавый ворон, уже разучившийся летать!

– А ты

.

.

.

ты – грязная лужа, в которую спускают все, кому не лень!

– Могильный червяк, халдей, чья душа живет чаевыми!

– Драная подстилка, по которой прошелся весь исторический процесс!

– Да они же ссорятся! – услышал я рядом шепот крайне проницательного Шатцхена

.

Лили бросилась на Флориана в таком порыве злобы, что мне на память сразу пришли все самые прекрасные образы нашего культурного наследия: пантера, готовящаяся к прыж ку, разъяренная фурия, «Марсельеза» Рюда, похищение сабинянок, Шарлотта Корде, вечная женственность и то самое наивысшее воплощение литературы с очами, мечущими молнии

.

– Я плюну тебе сейчас в рожу!

– Мне это будет в сто раз приятней твоих поцелуев, – парирует Флориан

.

– Он явно нарывается, – отметил Шатц

.

Однако он заблуждался

.

То была всего лишь легкая ссора влюбленных, и идеальная, са мая дружная на свете пара пока не собиралась расставаться

.

Какое-то мгновение они стояли Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима молча, а потом устремились друг к другу в таком порыве нежности, с таким пылом и волне нием, что меня забила дрожь;

мир поджидает еще немало хороших кровопусканий, это я вам гарантирую

.

– О мой Флориан, как же мы могли!

– Прости меня, любимая

.

Мы оба страдаем от переутомления

.

Отдохни немножко

.

При сядь, умоляю тебя, на этот камень

.

Переведи дыхание

.

– Флориан, может, я и вправду какая-то не такая, что-то во мне не так? Может, мои хулители правы? Может, я и правда немножко фригидна?

С бесконечной заботливостью он обнимает ее за плечи:

– Ты, любимая, фригидна? Кто мог внушить тебе такую мысль?

– Я прочла одну книжку

.

Кажется, есть женщины, которым никогда не удается испытать оргазма

.

– Дорогая, это только потому, что остальные женщины довольствуются слишком малым

.

Я имею в виду, разумеется, тех, которые всегда получают удовлетворение

.

Не отчаивайся, дорогая

.

Продолжай искать

.

Ты не можешь прервать свой духовный поиск

.

– Я так боюсь, что меня принимают за нимфоманку!

– Что за дурацкое слово, дорогая! Я не желаю больше слышать его из твоих уст!

– Ты даже не представляешь, чего они требуют, чтобы расшевелиться!

– Так бывает всегда, когда отсутствует подлинное вдохновение

.

Фокусы

.

Техника

.

Систе мы

.

Идеологии

.

Методы

.

Им совершенно неведома любовь

.

Импотенты всегда ограничиваются пороком, дорогая

.

– Да, верно

.

Я иногда даже спрашиваю себя, может, то, что они требуют, все-таки немнож ко противно, грязно

.

Помню, однажды во Вьетнаме они

.

.

.

– Заметь, это проблема чувства

.

Когда это делают без страсти, без любви, когда в этом не участвует сердце, да, тогда это противно

.

Но когда это делают из идеальных побуждений, когда тебя по-настоящему любят, тогда, дорогая, ничто не противно и можно делать все

.

– Ты так внимателен ко мне, Флориан

.

Так все понимаешь

.

– Просто я стал немножко психологом

.

Не надо пугаться или выражать удивление, когда они требуют от тебя определенных

.

.

.

ласк

.

Нужно помочь проявиться их мужественности

.

– Ты меня успокоил

.

А то у меня иногда впечатление, что они проделывают со мной какие-то гнусности

.

– Это, дорогая, оттого, что ты вся в мыслях о шедеврах

.

Это делает тебя немножко

.

.

.

трудной в общении, немножко чересчур требовательной

.

– Но заметь, я ведь делаю все, что они просят

.

Буквально все

.

Конечно же, мне не хватает опыта

.

.

.

– Хи-хи-хи!

Она услыхала меня

.

Но я не мог сдержаться

.

Это было сильнее меня

.

– Флориан, я слышала смех

.

– Пустяки, дорогая, это парень, которого ты уже ублаготворила, Хаим, Чингиз-Хаим

.

Не обращай внимания

.

Он провокатор

.

– Разумеется, опыта мне не хватает, я иногда даже упрекаю себя, чувствую, что я такая неловкая

.

Один из них мне как-то сказал, правда, я не очень поняла, потому что это, наверно, жаргонное слово

.

.

.

Так вот, он сказал мне, что во мне мало блядского

.

.

.

– Гм

.

.

.

гм

.

.

.

На жаргоне, любимая, это означает слишком стыдливая

.

– Это был полицейский, но я все равно очень-очень люблю полицию

.

– И полиция тоже очень любит тебя

.

Дорогая, тебя любят все

.

И все стараются сделать тебя счастливой

.

С тобой это немножко трудней, чем с остальными женщинами, потому что Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима они удовлетворяются весьма и весьма малым

.

Но у тебя поистине великая душа

.

А чем душа величественней и прекрасней, тем трудней ей удовлетвориться

.

Стремление к абсолюту, дорогая, это трудно, это страшно трудно

.

.

.

Я имею в виду подлинный абсолют

.

А не те мелкие монеты, которые они все пытаются тебе всучить

.

.

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 34

.

Маленький абсолют Я был бесконечно заворожен Лили и даже не заметил, что происходит за спиной парочки, на другом конце опушки, где деревья леса Гайст сходились тесней

.

Как раз когда Флориан произнес фразу насчет мелких монет абсолюта, которую я счел несколько рискованной, Шатц дернул меня за руку, и я обнаружил типичного бюргера из города Лихт в сопровождении прыщавого студентика с книгами под мышкой

.

Молодой человек, похоже, пребывал в трансе:

с каким-то странным выражением лица он шел, воздев глаза к вершинам деревьев

.

– Ой, папа

.

.

.

– Опусти глаза! Я запрещаю тебе смотреть на это! Дыши свежим воздухом, раз врач говорит, что это тебя успокоит, но не смей поднимать взгляд! Ты еще слишком молод, чтобы глазеть на подобные вещи

.

Сперва получи образование

.

А потом сможешь жениться на чистой, невинной девушке

.

Юнец вдруг остановился и уперся взглядом куда-то в пространство с улыбкой, которую в свете моего опыта я могу охарактеризовать лишь как исключительно похабную

.

Папаша был возмущен:

– Мерзавец!

– Но я не могу удержаться, одна там подает мне знаки

.

.

.

Вон, вон она! Посмотри туда!

Какая она большая, какая прекрасная! Ой, она приоткрывается! Она улыбается мне!

– Что? Она тебе улыбается? Дурак, эти органы не улыбаются

.

Где? Да показывай точней!

Где, где? Ничего не вижу

.

Несчастный, у тебя просто кризис полового созревания

.

– Ай! Ай! Да они всюду, на каждой ветке, и волосы разного цвета – блондинистые, брюнетистые, рыженькие

.

.

.

Ой, а одна совсем золотистая и курчавенькая

.

.

.

А эта

.

.

.

эта

.

.

.

посмотри, папа, туда

.

.

.

Видишь? Она вся широко раскрылась и глазиком подмигивает мне

.

.

.

Я стал вертеть головой, пытаясь увидеть, что там такое, и отметил, что Шатц тоже вытянул шею

.

Вне сомнений, то был вовсе не идеал, подлинный, большой, единственный, но, в конце концов, и маленьким абсолютом тоже не следует пренебрегать

.

Приобщиться к нему очень и очень приятно

.

Приносит большое облегчение

.

– Во-первых, это она мне подмигнула, а потом

.

.

.

Нету у нее никакого глаза

.

Ты даже еще не представляешь себе, что это такое, а говоришь! Это оптический обман! Ты просто заклинился

.

Слишком усиленно штудировал метафизику

.

– А реснички какие красивые вокруг! Длинные, шелковистые и так все время трепещут, трепещут

.

.

.

Папа, да посмотри же ты, посмотри! Ой, как их много!

– Безобразие! Это совращение!

– Ой

.

.

.

Они там щебечут, поют, а одна немножко шепелявая

.

.

.

– Какая шепелявая?

– А как они непоседливы, порхают, перелетают с ветки на ветку, и все время шелест

.

.

.

Мне так нравится рыженькая! Наверно, она такая сладостная

.

.

.

– Немедленно опусти глаза! Не смотри на небо! И тебе не стыдно? Если бы твоя бедная мамочка видела тебя! Ты говоришь, рыженькая? Где рыженькая? Не вижу никакой рыженькой

.

– Да вон же, рядом с черненькой, негритянской

.

.

.

С той, что чирикает

.

.

.

– Чирикает? Да они никогда не чирикают! Это птички, болван! Ты видишь их гнездышки

.

.

.

Конечно, должен признать, формы у них несколько специфические, но тем не менее

.

.

.

– А вон та говорит мне: мяу-мяу!

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Это такая птица-кисанька

.

И подумать только, все это на дороге, по которой могут ходить дети! Я подам жалобу

.

Нас должны защитить от подобных мерзостей

.

Нет, не смей туда смотреть! Это просто неслыханная непристойность!

– Папа, ты зря все время думаешь об этом

.

Шопенгауэр сказал, что стремление к абсолюту убивает

.

– Это ты мне? Ты посмел сказать мне такое? Я покажу тебе Шопенгауэра! У меня, слава Богу, есть глаза, и не воображай, что ты сможешь скрыть от меня свои пакости! Глазеть на подобные мерзости! Какой стыд! Да еще при собственном отце! Все, марш домой!

И они отвалили

.

Я покачал головой

.

Ах, мечтательное человечество! Вечная тоска по идеалу

.

– Истинные визионеры, – отметил Флориан

.

– Видишь, дорогая, не ты одна мечтаешь об абсолюте

.

Беспредельные духовные потребности пожирают человеческую душу

.

.

.

Между прочим, у меня всегда была слабость к рыжим

.

– А мальчик очень мил

.

– Он еще вернется, дорогая

.

К следующему разу он будет уже вполне готов

.

– Флориан

.

– Да, любимая

.

– Последнее время я очень много думаю о Боге

.

– Хорошо, дорогая

.

Как только Он объявится, я тебя с Ним сведу

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 35

.

Земная Корова и небесный Бык Я как раз предавался размышлениям насчет неизмеримых бездн души человеческой, этого Океана, столь богатого на утонувшие сокровища, волнующее наличие которых порой откры вается нам, когда глубинные бури выносят их на поверхность, и тут почувствовал, что кто-то тянет меня за ногу

.

Ну конечно, Шатц

.

Отнимите у немца его еврея, и он сейчас же начинает ощущать себя обездоленным

.

– Поглядите

.

Я обнаружил, что Шатц, совершенно обезумевший от подрывных элементов, что кружат вокруг нас, – солнце и луна, казалось, сократились в размерах и изменили свои функции, причиной чего могло быть только воздействие на них потрясенной и злобной психики, явно пребывающей в тисках комплекса кастрации, – так вот, я обнаружил, что Шатц напялил сол датскую каску, вне всяких сомнений, опасаясь, что небосвод рухнет ему на голову

.

С первого же взгляда я понял, что каска тут не поможет, совсем даже напротив

.

Нет, не надо думать, будто я испытываю к пресловутой германской мужественности этакую неодолимую враждеб ность, просто когда она принимает такие размеры, я имею полное право вознегодовать

.

Я прекрасно понимаю, что Шатц тут ни при чем, что бесспорной причиной всего этого является сволочное подсознание того гада без чести и совести, который держит нас в себе и грязнит нас своей подлостью и своими постыдными болезнями, но тем не менее это вовсе не значит, что Шатц должен появляться в таком виде

.

Конечно, мне известно, что в повести Гоголя «Нос» вышепомянутый орган сбежал с лица своего законного обладателя и разгуливал по улицам Санкт-Петербурга в блестящем мундире, но, с одной стороны, мы же все-таки не в царской России, мы в лесу Гайст, месте возвышенном, где дышит дух, а с другой – я предпочел бы скорей уж иметь дело с любым носом, нежели с Шатцем в его нынешнем обличье, тьфу, тьфу, тьфу

.

Ну, я и разорался:

– Вы не смеете появляться в таком виде!

– А что такое?

– Послушайте, Шатц, если вы не видите, во что вы превратились, вам достаточно ощупать себя! Вы не имеете права на подобную харю! Это омерзительно! Вам бы следовало сходить к психиатру!

Шатц от возмущения стал зеленый, и клянусь вам лапсердаком моего славного наставника рабби Цура из Бялостока, ничего отвратительней в жизни я не видел

.

Какой-то миг у меня была надежда, что, может, это ничего, может, это Пикассо, однако явившееся моему взору было настолько реалистично и фигуративно, что я даже отвернулся

.

Зеленый, ну совершенно зеленый! Ой, такого цвета я не пожелал бы своим лучшим друзьям

.

– Так, значит, мне надо бежать к психиатру? – заорал Шатц

.

– Но это вы, Хаим, види те меня таким! Это происходит у вас в голове! Вы – типичный образчик вырожденческого еврейского искусства, и я это всегда утверждал!

Я открыл глаза и заставил себя глянуть

.

Поскольку на башку он напялил каску, мне пришлось рассмотреть его поближе, и это лишь усилило мое отвращение

.

Но зато дало воз можность высказаться

.

– Нет, могу вас заверить, это вовсе не еврейское искусство, – заявил я ему со всей решительностью

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Ну хорошо, давайте обсудим, – буркнул Шатц

.

– Я ничего не хочу вам сказать, чисто из деликатности, тем паче что прекрасно знаю, что мы влипли в попытку переворота

.

Только я не дам этому террористу прикончить меня

.

Но вы все равно должны взглянуть на себя

.

Повторяю, вы обязаны взглянуть на себя! Ха-ха-ха!

Я так и остался стоять на месте

.

И даже поднес уже руку к лицу, чтобы пощупать, но нет, я не позволю этому спившемуся хаму, находящемуся в состоянии полнейшего разложения, мало того, полнейшего зеленого разложения, навязывать себе что бы то ни было

.

– У вас галлюцинации, – с величайшим достоинством парировал я

.

– У меня галлюцинации? Хаим, ощупайте себя, проверьте, человек ли вы! Так вот я скажу и надеюсь, это доставит вам удовольствие: вы – человек, доподлинный, стопроцентный, и тут уж нет никаких сомнений

.

Ха-ха-ха!

Я горделиво выпрямился

.

Принял этакий небрежный вид

.

Слегка пошевелил ушами, чтобы чуток успокоиться, но это совершенно безобидное движение ушными раковинами вызвало у Шатца приступ безудержного веселья

.

Он прямо пополам согнулся, что само по себе зрелище – тьфу! тьфу! тьфу! – омерзительное, тыкал мне чуть ли не в лицо пальцем и ржал как безумный

.

Мне все стало ясно

.

Не осталось никаких сомнений насчет характера злобного и террори стического поведения, объектом которого стал я

.

Я знаю, что это

.

Это антисемитизм, вот что это такое

.

– Хаим, говорю вам, сейчас не время ругаться

.

Мы оба с вами в одном и том же дерьме

.

И это еще не конец

.

Идемте, сейчас я вам кое-что покажу

.

Не представляю, что такого еще он мог бы мне показать

.

– Благодарю вас

.

Я уже вполне достаточно видел

.

– Да идемте, говорю вам

.

Готовится нечто ужасное

.

Произнес это он с такой убежденностью, что я наперекор себе последовал за ним

.

Лес Гайст, как всем известно, место очень возвышенное, расположен он на холмах, что тянутся около Лихта

.

С окраины леса открывается исключительно красивый вид на долину и поля, а на горизонте маячат дымы Дахау

.

Обнаружив, что пейзаж не изменился, я почув ствовал облегчение

.

Хмырь этот, само собой, людей не щадит, но, возможно, именно поэтому к природе относится с бережностью

.

Итак, ни поля, ни луга никаким психически сомнитель ным элементом запятнаны не были

.

Воздух прозрачен, пронизан солнечным светом, весело поблескивают речные струи, все чистенько, все в порядке

.

Несколько, правда, сбивает с толку религиозная деятельность на полях

.

И тут я осознал, что произнес «религиозная» инстинктивно, не задумываясь, быть может потому, что всегда был немножко склонен к мистике, как вы, должно быть, уже заметили, но, надо сказать, ха рактер этой сельскохозяйственной деятельности не поддавался точному определению

.

Вполне возможно, на меня повлияли доминиканцы в белых рясах, которых было великое множество в толпе

.

Во всяком случае, толпа там собралась огромнейшая, можно подумать, что сбежалось население со всей округи

.

С высоты, откуда мы смотрели, все это смахивало на Брейгеля, однако то, чем с лихорадочным пылом занимались все эти добрые люди, не походило ни на что известное мне

.

С первого взгляда можно было бы решить, что они пытаются звонить в колокол, но коло кола там не было

.

Вся эта толпа ухватилась за веревку и изо всех сил тянула ее, а другой конец веревки – и тут я понял тревогу Шатца – исчезал в небесах

.

Я задрал голову, приставил ладонь козырьком к глазам, старательно обшарил взглядом все небо, но так и не нашел, куда девается второй конец

.

Самое же странное, небосвод был лазурно-синим, без единого облачка, и тут сразу же возникает вопрос: на чьей шее может быть Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима завязана эта веревка? Люди эти, похоже, тянут изо всех сил, то есть, надо полагать, на втором конце кто-то сопротивляется

.

Если бы дело шло только о том, чтобы определить характер их стараний, я бы сказал, что это крестьяне тянут на выгон корову или норовистого быка

.

Но нет же

.

Я решительно не мог понять, что они задумали, чего ради они так выламываются

.

Они тянули то так, то этак, но второй конец веревки по-прежнему терялся где-то в небесных безднах

.

Я попытался призвать на помощь душу моего добрейшего наставника рабби Цура, но даже в Каббале, насколько мне известно, не было ничего, что могло бы мне помочь

.

И они пели

.

Тянули за веревку и пели, и мне почудилось, что я распознал в этом хоре песню волжских бурлаков

.

Корабль какой-нибудь? Никаких признаков корабля я не обнаружил, и потом, с каких это пор корабли плавают по небесам?

И вот тут Шатц высказал гипотезу

.

Не Бог весть какую, но лучше хоть какая-то гипотеза, чем ничего

.

– Это все из-за Лили, – сказал он

.

– Что значит, из-за Лили?

– Им это уже осточертело

.

Допекла она их своей требовательностью

.

– Ну и что?

– Они требуют подмоги

.

– Подмоги?

– Послушайте, они наконец-то поняли, что только Бог способен ублаготворить ее, и вот пытаются приволочь Его к ней

.

Однако

.

.

.

Меня тоже все это уже здорово допекло

.

Конечно, Шатц порет чушь, но заду маться над нею стоит

.

– Понимаете, молитвы, свечки, службы, от них никогда никакого толку не было, и вот теперь они прибегли к непосредственному воздействию

.

Чем дольше я размышлял, тем резонней казалась мне эта гипотеза

.

Этот хмырь всячески притворялся, наводил тень на плетень у себя в подсознании, но все-таки не смог не выдать себя

.

Впрочем, чем дальше углубляешься в подсознание, тем больше шансов наткнуться там на Бога

.

Нужно только как следует покопаться

.

Все эти умники одинаковы

.

Розовые меч ты, старательно укрытые под мусором

.

Великолепные обломки дивных небес

.

Доисторические святилища в полной сохранности, которые так и заманивают воспользоваться ими

.

Кстати, думаю, движение тут идет в обоих направлениях

.

Чем глубже влезаешь в подсознание чело века, тем верней можно наткнуться на Бога, чем глубже влезаешь в подсознание Бога, тем больше вероятность наткнуться на человека

.

И мы еще не готовы выпутаться из этого затруднения

.

Я коснулся крайне деликатной теологической проблемы

.

– Вы полагаете, они понравятся друг другу? Ведь в таких случаях никого нельзя при нуждать

.

Необходимо хотя бы минимальное взаимное влечение

.

А представляете, они вдруг почувствуют отвращение друг к другу? Нельзя же их насильно заставлять

.

Одно дело – покрыть корову на пастбище, и совсем другое здесь

.

Вы думаете, тут можно обойтись без участия сердца?

– Да ничего я не думаю, – уныло ответил Шатц

.

– Я знаю одно: если эту девку не удовлетворят, жди большой беды

.

Но с другой стороны, не может же быть, что Господь откажется осчастливить человече ство, если их обоих наконец свести в благоприятной обстановке

.

В сущности, до сих пор Он был связан по рукам и ногам церковью

.

Совершенно очевидно, что церковь не создала Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима подходящей обстановки, совсем даже напротив

.

Она окружила Бога такой атмосферой лож ной стыдливости и испытывала такой священный ужас перед плотью и плотскими радостями, что самая прекрасная натура даже при наилучших побуждениях не решалась проявить себя

.

Видимо, церковь полностью подавила Бога

.

Я имею в виду всего лишь нашу старую иудео христианскую церковь, потому что у Бодхисатвы подобное осуществление особо предвидится и ожидается

.

Вполне возможно – я всего лишь высказываю гипотезу, так как моего дорого го наставника из Бялостока тут нет и я не могу воспользоваться его духовной поддержкой, – то есть я хочу сказать, очень даже возможно, что наша церковь, создав вокруг Бога и Его добродетельности атмосферу абстрактности, бессильной чахлости, ложной стыдливости и бесплотности, окружив Его неусыпным надзором, добилась того, что у Него развились комплексы, и даже если Он и не стал импотентом, то стал страшно робким

.

Нашей старой иудео-христианской церкви, возможно даже, удалось обратить Бога и вызвать у Него отвра щение к плоти и ее потребностям

.

И таким образом получается, что, когда речь заходит о даровании человечеству не загробного, а телесного и земного счастья, Господь Бог начинает испытывать серьезные затруднения, у Него возникают угрызения совести, Он становится уз ником наших предрассудков и нашего культа страдания, оказывается полностью подавлен и не решается проявить Себя во всем Своем всемогуществе

.

А бедная плоть Лили тем временем изнывает и мучается

.

– Надо бы, наверно, ее предупредить, – сказал я Шатцу

.

– Нельзя, чтобы это стало для нее потрясением

.

Это может окончательно травмировать ее, и она уже никогда не избавится от фригидности

.

Шатц все больше и больше погружался в уныние и растерянность

.

– А представляете, вдруг она Ему не понравится? – пробормотал он

.

– Он ведь еще никогда не рассматривал ее под таким углом зрения

.

Дело-то тут не в ее душе, а во внешности

.

Представляете, вдруг Он только глянет на нее и сразу задаст деру?

Сколько бы я ни копался в Каббале, я все равно не нашел бы там ничего, что позволило бы мне разобраться с этой новой теологической проблемой

.

– Во всяком случае, нет никакой уверенности, что Его удастся уговорить даже с веревкой на шее, – задумчиво произнес я

.

– Так что, может, лучше не стоит давать Лили ложную надежду, лучше позволить событиям идти своим ходом и

.

.

.

Но тут я прервал речь, потому что услышал далекий звук, который я прекрасно знал и которому никогда не был способен противиться

.

Так что я повернулся к Шатцу спиной и устремился в лес

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 36

.

Гулкий рог во мгле лесов Торжественный и мужественный звук доносился из лесной чащи

.

Думаю, я единственный слышал его: у нас очень чуткие уши, вся наша история – сплошная тренировка слуха

.

Припав ухом к стене гетто, мы напряженно вслушивались, тщетно пытаясь уловить приближение спасителей, помощи извне

.

Никто так и не приходил, но, поскольку мы все время напрягали слух, он развился у нас, и мы стали нацией музыкантов

.

Горовиц, Рубинштейн, Менухин, Хейфиц, Гершвин и тысячи других – выходцы из еврейских местечек, затерянных на русской равнине: держа все время ушки на макушке, мы научились уже издалека улавливать топот копыт казачьей конницы, стук сапог на улицах Амстердама, постоянные перемены настроений Германии, украинских атаманов и Святой Руси

.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.