WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«. ...»

-- [ Страница 2 ] --

.

Когда он к ним приближался, они начинали петь – казалось, будто он по-особенному вдохновляет их, – а потом падали мертвые к его ногам

.

У меня сложилось впечатление, что он был очень этим опечален

.

Думаю, это у него нервное

.

– Ну, а кроме этого, какие-нибудь еще столь же симпатичные черты характера у него наблюдались?

– Нет

.

.

.

Я ничего не заметил

.

Быть может, взгляд

.

.

.

– Злой? Угрожающий?

– Нет, совсем напротив

.

.

.

Он смотрел на вас

.

.

.

как бы это сказать? С некоторой неж ностью

.

.

.

да, вот именно, с надеждой

.

Знаете, такой ласковый

.

.

.

ободряющий взгляд, как будто он от вас многого ждет

.

Комиссар хмыкнул

.

– Должен признать, лично мне он отнюдь не был антипатичен

.

Мне даже приятно было сознавать, что он всегда в парке

.

.

.

Его присутствие было таким подбадривающим, успокаи вающим

.

.

.

даже многообещающим

.

Сразу чувствовалось, что он очень услужлив

.

Он любил природу

.

Парк очень красив, и Флориана всегда можно было встретить в какой-нибудь аллее

.

Я иногда пробовал поговорить с ним – так было приятно завести с ним разговор на философ скую тему

.

Странно, я только сейчас осознал, что меня всегда непреодолимо тянуло говорить с ним о философии

.

Он вежливо отвечал, но неизменно сохранял дистанцию

.

Раза два у меня возникало желание обсудить с ним проблему смерти

.

Но оба раза он чрезвычайно сдержанно уклонился

.

Да, держался он весьма почтительно

.

– Ну да, не подавая виду, втихомолку готовил побег, – заметил комиссар

.

– Кстати, он ничего не прихватил? Я имею в виду, кроме баронессы?

– Ничего

.

– Как он выглядит?

– Высокий, худой, лицо костлявое и, как я уже упоминал, без признаков возраста

.

Этакая вечная молодость

.

Да, одевался он немножко нелепо

.

.

.

– Я многократно указывал ему на это, – вступил барон

.

– Он выглядел почти как те асоциальные типы, которых иногда встречаешь на улице

.

.

.

Ну, которые поджидают

.

.

.

– Мы их называем сутенерами

.

– Нет, нет, ничего общего у него с ними не было

.

Он казался человеком скорее культурным

.

Кстати, он очень любил поэзию

.

И всегда держал в кармане томик стихов

.

– Одно другому не мешает

.

Можно быть последним мерзавцем и любить поэзию

.

Примеров тому сколько угодно

.

– Мне представляется, со стихов все и началось

.

.

.

Я имею в виду, с Лили

.

– С Лили?

– Так зовут баронессу

.

Она страстно любит великую лирическую поэзию

.

Я неоднократно был свидетелем, как они вдвоем в парке вслух читали стихи

.

Для барона это, похоже, было потрясением

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Дорогой друг, вы должны были бы сообщить мне об этом

.

Я положил бы этому конец

.

– Но я не усматривал в этом ничего дурного

.

Мне кажется, комиссара это не убедило

.

– И это все, чем они занимались вдвоем?

– Насколько я знаю, да

.

– Разумеется

.

Итак, он никогда не давал вам никаких поводов для неудовольствия

.

И казался вам скорей симпатичным

.

Продолжить комиссару помешал телефонный звонок

.

– Алло? Да

.

.

.

Спокойствие, спокойствие

.

Не нервничайте

.

.

.

Хорошо

.

Я записал

.

Вез шта нов, штаны рядом, на лице выражение глубокого удовлетворения

.

.

.

Да знаю я, знаю

.

.

.

Итак, мы имеем двадцать четыре счастливых трупа

.

Да успокойтесь, сержант, никто не гарантиро ван, это может случиться и с вами

.

.

.

Не отчаивайтесь

.

– Хи-хи-хи!

Я хихикнул

.

Это же я подсказал ему эту хохму, и хоть нехорошо смеяться над собствен ными шуточками, я не смог удержаться

.

Но поскольку этот сдавленный и, не будем скрывать, немножко визгливый смешок исходил из уст Шатца, оба визитера были несколько удивлены

.

Шатц снова хохотнул, но уже собственным голосом, пытаясь как-то сгладить неловкость

.

Да, я переборщил

.

Я вовсе не намерен причинять ему новые заботы

.

Тех, что я уже ему устроил, мне вполне достаточно

.

Но вы же знаете, какие мы, евреи: протяни нам палец, мы всю руку оттяпаем

.

Mea culpa

.

Моя вина (лат

.

)

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 9

.

Шварце Шиксе Жара просто чудовищная

.

И впечатление, что она все усиливается и усиливается

.

Шатц исходит крупными каплями пота

.

Он пристально, с подозрением смотрит на барона и в то же время ищет меня, пытаясь понять, не замешан ли тут я

.

Но я тут ни при чем

.

Я безмерно счастлив, оттого что Лили прекрасно чувствует себя и Флориан по-прежнему опекает ее

.

Они прелестная пара, и, пока будет существовать человечество, они будут неразлучны

.

И я это говорю без всякой злости

.

Я тоже люблю красивые легенды, что бы вы там ни думали

.

– Расскажите-ка мне еще про этого

.

.

.

Флориана

.

Он заинтересовал меня

.

– Я очень редко видел его

.

Иногда он пропадал целыми месяцами

.

Но каждый раз, как я устраивал охоту, он оказывался на месте

.

Кстати, стрелял он превосходно, такого отличного стрелка я больше не встречал

.

– Ага

.

.

.

Это уже интересно

.

А баронесса любила охотиться?

– Что вы! Она испытывала отвращение к охоте

.

Все ее интересы были только в сфере духовного

.

– Я сформулировал вопрос достаточно деликатно, но если вы хотите, чтобы я поставил точки над «i»

.

.

.

– Милостивый государь!

– Она была

.

.

.

требовательной?

– Ничуть

.

Она презирала драгоценности, туалеты

.

Любила искусство, поэзию, музыку, природу

.

.

.

У Лили были чрезвычайно скромные вкусы

.

– Такие иногда бывает труднее всего удовлетворить

.

А этот егерь

.

.

.

он был ревнив? Он способен убить из ревности?

– Как это понимать? Что вам взбрело? Это возмутительно! Уж не думаете ли вы, что Лили может быть причастна к этим преступлениям? Она – урожденная Шлезвиг-Гольштейн!

– Знаете, Гогенцоллерны тоже были не такого уж плохого происхождения, но с четырна дцатого по восемнадцатый год погубили миллионы людей

.

Барон возмущен до глубины души:

– У вас низменный, отвратительный, постыдный образ мыслей! Вообразить, что женщина столь высокого происхождения, поистине знатная дама, может иметь хоть какое-то каса тельство к этим ужасам

.

.

.

Я буду требовать вашего отстранения! Лили, моя Лили! Чистая, прекрасная, возвышенная

.

.

.

– Любовники у нее уже были?

– Никогда! Вы отвратительны! Ей свойственны только самые изысканные чувства, это избранная натура

.

Мы принимали у нас величайших писателей, музыкантов

.

.

.

Культура!

Вся ее жизнь была посвящена культуре! В конце концов, это всем известно

.

Спросите кого угодно

.

Необыкновенная эрудиция! Вагнер! Бетховен! Шиллер! Гёльдерлин! Рильке! Вот ее единственные возлюбленные! Она вдохновляла наших талантливейших поэтов! Оды! Стансы!

Элегии! Сонеты! Они все воспевали ее красоту, ее благородство, ее бессмертную душу! Она служила примером для молодежи в наших школах

.

Да, несомненно, она внушала высокую любовь, но только на уровне духа! Уверяю вас, у Лили была единственная мечта, единственное устремление, единственная потребность

.

.

.

Культура

.

.

.

Он прав

.

Стопроцентно прав

.

Культура

.

Когда мы под автоматами эсэсовцев копали себе могилу, я поинтересовался у своего соседа Семы Капелюшника, который копал рядом со Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима мной, что он об этом думает

.

Я повернулся к нему и спросил, может ли он мне дать такое определение культуры, чтобы я был уверен, что погибаю не зря, что, может быть, оставляю после себя какое-то наследие

.

Он мне ответил, но младенцы на руках у матерей – матери с детьми были освобождены от копания могилы – так верещали, что я не расслышал

.

.

.

Тогда, продолжая копать, он подмигнул мне, придвинулся и повторил: «Культура – это когда матери с малолетними детьми освобождены от копания собственной могилы перед расстрелом»

.

Да, это была отличная хохма, и мы с ним здорово посмеялись

.

Говорю вам, в мире нет лучших комиков, чем евреи

.

– В жизни у нее была одна-единственная мечта: культура!

Но все-таки я был раздосадован, что это не я, а коллега придумал перед смертью такую отличную остроту

.

Я тоже попытался что-нибудь придумать, но тут нас как раз и расстреляли

.

Так что мне пришлось удовольствоваться визуальным проявлением, оскорбительным жестом

.

Потом, слава Богу, у меня появилось много времени, чтобы спокойно поразмышлять над вопросом, что в точности означает культура, и года примерно через два, читая газеты, я нашел довольно неплохое определение

.

В ту пору немецкая пресса была полна сообщениями о зверствах, совершенных дикарями симба в Конго

.

Весь цивилизованный мир негодовал

.

Ну так вот: у немцев были Шиллер, Гёте, Гёльдерлин, а у конголезских симба ничего этого не было

.

И разница между немцами, наследниками великой культуры, и некультурными симба состоит в том, что симба своих жертв съедали, тогда как немцы изготавливали из них мыло

.

И вот эта потребность в чистоте и есть культура

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 10

.

Deutschland

.

Ein Wintermrchen Я услышал смешок, вот только не знаю, кто засмеялся, он или я

.

Бывают такие моменты, когда я даже не знаю, кто из нас двоих думает, говорит, страдает, спит, и тогда Хаиму кажет ся, будто он продукт моего воображения, производное злобности нациста

.

Впрочем, мне весьма по сердцу эти краткие мгновения сомнений: может, ничего из всего этого никогда не проис ходило

.

И это просто одна из страшных сказок, вроде сказок братьев Гримм, сочиненных, чтобы пугать наших внучат

.

Мне пришло в голову название одной книжки еврея Генриха Гейне: «Deutschland

.

Ein Wintermrchen»

.

Это означает «Германия, зимняя сказка»

.

В луч ших традициях «Пражского студента», «Доктора Мабузе», Гофмана и Шамиссо

.

Старинная немецкая фантастика, вымышленная история, получившая продолжение в экспрессионизме Гроса, Курта Вайля и Фрица Ланга

.

И коллективная ответственность Германии тоже сказ ка вроде коллективной ответственности Израиля за казнь Иисуса

.

Существует, к несчастью, ответственность гораздо страшней

.

Думаю, никто из нас не смог бы выдержать собственного взгляда, не опустив глаз

.

Я ничуть не пытаюсь обелить себя, но бывают моменты, когда я просто не знаю, кто я

.

Шатц пытается все запутать, спрятаться во мне, чтобы защититься от моей настойчивости

.

Ему хотелось бы заставить вас поверить, будто он всего лишь призрак нациста, который внедрился в подсознание еврея

.

Чтобы избавиться от своего прошлого, для него все средства хороши

.

Надеюсь, вас не обманут эти хитрости Шатцхена, которому хочется вас убедить, что его не существует, что он – во мне

.

Он старается поднапустить тумана, но это трудное искусство, я бы сказал, высокое искусство, и, чтобы вытеснить меня, нужно быть гением

.

Иногда у меня возникает ощущение,

.

что тут не хватит всех сокровищ Лувра, что моя голова прорывает холст и вылезает из какой-нибудь картины Рембрандта или там Вермеера, Велас кеса, Ренуара, как из вонючего канализационного люка в Варшавском гетто: ку-ку, вот он я

.

Но в общем это нельзя назвать коварством

.

Я знаю, бывают моменты, когда Шатц искренне верит, что он уже не существует физически, что он полностью ассимилировался, а иногда он убежден, будто окончательно стал евреем

.

Когда он напивается, то начинает толковать о намерении уехать в Израиль и там обосноваться

.

А как-то утром я поймал его на поступке, совершенно невообразимом для бывшего нациста

.

Он спустил штаны, вынул член и долго с изумлением пялился на него: его удивило, что он до сих пор не обрезан

.

Ну, до такого я не дошел, и, кстати, если бы и захотел, то все равно бы не смог этого сделать;

я могу проводить лишь психологическое воздействие, оказать моральную поддержку, но не больше

.

Впрочем, я упорно работаю в этом направлении, хочу доказать, что ассимиляция вполне возможна и «плохих», неисправимых немцев не существует

.

Нет, я вовсе не говорю, что бывший Judenfresser Шатц способен полностью перевоспитаться, однако могу, не хвастаясь и не льстя себе, утверждать, что он делает большие успехи

.

Однажды вечером я видел, как он робко кружил вокруг израильского посольства в Германии, но войти не осмелился

.

Ему Грос, Георг (1893-1953) – немецкий художник, график, начинал как экспрессионист (графическая серия «Лицо господствующего класса», 1921)

.

Вайль, Курт (1900-1950) – немецкий композитор, автор джазовых опер и опер-зонгов, в частности «Оперы нищих» на либретто Б

.

Брехта

.

Ланг, Фриц (1890-1976) – немецкий киноре жиссер, один из представителей экспрессионизма в кино, снял несколько фильмов с главным героем доктором Мабузе

.

Фильм «Завещание доктора Мабузе» в 1933 г

.

в нацистской Германии был запрещен цензурой

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима не хватало некоторого внутреннего соучастия, я бы сказал, расистского

.

Он надеется когда нибудь натурализоваться в Америке, встать там во главе, скажем, тех американских евреев, которые старательно поддерживают негров в их гетто

.

С неменьшей охотой он поселился бы в Израиле: это было бы уже настоящей реабилитацией

.

По сути дела, Шатц таит надежду стать всеми, окончательно и бесповоротно обосноваться в нас и тем самым избавиться от комплекса вины

.

Возможно, он надеется когда-нибудь командовать нами

.

В конечном счете, ему, наверно, вполне было бы достаточно перестать быть антисемитом

.

Так он уже не антисемит

.

Это было не просто, можете мне поверить: еще долго после войны Шатц коллекционировал книги об «окончательном решении» и читал их взапой

.

Но это шло от ностальгии

.

Они напоминали ему о «добрых старых временах»;

как вам, несомненно, известно, «Дневник Анны Франк» стал в Германии бестселлером

.

Но сейчас он готов пойти на уступки, от многого отказаться

.

Если Германии, чтобы стать собой, нужно будет отказаться от антисемитизма, она это сделает: это весьма решительная нация, которая не отступает ни перед какими жертвами

.

Как видите, наши отношения совсем не простые, и близость наша отнюдь не безоблачная

.

Однажды Шатц сыграл со мной злую шутку: попытался еще раз убить меня

.

Он провел три недели в психиатрической клинике, где его лечили электрошоком

.

То есть просто-напросто попытался казнить меня электричеством

.

Я такое перенес

.

.

.

Это единственный способ, ко торый не испробовали нацисты, чтобы уничтожить нас, но, оказывается, самый лучший

.

При правильном использовании электрошока в их мозгах не осталось бы и следа от евреев

.

К концу недели я стал таким доходягой, что у меня не было сил даже голову поднять

.

Нет, разумеется, я все время находился внутри моего друга, но до того расплывчатый, безучаст ный, почти невидимый, и думаю, это меня и спасло

.

Шатц меня больше не видел, и доктора объявили, что он выздоровел

.

Насвистывая, он вышел из клиники и вернулся к себе

.

Мне потребовались две недели, чтобы прийти в себя, но все-таки я смог явиться ему ночью, и должен сказать, был приятно удивлен его реакцией: он расхохотался

.

Сидел на кровати и покатывался от смеха, никак не мог остановиться;

помню, соседи, которых он разбудил, стали стучать в стенку, чтобы он перестал хохотать

.

В конце концов ему удалось успокоиться;

на следующий день он приступил к исполнению своих обязанностей и больше не пробовал изба виться от меня

.

Он просто внимательно следил, чтобы не выдать себя, чтобы никто не смог заподозрить, будто комиссар Шатц оевреился

.

И вот сейчас я с удовольствием наблюдаю, как он методично и въедливо ведет расследование

.

Что-то мне подсказывает, что это последнее расследование комиссара Шатца

.

Он об этом еще не подозревает, но дело это, которое нача лось давным-давно, самое серьезное, самое важное в его карьере

.

Я знаком с Лили, знаком с Флорианом, и никто лучше меня не знает, на что они способны

.

Да, это очень старое дело, оно уже давно пребывает в поиске собственного решения, и, похоже, у него есть шанс на скорое завершение

.

А кроме того, это, бесспорно, очень красивая история любви, она уже долгое время является источником целого моря произведений искусства, а также и рек крови;

одним словом, в ней есть все, что нужно, чтобы превратиться в легенду

.

Я никак не могу избавиться от определенной симпатии к барону, наблюдая, как он с такой убежденностью и лиричностью рисует портрет Лили

.

И он прав

.

Она безумно красива

.

И столь же неотразима

.

Я, например, можете мне поверить, до сих пор люблю ее

.

И готов ей все простить

.

Когда дело касается Лили, я даже теряю свои комические таланты

.

Я скатываюсь в сентиментализм, в блеющую лирику

.

И все время нахожу для нее извинения

.

Начинаю все валить на нацистов, коммуни стов, индивидуалистов, обвиняю немцев, французов, американцев, китайцев

.

Подделываю ей алиби

.

Я всегда готов свидетельствовать, что ее не было на месте преступления: она была в музее, в соборе, у Швейцера ухаживала за прокаженными или вместе с Флемингом открывала пенициллин

.

Я первый начинаю кипеть от негодования, стоит мне заслышать голос, что она, Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима мол, сумасшедшая, нимфоманка

.

А все потому, что я до сих пор в нее влюблен и до сих пор думаю о ней

.

Любовь, что питаю к ней я, не только неистребима, но еще и возвышает все, к чему прикасается

.

– Ну что ж, прекрасно, – с некоторым нетерпением произносит Шатц

.

– Она думает только о культуре

.

Ну а как насчет остального? У нее бывают какие-нибудь другие

.

.

.

желания?

– Она испытывает отвращение ко всякой вульгарности

.

.

.

к определенным отношениям

.

.

.

животного характера

.

– Мужья частенько верят в это

.

А егерь?

– Он стал жертвой несчастного случая во время одной из облав во Франции

.

.

.

Какой-то преступно настроенный негодяй

.

.

.

Ну, вы понимаете, что я имею в виду

.

– А какого черта его понесло во Францию?

– Ну как же

.

.

.

он ведь немец

.

Он исполнял там свой воинский долг

.

– Но почему баронесса сбежала с евнухом?

– Понимаете ли

.

.

.

Мне представляется, именно потому, что он

.

.

.

он безобиден

.

– В таком случае она вполне могла бы остаться с мужем

.

Я фыркнул

.

Очень я был доволен, что сумел подсунуть эту хохму в лучших традициях «Шварце Шиксе»

.

Шатц замер с открытым ртом, ужаснувшись тому, что он ляпнул

.

Оба аристократа вознегодовали:

– Милостивый государь!

– Милостивый государь!

Эти господа чудовищно ограниченны

.

Ей-богу, некоторые избранные натуры до того эле гантно одеты, изысканны, застегнуты на все пуговицы, что порой задаешь себе вопрос, а не является ли искусство одеваться величайшим искусством на свете

.

Правда, Шатц обволакива ет меня таким облаком перегара, что я только и вижу, что прекрасно сшитые костюмы графа и барона, – сами они как-то неразличимы

.

По сути дела, самое великое достижение человека все-таки одежда

.

Она отлично скрывает его

.

Ей-ей, я все больше и больше за Джоконду

.

– Хорошо, хорошо, – успокоил их комиссар

.

– Я вас понял

.

Сейчас они вдвоем ходят по музеям, слушают Баха, читают друг другу стишки

.

.

.

А теперь, господа, прошу вас дать мне возможность поработать

.

В кои-то веки, может, единственный раз на свете появилась идеальная пара, фригидная женщина и евнух, и вы требуете, чтобы я своим вмешательством разрушил их счастье

.

.

.

Барон раскричался, но его возмущенные тирады оказались заглушены шумом, доносящим ся из-за двери;

я услышал, как кто-то жалобным, запыхавшимся голосом умоляет: «Мне ну жен господин барон, я должен поговорить с ним, это очень важно, позвольте мне войти», – и кабинет обер-комиссара полиции на Гётештрассе, 12, украсился новым и крайне трога тельным персонажем, так как он привнес в наш старинный, прославленный, исторический гобелен обязательную и незаменимую частность: присутствие народа

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 11

.

Простая душа То был Иоганн, садовник из замка

.

Я его хорошо знаю: я завтракаю яйцами всмятку, но ем только самые свежие, и Шатц покупает их у Иоганна, а варит ровно три с половиной минуты, как я люблю

.

У меня на этой почве пунктик: стоит поварить чуть больше трех с половиной минут или чуть меньше, и Шатцу гарантировано расстройство желудка

.

Иоганн – здоровенный крестьянский парень;

глядя на него, возникает впечатление, будто он не знает, куда деть свои ноги: они у него немыслимо огромные

.

Сейчас на нем соломенная шляпа, кожаный фартук, а физиономия – точно он чудом спасся из горящего дома

.

– Господин барон

.

.

.

Ах, господин барон!

– Лили! – взвыл барон

.

– Что с Лили?

– Господин ба

.

.

.

ба

.

.

.

ба

.

.

.

– Прекратите орать! – прикрикнул комиссар

.

– Господин ба

.

.

.

ба

.

.

.

– Да говори же ты, болван!

– Лили! Что с Лили? Нашли ее труп?

– Се

.

.

.

семнадцать! – взревел садовник

.

– Двадцать четыре! – поправил его комиссар

.

– Семнадцать! – стоял на своем Иоганн

.

– Двадцать четыре! Вот у нас протокол

.

Все сияют, и все без штанов!

– А я вам говорю, семнадцать! Они везде! В доме Флориана

.

.

.

В оранжерее

.

.

.

По всему парку!

Воцарилось ужасающее молчание

.

– Боже милостивый! – взревел Шатц

.

– Так это же совсем другие! Получается сорок один!

– Когда Флориан исчез

.

.

.

Мы вошли к нему в дом

.

.

.

А там

.

.

.

трупы! Ко-ко-кости!

Они везде! В печи! В топке отопления! Жокей

.

.

.

Господин барон, помните Сандерса, жокея, который пропал? Он там! В своей жокейской форме, как на скачках! В той, в какой он скакал на кобыле господина барона! На нем цвета господина барона! А еще там почтальон с полной сумкой писем, велогонщик

.

.

.

– Велогонщик? – вскричал комиссар

.

– Так это же Шприц! Помните, он совершал тур по Германии и так нигде и не финишировал!

– Трое пожарных

.

.

.

Четыре американских солдата, негры

.

.

.

Два шофера грузовиков

.

.

.

Шесть чистых салфеток

.

.

.

Одна лейка

.

.

.

Шесть чайных ложечек

.

.

.

Одна солонка и одна вилка

.

.

.

– Постойте! Постойте! – закричал Шатц

.

Он был уже совершенно сбит с толку

.

– Вы хотите сказать, что она действовала солонкой и вилкой?

– Кто – она? – возмутился барон

.

– Надеюсь, вы не имеете в виду Лили?

– Мой дорогой, мой бедный друг, будьте мужественны! – успокаивал его граф

.

– Заместитель мэра

.

.

.

Водопроводчик

.

.

.

Шесть чистых рубашек

.

.

.

Ах, она была такая мягкая, такая добрая

.

.

.

– Кто – она? – неистовствовал барон

.

– Вы что, еще не поняли? – поинтересовался Шатц

.

– Мы имеем дело с нимфоманкой, которая никак не может получить удовлетворения, и ваш егерь, этот Флориан, убивает всех, Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима кто пытается совершить невозможное и постыдным образом терпит крах

.

Он карает их за их притязания

.

Это же ясно, как дважды два

.

Нимфоманка, это слишком сильно сказано

.

Я нахожу, что Шатц не видит дальше соб ственного носа

.

Никому не запрещено иметь идеал, какие-то устремления и выкладываться, пытаясь осуществить их

.

Можно ждать мессию, искать спасителя, харизматического вождя, сверхчеловека – всех названий не перечесть

.

Но в таком случае остается только твердо за явить, что человечество – фригидная, свихнувшаяся баба, обреченная на неудачу

.

В конце концов, ведь есть же пример: Германия, которая мечтает, жаждет, ждет, делает попытки, тер пит поражения, пробует вновь и вновь, и все безуспешно

.

Можно стремиться к абсолюту, к мировому господству – к окончательному решению, если угодно, – никогда не достичь его и в то же время не отчаяться

.

Главное – это надежда

.

Нужно упорно продолжать, пробовать снова и снова

.

И однажды – получится

.

Это будет конец мечты, томления, конец утопии

.

Я не желаю, чтобы Лили оскорбляли

.

Ее нужно понять

.

Нужно уметь ее любить

.

Никто не умеет по-настоящему любить ее

.

Вот она и ищет

.

Отчаивается

.

Делает глупости

.

Да, да, ее нужно понять

.

Мы на идише говорим: понять – значит простить

.

И опять настало гробовое – это слово как нельзя больше подходит тут – молчание

.

Однако барон никак не желает признать очевидное

.

Он сидит, хлопает глазами и упорно отказывается понимать

.

– Согласен, Флориан, возможно, и есть убийца, но это доказывает только одно: моя жена подвергается страшной опасности

.

– Да, подвергается, это вы точно, вот только чему

.

.

.

А честняга Иоганн знай тянет свою эпопею:

– А в оранжерее, господин барон

.

.

.

Что в оранжерее! Они даже не успели спрятать их!

Там так пахло

.

.

.

такими сладкими духами

.

.

.

Я сразу узнал: это духи госпожи баронессы!

Я только вошел, и они сразу окутали меня

.

.

.

Их там было четверо

.

.

.

Она только что была с ними

.

.

.

А какие лица!

.

.

Какие лица, господин барон!

.

.

Господин барон даже представить этого не может

.

.

.

А глаза! Можно подумать, они такое увидели

.

.

.

Она им показала такое

.

.

.

Такое

.

.

.

такое прекрасное

.

.

.

Вот это самое

.

.

.

Она с ними

.

.

.

Ну, то самое, чего мужчина ждет и ищет, с тех пор как он существует

.

.

.

Настоящий рай

.

.

.

настоящее райское насла ждение для каждого

.

.

.

с каждым

.

.

.

Они видели

.

.

.

она дала им

.

.

.

увидеть, почувствовать, и то, что они получили, это вовсе не опиум для народа!

И тут садовник Иоганн прослезился:

– Как чудесно знать, господин барон, что это существует! Истинное слияние! Истинней быть не может! Единственное! Дивное! Клянусь вам, господин барон, они имели, имели, тут нет никакого сомнения, от них так сладко пахло! Оказывается, это так просто, так и хотелось лечь с ними рядом и дать себя убить, лишь бы только попробовать

.

.

.

Хюбш стоит, наклонясь вперед, и лицо его подергивается от нервных спазмов

.

– Без штанов? – кратко осведомился комиссар

.

– Все! Все без штанов! И улыбаются!

– Что? – бросил граф

.

– Что вы такое несете?

– Это немыслимо! – воскликнул барон

.

– Я сплю! Хотя нет, я не способен видеть по добные сны

.

Это не я сплю

.

Это какое-то низменное, дегенеративное животное, зараженное отвратительными, чудовищными болезнями! У нас у всех тут приступ белой горячки!

Иоганн молитвенно сложил руки перед грудью

.

У него сладостное, разнеженное лицо

.

– И все без штанов! Счастливые пташечки!

– Пташечки? – переспросил комиссар

.

– Какие пташечки? Откуда взялись пташечки?

– Крохотные птички, прикорнувшие в своем гнездышке, и такие довольные-довольные!

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Этот грязный еврей продолжает подрывать наши моральные устои! – рявкнул Шатц

.

– Какой еврей? – удивился барон

.

И вот тут Шатц сорвался

.

Да, неосмотрительно, но, может, он все-таки удержится и не начнет выкладывать все подряд? А то ведь кончится тем, что они упрячут его в клинику и станут пичкать, чтобы прикончить меня, новыми наркотиками

.

Я попытался его удержать

.

Но он уже был так раздражен, что начисто позабыл все наши хитрые правила, наше искусство проскальзывать в тени по просторам истории, утратил знаменитый инстинкт самосохранения, который мы до невероятности развили в себе

.

– Как это – какой? – заорал он

.

– Да все тот же! От этого просто воняет вырожденческим искусством, – диббук, Голем, фантастика пражской школы, они возвращаются! Господа, я вас предупреждаю: мы все оказались в лапах третьеразрядного паяца по имени Чингиз-Хаим, ко торый выступал со своим непристойным номером в еврейских кабаре

.

А сейчас он отплясывает свою хору на наших головах

.

Ну, этого я уже не мог вытерпеть

.

Пританцовывая, я исполнил перед Шатцхеном ускорен ный выход

.

Он замер с открытым ртом, глядя куда-то в пространство

.

Он-то прекрасно знает, что это не сон, это кошмар, иначе говоря, реальность

.

Спиртное придает расследуемому делу дурную, искаженную, ирреальную окраску, но тем не менее о нем кричат газеты всего мира на первых страницах, так что напрасно щипать себя, чтобы проснуться

.

Это реальность

.

И она становится все очевидней, бросается в глаза, потому что сорок один труп – вот они, их можно пересчитать, можно представить

.

Они фигуративны

.

Вот если бы их было пятьдесят миллионов, то очень скоро о них перестали бы говорить

.

Потому что это была бы уже чистая абстракция

.

А комиссар как раз и производит подсчет:

– Двадцать четыре в лесу и на дорогах плюс семнадцать в парке, получается ровно сорок один

.

.

.

– Плюс солонка, плюс

.

.

.

Барон, похоже, признал очевидное

.

– Боже мой, – простонал он, – моя жена обманывает меня!

– Ну наконец-то, – бросил комиссар

.

– Он начинает понимать

.

Садовник Иоганн опустился на стул

.

Он вертит в руках соломенную шляпу

.

Взор его увлажнен слезами

.

Взор устремлен вдаль, в бесконечность

.

Это чистая простая душа

.

Иоганн знает, что нужно мужчине для счастья

.

Он видит этот маленький абсолют, единственный, которого можно достичь, бесконечно прекрасный и такой нежный, покрытый мягоньким пуш ком, чирик-чирик, который поет, призывает, обещает

.

Нечто надежное, позитивное, чем можно обладать

.

Вот он

.

Иоганн хочет, очень хочет

.

Он указывает пальцем в пространство

.

– Это есть, есть! Золотистое, сияющее, и птички порхают и поют, а вокруг лужайка, и это такое жаркое, сладкое, щебечет и ласкается

.

.

.

Писарь окаменел

.

В нем чувствуется такая непреклонность, что на мысль невольно прихо дят доисторические изваяния древних языческих религий

.

В нем безмерная мужественность и потенция, жаждущая устремиться к идеалу, получить удовлетворение, победить, осуще ствить

.

.

.

Весь он сейчас некая чудовищная эрекция: подлинный созидатель

.

Пенсне на носу блестит, узел галстука подпрыгнул и вдруг оказался у него в глотке

.

И внезапно я обнаружил потрясающее фаллическое его сходство с Гиммлером: просто одно и то же лицо

.

И словно при вспышке молнии, увидел сто тысяч таких вот несгибаемых, вставших под знаменами Нюрн берга, сто тысяч застывших в эрекции и вопящих «Sieg Heil!», готовых войти, вонзиться

.

Мне стало жутко

.

Да, я за Джоконду

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 12

.

Возвращение к истокам Жарища стоит такая, что я чувствую, как по спине у меня бегают ледяные мурашки

.

Воняет псиной, козлом, сверхсамцом, слипшимися телами;

чувствуется, как готовится новый исторический гон, а она кружит, ищет и, быть может, вот-вот найдет

.

Депутат от НПГ Фа сбендер уже бросил журналистам многообещающую фразу: «Скоро у вас пройдет охота смеяться над нами!» Уже социалист Вилли Бранд, которого обвиняют в закоренелом анти нацизме, вынужден войти в правительство Кизингера, чтобы реабилитировать себя

.

Лили, должно быть, млеет от этого решения, мужественного проявления воли преодолеть более чем двадцатидвухлетний упадок

.

Она вечно верит обещаниям, и вечно у нее ощущение, будто они вот-вот исполнятся

.

.

.

В этом ее убеждает плакат, который можно увидеть на любой улице:

«Германия должна снова стать собой», и она опять надеется;

у нее такая короткая память, она забыла, что в последний раз у сверхмужчин, несмотря на всю проявленную ими мощь, ничего не получилось, и они отступились, побежденные, разбитые, с большими потерями

.

Но это ничего, травка снова отросла, а это уже обновление

.

Приостановлено отступление, с упадком покончено, мужественность опять восстает, напрягается, обретя новый всевластный идеал;

это значит «сабли наголо» для защиты истинной веры, это трубят боевой сбор

.

Класси цизм опять повсюду поднимает голову, и опять все то же самое: обновление всегда начинается с возвращения к истокам

.

Уже восторженная толпа в деревне Обераммергау устраивает беше ную овацию «Страстям» в классической, выдержанной в лучших наших традициях постановке, где вновь обретенные мощь и вдохновение свершают истинное чудо, истинное Воскрешение, правда, пока еще не Христа, но все же того мерзкого еврея, который возрождается из гер манского пепла, восстает из печи крематория и провожает Господа нашего Иисуса в газовую камеру

.

Да, да, историческая подлинность

.

Я по-настоящему растроган

.

Мне нравится это уважение к нашим неоспоримым достоинствам, уважение к главе семейства

.

Они вновь обре тают ценность

.

А на меня всегда действовали чудеса веры

.

В очередной раз истина приходит к нам из трупарни

.

Немцам из Обераммергау осточертели за двадцать лет упреки, и вот они засучили рукава, взялись за дело и воскресили еврея, в уничтожении которого их винили

.

Они вернули мне место, которое я занимал на протяжении тысячи лет, возродили меня, в точности такого, каков я есть;

создавая мой облик, не упустили ничего – ни плевков на лице, ни низости, ни подлости;

чувствуется опытная рука, неподдельное классическое вдохновение

.

Конечно, нелегко было найти среди славных селян из Обераммергау актера, который воссо здал бы реалистический образ – с настоящим еврейским носом, настоящими ушами, взглядом предателя и классическим похотливым ртом, отображенным в религиозной живописи

.

Кстати, если капелька антисемитизма еще и существует на свете, то только из любви к святыням

.

И я задаюсь вопросом, а не получит ли это дальнейшего развития

.

Я боюсь самого худ шего: боюсь братства

.

Они способны на все

.

Еще как способны объявить меня своим

.

Идем с нами, еврей: ты из наших

.

До сих пор нас уничтожали, но по крайней мере не давали воз можности быть на стороне сильного

.

Так мы смогли избежать принадлежности к рыцарству

.

Объявили, что мы недостойны носить меч, оставили нам торговлю и ростовщичество, но тем самым мы сумели избежать бесчестья

.

Тщетно искать нас среди их крестоносцев, Святых Людовиков, Симонов де Монфоров, Наполеонов, Гитлеров и Сталиных

.

Мы были исключены из дворянства

.

Золотые легенды, великолепные исторические гобелены – это не про нас

.

Но Деревня в Баварии, знаменитая своим народным театром, постановками религиозных мистерий

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима сейчас над нашими головами нависла абсолютная угроза: перед нами настежь распахиваются ворота рыцарства и триумфальные арки

.

Достаточно ли живуч обретенный нами опыт, доста точно ли прочно укоренился он в нашей памяти и нашей плоти, чтобы помочь воспротивиться этому соблазну? Не хочется даже думать об этом

.

Да мне и незачем об этом думать

.

Будущее, слава тебе Господи, не для меня

.

Я принадлежу прошлому

.

Я не слишком значительный автор и исполнитель старых еврейских бурлескных сценок, которого критиковали чуть больше, чем других, и если вы не очень молоды и интересовались фольклором Варшавского гетто, то, вполне возможно, вы видели меня в «Шварце Шиксе», в «Мотке Ганеф» или в «Миттор ништ Зорген»

.

Возможно, я имел честь смешить вас моими пейсами, моими ушами, моим носом, и сейчас вам, быть может, стыдно, что вы смеялись надо мной

.

Не огорчайтесь

.

Я вам скажу, что я думаю: человеку свойственно смеяться

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 13

.

Она мне не по силам Как видите, несмотря на все мое легкомыслие, у меня тоже свои неприятности, свои цо рес

.

К счастью, садовник Иоганн оторвал меня от размышлений

.

Простая душа, он обладает редкостным даром сводить абсолют к пропорциям, близким человеку;

я бы даже сказал, что Иоганн приводит абсолют к самому что ни на есть обнаженному и скромному его выраже нию

.

Вот он прижимает к груди соломенную шляпу и с пылом и простодушием подлинного визионера указывает пальцем на что-то, зримое лишь ему одному:

– О, до чего это красиво, до чего сладостно

.

.

.

Ах, госпожа баронесса! Ах, сладкий пушок, дивное гнездышко! Смотрите, оно такое белокурое, такое золотистое!

– Нас толкнули в грязь! – вопит барон

.

– Нас втаптывают в нее! Я чую ядовитые миазмы неслыханной порнографии, отвратительной непристойности!

Я принюхался: и впрямь чуть попахивает газом

.

Ничего особенного: ласковые дуновения, зефиры, едва заметный след прошедшей принцессы из легенды и ее былых возлюбленных

.

– Как она милосердна! Как нежна, как щедро дает, как великодушна! Как ей нравится дарить счастье! У них у всех, господин барон, такой довольный вид! Но только

.

.

.

Ну почему все другие, кроме меня? Почему лейка, солонка, шесть пар полуботинок, велосипедный насос и сумка, набитая свежей почтой, а не я?

– Он чокнулся на этом, – заметил комиссар

.

– У него травматический шок

.

– Лили, моя Лили, – всхлипнул барон, – вела двойную жизнь!

– Двойную? – переспросил комиссар

.

– Возьмите себя в руки, дорогой друг, – умоляюще простонал граф

.

– Сберегите все свое доверие, всю свою любовь к ней! Я убежден, что она это делает из самых высоких побуждений

.

Кто знает, может, тут замешаны государственные интересы? Не забывайте, что во время войны нам тоже пришлось совершать некоторые предосудительные поступки

.

Нами двигали идеологические мотивы!

– Двигали! Двигали! Двииигали! – взревел комиссар

.

– Да, вы правы, – согласился чуть успокоенный барон

.

– Лили всегда стремилась к воз вышенному и прекрасному

.

.

.

– Хи-хи-хи!

– Прекратите, Хаим! Хватит! Вы все время пытаетесь представить нас негодяями! В конце концов, это провокация!

Писарь грызет ногти, но чувствуется, он полон честолюбивых планов

.

В этом бюрократе таится фанатик

.

Его готовность отдаться великому делу просто бросается в глаза

.

Чтобы по вести это мужское начало к его цели, нужен фюрер

.

Следовало бы покончить с мягкотелой демократией, вручить власть НПГ, убедить Вашингтон дать ей в руки ядерный меч, завое вать восточные земли и без колебаний вторгнуться в Польшу

.

Слабенькой эрекции в земле Гессен и в Баварии явно недостаточно

.

Хюбш зачарован, всем своим существом устремлен к абсолюту, так вытянулся по стойке «смирно», что в воздухе уже чувствуется мужской дух безоговорочных побед и окончательного удовлетворения, полный конец всяких там интрижек, ухаживаний, нежностей, томлений

.

«Knnst du das Land, wo die Zitronen blhn, im dunkeln Laub die Goldorangen glhn

.

.

.

» В Марцоботто в Италии две тысячи женщин и детей были «Ты знаешь край лимонных рощ в цвету, где пурпур королька прильнул к листу

.

.

.

» – строки из стихотво рения Гёте «Миньона», перевод Б

.

Пастернака

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима уничтожены сверхсамцами в последнем приступе мужественности

.

А садовник Иоганн продолжает подливать масла в огонь:

– Ах, этот прелестный пушок, миленькая маленькая мордашка, вся такая розовенькая, ах, какое оно мягонькое, какое нежненькое, какое лукавое

.

.

.

Я тоже хочу! О, до чего я хочу!

Это очень трогательно, потому что исходит от простого народа

.

Не от пролетариата, не от буржуазии, а от прослойки между ними, и до чего же утешительно, что в ней тоже хотят

.

Принцесса из легенды может быть спокойна

.

Она никогда не будет испытывать недостатка в том, что ей нужно

.

Они будут шагать в железном строю, исполненные отваги и великодушия, и позволят убить себя, ради того чтобы удовлетворить ее

.

А писарь даже язык высунул, все его гормоны клокочут и бурлят

.

Комиссар ударяет кула ком по столу:

– Хватит, Хюбш! Успокойтесь! Эта женщина – отравительница! Нас пытаются растлить

.

Это китайцы! Говорю вам, это все китайцы! У них появилось секретное оружие

.

Газ! Он вызывает состояние паралича, люди застывают и не способны двигаться

.

А они в это время сбрасывают парашютистов! Мне все ясно, здесь происходит нечто подозрительное

.

Но я не даю ему сообщить, что именно

.

Граф вставил в глаз монокль:

– У Флориана должны быть какие-то серьезные причины

.

– Все, хватит! – рявкнул комиссар

.

– Хватит порнографии!

– Если он убивает и если убийца действительно он, то, значит, у него, вне всяких сомне ний, есть причина

.

Я бы даже сказал, благородный стимул

.

Этот парень мне всегда казался идеалистом

.

И я убежден, что он не способен убивать, не имея на то возвышенных мотивов

.

И тут появился я

.

Как только начинают ссылаться на причины массовых убийств, тут же появляюсь я

.

Я предпочитаю быть убитым без каких-либо причин, без всяких извинительных обоснований, это меня не так возмущает

.

Но чуть только ссылаются на доктрину, идеологию, великую цель, немедленно появляюсь я с желтой звездой и лицом в известковой пыли

.

Мой друг Шатцхен глянул на меня, и во взгляде его читалось что-то смахивающее на отчаяние

.

Зря это он

.

Отчаиваться никогда не стоит

.

Надо действовать решительней, вот и все

.

Не ограничиваться расой, классом, страной

.

Соединить это все в единый узел

.

Лили – натура не мелочная

.

– А вы

.

.

.

вы

.

.

.

убирайтесь отсюда, – обращается ко мне Шатц

.

– Я уже по горло сыт вашими появлениями, Хаим

.

Я это называю эксгибиционизмом

.

Вы вконец осточертели нам с этими угрызениями совести! Только в детективных романах преступники возвращаются на место преступления

.

А Шатц и впрямь не лишен хуцпе

.

На меня это, ей-ей, произвело впечатление

.

– За четверть века вы и без того изрядно напакостили нам своей пропагандой

.

Я готов все простить, но при условии, что вы прекратите докучать нам! Ясно? Хватит жить с призраками!

Знаете, что я вам скажу, Хаим? Вы вышли из моды

.

Устарели

.

Вы намозолили глаза чело вечеству

.

Оно жаждет нового

.

И не желает больше слышать про ваши желтые звезды, печи крематория, газовые камеры

.

Оно жаждет чего-нибудь другого

.

Новенького

.

Жаждет идти вперед! Аушвиц, Треблинка, Белзен – все это становится банальностью

.

Молодежи это уже ни о чем не говорит

.

Молодые пришли в этот мир с атомной бомбой, у них в глазах солнце

.

Для них эти ваши лагеря уничтожения такая серость! Хватит с них неумелой халтуры! Они объелись нашими дуростями с евреями, всеми этими лужицами, которые мы наделали

.

Так что перестаньте вы цепляться за вашу кубышку, за этот жалкий капитал страданий, пере станьте интересничать

.

Привилегии, избранные народы – скоро ничего этого не будет

.

Их уже Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима больше двух миллиардов, дружище

.

Так что на кого вы пытаетесь произвести впечатление несчастными шестью миллионами?

Хана

.

На этот раз он нанес точный удар

.

Вынужден признать, что я утратил капитал

.

Лили мне не по силам

.

Она очень знатная дама, принцесса, и имеет право быть требовательной

.

Так что я уже ничто

.

Жертва инфляции

.

И я вдруг почувствовал себя обанкротившимся, таким махоньким-махоньким

.

Того, что я с такими трудами копил в течение столетий, уже недостаточно

.

Сейчас она может получить сто, сто пятьдесят миллионов, всего лишь нажав на кнопку

.

Целые кварталы, да что там, целые города

.

Я полностью обесценился, курс мой упал до нуля, и я уже не имею хождения

.

Громадным усилием воли я собрал остатки собственного достоинства, остатки престижа, проковылял в уголок и надулся

.

Что ж, она больше не хочет меня

.

Она хочет китайцев, пускай

.

Я знаю, что это

.

Это антисемитизм, вот что это такое

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 14

.

Нимфоманка?

Шатц почувствовал себя немножко лучше и вновь воспрянул духом

.

Меня он уже не видит

.

Он потирает руки и даже пытается напевать

.

Он вышел из состояния навязчивых галлюцинаций, в каком пребывал, и обрел контакт с реальностью

.

Без параноидального обоб щения смотрит ясным взором ей в лицо и видит вещи такими, какие они есть, то есть ви дит аристократа-рогоносца, нимфоманку, солонку, лейку, шесть чайных ложечек, Джоконду, убийцу, который убивает направо и налево без какой-либо четко различимой политической программы, еще теплый труп почтальона с сумкой, набитой почтой, друга семьи и несчастно го садовника невеликого ума, который видит принцессу из легенды без трусиков и которого подобное видение абсолюта привело в состояние эротического ошаления

.

И сверх всего этого оторопевшее лицо Микеланджело, вылезшего из канализационного люка в Варшавском гетто

.

Так что ничего удивительного, что Шатц не доверяет реальности: у него ощущение, что это всего лишь прегромадное свинство, которое ему подстроили

.

Но в любом случае одно совер шенно бесспорно: принцесса из легенды служит приманкой, носик у лейки кривой, солонка всего лишь для отвода глаз, и все эти вещественные доказательства свидетельствуют о ко варном и злобном искусстве, стремящемся запятнать и растлить, о подлинном возобновлении пожара декадентствующего экспрессионизма

.

Необходимо будет укрепить заслоны, пересмот реть учебники истории, призвать союзников во всех пока еще здоровых странах, осудить на вечное забвение Папу Иоанна XXIII и при случае напомнить, что у него жидовский шнобель

.

В дело, если обо мне говорить, я не мешаюсь

.

Оно прекрасно идет само

.

Но все-таки Иоганн меня растрогал чуть ли не до глубины души: я люблю визионеров

.

Красота действует на всех нас и всех слегка волнует;

но проблема не в ней как таковой, меня потрясает ее грандиозность

.

– Эй, садовник! Садовник! – кричит комиссар

.

– Нету там ничего на горизонте! Хватит пялиться! Это у тебя в голове

.

– Как же, господин барон, а лейка? Надо видеть, в каком она состоянии! Вся помятая

.

– Что? – удивляется граф, но видно, что это произвело на него впечатление

.

– Хватит, Иоганн! – взрывается барон

.

– Вы говорите о моей Джоконде

.

.

.

О какой Джо конде? Кто мне ее подсунул?

Я потираю руки

.

Ничего особенного, у меня дар чревовещания, не талант, конечно, но ведь талант, можете мне поверить, не такое уж большое дело

.

Посмотрите Ван Гога

.

Нет, такого я не пожелал бы своим лучшим друзьям

.

– И шесть пар полуботинок, до блеска начищенных, а в них никого! Улетучились! Все растаяли от счастья! Все, кроме меня

.

Ну почему, господин барон, она не хочет меня? Почему лейка, а не я? Потому что она презирает сына народа? Оторванный разбрызгиватель, расплав ленная резина, энциклопедия Ларусса, но не я

.

.

.

Это несправедливо, господин барон! Я хочу только услужить

.

Никто не имеет права так обращаться с трудящимся!

Шатц весь в деле

.

Наконец-то он знает виновных и не позволит им ускользнуть

.

Это дело всей его жизни, и он твердо решил не провалить его

.

Шатц хватает со стола фото Лили, подзывает Хюбша, отдает распоряжения:

– Всюду разошлите приметы этой женщины

.

И предупредите всех мужчин, которые в состоянии

.

.

.

носить оружие, поодиночке ни под каким видом не приближаться к ней без предписания военных властей или приказа о мобилизации

.

.

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Как – мобилизации? – удивился граф

.

– Повторяю: чтобы никто не смел коснуться ее без приказа о мобилизации или призыва добровольцев! Запрещаю даже приближаться к ней, ясно? Она взбесилась

.

– Что? – взорвался барон

.

– Взбесилась? Лили взбесилась? Милостивый государь, я требую удовлетворения!

– По всему похоже, она тоже его требует

.

Гут, будьте крайне осторожны

.

Мы имеем дело с опасной нимфоманкой

.

– Милостивый государь, вы говорите о знатной даме!

– Знаю, знаю

.

Из очень древнего рода

.

Кругом соборы

.

Симфонии

.

Библиотеки

.

Видимо, этого ей недостаточно

.

– Она урожденная

.

.

.

– Шлезвиг-Гольштейн

.

– Ее семью знают и уважают во всем мире

.

Среди ее членов насчитываются

.

.

.

Комиссар трахнул кулаком по столу

.

– Черт бы вас побрал! – только и произнес он

.

– Гутенберг, Эразм, Лютер, двадцать два Папы, прославленные ученые, солонка, велоси педный насос

.

.

.

тысячи благодетелей человечества!

– Да, да, там не хватает только благодетелей

.

.

.

– Она в родстве с Альбертом Швейцером! Он всем сердцем любил ее

.

Нобелевские премии, гениальные писатели

.

.

.

Лили! Моя Лили – нимфоманка? Я отказываюсь в это верить

.

Моя Лили не способна обмануть меня

.

Кстати, может, вообще ничего этого не произошло

.

Нет никаких доказательств

.

.

.

Я беру газету, лежащую на стуле, и кладу ее на письменный стол

.

На первой странице фотографии из Вьетнама: раненые дети, горящая деревня

.

На самом-то деле газету я не брал, она уже лежала на столе

.

Просто я тихонечко подвинул ее к комиссару и ткнул пальцем в фотографию

.

Чтобы помочь ему

.

Раз уж избранные натуры жаждут доказательств, вот они

.

Но моя попытка помочь, не знаю почему, вывела Шатца из себя

.

– Ну нет! Вьетнам тут ни при чем, это Америка! И вообще, что это все значит, Хаим?

Чего вы всюду лезете? Во Вьетнаме нет евреев! Он вас не касается!

Барон вознегодовал:

– Господин комиссар, при чем здесь Вьетнам? Не вмешивайте в это Лили! Ее ноги там никогда не было! Почему бы вам в таком случае не обвинить ее в том, что она распяла Христа?

Комиссар Шатц даже не обратил на него внимания

.

Он уже на пределе

.

Все эти книги, документы, воспоминания спасшихся от уничтожения, и вдобавок еще его личный еврей, ко торый не отступает от него ни на пядь, несмотря на психиатров и спиртное

.

Нет, это слишком затянулось

.

А может, ему не надо было двадцать два года назад командовать «Feuer!»? Но он был молод, верил в идеалы, в то, что он делает

.

Сегодня он так бы не поступил

.

Если ему еще раз дадут шанс, когда к власти придет НПГ и герр Тилен даст ему приказ крикнуть «Feuer!», уж он-то, Шатц

.

.

.

А действительно, что он сделает? Взглядом он ищет меня, но я отнюдь не горю желанием давать ему совет, а то потом станут вопить, что мы, евреи, снова подрываем чувство дисциплины и моральный дух немецкого народа

.

Шатц поднимает голову и осматривает кабинет глазами раненого быка

.

Он даже не пы тается скрывать меня

.

Да и чего ради? Он прекрасно понимает, что потеряет должность, а возможно, его упрячут в психиатрическую лечебницу

.

Комиссар Шатц сошел с ума, с жало стью будут говорить о нем, в результате преследований со стороны евреев

.

Но Шатц знает, что он никакой не сумасшедший

.

Знает правду о себе и знает, что правда эта ужасна

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 15

.

Диббук Нет, пожалуй, такого в нашей истории, в наших верованиях, о чем бы я не поведал моему другу Шатцу, так что ему прекрасно известен феномен, который знают и с которым сталкивались все, кто изучал наши традиции, а именно диббук

.

Для комиссара первого класса Шатца отнюдь не тайна, что в него вселился диббук

.

Это злой дух, демон, который овладевает вами, поселяется в вас и управляет вами как хочет

.

Чтобы его изгнать, нужны молитвы, нужно, чтобы десять благочестивых, почитаемых, известных своей святостью евреев бросили на чашу весов свое влияние и принудили беса бежать

.

Уже неоднократно Шатц ходил кругами у синагоги, но так и не решился зайти

.

Пожалуй, впервые в истории философии и религии в чистокровного арийца, бывшего эсэсовца, вселился еврейский диббук

.

Короче, это я должен был бы подать голос, сам найти раввина и умолить его избавить меня от моей разнесчастной судьбы, то бишь от необходимости постоянно угрызать немецкую совесть

.

Вот почему Шатц, как правило, заботится обо мне

.

Он хочет меня умаслить

.

Хочет, чтобы я освободил его от себя под предлогом, что я, дескать, сам желаю освободиться от него

.

Но сейчас под воздействием алкоголя и злости он поистине утратил всякое соображение и осторожность

.

Он уже не контролирует себя

.

И даже не обращает внимания на то, что другие видят, как он разговаривает с кем-то невидимым, кого нет

.

– Вы, Хаим, злоупотребляете своим положением

.

Во-первых, я прошел денацификацию

.

У меня есть документы, подтверждающие это

.

А во-вторых, я должен вам сказать, что пью я не для того, чтобы вспоминать, а для того, чтобы забыть! Запомните, Хаим, люди пьют, чтобы забыть

.

Так что убирайтесь отсюда, да поживей

.

Это уже начинает смахивать на шантаж

.

Вы устраиваете провокации

.

Как-нибудь я окончательно разозлюсь и докажу вам, что, несмотря на ваше специфическое положение, вы вовсе не являетесь неприкасаемым

.

Я вам так начищу морду

.

.

.

Вот тогда-то вы убедитесь, что никаких угрызений совести у меня и в помине нет

.

Что-что, а это у меня тверже утеса!

При этих словах граф бросает сочувственный взгляд на своего друга

.

– В доме повешенного не говорят о веревке, – бормочет он

.

– Позвольте, позвольте! – возмутился барон

.

– Попрошу без недостойных намеков! У меня с женой великолепные отношения!

– Хи-хи-хи!

Я так-таки не удержался: не пожелал бы я своим лучшим друзьям таких отношений

.

– Я протестую! – раскричался барон

.

– Я не позволю оскорблять себя

.

– Убирайтесь, Хаим! – обращаясь к самому себе, произносит комиссар и величествен ным жестом указывает на дверь

.

– Думаете, раз кое-где накарябали свастики да осквернили несколько жидовских могил, значит, в Германии опять возникла потребность в вас и вы мо жете оказаться ей полезны?

.

.

Выметайтесь отсюда!

– У него галлюцинации, – объявил граф

.

– Киса, киса! – мурлыкает Иоганн, грозя пальцем маленькому миленькому абсолюту, который ему видится во всей отчетливости

.

Шатц прячет лицо в ладони

.

– И выпить уже спокойно нельзя, – бурчит он

.

– Вам бы надо остановиться, – порекомендовал граф

.

– У вас уже delirium tremens

.

Белая горячка (лат

.

)

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Счастливчики, когда у них delirium tremens, видят пауков, змей, мышей, а я

.

.

.

И он бросает на меня злобный взгляд, в котором так и роятся свастики

.

– Я вижу такую сволочь

.

.

.

Он оттолкнул меня, горестно вздохнул и позвонил

.

Вошел полицейский и вытянулся по стойке «смирно»:

– Слушаю, шеф

.

– Да нет, ничего

.

Я просто хотел увидеть что-нибудь здоровое, простое, чистое

.

.

.

– Благодарю, шеф

.

Полицейский козырнул, сделал поворот кругом и вышел

.

Оба врача – теперь Шатц пол ностью уверен, что это психиатры, которых на него предательски навела фрау Мюллер, – стоят в полнейшей растерянности

.

Ничего подобного они до сих пор не видели

.

За всю их профессиональную карьеру им еще ни разу не попадался бывший эсэсовец, в которого все лился еврейский диббук

.

Да они даже не знают, что дело тут в диббуке

.

По их убеждению, у комиссара, вне всяких сомнений, приступ галлюцинативной паранойи, причина которой в тяжелом историческом опыте

.

Однако больной являет собой этически весьма щекотливый случай

.

Шатц понимает, что оба психиатра, которым известен прецедент, созданный докто ром Менгеле и врачами-убийцами, сейчас задаются вопросом, имеют ли они право исцелить немецкого гражданина от угрызений совести и не может ли эвентуальное подавление ком плекса вины рассматриваться как возрождение нацизма

.

Есть ли у немецких врачей право ликвидировать еврейского диббука? Нет никакого сомнения, что с чисто национальной точки зрения окончательное решение проблемы, поставленной наличием шести миллионов психо паразитов в немецком сознании, в высшей степени желательно, это труд по оздоровлению общества

.

Существуют новейшие наркотические препараты, в частности прамазин, и при меняемые в больших дозах они чрезвычайно действенны в подобных случаях

.

Но решение должно быть принято на самом верху, никак не ниже правительственного уровня

.

Большая коалиция обязана взять ответственность на себя

.

Национальные партии уже громогласно тре буют решительной ликвидации этих психопаразитов, которые ввергают страну в состояние полнейшей импотенции и не прекращают свою пропаганду за ее пределами

.

Впрочем, все му миру известно, что евреев никто не убивал

.

Они умерли добровольно

.

Я слежу за всеми новинками, можете мне поверить, только это и делаю, и буквально только что обнаружил в книге некоего Жана Франсуа Стейнера «Треблинка» весьма доказательные утверждения: мы, оказывается, выстраивались в очередь в газовые камеры

.

Да, кое-где in extremis, то есть в последний момент, кое-кто пытался возмутиться, в Варшавском гетто в частности, но боль шинство, как правило, выражало полную готовность, послушание и волю к уходу из этого мира

.

Потому что была жажда умереть

.

Это было коллективное самоубийство, ни больше и ни меньше

.

Вскоре кто-нибудь скажет полную правду о нас

.

Новый бестселлер наглядно докажет, что нацисты были всего лишь орудием в руках евреев, которые желали умереть, но при этом предстать жертвами

.

Покончить самоубийством собственными силами они не могли, так как в этом случае не выплатили бы страховку и оставшиеся в живых не получили бы возмещения убытков

.

Нет, самое время появиться человеку, который напишет правдивую книгу, в которой выявит, как мы манипулировали немцами, чтобы исполнить свою мечту о самоуничтожении и в то же время вынудить возместить нам нашу гибель

.

Сыщется, сыщется автор, который разоблачит сатанинские ухищрения, к каким мы прибегли, превратив нацистов в наше слепое и послушное орудие

.

– Ноги

.

.

.

– пробурчал комиссар

.

– Что вы говорите?

– Я чувствую у себя на лице огромные, волосатые ножищи обрезанного

.

.

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – У него галлюцинации

.

Это уже последняя стадия

.

– Они топчут мне грудь, сердце

.

.

.

Ножищи, грубые, безжалостные ножищи

.

.

.

Чего вы от меня хотите? Я был дисциплинированный, старательный исполнитель

.

Я крикнул «Feuer!», потому что у меня был приказ! Мне приказывали! Приказывали, Хаим! Я всего лишь исполнял свой долг

.

Я желаю раз и навсегда быть очищенным от всяких обвинений

.

Единственное, чего я хочу, чувствовать себя чистым

.

Чистым? Очень хорошо, рад услужить

.

И я тут же предстал перед Шатцем и протянул ему мыло

.

Мне нравится оказывать услуги, я – услужливый диббук

.

Комиссар глянул на мыло, взвыл, вскочил, опрокинув стул

.

– Мыло? Зачем мыло? Нет! Уже двадцать два года я не пользуюсь мылом: никогда ведь не знаешь, кто там в нем

.

Но я все так же услужливо протягиваю ему мыло

.

Комиссар дрожащим пальцем указывает на него

.

– Кто это? – кричит он

.

– Кто это мыло?

Я пожимаю плечами

.

Откуда мне знать? Это же было массовое производство, мыло изго тавливали огромными партиями и не писали на каждом куске «Яша Гезундхайт» или «Цаца Сардиненфиш»

.

Там все перемешивалось

.

Времена были тяжелые

.

Германия испытывала недо статок в продуктах первой необходимости

.

– Не хочу! – орет комиссар

.

– Мне отвратительно это ваше мыло! Оно подозрительно выглядит!

Вот те на! Уж если это мыло подозрительно выглядит, тогда я не знаю

.

.

.

Это мыло высшего сорта, экстра

.

Я сам слышал, как один эсэсовец в Аушвице со смехом объявил: «Это мыло экстра, оно сварено из избранного народа»

.

Хохма по-немецки будет witz

.

Что ж, я спрятал мыло в карман и исчез

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 16

.

Пляска Чингиз-Хаима – Какое мыло, комиссар Шатц? О чем вы говорите?

И тут комиссар спохватывается, что окружен шпионами

.

Они хотят, чтобы он выдал себя, признался

.

Они хотят покончить с ним

.

Ситуация безвыходная: с одной стороны, команды израильских убийц, с другой – Возрождение Германии

.

Если он выдаст себя, если признается, что оевреился, карьере его конец, немецкое чудо пройдет стороной, Возрождение ни за что не примет его

.

НПГ беспощадна к закомплексованным немцам

.

Партии Возрождения не нужен в своих рядах этот тяжкий балласт

.

Шатц вытаскивает из кармана платок, промокает лоб

.

Надо держаться

.

Прежде всего необ ходимо создать впечатление уверенности, несгибаемости

.

Остается еще партия христианских демократов, а они не антисемиты

.

Они не требуют расовой чистоты

.

Комиссар Шатц осознает, что у него есть еще шанс

.

И с облегчением вздыхает

.

Ну и пускай в нем сидит еврей, христи анские демократы не оттолкнут его, совсем даже напротив

.

Они сострадательны и понимают его мучения

.

Шатцу сразу полегчало

.

Его подозрения нелепы

.

Все от нервов

.

А эти двое, что помогают ему вести расследование преступлений, совершенных в лесу Гайст, люди высокоува жаемые и известные;

они играют слишком значительную роль в культурной и общественной жизни Германии, чтобы согласиться стать орудием гнусной провокации и недостойных ма хинаций его врагов

.

Шатц совершенно успокоился

.

Он им докажет, что полностью владеет ситуацией

.

Главное, хладнокровие

.

Непринужденность

.

Ясность мысли

.

– Да все о том же

.

Вы, аристократы, никогда ни в чем не были запачканы

.

Вы благора зумно отсиживались, укрывшись в своих замках, ожидая, когда все это кончится

.

Как же, избранные

.

Вы ведь и пальчиком не шевельнули, не высказались ни за, ни против

.

Позволили этому свершиться

.

А вот я – человек из народа

.

И это нам вечно отводится самая грязная работа, и это нас она потом всегда начинает винить

.

– Кто это она?

– Вы имеете в виду фрау Шатц?

– Вам нужно пройти курс лечения сном

.

.

.

– Ни за что! Именно этого они и ждут

.

Чтобы я расслабился, отвел взгляд в сторону

.

А они будут сохранять раздел Германии на две части и обвинять нас в том, что мы прячем в чаще леса Гайст неудовлетворенную нимфоманку, которая уже погубила цвет нашей молодежи и только и мечтает, чтобы снова приняться за это

.

– Повторяю еще раз, у вас нет никаких доказательств!

– Сорок один труп

.

.

.

Зазвонил телефон

.

Комиссар выслушал сообщение и положил трубку:

– Сорок два

.

Капитан футбольной команды, наш лучший центральный нападающий

.

Пу шечный Удар!

Я фыркнул, но засмеялся Шатц:

– Хи-хи-хи!

Барон просто взорвался от возмущения

.

– Господин комиссар, я решительно и энергично протестую против ваших недостойных инсинуаций! – возопил он

.

– Вы говорите об этих ужасных убийствах, но я, я говорю о своем счастье! Да, можно убить кого-то, но при этом вовсе не изменять мужу! Вы не имеете права Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима думать о худшем

.

Можно иметь принципы, политические взгляды и оставаться порядочной женщиной!

– Какие еще политические взгляды?

– Как только начинаются массовые убийства без всякой видимой причины, это значит, что за ними кроется доктрина, идеология, возможно даже государственные интересы

.

Флориан несомненно стремится к тому, чтобы восторжествовали определенные принципы, он защищает некие идеи

.

Никто не совершает систематических убийств без определенной системы

.

Вполне возможно, он стоит во главе некой политической организации наподобие Священной Фемы, существовавшей после Первой мировой войны, организации, стремящейся к созданию сильной страны без внутренних врагов, страны, которая является хозяйкой собственной судьбы

.

Граф вставил монокль:

– Лили, разумеется, совершила ошибку, доверясь ему

.

– Разумеется, – вздыхает барон

.

– Но что вы хотите, она всегда мечтала о величии, о могуществе

.

.

.

– Хи-хи-хи!

– Господин комиссар! – негодующе вопит барон

.

Шатц попытался удержать меня

.

Он стиснул зубы, сжал кулаки, он не станет больше мне подчиняться

.

Ему трудно не повторять слова, которые я ему нашептываю, не хихикать моим голосом, однако он понимает, что дело тут вовсе не в его одержимости еврейским бесом, а в старой дружбе, всего-навсего

.

Иногда ему приходится уступать, дозволять мне являть себя:

его врач сказал ему, что нет ничего опасней, чем стараться связать меня, загнать в самые глубины его немецкого подсознания

.

Ведь именно там особенно злокозненный диббук больше всего и может натворить бед

.

Нужно, напротив, помогать ему экстериоризироваться, выйти наружу

.

Это надежнейший способ избавиться от него

.

А загнанный в подсознание, он спо собен внезапно ударить вам в голову и свести с ума

.

Обращаться с ним нужно хитро, надо разрешать ему иногда исполнить свой старый номер из репертуара «Шварце Шиксе», после этого он крепче спит

.

Но на сей раз Шатц вынужден реагировать

.

Позорно и унизительно стоять перед двумя весьма уважаемыми господами и слышать, как ты смеешься, точно идиот, чужим голосом, или отпускать вопреки себе шуточки, типичные для похабного, выродивше гося еврейского искусства

.

А это страшно агрессивное, напористое искусство, оно пытается вновь подорвать возрождающуюся нравственность немецкого народа

.

Шатц вдруг видит себя замкнутым в подлинном музее ужасов

.

Реальность искажена кощунственными лапами, словно ею завладел некий омерзительный Шагал

.

Хасид из Витебского гетто с физиономией Чингиз Хаима, рассевшийся на полицейских досье, наигрывает на скрипочке, а в это время корова самого гнусного вида летает над официальным портретом президента Любке

.

Мерзости Сути на корчатся на стенах, ню еврея Модильяни своим похабным видом оскорбляют взгляд наших девственниц с их невинными ляжками

.

Фрейд забирается в подполье и втаптывает в грязь наши художественные сокровища

.

А вслед за ним врываются гримасничающие негритянские маски вместе с солонкой и велосипедом и располагаются на дегенеративном кубистском по лотне

.

Они возвращаются

.

Шатц обнаруживает, что со всех сторон окружен этакой злобной мерзостью, и у него рождается совсем уж страшное подозрение: а не попал ли он, бывший эсэсовец Шатц, в подсознание еврейского автора и не обречен ли он вечно пребывать в этом страшном, зловещем месте? Не стал ли он, Шатц, отныне нацистским диббуком, навечно заточенным в еврейской душе, начиная с души этого безжалостного писаки

.

Да, безжалостного, потому что в голове у него, похоже, одна только идея: отравить своей проклятой литературой психику будущих поколений

.

Вот поистине преступление против человечества, духовное зверство, стократ более Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима преступное, чем все чисто физические жестокости Аушвица

.

Хаим всего лишь шестерка, мелкий подручный, подлинным преступником является этот автор, который как раз сейчас топчет в своем подсознании немецкого диббука Щатца

.

Но чего он добивается? То ли хочет избавиться от него этой неистовой хорой, то ли, напротив, пытается еще глубже загнать его внутрь себя, чтобы навсегда заточить в себе и тем самым принудить переходить через свои сочинения из души в душу, дабы Германия уже никогда не смогла освободиться из этого нового гетто – еврейского подсознания? Ведь именно с этой целью международное еврейство создало в Германии и финансирует НПГ

.

Я рассмеялся

.

– Господин комиссар, над чем вы смеетесь?

– Это не я, – угрюмо отвечает Шатц

.

– Это

.

.

.

Но он замолкает

.

Нет, они его не подловят

.

Не на такого напали

.

Тверже утеса

.

Я делаю ему небольшую уступку: оставляю двадцать процентов контроля над мыслями и все сто процентов голоса

.

.

.

ну, почти сто: за собой я сохраняю всего двадцать пять процентов

.

Жить-то надо

.

– Что вы сказали?

– Комисар, вам что, слышатся голоса?

– Голоса-шмолоса, – презрительно бросает комиссар, и граф, потрясенный столь типично еврейским оборотом, вставляет в глаз монокль

.

Барон ничегошеньки не замечает

.

Странное поведение комиссара прошло мимо его вни мания

.

Он парит в горних высях, продолжает писать образцовый портрет Лили, достойный самых благородных наших гобеленов

.

– Лили могла заблуждаться, но она всегда готова была все отдать за счастье народа

.

И когда видела, как на горизонте горделиво возносится новый завод, глаза ее блестели, она бледнела от волнения! Она так хотела видеть наш Рейх сильным, выстроенным на тысячу лет

.

– И вы полагаете, что за тысячу лет ей удалось бы получить удовлетворение?

– Хи-хи-хи!

– Господин комиссар, – высокомерно объявляет граф, – этими вашими словами, этим смехом вы позорите себя

.

.

.

Шатц ударяет кулаком по столу: бессилие любит проявляться в яростной жестикуляции

.

– Да не я это, не я! – орет он

.

– Как это не вы? Я отчетливо видел

.

.

.

Ничего он не видел и видеть не мог

.

Шатц и рта не открыл

.

Как-никак дело свое я знаю

.

Диббук прежде всего мастер чревовещания

.

А барон по-прежнему полностью погружен в свои супружеские горести

.

– Рур с его лесом горделиво вздымающихся и таких многообещающих труб приводил ее в сильнейшее возбуждение

.

Чтобы успокоить ее, мне приходилось целыми ночами играть ей Баха

.

– Бедняжка баронесса, – пробормотал комиссар

.

– Но почему? Я должен был доставить ей удовольствие

.

Как-никак я ее муж

.

Я фыркаю

.

– Хи-хи-хи! – смеется Шатц

.

– Кисонька-лапонька! – воркует садовник Иоганн, воздев глаза к небу, к своему малень кому абсолюту

.

– Здесь царит на редкость низменная и возмутительно циничная атмосфера, – объявляет граф

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Они возвращаются, – бормочет Шатц

.

– Вместе со своим гнилым искусством

.

Да погля дите же вы, они уже заполняют наши музеи

.

.

.

Все осмеяно, принижено, окарикатурено

.

.

.

Вы считаете, что такая корова – это нормально? Да где вы видели летающих коров, парящих новобрачных, еврейских скрипачей на крышах? Они пытаются сделать из нас сумасшедших

.

Барон взглянул на графа, граф на барона

.

– Вы говорите

.

.

.

– Я говорю, – взорвался Шатц, – что вам следовало бы направить вашего садовника к психиатру! Вы что, совсем оглохли?

– Да, да, хорошо, – кивает барон

.

– Короче говоря, Лили мечтала о чудесном подъеме

.

.

.

– Хи-хи-хи!

– Садовник!

– Этот негодяй Чингиз-Хаим, – уныло говорит Шатц, – выступал в литературном кабаре самого низкого пошиба, где всё – всё! – подвергалось осмеянию

.

– Что за негодяй?

– Цыпочка, кисанька, приди же сюда! – нежно застонал садовник Иоганн, и, говорю вам, никто, кроме него, никогда еще не видел столь реального неба

.

– Не обращайте на него внимания, – бросил Шатц

.

– Они его отравили

.

Продолжайте

.

– Вполне, вполне возможно, что какая-то политическая организация вовлекла Лили в эту

.

.

.

карательную экспедицию, в процессе которой в результате столкновения было несколь ко жертв

.

Сорок убитых, это я вполне могу допустить, но чтобы она изменила мужу

.

.

.

нет, нет, это немыслимо!

– Короче, честь спасена, – буркнул Шатц

.

– К тому же вполне вероятно, что ее принудили вопреки ее воле, воспользовались ее беспомощностью, запугали и заставили молчать

.

Кстати, возьмем Сталина

.

Разве русский народ кто-нибудь объявляет ответственным за его преступления – за Аушвиц, Треблинку, Бухенвальд, Орадур? Лили похитили, заткнули рот, вынудили молча присутствовать при всех этих ужасах, о которых, кстати, она ничего и не знала

.

Ее следует рассматривать как первую жертву этого преступного элемента, силой заставившего ее следовать за ним

.

Зазвонил телефон, но Шатц не решается снять трубку: а вдруг это я вздумал поговорить с ним? Но в конце концов берет:

– Алло! Алло!

.

.

Да, комиссар Шатц у телефона

.

.

.

Вы уверены? Это действительно она?

Не забывайте, она принадлежит к очень знатному роду

.

.

.

Да, да, старинное дворянство

.

.

.

Эразм, Шиллер

.

.

.

Ницше

.

.

.

Вагнер

.

.

.

Даже Альберт Швейцер ее родственник

.

.

.

Значит, ошибки быть не может?

.

.

Отлично

.

Передайте ее фотографию в газеты

.

На этот раз необходимо предупредить население, чтобы не началось опять

.

.

.

Благодарю вас

.

Шатц с торжественным видом опускает трубку на рычаг

.

Смотрит на супруга

.

– Господа, только что я отдал приказ приступить к соответствующим мероприятиям

.

Об наружены отпечатки пальцев вашей жены

.

– Где? – проблеял барон

.

– На чем они обнаружены?

– Черт побери, а на чем, по-вашему, они могут быть? Да на трупах, на трупах

.

Теперь нет ни малейшего сомнения, она замешана в этом деле

.

Вот чем объясняется выражение счастья на лицах этих несчастных

.

Честняга Иоганн возмущен:

Ироническая аллюзия на слова французского короля Франциска I после битвы при Павии (1525 г

.

), где французские войска были разгромлены, а сам он попал в плен к императору Карлу V: «Все потеряно, кроме чести»

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Несчастных? Почему несчастных? Да это же самая прекрасная судьба, ей можно только позавидовать! Я

.

.

.

Я хочу ее отпечатков! Хочу по всему телу!

Писарь рушится со стула

.

Глаза у него остекленели

.

Он в страшном состоянии оконча тельной готовности

.

Я подошел к нему и погладил по голове

.

Славный парнишка

.

Жди, скоро у тебя будет фюрер

.

Однако барон не сдается

.

– Это ничего не доказывает, – почти шепчет он

.

– Она вполне могла оставить свои отпе чатки, когда защищалась

.

Вероятно, эти скоты напали на нее

.

Завязалась борьба

.

Прибежал егерь и убил их

.

Он исполнил свой долг

.

– Сорок два трупа? Не смешите меня

.

– И потом, господин комиссар, эти люди могли быть убиты

.

.

.

до того как

.

.

.

Быть может, акт не был совершен

.

Нет никаких доказательств, что был нанесен урон моей чести

.

– Они были убиты в тот момент, когда испытывали наивысшее блаженство

.

Так утвержда ет, причем категорически, судебно-медицинский эксперт

.

– Кле-ве-та! Господин комиссар, от всего этого дела так и тянет ненавистью, злобой, заговором, ядом, преднамеренностью

.

Я не хочу обвинять

.

.

.

наших врагов, но после того, как их

.

.

.

как они покинули нас, они только и делают, что на нас клевещут

.

Они даже создали специально для этого государство

.

На сей раз Шатц согласен

.

– Вы правы

.

Они топчут нас, отплясывают на нашем имени варварский, мстительный, азиатский танец скальпа, а верховодит ими глава их гестапо Чингиз-Хаим

.

И тут выскакиваю я

.

Хоп-ля-ля! Я выскакиваю и отплясываю перед комиссаром варвар ский, мстительный, азиатский танец скальпа

.

Я всегда хорошо танцевал, даже на сцене, но теперь, когда я утратил, так сказать, вес, я пляшу просто великолепно

.

Я верчусь, подпры гиваю, притоптываю, бью каблуком о каблук и – раз-два три, хоп, раз-два-три! – выкидываю ноги вперед, иду вприсядку, хлопаю ладонями по пяткам;

это помесь русского казачка, ко торому мы научились от украинских казаков, когда они отплясывали его у нас в местечках после погромов, и нашей старой еврейской хоры

.

Как ни странно, но комиссар, похоже, един ственный, кто видит меня

.

Он испуганно замирает, следит за мной взглядом, а я весь во власти вдохновения

.

И тут он указывает на меня пальцем

.

Однако я уже исчез и занял свое место внутри него

.

– Вы его видели? Видели? Вот уже двадцать два года этот сукин сын терзает меня! Я все уже испробовал

.

Но мне так и не удалось избавиться от него

.

– О ком это вы?

Комиссар мигом замолкает

.

Инстинкт самосохранения

.

Пока он еще способен обмануть окружающих, притвориться, будто меня вовсе нет

.

Шатц принимает сосредоточенный, серьез ный вид, дескать, он весь погружен в дело, которое расследует

.

.

.

Но какое дело? Ах да, Джоконды

.

Джоконда взбесилась и пошла убивать направо и налево

.

И тут садовник Иоганн хлопает себя по голове: он только что вспомнил

.

.

.

– Я ж совсем забыл

.

.

.

Там еще вокруг пруда

.

.

.

И на центральной аллее

.

.

.

Молодые люди, студенты, в кустах

.

.

.

Один так даже держит в руке велосипедный насос

.

.

.

А я здесь!

Ну почему она пренебрегает мной? Почему она презирает именно меня?

– Ну все, парни, хватит, – бросает Шатц, как будто он обращается к простонародью

.

– Не позволим деморализовать себя

.

– Ну почему велосипедный насос, а не я?

– Хи-хи-хи!

Опять я не смог сдержаться

.

Шатц угрожающе поднимает кулак:

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Прекратите, Хаим

.

Вы мертвы, так что соблюдайте хотя бы минуту молчания

.

– Я протестую! – выкрикивает барон

.

– Позвольте вам напомнить, что вы говорите о суще стве, чью несравненную чистоту воспевали наши прославленные авторы начиная с Шиллера!

У меня есть стихи, подтверждающие это

.

– Приложите их к делу

.

Защита сумеет использовать их

.

– Гуманисты всего мира падали к ее ногам!

– Да, корчась в чудовищных муках

.

– Хаим!

Все, все

.

Вечно цензура

.

Я обижен

.

Надо сказать, оба аристократа по-настоящему воз мущены

.

Чувствуется, их терпение на пределе;

сейчас они возвратятся к себе и прочтут какой-нибудь красивенький стишок

.

– Этот скандал чрезмерно затянулся, – объявляет граф

.

– Нам необходимо Моральное перевооружение, духовное оружие

.

.

.

Шатц угрюмо уставился на них маленькими голубыми глазками

.

– Садовник

.

– Здесь, господин комиссар!

– Что, все без штанов?

– Все

.

А я в штанах

.

Отвергнут

.

Но почему? Что во мне такого противного? Разве можно так унижать сына народа? Я пойду отыщу ее и докажу, на что я способен

.

Он уходит, и мне становится немножко грустно

.

Чистый, честный Иоганн

.

К тому же совершенно нетронутый

.

Попадет он, как муха в паутину

.

Потому что она ищет прежде всего чистоту, простоту, душевную нетронутость, веру

.

Именно тут она может принести настоящее несчастье

.

– У него из-за нее комплекс появился, – замечает комиссар

.

А я беру газету и устраиваюсь в уголке

.

Не желаю больше думать о ней

.

Я это прошел

.

Теперь черед других

.

И первое, что я вижу, огромными буквами: «ВЕРХОВНАЯ ВЛАСТЬ ДОВЕРЕНА ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТУ ХЭМФРИ

.

.

.

», «НАПРАВЛЕНЫ НОВЫЕ ПОДКРЕП ЛЕНИЯ, СНАБЖЕННЫЕ НОВЕЙШИМ ОРУЖИЕМ

.

.

.

», «НАЖМЕТ ЛИ ПРЕЗИДЕНТ ДЖОНСОН НА КРАСНУЮ КНОПКУ?»

.

Хи-хи-хи! И у американцев там тоже ничего не получится, это я вам говорю

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 17

.

От нас скрывали Они уже час как дискутируют

.

Вечная история: споры, уговоры, уговоры, споры

.

Избран ные натуры с огромным трудом воспринимают очевидное

.

Известное дело, очевидности недо стает изысканности

.

Барон даже нашел весьма убедительный аргумент:

– Позвольте, комиссар

.

Будем рассуждать логически

.

Если Лили

.

.

.

принимала у себя, в парке замка, зачем ей было, по-вашему, ни с того ни с сего устремляться за его пределы?

– Жажда завоеваний

.

– У Лили? Да она мечтала только о мире

.

– О, это самая кровожадная мечта, уж вы-то должны были бы знать

.

А теперь в свой черед попрошу вас ответить на мой вопрос

.

Как так произошло, что, окруженный со всех сторон трупами – они валяются по всему парку, если верить вашему садовнику, – вы ничего не замечали?

– Комиссар, так низко я не устремляю взоры

.

Мои глаза были обращены только на Лили

.

Ее красота затмевает все

.

Я видел только ее

.

Да, поверьте, ее красота ослепляет

.

Я любил ее, почитал

.

Не обращал внимания на мелочи

.

Я питал к ней бесконечное, безоговорочное доверие

.

– Но в любом случае вы, должно быть, замечали, что что-то с ней не в порядке? Что есть в ней

.

.

.

какие-то темные закоулки?

– Я попросил бы вас!

– Темные и отвратительные закоулки, где происходят странные вещи?

– Господин комиссар, существуют закоулки, в которые джентльмен никогда не заглядывает

.

– Итак, вы закрывали глаза

.

– Я любил ее

.

И никогда не позволял себе смотреть на нее критическим, скептическим, циническим, подозрительным взглядом

.

– Всюду трупы, а вы ничего не видели

.

– От нас это скрывали

.

Нас держали в полнейшем неведении

.

Да, мы слышали, что имели место определенные нарушения, но подробностей мы не знали

.

И потом, я до сих пор еще не уверен

.

Во всем этом слишком много пропаганды

.

– Но ведь все это у вас под носом, в вашем парке! И показания садовника Иоганна невозможно опровергнуть

.

Не могли же вы прогуливаться по лужайкам, предаваться при лунном свете мечтаниям и ни разу не споткнуться о труп!

– Мой друг вам уже сказал, – вступил в дискуссию граф, – что он никогда не занимался политикой

.

И если вы спотыкаетесь о труп, то прекрасно понимаете: тут происходит нечто такое, во что не следует вмешиваться

.

– Я считал, что все эти слухи о трупах распространяются коммунистами, – пробормотал барон

.

– Вы же ступали по ним!

– Никогда! Я слишком хорошо воспитан и был крайне внимателен

.

– Значит, вы все-таки видели их

.

– Ну как вы не понимаете? Меня гнусно обманули, загипнотизировали, злоупотребили моим доверием, моим патриотизмом, моей любовью!

Звонит телефон

.

Комиссар снимает трубку:

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Хорошо, записываю

.

Вид у него был радостный?

.

.

А что я должен делать, по-вашему?

.

.

Сообщите семье

.

Бросив трубку, комиссар вновь берет ручку:

– С сегодняшнего дня это величайшее преступление против человечества!

Барон сражен

.

Его личико, старческое и одновременно кукольное, выражает безграничное смятение

.

– Женщина чистая и прозрачная, как стекло! – стенает он

.

– Да что вы можете знать, – бурчит Шатц

.

– Как-никак я ее муж

.

.

.

– Разумеется, оттого вы и смотрели на это только под одним углом

.

– Хи-хи-хи!

– Какое хамство!

– Это не смех, – объясняет комиссар

.

– Я откашлялся

.

Усы графа уныло повисли

.

– Мой дорогой, мой несчастный друг, – промолвил он, – временами у меня ощущение, что так называемая современная мерзкая и тенденциозная литература завладела нами и старается все очернить, меж тем как существует столько прекрасных вещей, которые можно созерцать и описывать

.

.

.

– Ах, куда ушел век Просвещения? Руссо! Вольтер! Дидро! Да, конечно, временами их перо бывало чересчур фривольным, но им хотя бы был присущ стиль! Они так восхитительно говорили об этом!

– Разумеется, они же жили ее прелестями

.

– Хаим!

Барон извлекает платок и промакивает лоб:

– Дорогой граф, нас всех хотят утопить в неслыханной гнусности

.

Этого следовало ожи дать

.

Для них все средства хороши, чтобы покрыть нас позором

.

Они не отступят ни перед какой непристойностью

.

Вы видели эти фотографии нагроможденных друг на друга обнажен ных тел в Бухенвальде? Что за порнография! Бесстыдство

.

.

.

Да, да, бесстыдство! Они не имели права фотографировать подобные вещи, а уж тем паче публиковать

.

А ведь они, вы же знаете, показывали это даже в кино

.

И церковь не воспротивилась показу

.

Я сам видел в зале священников!

– Полностью согласен с вами, дорогой друг

.

Они не имели права демонстрировать эти обна женные тела

.

It was an invasion of privacy, my dear! Вообразите себе, в этой куче были юные девушки лет четырнадцати с еще не вполне сформировавшимися маленькими грудями

.

.

.

– Прикройте грудь, чтоб мне ее не видеть!

– Хаим!

– Знаете, что я вам скажу, барон? Эти непристойные фотографии, в конце концов, прине сут больше зла, чем сам факт

.

.

.

Да, разумеется, казни были преступлением против евреев, но публикация таких фотографий – это же преступление против человечества! И исходя из высших интересов человеческого рода все это следовало бы как-то обойти молчанием

.

А тут сознательно подрезали крылья нашей давней гуманистической мечте

.

Притом существует и воспитательный аспект

.

Подобный вид наваленных кучей нагих тел может оказать прискорб ное воздействие на нашу молодежь

.

Это ведь опаснейшее подстрекательство

.

Порнография, которая открыто выставляется, в конце концов, может навести на мысли

.

.

.

Это вторжение в частную жизнь, дорогой мой! (англ

.

) Обращение Тартюфа к служанке Дорине

.

Мольер, «Тартюф», III, 2

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима Шатц рухнул на стол и захохотал как сумасшедший

.

На этот раз он меня по-настоящему порадовал

.

Ржал он как одержимый

.

Мы с ним так безумно веселились до этого всего лишь раз: в августе 1966 г

.

во время чрезвычайного заседания Всемирного еврейского конгресса в Брюсселе, на котором обсуждалась возможность диалога между евреями и немцами

.

Итак, Шатцхен безудержно веселится

.

Обе избранные натуры взирают на него с огорчени ем и растерянностью, какую способны понять лишь те, кто с младых ногтей, с времен первой своей няньки, воспитывались в поклонении Джоконде

.

Сейчас они уже не сомневаются: Лили попала в лапы плебея, и весьма, весьма возможно, что полиция находится с ним в сговоре

.

Полиция ведь всегда набирается из нижних слоев общества

.

И речь идет о компрометации чрезвычайно знатной дамы

.

Эта вульгарная демократия жаждет вывалять в грязи ту, чей род многие столетия был окружен всеобщим почитанием и любовью

.

Все идет к тому, чтобы покончить с Духом

.

Барон до такой степени возмущен, что даже обретает некоторое достоинство

.

– Господин комиссар, ваше поведение безобразно

.

Я рассказываю вам о своей жене, ко торой грозит смертельная опасность, а вы начинаете хохотать

.

Предупреждаю вас, что я обращусь с жалобой к вашему начальству, но пока требую немедленной помощи

.

Шатц приходит в себя

.

В чем, собственно, дело? Ах да, серия убийств в лесу Гайст

.

И он как раз вел допрос свидетелей

.

Где же они, эти свидетели? Ах, вот они

.

Все тут

.

Шил лер, Гейне, Спино

.

.

.

Нет, нет, не эти, другие

.

Эти скорее обвиняемые

.

Забавно, миллионы этих свидетелей присутствуют здесь только потому, что их тут больше нет

.

Чем дальше, тем непонятней

.

Комиссар Шатц в очередной раз осознал, что случаются временами такие провалы, когда он не вполне владеет собственными мыслями

.

Виной тому переутомление, а также эта проклятая

.

.

.

оккупация

.

Впрочем, на секунду я отстранился, он меня отстранил, прошу прощения, позвольте, Хаим, это я здесь

.

.

.

да нет, Шатцхен, нет, говорю вам

.

.

.

Хаим, хозяин здесь я

.

.

.

ладно, ладно, Шатцхен

.

.

.

Чёрта вам

.

.

.

Он стучит, точно глухой, кулаком по столу, но стол – государственная собственность, так что, сами понимаете, мне на это с прибором

.

.

.

И вот мы оба молчим, в тесноте, да не в обиде, как говорят русские

.

.

.

Ну разумеется, я говорю по-русски, а как же иначе

.

Вы не читали Шолом-Алейхема, Исаака Бабеля? В них мои истоки

.

Теперь главное продолжить расследование и не дать сбить меня с толку

.

На карту поставлена моя карьера

.

.

.

Ладно, ладно

.

Я пожимаю плечами

.

На карту по ставлена его карьера

.

Это серьезное дело, и если удастся довести его до успешного конца, то всем, кто шушукается за его спиной, что, мол, комиссар первого класса Шатц уже некоторое время ведет себя весьма странно, он докажет, что способен прекрасно контролировать некото рые психические нарушения, обостренные давней, подхваченной во время войны инфекцией, и его не собьешь

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 18

.

Требуется провиденциальная личность Впрочем, у Шатца только что появилась идея

.

И как же это он раньше не додумался?

Ну, поглядим, поглядим

.

Он расплывается в улыбке, а я страшно доволен, что он принял мою подсказку

.

Он не боится советоваться со мной, евреи – народ хитрый, опытный, и на этот раз я постараюсь следовать их советам

.

Вот только я не намерен влезать в это дело, я подсказал, а дальше пусть сами разбираются

.

Что меня больше всего бесит в Хаиме, так это то, как он ловко смывается и делает вид, будто он ни при чем, его нет, а это я, Шатц, сам до всего додумался, хотя я прекрасно знаю

.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.