WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

.

РОМЕН ГАРИ Пляска Чингиз-Хаима im WERDEN VERLAG DALLAS AUGSBURG 2003

.

ROMAIN GARY La Danse de Gengis Cohn im WERDEN VERLAG DALLAS AUGSBURG 2003 Romain Gary Ромен Гари La Danse de Gengis Cohn Пляска Чингиз-Хаима The book may not be copied in whole or in part

.

Commercial use of the book is strictly prohibited

.

.

The book should be removed from server imme diately upon © request

.

©Издательство Симпозиум, 2000 ©Л

.

Цывьян, перевод с французского, 2000 ©«Im Werden Verlag», 2003 http://www

.

imwerden

.

de info@imwerden

.

de OCR, SpellCheck & Design by Anatoly Eydelzon books@tumana

.

net A Generated by LTEX 2 часть первая ДИББУК Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 1

.

Позвольте представиться Здесь я у себя

.

Я часть этих мест и этого воздуха, которым так легко дышится, но это могут понять лишь те, кто здесь родился или полностью ассимилировался

.

Некоторое непри сутствие, которое бросается в глаза, меня ничуть не смущает

.

Оно, по мере того как дает себя знать, становится подлинным присутствием

.

Да, конечно, что-то стирается, привыкаешь, обживаешься;

испарения, дым не навечно же темнят небосвод

.

Лазурь на миг оевреилась, но пролетел легкий ветерок, и все, никаких признаков

.

Всякий раз, когда я вот так отдыхаю, лежу на спине и покручиваю большими пальцами – излюбленное движение вечности, – меня потрясает незапятнанная красота небосвода

.

Я очень чувствителен к красоте и совершенству

.

Эта лучезарная синева наводит меня на мысли о мадонне с фресок, о принцессе из легенды

.

Да, это великое искусство

.

Меня зовут Хаим, Чингиз-Хаим

.

Само собой, Чингиз – это псевдоним, настоящее мое имя – Мойша, но Чингиз больше подходит к тому жанру, в каком я работал

.

Я – комик и когда-то был очень известен в еврейских кабаре – сперва в «Шварце Шuкce» в Берлине, потом в варшавском «Мотке Ганеф», а под конец в Аушвице, то есть Освенциме

.

Критики к моему юмору относились достаточно сдержанно: они находили, что я перебарщиваю, что я излишне агрессивен, жесток

.

Советовали мне быть чуть мягче

.

Может, они и были правы

.

Однажды в Аушвице я рассказал другому заключенному такую забавную историю, что тот помер от смеха

.

Можете не сомневаться, то был единственный еврей, умерший в Аушвице от смеха

.

Сам-то я не остался в этом прославленном лагере

.

В декабре 1943 г

.

мне, слава Богу, чудом удалось бежать

.

Но через несколько месяцев я попался подразделению СС под командовани ем хауптюденфрессера Шатца, которого я по-дружески зову Шатцхен;

это уменьшительно ласкательное словечко, по-немецки означает «маленькое сокровище»

.

Сейчас мой друг – ко миссар полиции первого класса здесь, в Лихте

.

Поэтому я и оказался в Лихте

.

Благодаря Шатцхену я натурализовался и являюсь почетным гражданином Лихта

.

Природа тут, надо сказать, прекрасная, я мог бы влипнуть гораздо хуже

.

Рощи, ручейки, долины, und ruhig fliesst der Rhein, die schnste Jungfrau sitzet dort oben wunderbar, ihr goldnes Geschmeide blitzet, sie kammt ihr goldnes Haar

.

.

.

Люблю поэзию

.

С того прекрасного апрельского дня 1944 г

.

мы с Шатцхеном неразлучны

.

Шатц приютил меня, вот уже скоро двадцать два года как он скрывает у себя еврея

.

Я пытаюсь не слиш ком злоупотреблять его гостеприимством, стараюсь занимать поменьше места, не очень часто будить его среди ночи

.

Нас и без того вечно упрекают за бесцеремонность, и я стараюсь до казать, что знаю правила приличия

.

Я всегда оставляю его одного в ванной, ну а когда у него случается галантная встреча, делаю все, чтобы не явиться некстати

.

Если уж мы обречены жить вместе, такт и корректность – первое дело

.

И тут я подумал, что я уже с полчаса как его оставил

.

Правда, сейчас он обременен своими служебными обязанностями – из-за этих таин ственных убийств, что с недавних пор наводят ужас на всю округу: дня не проходит, чтобы от рук убийцы не пала новая жертва, однако это не повод оставлять друга в одиночестве

.

Сейчас я с ним воссоединюсь – это я так выражаюсь – в Главном комиссариате полиции на Гёте штрассе, 12

.

Но проявлюсь я не сразу

.

Я люблю подготовить свой выход, как говорят артисты, Пародия на названия чинов в войсках СС, букв

.

означает: главный пожиратель евреев

.

(Здесь и далее примеч

.

переводчика

.

) И Рейна тих простор, над страшной высотою девушка дивной красы одеждой горит золотою, играет златом косы (нем

.

) – цитата из стихотворения Г

.

Гейне, перевод А

.

Блока

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – привычка старого лицедея

.

На улице толпа журналистов, но меня не замечают: я утратил актуальность, публика уже объелась, у нее в ушах навязли все эти истории, и она просто не желает о них слышать

.

А молодежь, так та откровенно издевается надо мной, точь-в-точь как в сороковом году

.

Старые бойцы с их бесконечным гудением о былых своих подвигах ей осточертели

.

Молодые насмешливо именуют нас «папскими евреями»

.

Им подавай новенькое

.

Так что я проскользнул в здание и занял обычное место рядом со своим другом

.

Я наблю даю за ним, скромно укрывшись в тени

.

Шатц переутомлен

.

Три ночи комиссар ни на минуту не сомкнул глаз, а он далеко не молод, к тому же много пьет;

я должен о нем позаботиться

.

Стоит случиться сердечному приступу, и я утрачу человека, который уже столько лет дает мне приют

.

Даже не представляю, что будет со мной без него

.

Кабинет очень чистый, у моего друга просто мания чистоты

.

Он все время моет руки – это нервное

.

Он даже велел установить раковину под официальным портретом президента Любке

.

Каждые десять минут вскакивает и совершает омовение

.

Пользуется он при этом специальным порошком

.

Мылом – ни в коем случае

.

К мылу у Шатцхена настоящая фобия

.

Никогда не известно, кем ты моешь руки, говорит он

.

Секретарь Шатцхена сидит за небольшим столом в глубине

.

Его фамилия Хюбш

.

Жал кий и унылый писаришка, его редкие волосики смахивают на парик

.

Подслеповатые глазки смотрят на мир сквозь пенсне времен «Симплициссимус», Пруссии и имперской бюрократии

.

Ему около тридцати, и знать меня он не мог

.

Это совсем другой Хюбш, но вроде этого, запол нил мое последнее удостоверение личности: свидетельство о смерти на форменном бланке

.

«Мойша Хаим, именуемый Чингиз-Хаим

.

Еврей

.

Профессия: Еврей

.

Год рождения: 1912

.

Год смерти: 1944», Так что мне тридцать два года

.

Для того, кто родился в 1912 г

.

, иметь в 1966-м тридцать два года – это своего рода рекорд

.

Тут еще одно совпадение: я думаю о возрасте Христа

.

Между прочим, я часто думаю о Христе: мне нравится молодежь

.

Инспектор Гут, специализирующийся по борьбе с преступлениями против нравственности, беседует с комиссаром

.

Я не очень слушаю, что он говорит, но в общем, кажется, понял:

две важные особы, весьма и весьма влиятельные и в нашей земле, и в партии христианских демократов, просят срочно принять их

.

Шатцхен знать ничего не желает

.

Я чувствую: он весь напряжен, измотан, взвинчен

.

Уже какое-то время он на грани нервного срыва

.

Он стареет, и с каждым годом надежда освободиться и избавиться от меня тает прямо на глазах

.

Он начинает подозревать, что нас ничто не разлучит

.

По ночам он не спит, и мне, с моей желтой звездой, приходится сидеть на его кровати и нежно смотреть ему в глаза

.

Чем сильней он устает, тем неотвязней мое присутствие

.

Но я тут ничего не могу поделать, у меня это историческая наследственность

.

К легенде о Вечном жиде я добавил неожиданное продолжение: о Жиде имманентном, вездесущем, невыявленном, ассимилировавшемся, перемешавшемся с каждым атомом немецкого воздуха и немецкой земли

.

Я вам уже говорил: они натурализовали меня, предоставили мне гражданство

.

Мне не хватает только крылышек и розовой попки, чтобы стать ангелочком

.

Впрочем, вы же знаете, что произносят в биренштубах в окрестностях Бухенвальда, когда во время разговора внезапно воцаряется тишина: «Еврей прошел»

.

Но довольно бездельничать

.

Мой друг комиссар Шатц категорически отказывается принять «влиятельных персон», которые ждут на улице

.

Он ничего не желает слышать

.

– Я же вам сказал: никого

.

Я никого не желаю видеть

.

Никого? Я чувствую себя немножко уязвленным, но еще не вечер

.

– Мне нужно сосредоточиться

.

«Симплициссимус» (лат

.

простодушнейший) – немецкий сатирический иллюстрированный еженедельник, издававшийся в 1896-1942 гг

.

, особой популярностью пользовался до Первой мировой войны

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима На столе бутылка шнапса

.

Шатц наливает стопку и заглатывает

.

Он ужасно много пьет

.

Я это очень не одобряю

.

– Барон фон Привиц – один из самых могущественных людей в стране, – говорит Гут

.

– Ему принадлежит половина Рура

.

– Плевать

.

И Шатц опять опрокинул стопку

.

Я начинаю беспокоиться: этот прохвост пытается от меня избавиться

.

– А что с журналистами? Они ждали всю ночь

.

– Пусть пойдут и повесятся

.

Сперва они обвиняют полицию в бессилии, а когда мы заса дили того пастуха – ну, который обнаружил последний труп, – они принимаются вопить, что мы, дескать, ищем козла отпущения

.

Новое что-нибудь есть?

Гут разочарованно разводит руками

.

Люблю этот жест у представителей власти

.

Когда по лиция признает свою беспомощность, я испытываю ликование: надежда еще не пропала

.

Мне вдруг страшно захотелось пожевать рахат-лукума

.

Попрошу сейчас Шатцхена принести коро бочку

.

Он никогда не отказывает мне в маленьких удовольствиях

.

Он очень любит делать мне небольшие подарки, надеясь задобрить меня

.

Как-то раз произошел просто страшно забавный случай

.

Был как раз праздник Хануки, и Шатц, который наизусть знает все наши праздники, приготовил для меня несколько самых любимых моих кошерных блюд

.

Он поставил их на поднос вместе с букетиком фиалок в вазочке и, стоя на коленях, протягивал мне поднос: я требовал, чтобы именно так он поступал в канун Шабеса и в дни наших праздников

.

Это наш, так сказать, дружеский протокол, он установился давным-давно, и Шатцхен аккуратно исполняет его

.

И вот представьте, в этот момент входит его квартирная хозяйка фрау Мюллер и видит, что комиссар полиции Шатц, стоя на коленях, смиренно предлагает блюдо с чолнтом и гефилте фиш еврею, которого нет;

это так ее испугало, что ей стало дурно

.

После этого она старательно обходила Шатца стороной и всем рассказывала, что комиссар полиции тронулся в уме

.

Само собой, наши немножко особенные отношения никто не понимает

.

Поскольку мы с ним неразлучны, мы образуем свой тесный мирок, проникнуть в который непосвященному очень трудно;

у Шатца ко мне, я бы так выразился, сентиментальная привязанность, хотя на ее счет я иллюзий не строю

.

Мне известно, что он регулярно ходит к психиатру, пытаясь избавиться от меня

.

Он-то воображает, будто я пребываю в неведении

.

Чтобы наказать его, я придумал довольно забавную штуку

.

Называется «звуковой эффект»

.

Вместо того чтобы молча сидеть перед ним – с желтой звездой и лицом, обсыпанным известкой, – я устраиваю шум

.

Я делаю так, что он слышит голоса

.

Главным образом, голоса матерей, они особенно действуют на него

.

Нас было человек сорок, мы все находились в яме, которую сами выкопали, и, ко нечно, там были матери с детьми

.

Вот я и воспроизвожу для него с потрясающим реализмом – в искусстве я за реализм – вопли еврейских матерей за секунду до автоматных очередей, то есть когда они наконец-таки поняли, что их детей тоже не пощадят

.

В такие моменты мать-еврейка способна выдать тысячи децибеллов

.

Надо видеть, как мой друг вскакивает на постели – лицо белое как мел, глаза выпучены

.

Шум он ненавидит

.

Физиономия у него при этом просто жуткая

.

Я не пожелал бы такой физиономии своим лучшим друзьям

.

– Новое что-нибудь есть?

– Ничего, – отвечает Гут

.

– После сельского полицейского ничего

.

Судебно-медицинский эксперт считает, что он был убит раньше, чем ветеринар

.

Все то же самое: удар в сердце сзади, со спины

.

Я удвоил патрули

.

– Надо будет попросить подкреплений из Ланца

.

Мой друг вытирает лоб

.

Эта волна убийств – серьезный удар по нему

.

На карту поставлена Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима его карьера

.

Если ему удастся арестовать преступника, он, несомненно, получит повышение

.

Ну а если нет, то – учитывая шумиху, поднятую прессой, – встает угроза досрочной отставки

.

Гут намерен утешить шефа

.

Пытается обратить его внимание на то, что тут есть и приятная сторона:

– В любом случае это преступление века

.

Шатц смотрит на него блеклыми глазками:

– Так всегда говорят

.

Он прав

.

Гут малость переборщил

.

Это – преступление века? А что же тогда я?

– Так что мне сказать журналистам? – интересуется Гут

.

– Надо им что-то кинуть, а то они нас разнесут в клочки

.

Полиция бездействует

.

.

.

Власти спят

.

.

.

– Да черт с ними, я привык, – бурчит Шатц

.

– Каждый раз, когда происходит какое нибудь чудовищное преступление, виновата оказывается полиция

.

В первый раз, что ли

.

.

.

Вы изучили новые отпечатки?

– Те же самые

.

Мы сравнили их с отпечатками всех известных нам садистов, психов, сексуальных маньяков – никакого результата

.

– Вот то-то и оно-то

.

.

.

Никаких улик, никаких мотивов и

.

.

.

двадцать два трупа! А можете вы мне сказать, отчего у всех жертв на лице такое восхищение, будто это самое лучшее, что случилось с ними в их сучьей жизни? Я ничего не понимаю! Ничегошеньки!

Рожи просто сияют! Вы видели ветеринара? На морде такое блаженство, будто он на седьмом небе

.

В конце концов, это раздражает

.

– Согласен, это вообще-то тревожно, – кивает Гут

.

– Да еще при такой жаре

.

.

.

Да, стоит жара

.

Правда, в нынешнем моем состоянии – как бы это половчее выразиться? – определенного отсутствия физических характеристик – мы, евреи, всегда тяготели к абстрак ции – я абсолютно нечувствителен к температуре

.

Но после этой волны убийств в лесу Гайст я ощущаю нечто не совсем обычное

.

Какое-то покалывание

.

Трепетание

.

Ласка

.

В воздухе чувствуется странное возбуждение, некая мягкая, жаркая и отзывчивая женственность

.

Да же свет кажется немножко чище, каким-то чуть-чуть ирреальным, ощущение, словно он тут только для того, чтобы окружить кого-то неведомого ореолом

.

Это не тот привычный природ ный свет, тут чувствуется человеческая рука, человеческий гений

.

Ловишь себя на том, что думаешь о Рафаэле, о сокровищах Флоренции, о магии Челлини и о наших божественных гобеленах, обо всех шедеврах, которые стольким обязаны искусству и так малым реальности

.

Впечатление, будто вокруг готовится своего рода апофеоз воображаемого и что очень скоро на этой земле не останется и следа постыдного, нечистого, несовершенного

.

Мазлтов, как говорят на идише, когда хотят сказать: мои поздравления

.

А если говорить обо мне, я всегда был за Джоконду

.

– Сколько служу в полиции, никогда не видел таких счастливых трупов, – говорит Шатц

.

– На лицах райское блаженство

.

Иначе просто не скажешь

.

И тут возникает вопрос, и я думаю, в нем ключ к решению проблемы

.

Что видели эти сукины дети? Потому что им, перед тем как прикончить, показали что-то такой красоты

.

.

.

такой красоты

.

.

.

Я обратил внимание, что писарь Хюбш проявляет все признаки возбуждения

.

Похоже, слово «красота» оказывает на него самое благотворное воздействие

.

Должно быть, несмотря на свой занюханный, нафталинный вид, он – натура мечтательная, нежная

.

Он явно взволнован

.

Брови его поднялись домиком над пенсне, отчего физиономия стала точь-в-точь как морда взгрустнувшего дога

.

Не ожидал я, что у этой канцелярской крысы могут быть какие-то безотчетные стремления

.

Geist – дух (нем

.

)

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Во всех случаях никаких следов борьбы, – заметил Гут

.

– То-то и оно

.

Можно подумать, что они сами просили пришить их

.

Рожи у всех просто сияющие

.

.

.

Что могли им показать, чтобы довести до такого состояния блаженства?

Хюбш привстал со стула и, подняв перо, завороженно уставился куда-то в пространство

.

Его кадык несколько раз судорожно дернулся над пристежным воротничком

.

Он сглатывает слюну

.

У него дрожит голова

.

Этот юноша меня таки очень беспокоит

.

– Что на земле может быть такого прекрасного, чтобы, увидев это, люди шли на смерть с праздничным видом? Хюбш, по-вашему, что это? Друг мой, вы очень взволнованы

.

У вас есть какие-то соображения?

Хюбш опускается на стул, вытирает перо о волосы и утыкается носом в бумаги

.

Чего-то скребет перышком

.

Уверен на все сто, он еще ни разу не знал женщины

.

– Химические анализы провели? Возможно, их напичкали наркотиками

.

Сейчас появились новые галлюциногены, например, ЛСД, мексиканские грибы, которые вызывают, говорят, вол шебные видения

.

Это бы все объяснило

.

Но Гут развеивает надежды комиссара

.

– Никаких следов наркотиков, – говорит он

.

– Но есть ведь такие, которые не поддаются анализу, сами знаете

.

.

.

Кажется, будто видишь Бога

.

.

.

всякие такие штучки

.

.

.

– Не думаю, чтобы Бог имел к этому какое-то отношение

.

– В любом случае убиты все они были в состоянии полнейшего экстаза, – мрачно отмечает Шатц

.

– Что-то в этом есть мистическое

.

Ритуальные убийства?

– Ну, вы хватили

.

Мы все-таки не у ацтеков

.

Человеческие жертвоприношения в Герма нии

.

.

.

Вы шутите

.

.

.

И тут Шатц выдает фразу просто немыслимую, невероятную, особенно в устах друга

.

– По своему опыту, – торжественно возвещает он, – могу сказать одно: впервые некто совершает массовое убийство без всяких мотивов, без всякой видимой причины

.

Ну, хватит

.

Подобную хуцпе нельзя оставлять без ответа

.

Едва я услышал, что, по его опыту, это впервые в Германии кто-то устраивает массовые убийства без видимой причины, я почувствовал себя уязвленным

.

И я проявился

.

Я встал перед комиссаром, руки за спиной

.

Должен с гордостью признаться, на него это произвело впечатление

.

На мне длинное черное пальто, под ним полосатая лагерная куртка, на пальто слева, как положено, желтая звезда

.

Я знаю, лицо у меня бледное – попробуйте быть смельчаком, когда на вас нацелены автоматы, да и команда «Feuer!» тоже производит неизгладимое впечатление, – весь я с головы до пят в известке: лицо, волосы, пальто, короче, все

.

Чтобы символически наказать нас, нам приказали выкопать себе яму в развалинах дома, разбомбленного авиацией союзников, и потом некоторое время мы всем скопом оставались там

.

Именно там Шатц, сам о том не ведая, и подцепил меня;

не знаю, что стало с остальными, кто из немцев приютил их в себе

.

Волосы у меня встали дыбом, как и у Харпо Маркса, каждый волосок отдельно;

поднялись они от ужаса да так и остались навечно, словно бы для создания художественного эффекта

.

Правда, причина этого не только страх, но и шум

.

Я не выношу шума, а все эти еврейские матери с младенцами на руках подняли жуткий вой

.

Не хочу выглядеть антисемитом, но никто так не воет, как еврейская мать, когда убивают ее детей

.

А у меня с собой не было даже воска, чтобы заткнуть уши, я оказался совершенно беззащитен

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 2

.

Мертвый хватает живого Увидев меня, мой друг Шатц замер

.

У меня, знаете ли, есть чувство, когда что нужно;

я безошибочно умею выбрать время, чтобы выдать хохму, то есть остроту, или выкинуть что-нибудь смешное

.

Секундой раньше или позже – и смеха можете не ждать

.

Так что могу вас заверить, с выходом я попал в самую точку

.

В тот самый момент, когда мой друг кончил произносить «по своему опыту» et сеtera, я, пританцовывая, появился из-за кулис и с ласковой улыбкой на устах принялся кончиками пальцев стряхивать пыль с моей желтой звезды

.

В «Шварце Шиксе» я всегда выходил пританцовывая под аккомпанемент еврейской скрипочки

.

Эффект и на этот раз был отменный

.

Комиссар окаменел, на лице его появился страх, он уставился на меня

.

Да чего уж там, он заговорил со мной

.

Да-да, чуточку охрипшим голосом он обратился лично ко мне

.

Чтобы говорить со мною при свидетелях – такое с ним случилось впервые

.

До сих пор наши отношения были сугубо личными, конфиденциальными, и ни один непосвященный даже подозревать не мог, какое сокровище таит в себе комиссар Шатц

.

– Это совсем другое, – забормотал он

.

– Не может быть никакого сравнения

.

Тогда была война

.

Идеологии

.

.

.

И потом, нам приказывали

.

.

.

Я жестом успокоил его, показал, что все понимаю

.

И, продолжая поглаживать пальцами желтую звезду, подошел к Шатцхену и снял с его плеча пылинку

.

Он испуганно отшатнулся

.

На мой взгляд, это не очень вежливо

.

Инспектор Гут и писарь ошеломленно смотрели на Шатца, потому что меня, как сами понимаете, видеть они не могли

.

Проблема поколений, надо думать

.

А я вытащил из кармана маленькую щетку и почистил Шатца с ног до головы, как статую

.

Я хочу, чтобы он всегда был чистеньким

.

Потом поплевал ему на плечо, где заметил небольшое пятнышко, и протер рукавом

.

После чего с радостной улыбкой чуть отступил и, склонив голову набок, полюбовался своей работой

.

Безукоризненно

.

Мне нравится оказывать услуги

.

Но меня не поняли

.

Шатц с криком оттолкнул свое кресло

.

– Хватит! – заорал он

.

– С меня хватит! Это продолжается уже двадцать два года! От станьте от меня!

Я согласно кивнул и отвалил, насвистывая «Хорст Вессель»

.

В Германии сейчас настоящее возрождение военных маршей

.

Выпускают пластинки

.

Напевают

.

Готовятся

.

Канцлер Эрхард отправился в Соединенные Штаты требовать ядерного оружия

.

Вернулся несолоно хлебавши и был отправлен в отставку

.

Когда имеешь прошлое, тащить на плечах девятнадцать лет демократии нелегко

.

Новый канцлер Кизингер очень недолго – с 1932 по 1945 г

.

, в пери од идеализма и юношеского энтузиазма, – состоял в нацистской партии

.

Короче, этот пыл, что налетает порывами, наверно, меня немножечко и беспокоит: возрождение

.

Кстати, я тут припомнил, что, когда профессор Герберт Левин несколько лет назад был назначен главным врачом Центральной больницы Оффенбаха – это недалеко от Франкфурта, – большинство му ниципальных советников воспротивились под тем предлогом, что – цитирую – «невозможно доверять врачу-еврею и позволить ему непосредственно лечить немецких женщин после того, что произошло с евреями»

.

Недавно я вырезал эту цитатку из иллюстрированного приложения к «Санди Тайме» от 16 октября 1966 г

.

и повесил ее над стульчаком моего друга Шатца, чтобы он не чувствовал себя таким одиноким

.

– В конце концов, это недопустимо! – рявкнул Шатц

.

Гут ошарашенно воззрился на него

.

Хюбш вскочил из-за стола и заботливо склонился над горячо любимым шефом

.

Должно быть, они думают: переутомление

.

Кстати, а вы знаете, Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима что Эйхман всегда носил в кармане фотографию своей маленькой дочки? Люди никогда не способны реализоваться полностью

.

– Вы что-то сказали? – осведомился Гут

.

– Ничего, – буркнул Шатц

.

– Тут мне

.

.

.

Что бы вы мне ни говорили, а я уверен – он чуть было не ляпнул: «Тут мне явился мой еврей», – но вовремя спохватился

.

– Тут мне

.

.

.

немножко нехорошо стало, – объяснил он

.

Он опять схватился за бутылку

.

Мне это совсем не нравится

.

Этот подлец пытается меня утопить

.

– Это обычная история, когда я переутомлюсь, – объяснил Шатц

.

– Но днем такое слу чается редко

.

.

.

Ну, хорошо

.

Вы тут говорили про двух «влиятельных» господ, желающих повидать меня, в то время как я завален

.

.

.

занят кучей трупов

.

.

.

Я как ни в чем не бывало быстренько прошелся перед ним

.

Вид у меня был, будто я целиком занят собственными заботами

.

Шатцхен проследовал за мной взглядом, вскочил и грохнул кулаком по столу

.

– Черт возьми! Хватит меня преследовать!

– Хорошо, хорошо, – забормотал Гут, решивший, что шеф имеет в виду тех двух господ, настаивающих на приеме

.

– Я сейчас им передам

.

.

.

– Он покачал головой: – А вам, патрон, надо бы немножко отдохнуть

.

– Я всегда исполнял свой долг до конца, – отрезал комиссар

.

Это чистая правда, и я решил, что надо его с этим поздравить

.

В руке у меня букетик цветов

.

Я поставил его в стакан на письменном столе моего друга

.

Я страшно люблю про являть такие маленькие знаки внимания

.

Но комиссар выглядел как бык, которому нанесли незаслуженное оскорбление

.

С секунду он пялился на букетик, а потом забарабанил кулаками по столу

.

– Немедленно убрать эти цветы! – заорал он

.

Инспектор Гут и Хюбш переглянулись

.

– Какие цветы, шеф? – удивленно спросил Гут

.

– Нет тут никаких цветов

.

Шатцхен сделал глубокий вздох

.

Но я не уверен, что от этого ему стало легче

.

Понимаете, дело в том, что я – часть этого воздуха

.

Как бы это объяснить?

.

.

Чистая химия

.

Ничего сверхъестественного

.

Атомы там всякие

.

Молекулы

.

Я знаю, что еще? Короче, никуда я не делся, как был, так и остался

.

– Не хотите на минутку прилечь? – заботливо осведомился Гут

.

Гут совсем еще молодой человек

.

Двадцать восемь лет

.

Высокий, белокурый, крепкий, того физического типа, который отлично смотрится на Олимпийских играх

.

Конечно, он слышал, как и остальные, обо всей этой истории, но по сравнению с добрыми личными воспоминаниями это ничто

.

Он – немец нового поколения

.

Я для него пустое место

.

Вообще для них я не существую

.

Они вам даже скажут, что в Германии больше нет евреев

.

И они совершенно серьезно так думают

.

И навряд ли даже из антисемитизма, скорей уж из сыновнего почтения

.

– Да не хочу я ложиться, – сдавленным голосом отвечает Шатц

.

– Что угодно, только не ложиться

.

Если я лягу, будет еще хуже

.

Эта сволочь садится мне на грудь

.

.

.

И тут Шатц спохватывается:

– Я хотел сказать

.

.

.

у меня тяжесть

.

.

.

вот здесь, в груди

.

.

.

– Это желудок, – объявляет Гут

.

– Съели что-нибудь тяжелое и никак не можете перева рить

.

Я не удержался и фыркнул

.

Лучше не скажешь

.

Сейчас я скромненько держусь в тени, стараюсь не мозолить глаза моему другу, – в гестапо это называлось «психологическая пе Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима редышка», и нам иногда даже давали стакан воды и ломтик хлеба с повидлом, – стою и слушаю, руки за спиной

.

В определенном смысле, я берегу свою публику

.

Шатц – теперь мой единственный, мой последний зритель, а для такого, как я, с призванием комика, публика – это святое

.

Так что я очень стараюсь не утомлять его

.

Любой профессиональный хохмач ска жет вам вот что: совершенно необходимо дать секунду передышки

.

Когда шутки, или вицы, идут беспрерывно одна за другой, они перестают действовать

.

Происходит насыщение

.

Чтобы раздался новый взрыв смеха, надо сделать паузу

.

Так что я стушевался и молча наблюдаю со стороны

.

И вижу, что правильно делаю

.

Шатца потянуло на откровенность

.

– Гут, у меня большие цорес, – объявляет он

.

Даже не сказать, как я доволен

.

Я страшно люблю слушать, как мой друг Шатц говорит на идише

.

Я очень чувствителен к подобным свидетельствам дружбы

.

– Простите? – недоуменно спрашивает Гут

.

Шатц заливается пунцовой краской

.

Не понимаю, чего тут стыдиться

.

Нет ничего плохого в изучении иностранных языков, даже если это происходит среди ночи

.

– У меня сложности, неприятности

.

Слушайте, Гут, вы ведь мой друг

.

Поэтому я вам сейчас расскажу

.

Вы молоды, вашего поколения это не коснулось

.

Это еврей

.

– Еврей?

– Да

.

Ужасно вредный еврей, из тех, что ничего не прощают

.

.

.

из тех

.

.

.

из

.

.

.

ликвиди рованных

.

Эти самые упорные

.

Совершенно бессердечные

.

Я пожал плечами

.

Тут я ничего не могу поделать

.

Я ведь не нарочно, не просил же я их

.

И потом, «ликвидированные» – это сказано несколько поспешно

.

Есть мертвые, которые никогда не умирают

.

Чем больше их убиваешь, тем больше их воскресает

.

Возьмем, например, Герма нию

.

Сейчас эта страна полностью населена евреями

.

Разумеется, их не видно, физически они не присутствуют, но

.

.

.

как бы это сказать? Их нельзя не чувствовать

.

Вы будете смеяться, но пройдите по любому немецкому городу – а также по Варшаве, по Лодзи, да где угодно, – всюду пахнет евреем

.

Да, да, улицы забиты евреями, которых там нет

.

Потрясающее впе чатление

.

Кстати, на идише есть одно выражение, пришедшее из римского права: «Мертвый хватает живого»

.

Вот это то самое

.

Я не хочу огорчать целый народ, но Германия полностью оевреившаяся страна

.

Разумеется, для Гута все это пустой звук

.

Это ариец из поколения, в жилах которого нет ни капли еврейской крови

.

Он мне напоминает израильских сабра

.

Они такие же высокие, белокурые, крепкие, олимпийские

.

Они не знали гетто

.

Слегка обезоруженный молодыми немцами, я чувствую и признаюсь: нет у меня к ним никакой враждебности

.

Это ужасно

.

– Шеф, я ничего не понимаю

.

Какой еврей?

– Да вы и не можете понять, – с безнадежностью произносит Шатц

.

– Просто я тащу на себе еврея

.

Понятное дело, это всего лишь галлюцинация, и я это прекрасно понимаю, но крайне неприятная, особенно в минуты переутомления, как сейчас

.

– Вы обращались к врачам?

– Да представьте вы себе, это тянется уже двадцать два года

.

Я их толпы, толпы

.

.

.

И тут он замолкает

.

Он увидел меня, я ему сделал знак

.

– Я хочу сказать, толпы врачей

.

Ничего они не смогли

.

Они и пальцем не хотят пошеве лить

.

Когда я говорю им, что во мне паразитирует еврей, который не оставляет меня, можно сказать, ни на минуту, особенно по ночам, они сразу же начинают бекать и мекать

.

Я думаю, они просто боятся за него взяться

.

Сами понимаете, они же немецкие врачи и боятся, что, если им удастся избавить меня от него, их могут обвинить в антисемитизме, а то и в геноци де

.

Я даже собирался поехать лечиться в Израиль – как-никак между нами подписан договор Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима о культурном сотрудничестве, – но у меня есть чувство такта: нельзя просить израильских психоаналитиков уничтожить еврея, чтобы вылечить немца

.

В итоге одни мучения

.

Гут, похоже, заинтересовался:

– И так все время?

– Все время

.

– А вы

.

.

.

Вы его

.

.

.

Я хочу сказать

.

.

.

вы его знали?

– Нет

.

.

.

То есть да

.

.

.

Ладно, между нами

.

Лично я его не знал, но заметил

.

.

.

то есть когда я скомандовал «Feuer!»

.

.

.

Поймите, у меня был приказ, понимаете, приказ, ну и, само собой, честь мундира не следует забивать

.

.

.

то есть, я хотел сказать, забывать

.

.

.

Короче, когда я дал команду открыть огонь, он повел себя не как остальные

.

Там их было человек сорок – мужчины, женщины, дети – на дне ямы, которую мы приказали им выкопать

.

Они стояли и ждали

.

Им и в голову не пришло защищаться

.

Женщины, конечно, кричали, пытались прикрыть детей своими телами, но никто даже не пытался что-нибудь выкинуть

.

В таком положении даже их изворотливость пасует

.

Но вот один из них

.

.

.

Он повел себя не так, как все

.

Он защищался

.

– Чем?

– Чем? Чем? Непристойным жестом

.

– Непристойным жестом?

Это правда

.

Я до сих пор задаю себе вопрос, что толкнуло меня показать в такой миг голую задницу представителю расы господ

.

Быть может, я предчувствовал, что придет день и евреев станут упрекать за то, что они, не сопротивляясь, позволяли уничтожать себя, и я решил воспользоваться единственным оружием, которое мы сохранили почти в полной непри косновенности в течение столетий и которого через секунду мне предстояло лишиться

.

Ничего другого сделать я не мог

.

О том, чтобы выпрыгнуть из ямы и броситься на эсэсовцев, нечего было и думать: она была слишком глубокая, да меня в тот же миг срезали бы очередью

.

Но я хотел сказать последнее слово

.

Прежде чем получить пулю в сердце, я хотел послать Гер манию, нацистов, человечество, тех, кто будет жить после меня

.

И воспользовался для этого древним оскорбительным жестом, известным во всем мире

.

А выглядит он так: сгибаешь в локте правую руку, выставляешь ее вперед, сжимаешь кулак и одновременно резким рубящим движением левой ладони ударяешь по правой руке у локтевого сгиба

.

.

.

Очень выразительный жест

.

– Мои люди уже целились в них, и тут он выскочил вперед и сделал этот непристойный жест

.

Полное отсутствие достоинства

.

Я просто задохнулся от возмущения его постыдным поведением перед лицом смерти и на секунду-другую задержался с командой «Feuer!» – а этот мерзавец с молниеносной быстротой воспользовался моим опозданием, что доказывает:

он привык наносить оскорбления

.

.

.

В это трудно поверить: ведь через секунду ему предстояло умереть, но

.

.

.

– Но?

– Он повернулся к нам спиной, спустил штаны, показал нам свой голый зад и, прежде чем упасть, крикнул: «Киш мир ин тохес!» Настоящая хуцпе, отвратительная наглость

.

.

.

С секунду все молчали

.

– А я и не знал, что вы говорите на идише, – заметил Гут

.

– Я? На идише?

– Мне так показалось

.

Поцелуй меня в зад! (идиш) Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Gott in Himmel! – вскричал Шатц

.

Я был в бешенстве

.

А что такого вообще? Мы столько лет уже вместе, и вполне естествен но, что я научил его парочке-другой слов

.

– Это он, – буркнул Шатц

.

– Все он

.

Вы правы

.

Да я уже и сам замечал

.

Иногда он заставляет меня говорить на идише, особенно по ночам

.

.

.

Да, правда, я даю ему уроки

.

И что такого? Я ведь не сплю никогда

.

Мне скучно

.

К тому же Шатцхен храпит

.

Это невыносимо

.

Чувствуется, что он совершенно не думает обо мне и, может, даже видит приятные сны

.

Тут-то я бужу его и даю ему урок идиша

.

Он может считать что угодно, но это вовсе не напрасная трата времени

.

У нас есть прекрасные писатели

.

Например, Шолом-Алейхем

.

И скоро Шатцхен сможет читать Шолом-Алейхема в оригинале

.

Что же тут плохого?

Гут сосредоточенно смотрит на своего шефа, похоже, он убежден, что у того приступ паранойи

.

Шатц встал со стула и принялся искать меня взглядом

.

.

.

Но я стал полностью невидимым

.

Я чувствую: если очень на него давить, он спятит с ума

.

Это будет ужасно

.

Я вовсе не хочу потерять его

.

– Вам бы стоило принимать транквилизаторы, – предложил Гут

.

– Он не позволяет

.

.

.

Вот уж врет

.

Я разрешаю ему принимать любые транквилизаторы, какие его душе угодно

.

Мне на них начхать

.

Они на меня никак не действуют

.

Я спокойно переношу их

.

А так же шнапс, барбитураты и любые выходки неонацистов и «Зольдатен Цайтунг»

.

Они загнали меня в свое подсознание, и я остаюсь там

.

Меня не искоренить

.

И считаю, что германское правительство совершенно напрасно пытается получить ядерную бомбу

.

Подобная попытка мо рального перевооружения кажется мне смехотворной

.

Так им не удастся избавиться от меня

.

Что сделано, то сделано

.

На протяжении нескольких поколений они называли нас «внут ренними врагами»

.

И теперь-таки имеют нас внутри себя

.

И водородная бомба тут абсолютно бесполезна

.

Чего они вообще хотят? Богу душу отдать? Что ж, должен признать: это, конечно, способ окончательно вытравить нас

.

– Я ловлю себя на том, что вопреки себе произношу слова на этом гнусном жаргоне

.

.

.

Кон чилось тем, что я купил словарь, чтобы понимать, что я говорю

.

.

.

Арахмонес

.

.

.

Это значит:

сжальтесь

.

Я тысячи раз слышал это омерзительное слово

.

Хуцпе, нахальство

.

.

.

Гвалт, на помощь

.

.

.

Мазлтов, поздравления

.

.

.

И представляете, однажды ночью я проснулся оттого, что пою

.

Гут улыбнулся:

– Ну, это все-таки повеселей будет

.

– Вы так думаете? Значит, вы плохо знаете этого подлеца

.

Угадайте, что он заставил меня петь? Эль малерхамим

.

Это их погребальная песнь по мертвым

.

.

.

Посреди ночи он заставил меня встать – была годовщина восстания в Варшавском гетто – и петь эту их погребальную песню

.

.

.

А сам сидел у меня на кровати, отбивал ритм и с удовольствием слушал

.

А по том еще заставил меня распевать идише маме

.

.

.

Представляете? Меня! Никакого такта! Да, конечно, среди несчастных жертв Гитлера были матери и дети

.

.

.

Но он совершенно бессер дечный мерзавец

.

Представляете, две ночи подряд

.

.

.

Но только пусть это останется строго между нами

.

.

.

Он буквально за ноги вытаскивал меня из постели, заставлял опускаться на колени – и это у меня, в моем собственном доме – и читать кадиш, их заупокойную молитву

.

.

.

Боже милостивый! (нем

.

) Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима А я виноват, что как раз прочитал в газете об оскверненных еврейских могилах? Надо, так надо

.

На сей раз инспектор Гут был явно удивлен:

– На колени? Он заставил вас опуститься на колени и читать этот их

.

.

.

как его

.

.

.

кадиш?

Странно

.

Евреи же не молятся на коленях

.

С секунду Шатц пребывал в нерешительности

.

– Мы их ставили на колени, – вполголоса, как бы по секрету, объяснил он

.

– Ах, вот что

.

.

.

– немножко смущенно протянул Гут

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 3

.

Хочу уточнить Хочу уточнить, внести, так сказать, историческую достоверность

.

В нашей группе никто не становился на колени

.

Кажется, один из нас выжил, его недострелили, он только потерял ногу;

это Альберт Кац, проживающий в Кракове на улице Брацкей, дом 3;

он может засвиде тельствовать это, потому что мне не поверят: посмертные свидетельства вечно воспринима ются с подозрением

.

Справа от меня находилась целая семья Каценеленбогенов, потом Яков Танненбаум, инженер Геданке и красивейшая девочка лет четырнадцати Цаца Сардиненфиш

.

Хотел бы заодно сделать еще одно замечание

.

Фамилии эти вам, несомненно, покажутся страшно нелепыми, и, быть может, у вас возникнет впечатление, что с убийством этих людей немножечко уменьшилось количество нелепого в мире, так что если рассудить, то действие это имело в каком-то смысле положительный эффект

.

Позвольте объяснить

.

Не мы выбирали такие фамилии

.

В процессе расселения многие из нас оказались в Германии

.

Мы тогда звались «сын Аарона», «сын Исаака», et cetera, et cetera

.

Немцы, естественно, сочли, что нам нужны фамилии, но не столь неопределенные

.

И великодушно, с большим чувством юмора, наделили нас ими

.

Потому-то мы до сих пор и носим дурацкие фамилии, вызывающие смех

.

Человеку свойственно смеяться

.

– Они даже не способны взять в толк, что это не наша вина, – втолковывал Шатц, – что это Папа не захотел шевельнуть пальцем

.

Если бы Папа Пий XII сказал хоть слово, у нас по крайней мере было бы основание не убивать этих евреев

.

Алиби

.

.

.

Все, что нам нужно было, это алиби, чтобы не убивать их

.

Кстати, я собственноручно ни одного не прикончил! Но нет, Папа не протянул нам руку

.

Мы не получили оснований, и пришлось их убирать

.

А теперь мы оказались оккупированы

.

Гут, они ведь оккупировали Германию, все эти пять миллионов

.

.

.

– Шесть, – уточнил Гут

.

– Пять с половиной

.

.

.

В конце концов, какое это имеет значение

.

Знаете, однажды ночью он явился и потребовал от меня, чтобы я дал клятву, что до конца своих дней буду есть только кошерное

.

Я теперь не смею взять в рот даже ломтик ветчины

.

.

.

Если так дальше пойдет, он меня доконает

.

У меня впечатление, что он хочет, чтобы я перешел в иудаизм

.

Вот уж неправда

.

Я всегда уважал религиозные убеждения других

.

И у меня нет ни малей ших намерений запрещать моему другу Шатцхену лакомиться ветчиной

.

Но когда так близко сживаешься с кем-нибудь, в конце концов обязательно перенимаешь некоторые его вкусы и привычки

.

Это называется миметизм, один из великих законов природы

.

К примеру, ни для кого не секрет, что, когда возвращается миссионер, пробывший в Китае лет пятьдесят, глаза у него чуточку раскосые

.

Вполне естественно, Шатцхен перенял у меня некоторые привычки, некоторые черты характера

.

Вечером в пятницу он даже готовит кое-какие наши кушанья

.

Чолнт, цимес, гефилте фиш

.

Пытается сгладить, да что там, исправить совершённое

.

Бра тается с нами

.

– Вы слишком зациклились на этом, – заметил Гут

.

– Вам надо бы провести некоторое время в какой-нибудь арабской стране, пройти, так сказать, дезинтоксикацию

.

– Вы полагаете, что, имея на руках эту серию убийств, я могу себе позволить отпуск? Стро го между нами, Гут, я ведь даже не очень-то огорчен этим

.

Это позволило мне пересмотреть свои представления

.

– Если нам удастся поймать преступника, ваше фото появится во всех газетах

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима Вид у Шатца стал очень обеспокоенный, но это он зря

.

Он так изменился за эти годы, что его никто не узнает

.

– Так что мне сказать этим господам? – поинтересовался Гут

.

– Барон фон Привиц очень настаивает: он уверяет, что вы получили приказ принять его

.

– Никаких приказов

.

Министр действительно звонил, но я в это время отсутствовал

.

– А что с журналистами?

– Скажите им, что я

.

.

.

И тут возникаю я

.

Надо меня видеть: длиннющее пальто, покрытое белой известкой, волосы торчком, каждый волосок как застывшая молния

.

Я сажусь на стол Шатца, кладу руки на колени и небрежно покачиваю ногой

.

– Скажите им, что я

.

.

.

занят! – рычит Шатц

.

Гут выходит

.

Я сижу на столе

.

Хюбш, уткнувшись носом в бумаги, скребет перышком

.

Шатц берет со стола стакан и наливает шнапса

.

Нерешительно бросает взгляд на Хюбша и незаметно предлагает его мне

.

Я отрицательно качаю головой

.

Шатц не настаивает и выпивает сам

.

Секунды три он пребывает в некоем сомнении, потом наклоняется, украдкой открывает нижний ящик стола и достает пакет с мацой

.

Вытаскивает из пакета опреснок и протягивает мне

.

Но я не поддаюсь на соблазн

.

Мой друг вздыхает и кладет пакет обратно в ящик

.

А когда выпрямляется, обнаруживает, что Хюбш стоит и с безграничным изумлением наблюдает за ним

.

Комиссар багровеет

.

Нет ничего неприятней, чем быть застигнутым подчиненным в момент интимных отношений с дорогим тебе существом

.

Шатц взрывается:

– Хюбш, какого черта вы шпионите за мной? Что вас так заинтересовало?

Писарь опадает на стул, облизывает губы и молча качает головой

.

Вид у него совершенно ошарашенный

.

Похоже, он убежден, что шеф сошел с ума

.

Но надо признать, что картинка эта: комиссар полиции с умоляющей улыбкой предлагает мацу еврею, которого нет в кабинете, – слишком большое испытание для государственного чиновника, почитающего предписания и начальство

.

– Гут слишком молод, – бормочет комиссар

.

– Ему не понять

.

Он же не знал всего этого

.

Не отведал всех тех несчастий, что отведали мы

.

.

.

Верно?

Я не реагирую

.

Позволяю Шатцу обхаживать меня

.

По-прежнему сижу на столе, положив руки на колени, и безразлично болтаю ногой

.

И отмечаю, что комиссар с каждой минутой все больше пьянеет

.

Хюбш в ужасе прячется за своими бумаженциями

.

– Мы ведь так настрадались

.

.

.

А?

Я киваю

.

Он прав

.

Когда я думаю о том, что мы, евреи, внесли в сознание немцев, мне становится нехорошо

.

У меня сердце обливается кровью

.

– Но ведь мы были вынуждены подчиняться, – не унимается Шатц

.

– Мы всего лишь исполняли приказы

.

.

.

И он опять протягивает мне стакан шнапса, но я с достоинством отворачиваюсь

.

– Скотина, – бормочет Шатц

.

Нет, нет, я не имею ничего против еврейско-немецкого сближения, но оставляю это для грядущих поколений

.

Пока что я отказываюсь забыть

.

Вы же знаете, что это такое – на стоящий комический темперамент: у меня потребность смешить

.

А в Германии, можете мне поверить, пока еще есть идеальная публика для комика-еврея

.

Если вы не верите мне, можете перелистать иллюстрированное приложение к «Санди Тайме» от 16 октября 1966 г

.

В Берлине у нас теперь есть раввин Давид Вейц – он приехал из Лондона

.

Так вот, как он сообщил английской газете, больше всего его поразило и немножко огорчило – цитирую: «то, что берлинцы показывают на него пальцами и смеются, когда он выходит из синагоги, и так продолжается, пока он не дойдет до дома»

.

Как видите, я ничего не придумываю, и Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима наш долг, еврейских комиков – всех шести миллионов, – оставаться здесь и смешить немцев до тех пор, пока они наконец не получат оружия более мощного, чем смех

.

Шатц угрюмо заглотнул шнапс

.

У меня иногда возникает ощущение, что он меня ненави дит

.

Впрочем, мы, евреи, всегда страдали манией преследования, это всем известно

.

– Злопамятный, как ведьма, – бурчит комиссар

.

Хюбш оторвал нос от бумаг и боязливо скосил глаза на шефа

.

Бутылка шнапса уже почти пуста

.

Чувствуется, Хюбш обеспокоен

.

Он знает: на руках у них серьезнейшее дело и обер комиссару необходимо быть на вершине своих интеллектуальных и моральных возможностей

.

Зазвонил телефон, Шатц берет трубку

.

– Мое почтение, господин генеральный директор

.

.

.

Нет, пока, к сожалению, никаких улик, никаких следов

.

.

.

Я поставил патрули вокруг леса Гайст, допросил более трехсот че ловек

.

.

.

Запретил вход в лес всем гуляющим, всем любителям сильных ощущений

.

.

.

Вы же знаете людей

.

.

.

Просто из любопытства!

.

.

По моему мнению, их несколько

.

Организованная банда, возможно религиозная секта

.

.

.

Господин генеральный директор, я не могу помешать мировой прессе поносить нас

.

Они опять суют нам в нос Дюссельдорфского вампира

.

В конце концов, это даже смешно;

вот уже сорок лет всякий раз, когда они хотят облить нас, немцев, помоями, они вытаскивают Дюссельдорфского вампира

.

Могли бы придумать за это время что-нибудь

.

.

.

Я прошелся по кабинету

.

Насвистывая, лицо безразличное, выражение отсутствующее

.

Комиссар бросает на меня испепеляющий взгляд

.

– Да, господин генеральный директор

.

Я немедленно приму его

.

Я не знал, что он от вас

.

Да, и постараюсь умиротворить журналистов, буквально сейчас же побеседую с ними

.

Их там десятка два

.

Мое почтение

.

Шатц бросил трубку на рычажок

.

Он взбешен, и ему нужно на ком-то сорвать злость

.

Сейчас он способен швырнуть в меня чернильницей

.

Между прочим, он лютеранин

.

А они страшно боятся демонов

.

Они их столько сожгли

.

– Хюбш

.

– Яволь

.

Хюбш вскочил и ждет приказаний

.

– Я неоднократно просил вас не вытирать перо о волосы

.

Это омерзительно

.

Вам необхо димо проконсультироваться у психоаналитика

.

– Яволь

.

Шатцхен вышел

.

Хюбш с секунду еще стоит, мысленно обсасывая указание начальства

.

Сосредоточенно рассматривает перо, задумывается, потом с унылой гримасой вытирает его о волосы и садится

.

Я все больше и больше укрепляюсь в мысли, что у него никогда не было женщины

.

А у меня чувство брошенности

.

Ощущение, будто меня вытолкнули в темноту, заперли в душной темной комнате, где в каждом углу таится угроза

.

Подсознание, я не пожелал бы такого своим лучшим друзьям

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 4

.

Человеку свойственно смеяться Как могу, пытаюсь убить время

.

Погрузился в грезы

.

Думаю об Эразме, Шиллере, Лессин ге, о великих наших гуманистах

.

Натурализоваться – это еще не все, надо знать, чем это тебе грозит

.

В Соединенных Штатах, чтобы получить гражданство, нужно сдать экзамен, доказать, что ты знаешь историю страны, которая принимает тебя в свое лоно

.

Мне, как вы понимаете, беспокоиться нечего, я свой экзамен по истории уже сдал, получил что причитается по полной программе

.

Вы можете мне не поверить, но что меня до сих пор потрясает, так это красота Джоконды

.

Вообще шедевры – крайне любопытная вещь, вы не находите? Не находите, что в них есть что-то гадостное? Нет, это я так, к слову пришлось

.

Представьте себя вместе со всей вашей семьей в яме, в которой вас сейчас закопают;

а теперь смотрите на автоматы и думайте о Джоконде

.

И вот тут вы увидите, что ее улыбка

.

.

.

Тьфу! Омерзительна

.

Итак, я возвысился мыслями и уже неспешно прогуливался среди наших классиков, как вдруг обнаружил, что в кабинет вошли двое, одетые по высшему классу;

один – костюм «принц Гэлльский», замшевый жилет, серый котелок, перчатки, гетры, трость, Гёте, Шамис со, Моцарт – был очень какой-то нервный

.

Голубые глаза его смотрели с обидой, испугом, отчаянием

.

В них читался немой вопрос, возмущение, непонимание

.

Было совершенно оче видно – это избранная натура, у которой возникли цорес

.

Его спутник, весь в твиде, был высокий, худощавый, с выдающимся носом, который иногда называют аристократическим, а иногда жидовским;

когда он на лице у Бурбона, такой шнобель вызывает восхищение, нам же доставляет одни неприятности

.

Со своим прямым пробором выглядел он превосходно – мне вообще нравятся люди со строгой внешностью, – и я бы даже подумал об Альфреде Круппе, будь я, конечно, способен подумать такое

.

Короче, оба произвели на меня самое благоприятное впечатление

.

Чувствовалась голубая кровь

.

Я подошел поближе, принюхался

.

Пахло хорошим одеколоном, английским табаком, дорогой кожей

.

Евреями совершенно не пахло

.

Это хорошо

.

Впрочем, военными преступника ми тоже: в свое время они сумели удачно устроиться

.

Я позволил себе пощупать материал их костюмчиков: да, это качество, пятнадцать марок за метр самое меньшее, причем продавай я его за такую цену, я бы здорово продешевил

.

В этом-то я немножко понимаю: мой папа Мейер Хаим был портным в Лодзи

.

Вообще в моем роду несколько поколений портных

.

Папа любил хороший покрой, хороший материал, одевался всегда очень хорошо, если не считать момента казни: перед расстрелом им всем – мужчинам, женщинам, детям – приказали раздеться до гола

.

Нет, вовсе не из жестокости: в конце войны Германия испытывала недостаток почти во всем, и потому одежду хотели получить целую, без пулевых отверстий

.

Иногда у меня возникает впечатление, что Джоконда – это вандализм

.

Хюбш вскочил и почтительно приветствовал вошедших

.

Должно быть, он все восприни мает с почтением

.

Есть в нем что-то вечное и зловещее, неуловимо попахивающее Историей

.

Это человек, занимающийся составлением точнейших реестров, ведущий тщательную инвен таризацию

.

С самой первой массовой резни шествует в Истории этот нелепый тип, унылый, безукоризненный, честный, с табличкой писца, с гусиным пером, и записывает: такого-то дня в такой-то местности достояние такого-то племени, народа, расы увеличилось на столько-то шкур, столько-то пар детских башмаков, столько-то девичьих кос, столько-то золотых коро нок

.

На идише есть такое выражение: контора пишет

.

Рассказывают, что, когда Гитлер приказал уничтожить цыган, многие цигойнер сами убили своих жен и детей, украв таким образом у эсэсовцев единственное удовольствие, какое те Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима могли получить от контакта с низшей расой

.

Но ведь каждому известно, цыгане крадут все подряд

.

– Господин комиссар прибудет через минуту, – сообщил Хюбш

.

И он опять углубился в свои бумаги

.

Он словно растворился, стал незаметен, слышно только, как скрипит, скрипит его перышко

.

.

.

И мне вдруг пришла в голову дурацкая мысль, что этот унылый, старательный, неутомимый человечек готовит личные дела для Страшного Суда

.

Правда, тут же я подумал, не нахожусь ли я под влиянием фантастики, под воздействием литературы, само собой, немецкой

.

Помните рассказ Шамиссо под названием, если память меня не подводит, «Человек, который не мог избавиться от своей тени»? Это как раз про Шатцхена и про меня

.

Ну, а что до Страшного Суда, то я совсем забыл, что он уже состоялся, приговор был приведен в исполнение и таким образом был сотворен человек

.

Про нас, евреев, ходят необоснованные байки, будто мы верим в сурового, безжалостного Бога

.

Вот уж неправда

.

Мы знаем, что Богу недоступна жалость

.

Но, как у всех, у него бывают моменты рассеянности: иногда он забывает про человека, и тогда наступает счастливая жизнь

.

Я вот думаю про того студента, который попытался изуродовать Джоконду

.

Это была чистая душа

.

Ему был отвратителен цинизм

.

Я узнал этих двоих, что заявились в кабинет

.

Я много раз видел их фотографии в разде ле светской хроники в «Цайтунг»

.

После немецкого чуда они составили огромные состояния и теперь тратят свои деньги на самые возвышенные цели: строят музеи, покровительствуют искусству, финансируют симфонические оркестры, дарят городу чудесные картины

.

Впрочем, сейчас во всем мире внешние приметы прекрасного получают всеобщую поддержку

.

В Соеди ненных Штатах, например, такое изобилие художественных сокровищ и крупных культурных ансамблей, что вы спокойно сможете там изнасиловать собственную бабушку, и никто этого не заметит

.

Это конечно восхищает

.

Но, признаюсь, от всего этого мне как-то немножко не по себе

.

Вообразите – просто в качестве предположения, – что Христос вдруг восстал из своего праха и оказался лицом к лицу со всем великолепием нашего религиозного искусства, со всей этой упоительной красотой «Распятий» эпохи Возрождения

.

Он бы возмутился, вся кровь у него вскипела бы от негодования

.

Надоить из его страданий такие красоты, воспользоваться его агонией для получения наслаждения – это не очень-то по-христиански

.

В этом есть что-то от маркиза де Сада, не говоря уже об извлечении прибыли из страданий, на что Папа должен был бы обратить внимание

.

Ему следовало бы запретить христианам заниматься религиозным искусством и оставить его, как и ростовщичество, евреям

.

Один из двоих посетителей, тот, что пониже, в костюме из материала по пятнадцать марок за метр, очень нервничал

.

На его розовом, немножко кукольном лице выражалось крайнее смятение, он не находил себе места, его голубые глаза, в которых читалось потрясение, все время бегали

.

– Поверьте, дорогой друг, я долго не решался, я больше всего боюсь скандала, но у меня нет выбора

.

Я вынужден обратиться в полицию

.

Если с нею случится несчастье, я этого никогда себе не прощу

.

Тем более сейчас, когда все газеты кричат об этих чудовищных преступлениях

.

.

.

Я опасаюсь самого худшего

.

– Дорогой барон, вы не первый муж, чья жена сбежала с егерем

.

– Дорогой граф, я вовсе не претендую на первенство

.

И дело вовсе не в моем самолюбии

.

Я имею в виду любовь

.

Великую любовь

.

– О чем я и говорю

.

Имеется в виду рассказ А

.

Шамиссо «Удивительная история Петера Шлемиля» о человеке, потерявшем свою тень, так что название рассказа пародийно вывернуто

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Мою любовь

.

У меня впечатление, что имеет место так называемая «ситуация»

.

– Любовь вообще, – уточняет граф

.

– Этот разговор неуместен

.

Я безмерно несчастен

.

– Мы все несчастны

.

.

.

Беседа полна недомолвок

.

Они обмениваются взглядами и принимаются расхаживать по кабинету

.

Должен сразу признаться: у меня слабость к обманутым мужьям

.

Когда-то, помню, я строил на них лучшие свои комические эффекты

.

Вы произносите «наставил рога», и публика покатывается со смеху

.

Она сразу чувствует спокойствие, уверенность в будущем

.

– Боюсь, как бы она не стала жертвой этого садиста, которого полиция никак не может арестовать

.

Он обязательно обратит на нее внимание

.

Она ведь такая красивая!

– Егерь защитит ее

.

– Я утратил к нему всякое доверие

.

– Но ведь пять лет вы доверяли ему свою дичь

.

.

.

Барон застыл на месте и пристально глянул на графа

.

Потом они опять продолжили кру жение по кабинету

.

Я уже по-настоящему веселился

.

Оскорбленная честь – это же самый древний и самый верный источник комического

.

А вспомните Лаурела и Харди, когда они получают в физиономию по кремовому торту

.

А смех в зале, когда с Чарли при всем чест ном народе сваливаются штаны

.

.

.

Вы, должно быть, видели в иллюстрированных журна лах любительскую фотографию, сделанную каким-то весельчаком-солдатом в день вторжения немецкой армии в Польшу

.

На ней изображен еврей-хасид: эти хасиды так нелепо выгля дят: пейсы, длинные черные лапсердаки

.

На фотографии немецкий солдат, тоже весельчак, позирующий своему товарищу по оружию, со смехом таскает этого хасида за бороду

.

А что же делает в окружении смеющихся немецких солдат хасид, которого таскают за бороду? Он тоже смеется

.

Я ведь уже говорил: человеку свойственно смеяться

.

– Она такая доверчивая, – бормочет барон

.

– Так всем верит

.

.

.

Совершенно не умеет распознавать зло

.

Боже, сделай так, чтобы она была жива! Я готов ей все простить

.

Готов поступиться всем

.

– Как вам угодно

.

Барон бросил на графа испепеляющий взгляд

.

Видно, он во всем подозревает намеки

.

Поистине, есть что-то уморительное, смехотворное в исполненной благородства и чувства собственного достоинства позе рогоносца

.

Так и вспоминается взрыв хохота после знаменитых слов Дантона на эшафоте: «Покажите мою голову народу, она стоит того»

.

Не знаю, почему вид рогов на вдохновенном челе вызывает такое веселье

.

Чувство братства, облегчение, оттого что ты не так одинок?

.

.

Пара американских комиков – Лаурел Стен (1890-1965) и Харди Оливер (1892-1957), снимались в фильмах с 1929 г

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 5

.

Убийства в лесу Гайст Я сидел, погруженный в мысли о чести, как вдруг дверь распахнулась и в кабинет вошел мой друг Шатц

.

Я как раз устроился в его кресле и подумал: сейчас он взорвется, но нет, он был так занят, что, никого и ничего не замечая, уселся на меня как в прямом, так и в переносном смысле

.

Видимо, журналисты доняли его своими вопросами, а когда он чем-то озабочен, я перестаю для него существовать

.

Работа – лучшее лекарство

.

Уже несколько дней пресса захлебывается от возмущения

.

Полицию обвиняют в некомпе тентности, в отсутствии системы и в нежелании принимать простейшие меры предосторожно сти

.

Правда, надо признать, что двадцать два трупа за неделю – вполне достаточный повод для возмущения всего цивилизованного мира

.

И все это свалилось на Шатца: лес Гайст и его окрестности, где были совершены все эти преступления, находятся под его юрисдикцией

.

Итак, Шатц уселся на меня и с отсутствующим видом обратился к визитерам:

– Добрый день, господа

.

.

.

Какая жарища! В Германии не упомнят такой жары

.

Можно подумать, где-то тлеет пламя

.

.

.

Это совершенно безобидное замечание почему-то странно подействовало на барона: он вспетушился, и на лице его изобразилось негодование

.

Но Шатц вовсе не думал делать непри стойных намеков на его супружеские невзгоды

.

– Чем могу вам помочь?

Взаимные представления

.

Обмен любезностями

.

– Барон фон Привиц

.

– Граф фон Цан

.

– Обер-комиссар Шатц

.

– Чингиз-Хаим

.

Комиссар на миг замер, но все-таки сделал вид, будто не слышал

.

Ну, а эта парочка даже и не подозревает о моем существовании

.

Они натуры избранные и не привыкли смотреть себе под ноги

.

Им не в чем себя упрекнуть

.

Они тоже ведь всегда и во всем были за Джоконду

.

– Прошу садиться

.

.

.

И прошу извинить, что заставил вас ждать

.

Эти журналисты! Буль варная пресса взяла нас в осаду своими специальными корреспондентами

.

У нас тут настоящая волна убийств

.

.

.

Но ничего нового я вам не сообщу

.

К сожалению, весь мир уже в курсе

.

Барон провел по глазам белой ухоженной рукой

.

Я заметил прекрасный перстень с руби ном, фамильную драгоценность, пятнадцать тысяч долларов по самой скромной оценке

.

Но это я так, к слову, следуя традиции, из уважения к чужому мнению

.

Просто не хочу разрушать привычные представления

.

– Понимаете, господин комиссар, я чрезвычайно беспокоюсь за свою жену

.

.

.

Но Шатц не слушал его

.

– Двадцать два трупа за неделю, это, конечно, многовато даже для такой большой страны, как Германия

.

– Личности их уже установлены?

– Почти всех

.

Но нам сообщили о том, что несколько человек исчезли и тела их пока не найдены

.

– Боже мой!

Барон закрыл глаза

.

Он лишился дара речи

.

Граф поспешил ему на помощь:

– А нету ли среди них молодой женщины? Вот фото

.

.

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима Барон трясущейся рукой извлек из кармана фото и положил на стол

.

Комиссар взял

.

Долго рассматривал

.

– Действительно, очень красивая

.

Барон испустил вздох:

– Это моя жена

.

– Поздравляю

.

– Она пропала

.

– Ах, вот как

.

.

.

В таком случае могу вам сообщить: среди жертв ее нет

.

– Вы уверены?

– Разумеется

.

Я же всех их видел

.

В нашей поганой профессии обнаружить хоть раз такое прекрасное тело было бы слишком большим подарком

.

К тому же все без исключения убитые – мужчины

.

Убийца, очевидно, не трогает женщин

.

И есть еще нечто общее во всех случаях

.

На лицах всех жертв запечатлелось выражение необыкновенного счастья

.

.

.

С Хюбшем происходит что-то совершенно необъяснимое

.

Он ерзает на стуле

.

Да что там, с ним такое

.

.

.

но больше я вам не скажу ни слова

.

У меня и так были в свое время крупные неприятности с цензурой

.

Не хочу, чтобы опять начали говорить о «вырожденческом еврейском искусстве, о еврейском декадентском экспрессионизме», который «угрожает нашей морали и подрывает устои общества»

.

Я ничуть не намерен подрывать устои вашего общества

.

Напротив того, я поздравляю вас с вашим обществом

.

Мазлтов

.

Во всяком случае, слово «счастье», похоже, имеет для Хюбша весьма определенное зна чение, можно бы даже сказать, он знает, что за ним кроется

.

Хюбш привстал, перо повисло в воздухе, и он смотрит

.

Я бы даже сказал: он видит

.

Что он там такое видит, я не знаю и знать не хочу

.

Тьфу, тьфу, тьфу

.

Нет, отныне я за Рафаэля, за Тициана, за Джоконду

.

Гитлер меня убедил

.

.

.

.

Выражение восторга

.

Восхищения

.

Впечатление, будто убили их в состоянии наи высшего экстаза

.

.

.

Об этом Хюбше я решительно ничего хорошего сказать не могу

.

Он даже начинает меня пугать

.

При слове «экстаз» он весь напрягся, черты лица стали жесткими;

не пойму, то ли это стекла его пенсне блестят, то ли глаза горят фанатическим огнем;

в нем угадывается пронзительная ностальгия, настоящий душевный katzenjammer, всепожирающее стремление, и я, не знаю почему, проверил, на месте ли моя желтая звезда, все ли в порядке

.

Но это вовсе не значит, будто я верю в возрождение нацизма в Германии

.

Они придумают что-нибудь другое

.

– Нет никакого сомнения, что все эти мужчины в момент смерти

.

.

.

как бы это выразиться?

Даже не знаю

.

Они полностью реализовали себя

.

Осуществились

.

Впечатление, будто они коснулись цели, ухватили ее

.

Будто дотянулись и сорвали некий высший плод

.

.

.

Абсолют

.

Вот что я вам доложу: такого выражения счастья я никогда на лице человека не видел

.

На своем – это уж точно

.

Это заставляет задуматься

.

И задаешь себе вопрос, что они видели, эти сукины

.

.

.

О, прошу прощения

.

Тяжелая тишина, исполненная ностальгии и надежды, повисла в кабинете в управлении полиции на Гётештрассе, номер 12

.

Похмелье (нем

.

)

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 6

.

Попахивает шедевром Не знаю, то ли это чисто нервное, то ли это какое-то оптическое явление, но через несколь ко секунд мне стало казаться, будто все залито небывало прозрачным светом

.

Явление было настолько мощным, что, когда капрал Хенке вошел в кабинет и положил на стол очередное заключение судебно-медицинского эксперта, я увидел, что он окружен шедевральным све товым ореолом;

можно подумать, его послал Дюрер, чтобы успокоить меня насчет нашего будущего

.

От сильнейшего волнения у меня сдавило в горле, да так сильно, что в голове промелькнула мысль, уж не рука ли самого Гольбейна или Альтдорфера душит меня, уж не исчезну ли я вот-вот с кистью и шпателем в глотке под вдохновенными красками на этом пиру совершенства

.

Я исходил потом, извивался, пытался глотнуть воздуха, но, видимо, то был приступ астмы: я всю жизнь страдал от удушья

.

И потом, чего мне было бояться? Самое худшее уже произошло

.

Можно добавить лишь несколько мазков, добавить, как говорят на идише, к страданию оскорбление, превратить меня в живописный шедевр и повесить в Дюс сельдорфском музее, как это уже сделали с картиной Сутина

.

Немножечко искусства никому плохо не сделает, и я не вижу, почему я не могу собой увеличить кучу ваших культурных ценностей

.

О, я опять смог вздохнуть свободно

.

От мысли, что я попаду в наш Воображаемый музей, мне сразу полегчало

.

Если за меня возьмется гениальный художник или великий писатель, это будет неплохое приобретение пусть не для меня, но уж для культуры

.

Мне приятна мысль, что я что-то привнесу в нее

.

Я успокаиваюсь, залитый ясным прозрачным светом

.

Готовится Возрождение, только Бог знает чего

.

Но я убежден: мадонна с фресок и принцесса из легенды покончат с изготовлением гобелена, красота Джоконды больше не будет лишь красотой картины, они обретут плоть, станут реальностью

.

Я чувствую, что все сотворенное будет очищено искуплением и вскоре даже я обрету, как Христос, облик, достойный шедевра

.

Комиссар Шатц переходит на доверительный тон

.

Обычно, как сами понимаете, он не слишком-то откровенничает

.

Но я был свидетелем, как он не спал целую ночь, пытаясь по нять, проникнуть в тайну никогда-не-виданного-счастья на лицах жертв этого преступления, которое газеты с восхитительной хуцпе уже несколько дней именуют не иначе как «СЕРИЯ БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫХ УБИЙСТВ В ГЕРМАНИИ»

.

– И тем не менее у меня есть идейка на этот счет

.

Я начинаю верить, что это сама смерть наполняет их таким блаженством

.

Что эта смерть

.

.

.

совсем другая, пришедшая откуда-то

.

.

.

короче, совсем не та, что обычно

.

.

.

Не знаю, понятно ли вам, что я хочу сказать

.

.

.

Похоже, барона это не заинтересовало, но его спутник утвердительно кивает

.

– Возможно, – промолвил он

.

– Быть может, наши ученые изобрели новую смерть

.

.

.

кото рая достойна нашей исключительности

.

Смерть просвещенную

.

.

.

Даже скорей культурную

.

Подлинное искусство

.

.

.

Великолепное художественное деяние

.

.

.

Ренессанс смерти

.

.

.

Со своими Микеланджело, Мазаччо, Тицианом, Рафаэлем

.

.

.

Привкус абсолюта

.

.

.

Кстати, а вы знаете, что сексуальный спазм у раков длится двадцать четыре часа?

Название первого тома искусствоведческой трилогии Андре Мальро «Психология искусства» («Воображае мый музей», 1947;

«Художественное творчество», 1948;

«Цена абсолюта», 1950)

.

За ним последовал трехтомник «Воображаемый музей мировой скульптуры» (1952-1954)

.

Здесь и далее ироническая аллюзия на книги стихов французского поэта Шарля Пеги (1873-1914) «Гобелен Святой Женевьевы и Жанны д’Арк» (1912) и «Гобелен Пресвятой Богородицы» (1913)

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима Хюбш прямо-таки вскинулся

.

Даже на комиссара это произвело глубокое впечатление

.

– Господа, опомнитесь, – возмутился барон

.

– Моей жене, быть может, грозит смертельная опасность, а вы тут философствуете

.

Комиссар Шатц после краткого взгляда, устремленного к абсолюту, возвратился на землю

.

– Так, вы говорите, она исчезла?

– То есть она ушла с

.

.

.

с

.

.

.

– С егерем, – закончил за барона граф

.

Шатц чуть прищурил глаза:

– У вас что, нету шофера?

– Есть, но я не вижу

.

.

.

– Обычно в высшем обществе сбегают с шофером

.

– Господин комиссар, я расцениваю шутки подобного рода

.

.

.

Шатц встает из-за стола

.

Он столько уже вылакал, что едва держится на ногах

.

Грубым, тягучим голосом он объявляет:

– Полиция такими делами не занимается

.

– Как так?

– Вы сами должны были позаботиться, чтобы удержать ее

.

Шатц напряженно, с каким-то отчаянным рвением вглядывается в фотографию:

– Мужья, у которых такие красивые жены, обычно принимают элементарные меры предо сторожности

.

Так что прошу меня простить

.

Обратитесь к частному детективу

.

Я занимаюсь совсем другими сучками

.

Барон задохнулся от негодования:

– Милостивый государь, выбирайте выражения! Речь идет о баронессе фон Привиц

.

Граф с возмущенным видом бросает:

– Да он же пьян

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 7

.

Тайна усугубляется Шатц действительно напился до такой степени, что, явись я ему внезапно сейчас, он вполне мог бы меня не увидеть

.

Надо сказать, характер у меня неспокойный, неуравнове шенный, и оттого я иногда впадаю в пессимизм

.

Я боюсь, что, по мере того как мы все больше и больше будем упиваться культурой, наши величайшие преступления окончательно смажутся и расплывутся в тумане

.

Все будет окутано таким плотным слоем прекрасного, что и массовая резня, и массовый голод станут всего лишь удачными литературными или живопис ными эффектами под пером какого-нибудь Толстого или кистью некоего Пикассо

.

И в конце концов мы придем к тому, что мельком увиденная гора трупов, тотчас обретшая мастерское художественное отображение, будет причислена к историческим памятникам и станет воспри ниматься только как источник вдохновения, материал для «Герники», а война и мир обратятся для нашего вящего эстетического наслаждения в «Войну и мир»

.

Но, по сути, причина тут в нашей уже вошедшей в поговорку скупости, в нашей алчности: я боюсь, что какой-нибудь писатель или там художник решит заработать на мне, извлечет барыш из моего несчастья

.

Мы, евреи, вечно хотим все прибрать к рукам, это знают все

.

– Господа, вы что, газет не читаете? Не знаете, что происходит? Кругом трупы, всеобщий ужас, люди закрываются в домах, весь мир потрясен, пресса как с цепи сорвалась, вовсю кроет полицию за так называемую беспомощность, а вы хотите, чтобы я кинулся вам на помощь, потому что вам наставили рога!

– Нет, это невозможно! – возопил барон

.

– Я буду жаловаться министру!

– Двадцать два убитых! И у всех сияющие лица, и все без штанов!

Граф решил, что он недослышал

.

– Без штанов?

– Вот именно, – подтвердил комиссар

.

– Без штанов

.

И улыбки до ушей

.

– Улыбки? То есть как это улыбки? Почему?

– Порядочные женщины не смеют выйти из дому

.

– Но я полагал, что преступник убивает только мужчин

.

.

.

– Порядочные женщины не осмеливаются высунуть на улицу нос из-за того, что они могут увидеть

.

Двадцать два улыбающихся трупа без штанов – вот что на меня свалилось

.

Я уже три ночи глаз не могу сомкнуть

.

.

.

Передо мной стоят их блаженные, радостные хари

.

.

.

Что они такого увидели? Что им доставило такое удовольствие? Кто? Что? Как? Удар ножом в спину и тем не менее

.

.

.

Можно подумать, они умерли от радости

.

.

.

Так что ступайте, господа, и жалуйтесь министру

.

Скажите ему, что комиссар Шатц ничтожество, ни на что не способен и, вместо того чтобы помочь вам, сидит и размышляет о рае

.

.

.

Он схватил телефонную трубку:

– Кюн? Послушайте, тут мне пришла одна идея

.

Проверьте-ка, не являются ли, случайно, жертвы евреями

.

.

.

Как зачем? Если они все евреи, у нас хотя бы появится мотив

.

.

.

Да, пришлите мне

.

Спасибо, доктор

.

Послушайте, ничего нового вы мне не сказали

.

Я прекрасно знаю, что они подверглись зверскому насилию

.

.

.

Да, знаю, удар ножом в спину

.

Что? Что о? Абсолют? Какой еще абсолют? Маленький абсолют? Как это – маленький? Ну? В какой момент? До, во время или после? Что значит на вершине? На вершине триумфа? На вершине блаженства? На вершине славы? В окружении прекрасного? Самая прекрасная, достойная Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима зависти судьба? Слушайте, доктор, все знают, что вы патриот, но успокойтесь, ради Бога!

Доктор! ДОКТОР!

Комиссар швырнул трубку на рычаг, вытащил из кармана платок, вытер руки

.

– Ну, грязная скотина! По телефону! Какая мерзость! Выходит, у меня в руках самая большая серия преступлений на сексуальной почве со времен земного рая!

– Говорят «на руках», – поправил граф

.

– На руках, а не в руках

.

Комиссар обошел вокруг стола, плюхнулся в кресло

.

– Итак, подведем итоги

.

Никаких следов борьбы, сопротивления

.

По крайней мере, все обнаруженные штаны аккуратно сложены, что неопровержимо свидетельствует о том, что все жертвы добровольно снимали их

.

.

.

Я считаю, что убийца использовал в качестве приманки женщину и наносил удар, когда жертва была полностью сосредоточена на

.

.

.

– На чем?

С Хюбшем сейчас что-то произойдет, он вне себя

.

Он снял галстук, жилет

.

У него взгляд одержимого

.

Дышит он часто, прерывисто, усики подергиваются

.

Не нравится мне то, что здесь происходит

.

Совсем не нравится

.

Потом еще скажут, что это все я

.

– Их по меньшей мере двое

.

Но цель? Мотив?

– Может, ревнивый муж или любовник? – высказал предположение граф

.

– Увидел жену в объятиях любовника и убил его

.

.

.

– Двадцать два любовника за одну неделю?

Но у графа на все есть ответ:

– Возможно, она циркачка, из цирковой труппы

.

Комиссар бросает на него испепеляющий взгляд:

– Других предположений у вас не будет?

– Даже не знаю

.

Но вообще-то мне кажется, что, если мертвых обнаруживают десятками, должна быть какая-то веская причина

.

Это не может быть что-то вульгарное

.

Несомненно, в основе тут лежит глубокая вера, кредо, бескорыстный мотив

.

.

.

система взглядов

.

Нечто возвышенное

.

Да, да! Вы же сами говорите, что у всех жертв радостный вид

.

Вероятно, они были согласны

.

Быть может, пошли по доброй воле

.

Добровольно, осознанно принесли себя в жертву на алтарь какого-нибудь великого дела

.

– Причем без штанов, – неторопливо заметил комиссар

.

– На вашем месте я сосредоточил бы поиски в направлении идеологии

.

Ангажирован ность

.

.

.

Понимаете? Революция в Будапеште

.

Вот вы же сами сказали, что все эти люди добровольно сняли штаны

.

.

.

У них определенно было к этому призвание!

– Прогнило, – пробормотал Шатц

.

– Все полностью прогнило

.

Нас затаптывают в грязь

.

Я чувствую злобное, безжалостное еврейское присутствие

.

.

.

Злопамятные, ничего не проща ющие!

Барон попытался вклиниться в их разговор:

– Господин комиссар, я понимаю, вы заняты, но, может быть, вы все-таки поможете мне отыскать жену? Целая неделя, и никаких вестей

.

.

.

Комиссар, похоже, неожиданно заинтересовался:

– Неделя, говорите? Так, так

.

.

.

А что собой представляет этот егерь?

– Флориан? Что касается его обязанностей, чрезвычайно энергичный и пунктуальный

.

.

.

– Ага

.

.

.

Комиссар взглянул на фото и позвонил

.

Вошел полицейский, комиссар что-то шепнул ему на ухо, и полицейский вышел

.

Шатц закурил сигарету и несколько секунд о чем-то размышлял

.

– Особые приметы?

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Что это значит?

– Этот ваш Флориан

.

.

.

Было в нем что-то особенное, на что вы обратили внимание?

– Нет, ничего такого я не замечал

.

– Но должно же было быть в этом егере что-то такое

.

.

.

я даже не знаю что

.

.

.

чтобы такая дама

.

.

.

Он опять взял фото и некоторое время созерцал его

.

– Чтобы знатная дама, да еще такая красивая, сбежала с ним, в нем должно было быть что-то необыкновенное

.

.

.

– Повторяю, я ничего такого в нем не замечал

.

Неужели я обязан присматриваться

.

.

.

к каждому из прислуги?

Граф, правда, придерживается несколько другого мнения:

– Должен признаться, господин комиссар, что Флориан мне всегда казался весьма ин тересной личностью

.

Во-первых, возникало ощущение, что это человек без возраста

.

.

.

Ни единой морщины, и потом, он говорил так, словно все уже видел и вообще живет уже целую вечность

.

И еще я заметил, что от него исходит

.

.

.

как бы это сказать?

.

, какая-то прохлада

.

Когда он оказывался рядом, от него веяло холодом

.

.

.

На вас как бы падала тень

.

В сере дине августа встречаешься с ним в парке – надо сказать, здоровался он всегда чрезвычайно почтительно, – и чувствуешь, как тебя обволакивает довольно пронзительный холодок

.

Впро чем, в сильную жару это было отнюдь не неприятно

.

Появлялось желание сесть рядышком с ним, отдохнуть, словно в тени большого дуба

.

.

.

Да, в нем было нечто притягательное

.

В моменты усталости, переутомления или когда бываешь захвачен какими-нибудь грандиоз ными планами, грандиозными надеждами – к примеру, на возвращение восточных земель, – его присутствие действовало очень и очень успокаивающе

.

Кстати, я заметил, что молодые люди искали его общества

.

Похоже, он имел большое влияние на них

.

Причем я настаи ваю именно на физическом аспекте этого поистине ощутимого воздействия, и поверьте, я не преувеличиваю

.

Физическая прохлада, успокаивающая нервы и взбудораженные чувства, да, да, дарующая успокоение и приносящая непонятную удовлетворенность

.

Вы замечали это, дорогой друг?

– Да, действительно, он был очень холодный человек, – подтвердил барон

.

– Но больше я ничего не заметил

.

– Полноте, дорогой друг

.

Вы же мне частенько говорили, что в его присутствии вы ощу щаете холод, проникающий до мозга костей

.

– Ну, это не надо понимать буквально

.

– Легкий

.

.

.

приятный холодок, – настаивал граф

.

– Прекрасно, прекрасно

.

Но вообще-то женщина сбегает из дому со слугой вовсе не по причине его холодности

.

А на что-нибудь еще вы обратили внимание?

– Да

.

Я вам уже говорил, это был человек достаточно таинственный

.

Вот, например

.

.

.

он убивал мух

.

– Ну и что в этом таинственного? Все убивают мух и прочую нечисть

.

.

.

Ну нет

.

Этого я уже не мог спустить

.

В тот же миг я предстал перед Шатцем и строго глянул на него

.

Комиссар покраснел

.

– Вы все понимаете превратно, – пробурчал он

.

– Все вы, евреи, думаете только о себе

.

.

.

Я погрозил ему пальцем и исчез

.

Шатц пожал плечами, налил и выпил

.

– Вечная манера тянуть одеяло на себя, – бросил он

.

Граф был удивлен:

– Что вы сказали?

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Ничего

.

Ничего я не говорил

.

Я вообще рта не раскрывал

.

Ладно, продолжим

.

Значит, этот егерь

.

.

.

Вы говорите, он убивал мух? И это все?

– Он не убивал их естественным образом

.

– А что, по-вашему, означает убивать естественным образом?

Я опять появился

.

Шатц стукнул кулаком по столу, прикрыл глаза

.

И здесь я должен сделать вам крайне важное признание: я ведь вовсе не намеренно терзаю его

.

Вообще тут довольно любопытная штука;

можно бы сказать, что идет это от него самого

.

И причина в особом характере нашей близости, так что я даже не решаюсь слишком глубоко копать

.

Ска жу вам только вот что: иногда я толком не знаю, то ли это я в нем, то ли он во мне

.

Бывают моменты, когда я убежден, что эта скотина Шатц стал моим евреем, что этот немец провалил ся в мое подсознание и навсегда в нем поселился

.

Частенько меня прошибает холодным потом при мысли, что нам никогда не удастся избавиться друг от друга, что мы повязаны жестоким, похабным, невыносимым братством, построенным на ненависти, крови, страхе и беспощадной злобе

.

Случается, меня охватывает паника и я начинаю думать, что Гитлер победил, что он не только уничтожил нас, но еще и подлейшим образом связал немцев и евреев друг с другом, перемешав нашу психику

.

Не только оевреил Германию, но и навсегда оставил в нас свою метку, так что немцы стали теперь евреями евреев

.

Паразиты психики, такого я не пожелал бы своим лучшим друзьям

.

Правда, я всегда был нервяк и ипохондрик

.

Вместо того чтобы придумывать себе цорес, мне бы нужно было благодарно радоваться, что есть множество немцев, которые прячут в себе шесть миллионов наших, и чувствовать успокоение от такого доказательства братства

.

Посмотришь на них, и уже никаких сомнений: они так здорово пря чут нас

.

Когда вы видите немца за пятьдесят, можете быть уверены, что в нем живет тайный квартирант

.

Так что неонацисты не без оснований обвиняют своих соотечественников в том, что те оевреились

.

Даже задаешь себе вопрос, удастся ли им когда-нибудь обрести расовую чистоту, и начинаешь понимать, почему многие из них мечтают о самоуничтожении

.

Напри мер, я знаю, что мой друг Шатц до такой степени жаждет от меня избавиться, что однажды даже попытался покончить с собой

.

Он хочет меня погубить

.

И я в постоянном страхе, как бы в приступе антисемитизма он не повесился или не открыл газ

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима 8

.

Уроки поэзии в парке Шатц закрыл глаза, но это он совершенно зря: так меня еще лучше видно

.

Я выныриваю на поверхность и прихожу в себя

.

Уфф! Нет, у него это никакое не подсознание, это болото, трясина, и учтите, я выражаюсь еще достаточно вежливо

.

Находиться там я стараюсь как можно меньше – ровно столько, сколько нужно, чтобы поддержать огонь

.

Шатц вздыхает, возводит глаза, но голова у него опущена, как у недоверчивого быка, взгляд устремлен на посетителей

.

Он знает, что у него только что был исключительно ост рый приступ: ночью он потерял голову и позвал фрау Мюллер, а она тут же позвонила врачам

.

Страшно довольная, можете себе вообразить;

Шатц знал, что каждому встречному поперечному она рассказывает, что он тронулся рассудком

.

И вот врачи эти пришли: вне всяких сомнений, эти два «влиятельных» лица – врачи, они за ним шпионят

.

Это заговор, не иначе

.

Уже давно он ловит на себе какие-то странные взгляды

.

Его хотят погубить

.

Ни за что не надо было проходить денацификацию

.

Именно это ему и ставят в вину;

теперь, когда Германия во главе с НПГ стремительно движется к возрождению, это пятно в его биогра фии

.

А вдруг эти двое из политической полиции и им приказано провести расследование, действительно ли комиссар первого класса Шатц подвергся оевреиванию?

Нет! Никакой растерянности

.

Главное – сохранять ясность рассудка

.

Стоять прочно, как утес

.

Пусть враги видят спокойствие, самообладание

.

Продолжаем расследование, делаем свое дело

.

Ни за что не попадаться на удочку антисемитской пропаганды, смотреть им в лицо и отрезать: «Совершенно верно, господа, во мне есть еврейская кровь, и я этим горжусь!» И ни в коем случае не позволять этой сволочи Хаиму манипулировать моими мыслями, сеять смятение, ни за что не дать ему сыграть у меня в голове его номер из репертуара «Шварце Шиксе»

.

Все предельно ясно

.

Явились две важные персоны, известнейшие творцы «немец кого чуда»

.

Им следует продемонстрировать, что мы владеем ситуацией, что с умственными способностями у нас полный порядок

.

Потом можно будет прибегнуть к их свидетельствам

.

Комиссар Шатц? Все нормально

.

Железная логика

.

Например, он только что спросил

.

.

.

Что?

Что спросил? Ах, да

.

.

.

– Так что же, по-вашему, означает убивать естественным способом?

Уфф! Я счастлив, что мне удалось уладить все по-хорошему

.

Ведь они способны опять попробовать на нем электрошок, а в последний раз

.

.

.

Меня передергивает

.

Вспоминать даже не хочется

.

Эти негодяи чуть не прикончили меня

.

Граф объясняет:

– Я имею в виду, что Флориан не делал никаких движений, чтобы убивать мух

.

Они сами падали вокруг него мертвые

.

– Даже так?

– Да

.

Это было крайне интересно

.

Стоило мухе оказаться вблизи него, и она падала мертвой

.

Комары тоже

.

И даже бабочки

.

– Должно быть, от этого вашего егеря жутко воняло

.

Хотя если принять во внимание, что такая красивая женщина сбежала с ним

.

.

.

Действительно, это странно

.

– Да, и еще цветы

.

Я совсем забыл про цветы

.

Иоганн, это садовник в замке, отзывался о нем весьма скверно

.

Он постоянно обвинял Флориана в том, что тот губит цветы

.

И даже неоднократно жаловался барону

.

.

.

Национальная партия Германии, неонацистская партия, возникшая в 50-х гг

.

Ромен Гари Пляска Чингиз-Хаима – Не понимаю, какое все это имеет отношение

.

.

.

– начал было барон

.

Комиссар поднимает руку:

– Уж позвольте мне судить

.

Так, вы говорите, цветы?

– Я наблюдал за ним

.

И знаете, я даже убежден, что он ничего не имел против цветов, даже очень их любил

.

Он постоянно заходил в розарий

.

Вот только если он оставался там, через несколько секунд цветы умирали

.

– То есть как?

– Совсем как мухи

.

– Однако же этот ваш егерь большой забавник

.

– То же самое и птички

.

.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.