WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«. ...»

-- [ Страница 5 ] --

Поскольку я нес вздор, пытаясь от нее отделаться, говоря, что и во Франции она может быть настолько же полезной, что здесь тоже будут нужны такие девушки, то она вежливо улыбнулась, показывая мне, что не сердится, и с чемоданом в руке молча двинулась в сторону летного поля

.

Через четверть часа я вновь увидел ее, когда она что-то убежденно доказывала экипажам «Потезов-63», после чего потерял ее из виду

.

Не знаю, что с ней стало

.

Надеюсь, что она до сих пор жива, что ей удалось добраться до Англии, принести пользу и вернуться во Францию и что у нее много детей

.

Нам очень нужны мальчики и девочки с такими же закаленными сердцами, как у нее

.

Во второй половине дня пронесся слух, что на базе Мериньяк нехватка горючего, и эки пажи не покидали своих машин, чтобы не пропустить очередь заправки, или боясь, что у них «отсосут» горючее, или же опасаясь, что какой-нибудь бродяга вроде меня, мечтающий о бег стве, угонит самолет

.

Они ждали приказаний, новостей, совещались, колебались, спрашивали друг друга, что предпринять, некоторые вообще молчали и ждали неизвестно чего

.

Большин ство было уверено, что война будет продолжаться в Северной Африке

.

Некоторые до того были сбиты с толку, что малейший вопрос о том, что они намерены делать, выводил их из себя

.

Мое предложение переправиться в Англию не нашло отклика

.

Англичане были непопулярны

.

Они втянули нас в войну

.

Теперь они отплывали, посадив нас в галошу

.

Младшие офицеры трех «Потезов-63», которых я опрометчиво пытался склонить на свою сторону, злобно окружили меня, грозя посадить под арест за попытку дезертирства

.

К счастью, старший по чину – майор – обошелся со мной более человечно и снисходительно

.

В то время как двое других крепко держали меня, он отвешивал мне тумаки, пока мой нос, губы и все лицо не залило кровью

.

После чего, вылив на голову бутылку пива, меня отпустили

.

Все это время у меня за поясом торчал револьвер, и соблазн воспользоваться им был велик – пожалуй, никогда в жизни я не испытывал такого соблазна

.

Но было бы нелепо начинать войну с убийства французов, поэтому я удалился, стирая с лица кровь и пиво, в том состоянии неудовлетворенности, какое Ромен Гари Обещание на рассвете только может испытывать мужчина, не давший волю своим чувствам

.

Впрочем, мне всегда было трудно убивать французов, и, насколько я помню, я не убил ни одного;

боюсь, что в случае гражданской войны моей стране не придется на меня рассчитывать;

я всегда наот рез отказывался руководить военными трибуналами, что, по-видимому, связано с каким-то комплексом натурализованного гражданина

.

После авиакатастрофы в бытность мою переводчиком я тяжело переносил удары по носу и в течение нескольких дней жестоко страдал

.

Однако стоит признать, что эти чисто физические муки существенно помогли мне смягчить и заглушить совсем другую боль, подлинную и более тяжкую, позволив не так болезненно пережить падение Франции и предчувствие того, что я долгие годы не увижу свою мать

.

Моя голова раскалывалась, я беспрерывно утирал кровоточившие нос и губы, и меня все время тошнило

.

Короче, я был в таком состоянии, что Гитлеру в этот момент ничего не стоило выиграть войну, если бы все зависело только от меня

.

Тем не менее я продолжал таскаться от самолета к самолету в поисках экипажа

.

Один летчик, которого я пытался убедить, произвел на меня неизгладимое впечатление

.

Он был «хозяином» недавно прибывшего «Амьё-372»

.

Я говорю «хозяином», поскольку он сидел на траве неподалеку от своего самолета с видом подозрительного фермера, пасущего свою корову

.

Перед ним на газете лежало солидное количество бутербродов, которые он отправ лял в рот один за другим

.

Внешне, округлостью черт лица и массивностью телосложения, он несколько смахивал на Сент-Экзюпери, но этим сходство заканчивалось

.

У него был недо верчивый и настороженный вид, кобура револьвера расстегнута;

вероятно, ему казалось, что аэродром Мериньяка полон барышников, готовых украсть его корову, и тут он не ошибался

.

Я напрямик сказал ему, что подыскиваю экипаж с самолетом, чтобы отправиться воевать в Англию, величие и мужество которой расписал ему в эпических красках

.

Не мешая мне говорить, он продолжал есть, с явным интересом рассматривая мое рас пухшее лицо и окровавленный платок, который я прикладывал к носу

.

Я произнес весьма приличную случаю речь – патриотическую, взволнованную, пламенную, хотя меня одолевали жестокие приступы тошноты – я едва держался на ногах, и голова раскалывалась на тысячу кусков, – однако я преодолел себя, и, судя по довольной мине моего слушателя, контраст между моим жалким видом и вдохновенными словами, должно быть, был очень забавным

.

Во всяком случае, толстяк любезно дал мне высказаться

.

Во-первых, я ему льстил – это был тип, которому приятно было сознавать свою значи мость, – и, кроме того, мой патриотический порыв, рука, прижатая к сердцу, наверняка ему нравились и способствовали пищеварению

.

Время от времени я замолкал, ожидая его реак ции, но, поскольку он ничего не говорил и просто брал следующий бутерброд, то я продолжал свою лирическую импровизацию, настоящую поэму, от которой бы не отказался сам Деру лед

.

Раз далее, когда я дошел до некоего эквивалента «умереть за Родину – прекраснейшая, завидная судьба», он одобрительно, едва заметно кивнул и, перестав жевать, принялся выко выривать пальцем застрявший в зубах кусочек ветчины

.

Когда, собираясь с мыслями, я на минуту замолк, то, как мне показалось, он с упреком посмотрел на меня, ожидая продолже ния;

этот человек явно решил дать мне выговориться

.

Когда я наконец окончил свою песнь – не нахожу другого слова – и замолчал, он понял, что из меня ничего больше не вытянешь, и, взяв очередной бутерброд, отвернулся и, подняв голову к небу, принялся искать там другой любопытный предмет

.

Он не произнес ни звука

.

Я так никогда и не узнаю, был ли он че ресчур осторожным нормандцем или грубой, бесчувственной скотиной, полным идиотом или решительным человеком, хорошо знавшим, как ему поступить, но не открывавшим никому своего решения;

то ли, ошеломленный событиями, он оказался неспособным ни на какую другую реакцию, кроме как обжираться, то ли просто был толстым крестьянином, у которого Ромен Гари Обещание на рассвете на свете осталась только одна корова и от которой он решил не отходить ни на шаг

.

В его маленьких глазках не мелькнуло ни малейшего выражения, пока я, прижав руку к груди, воспевал красоту родины-матери, наше непоколебимое стремление продолжать борьбу, нашу честь, смелость и славное будущее

.

В нем, бесспорно, было величие, но бычье

.

Всякий раз, когда я читаю, что на сельскохозяйственной выставке какой-то бык получил первую премию, я думаю о нем

.

Я оставил его, когда он принялся за свой последний бутерброд

.

Я же ничего не ел со вчерашнего дня

.

После поражения меню в офицерской столовой стало более изысканным

.

Нас кормили настоящей французской кухней, в духе лучших традиций, стремясь поднять наш дух и успокоить сомнения, возвращая к вечным ценностям

.

Я не ре шался оставить аэродром, боясь упустить оказию

.

Но еще мучительнее я страдал от жажды и с благодарностью принял стакан красного вина, который предложил мне экипаж «Потеза-63», расположившийся в тени от крыла прямо на асфальте

.

Вероятно, под воздействием опьянения я разразился пламенной тирадой

.

Я с вдохновением говорил об Англии, авиаматке победы, вспоминал Гинемера, Жанну д’Арк, Баярда, жестикулировал, прижимал руку к сердцу и по трясал кулаком

.

Я абсолютно уверен, что во мне зазвучал голос моей матери, так как, по мере того как я говорил, я сам изумлялся тому невиданному количеству клише, которые выскакива ли из меня и которые я произносил без малейшего стеснения

.

И сколько бы я ни возмущался такому бесстыдству (под влиянием странного феномена, не поддававшегося никакому контро лю с моей стороны и, вероятно, вызванному усталостью и опьянением, но главным образом тем, что характер и воля моей матери всегда были сильнее меня), я продолжал добавлять еще и еще, с чувством и жестикуляцией

.

Мне даже кажется, что мой голос переменился и в нем ясно звучал сильный русский акцент в тот момент, когда моя мать упомянула «бессмертную Родину», призывая сильно заинтригованных унтер-офицеров отдать свою жизнь «за Францию, вечно возрождающуюся Францию»

.

Время от времени, когда я ослабевал, они подталкивали ко мне литровую бутылку вина, и я вновь пускался во все тяжкие, да так, что моя мать, пользуясь состоянием, в котором я находился, действительно смогла показать себя с лучшей стороны в самых вдохновенных сценах своего патриотического репертуара

.

В конце концов трое унтеров сжалились надо мной и накормили крутыми яйцами и бутербродами с колбасой, что несколько отрезвило меня, вернув мне силы и заставив замолчать и поставить на место эту экзальтированную русскую, позволявшую себе давать нам уроки патриотизма

.

Кроме то го, они угостили меня черносливом, но отказались лететь в Англию – по их мнению, война продолжится в Северной Африке под командованием генерала Ногеса, и они собираются от правиться в Марокко, как только им удастся заправить самолет;

они добьются этого любой ценой, даже если придется совершить вооруженное нападение на автоцистерну

.

Автоцистерна уже стала причиной многих стычек, и теперь она перемещалась только под охраной вооруженных сенегальцев, стоящих вокруг с примкнутыми штыками

.

.

.

Мне было трудно дышать, так как мой нос был забит сгустками крови

.

У меня было только одно желание: лечь на траву и лежать на спине не шелохнувшись

.

Однако энергия моей матери, ее необычайная сила воли толкали меня вперед, и, в самом деле, это не я бродил от самолета к самолету, а упрямая пожилая женщина в сером, с тростью в руке и с «Голуаз» во рту, решившая переправиться в Англию, чтобы продолжить борьбу

.

Баярд (1476-1524) – французский рыцарь, прозванный «рыцарем без страха и упрека»

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXII Кончилось все же тем, что я поддался общему мнению, согласно которому война продол жится в Северной Африке, и, поскольку эскадра наконец-то получила приказ перебазировать ся в Марокко, в Мекнес, я вылетел из Мериньяка в пять часов вечера и, когда стемнело, прибыл в Саланку, расположенную на берегу Средиземного моря, в тот самый момент, когда вышло распоряжение, запрещавшее вылет всех самолетов, находившихся на аэродроме

.

Уже в течение нескольких часов новые власти контролировали воздушное пространство над Афри кой, объявив недействительным предыдущий распорядок

.

Хорошо зная свою мать, я понимал, что она, не колеблясь, заставила бы меня пересечь Средиземное море вплавь, поэтому я быст ро договорился с одним младшим офицером эскадры, и, как только рассвело, мы взяли курс на Алжир, не дожидаясь новых приказов и контруказов своих дорогих шефов

.

Моторы нашего «Потеза» не гарантировали нам благополучный полет до Алжира без до полнительной заправки

.

Был риск, что моторы остановятся, не дотянув каких-нибудь сорока минут до африканского побережья

.

И все же мы вылетели

.

Я знал, что со мной ничего не случится, поскольку меня хранила огромная любовь;

к тому же с моей верой в чудо, с интуитивной наклонностью воспринимать жизнь как процесс художественного творчества, тайным, но незыблемым смыслом которого в конце концов всегда является красота, будущее представлялось мне в строгом соответствии тонов и пропорций, света и тени, будто судьба всего человечества зависела от властного вдох новенного порыва великого творца, заботившегося прежде всего о равновесии и гармонии

.

Такое восприятие действительности, превращавшее справедливость в некий эстетический им ператив, в моем собственном сознании делало меня неуязвимым, пока жива моя мать – ведь я был ее happy end, – и прочило мне триумфальное возвращение домой

.

Что касается млад шего лейтенанта Деляво, то хотя он и был далек от подозрения, что жизнь есть тайный, но счастливый процесс художественного творчества, он тоже ни минуты не колебался, пус каясь в неизвестность над волнами на маломощных моторах

.

Флегматически заметив: «Там будет видно», без всякой ссылки на литературу, он предусмотрительно прихватил с собой две камеры, которые в случае необходимости можно было использовать как спасательные круги

.

К счастью, в это утро дул ветер, ниспосланный провидением, и моя мать, наверное, тоже для большей уверенности чуточку дула в нашу сторону;

мы сели на аэродроме Мезон-Бланш, в Алжире, с приятным чувством, что у нас осталось топлива еще на десять минут полета

.

Потом мы направились в Мекнес, куда временно эвакуировалась Летная школа, и прибыли как раз вовремя, чтобы узнать, что власти Северной Африки не только согласились на пере мирие, но к тому же немедленно отдали приказ ставить на прикол все самолеты-«дезертиры», которые будут садиться в Гибралтаре

.

Моя мать была вне себя

.

Она ни на минуту не оставляла меня в покое: возмущалась, неистовствовала, протестовала

.

Мне никак не удавалось успокоить ее

.

Она кипела в каждом шарике моей крови, возмущалась и восставала с каждым ударом моего сердца, мешала мне спать по ночам, не давая покоя и трубя, чтобы я что-нибудь сделал

.

Я избегал смотреть на нее, чтобы не видеть выражения негодующего изумления перед новым для нее феноменом – принятием поражения, как будто человека можно победить

.

Напрасно я умолял ее взять себя в руки, набраться терпения, дать мне отдышаться, поверить в меня – я прекрасно видел, что она даже не слушает

.

Конечно же, не по вине расстояния, разделявшего нас, поскольку в Ромен Гари Обещание на рассвете эти страшные часы она ни на минуту не покидала меня

.

Но она была возмущена и глубоко уязвлена тем, что Северная Африка отказалась последовать ее призыву

.

18 июня 1940 года с призывом продолжить борьбу обратился к народу генерал де Голль

.

Не желая усложнять труд историков, мне все же хочется уточнить, что тот же самый призыв, сделанный моей матерью, приходится на 15-16 июня, то есть по крайней мере на два дня раньше

.

Этому есть много свидетельств, которые и сегодня можно услышать на рынке Буффа

.

Человек двадцать рассказывали мне об ошеломляющей сцене, свидетелем которой я, слава Богу, не был, но при мысли о которой сгораю от стыда

.

Моя мать, стоя на стуле рядом с овощным прилавком господина Панталеони, потрясала тростью и призывала добрых людей не принимать перемирия и отправляться продолжать борьбу в Англию вместе с ее сыном, известным писателем, который уже наносит врагу смертоносные удары

.

Бедная женщина!

Слезы подступают к горлу, когда я мысленно вижу, как несчастная, кончив свою тираду, раскрывает сумочку и пускает по кругу страничку еженедельника, в котором был напечатан мой рассказ

.

Должно быть, над ней смеялись

.

Я не сержусь на них

.

Я сержусь только на самого себя и на то, что мне недостало таланта, героизма, что я смог стать лишь тем, кто я есть

.

Я вовсе не это хотел ей подарить

.

Вывод из строя самолетов на аэродромах Северной Африки вверг нас в отчаяние

.

Моя мать неистовствовала, протестовала, сердилась на меня и мою мягкотелость, возмущалась, что я продолжаю лежать как подкошенный на своей походной койке, вместо того чтобы энергично действовать

.

Например, постараться разыскать генерала Ногеса, чтобы в нескольких глубоко прочувствованных фразах дать ему понять все, что я о нем думаю

.

Я пытался объяснить ей, что генерал даже не подумает меня принять, и тут же видел, как она, вооружившись тростью, поднимается по ступенькам его резиденции, и прекрасно понимал, что она-то уж нашла бы способ, чтобы ее выслушали

.

Я чувствовал себя недостойным ее

.

Никогда еще ее присутствие не казалось мне более реальным, более осязаемым, чем в эти томительные часы, которые я убивал, бесцельно бродя по мусульманским кварталам Мекнеса среди арабской толпы, совершенно ошеломившей меня своей пестротой, криками и запахами

.

Я старался в потоке неожиданной экзотики, обрушивавшемся на меня, хоть на мгновение потопить голос своей крови, неутомимо с невыносимой выспренностью звавший меня в бой в самых избитых выражениях патриотического репертуара

.

Пользуясь моим крайним нервным переутомлением и подавленностью, мать не отходила от меня ни на шаг

.

Моя полная расте рянность, моя потребность в привязанности и защите, вызванная долгой материнской опекой, оставили во мне смутную ностальгию по ниспосланной мне провидением женской неясности, образ женщины-хранительницы ни на минуту не покидал меня

.

Мне кажется, что именно во время этих странствий, только усиливавших мое одиночество в чужой и пестрой толпе, сильные черты характера моей матери окончательно взяли верх над моей слабостью и нереши тельностью

.

Она вдохнула в меня свое дыхание, и я буквально перевоплотился в свою мать со всей ее вспыльчивостью, перепадами настроения, отсутствием чувства меры, агрессивностью, с ее манерами, с любовью к драме, со всеми крайностями ее характера, которые впоследствии снискали мне славу сорвиголовы среди товарищей и начальства

.

Признаться, я пытался отделаться от ее властного присутствия, пытался бежать от нее в толчею и пестроту Медины, шатался по рынкам, забывался, рассматривая изделия из ко жи и металла, обработанные по неизвестной для меня технологии, склонялся над тысячью предметов под пристальным и отсутствующим взглядом продавцов, сидевших перед своим товаром скрестив ноги и прислонясь к стене, с чубуком во рту, источавшим запах ладана и мяты;

бродил по небезызвестному кварталу, не подозревая, что там меня ждало самое грязное приключение в жизни;

засиживался на террасах арабских кафе, покуривая сигару и попивая Ромен Гари Обещание на рассвете зеленый чай, пытаясь по старой своей привычке комфортом заглушить душевную неурядицу;

однако мать всюду следовала за мной по пятам, и ее голос раздавался во мне с хлесткой иронией: Ну что, немного туризма идет на пользу? Ты, видимо, хочешь отвлечь меня от моих мыслей? В то время как Франция твоих предков лежит, растерзанная, меж неумолимым вра гом и склонившим голову правительством? Ну что ж! Раз у меня такой сын, то мы с таким же успехом могли остаться в Вильно, незачем было ехать во Францию, в тебе действительно нет главного, что делает человека французом

.

Я поднимался и быстрыми шагами направлялся в переулок, кишевший женщинами в па ранджах, нищими, торговцами, ослами, военными, и, честное слово, в постоянной смене впе чатлений, форм и красок мне пару раз удалось от нее отделаться

.

Тогда-то, вероятно, я и пережил самую короткую историю любви в своей жизни

.

В одном из баров в европейской части города, где я решил выпить стаканчик, белокурая барменша, которой через две минуты я, разумеется, признался в любви, была, судя по всему, тронута моей пламенной серенадой

.

Ее взгляд блуждал по моему лицу, нежно и участливо задерживаясь на каждой его черточке

.

Пока она переводила глаза от моего уха к губам, а потом мечтательно подняла их к кор ням волос, моя грудь вдвое раздалась вширь, сердце исполнилось мужественности, мускулы налились так, что десять лет тренировок не дали бы такого эффекта, а земля под ногами ста ла пьедесталом

.

Когда я признался ей, что намереваюсь отправиться в Англию, она сняла со своей шеи цепочку с маленьким золотым крестиком и протянула ее мне

.

Мне вдруг сильно и неодолимо захотелось махнуть рукой на свою мать, Францию, Англию и на весь духовный ба гаж, которым я был тяжело нагружен, и остаться рядом с этой девушкой, которая так хорошо меня понимала

.

Барменша была полькой, бежавшей из России через Памир и Ирак

.

Я надел на шею цепочку и сделал предложение своей любимой

.

К этому моменту мы были знакомы уже целых десять минут

.

Она ответила согласием

.

И рассказала мне, что ее муж и брат были убиты во время польской кампании

.

С тех пор у нее никого не было, за исключением неизбеж ных встреч, чтобы поправить финансовое положение и получить документы

.

В ее лице было что-то болезненное и волнующее, что вызывало желание помогать и покровительствовать ей, в то время как я сам искал первую встречную, чтобы ухватиться за нее, как за спасительный буй

.

Я всегда нуждался в женской поддержке, в женственности, одновременно уязвимой и преданной, немного покорной и благодарной, которая внушает иллюзию, что я дарю, – в то время как я беру;

что поддерживаю, – когда сам ищу опоры

.

Интересно, откуда возникает эта странная потребность? Как в панцире, в своей кожаной куртке, несмотря на убийственную жару, в фуражке, надвинутой на глаза, самоуверенный и по-мужски покровительственный, я цеплялся за ее руку

.

Мир, рушившийся вокруг нас, с головокружительной скоростью толкал нас друг к другу, с той самой скоростью, с которой он рушился

.

Было два часа пополудни – час сиесты, священный в Африке, и бар был пуст

.

Мы подня лись в ее комнату и полчаса не могли отлепиться друг от друга;

никогда еще двое, прежде чем утопиться, не прилагали столько усилий, чтобы поддержать друг друга

.

Мы решили немедленно пожениться и затем вместе ехать в Англию

.

В половине четвертого у меня была встреча с товарищем, который должен был увидеться с английским консулом в Касабланке и просить его помочь нам

.

В три часа я покинул бар, чтобы успеть предупредить его, что нас будет трое, а не двое, как планировалось

.

Когда, в половине пятого, я вернулся в бар, то там уже было много народа и моя невеста была очень занята

.

Не знаю, что произошло за время моего отсутствия – по-видимому, она встретила кого-то другого, – но я прекрасно видел, что между нами все кончено

.

Вероятно, она не перенесла разлуки со мной

.

Она беседовала с Ромен Гари Обещание на рассвете красавцем лейтенантом-спаги: видимо, он вошел в ее жизнь, пока она ждала меня

.

Конечно, я сам был виноват – никогда нельзя покидать любимую женщину

.

Как только одиночество, сомнение, отчаяние одолевают ее – все кончено

.

Должно быть, она разуверилась во мне, ис пугавшись, что я не вернусь, и решила переиграть свою судьбу

.

Мне было очень горько, но я не сердился на нее

.

Я тянул время за кружкой пива, испытывая страшное разочарование, так как незадолго до этого мне казалось, что я решил все проблемы

.

Полька была действительно хороша, с какой-то беззащитностью и брошенностыо во взгляде, которые так трогают меня, и у нее был изумительный жест, когда она откидывала с лица прядь белокурых волос, который волнует меня до сих пор при воспоминании о ней

.

Я очень легко привязываюсь

.

С минуту я наблюдал за ними, желая убедиться, осталась ли у меня надежда

.

Надежды не было

.

Я сказал ей несколько слов по-польски, стараясь затронуть патриотическую струну, но она перебила меня, заявив, что выходит замуж за лейтенанта-колониста и будет жить в Северной Афри ке;

она устала от войны, которая, впрочем, закончилась, а маршал Петен спасет Францию и все устроит

.

После чего добавила, что англичане предали нас

.

Я с грустью посмотрел на лейтенанта-спаги, затмившего меня своим красным плащом, и смирился

.

Бедняжка пыталась ухватиться за кого угодно, кто внушал иллюзию надежности на фоне общей катастрофы, и я не мог на нее сердиться

.

Я расплатился за пиво, оставив на блюдечке чаевые и цепочку с золотым крестиком

.

В конце концов, я джентльмен

.

Родителя моего товарища жили в Фесе, и мы поехали к ним на автобусе

.

Дверь нам от крыла его сестра, и я увидел в ней свое спасение

.

Она тут же заставила меня забыть о той, которую я только что потерял в Мекнесе

.

Симона была из тех француженок, родившихся в Северной Африке, чья матовая кожа, тонкие запястья и томные глаза прославились на весь мир

.

Она была весела, образованна, убеждала нас с братом продолжать борьбу и порой так серьезно смотрела на меня, что я начинал волноваться

.

Под этим взглядом я вновь почув ствовал в себе силы, твердость, уверенность и тут же решил просить ее руки

.

Я получил согласие, мы поцеловались в присутствии взволнованных родителей, и было решено, что при первой же возможности она приедет ко мне в Англию

.

Через шесть недель, в Лондоне, ее брат передал мне письмо, в котором Симона сообщала, что вышла замуж за молодого архитектора из Касабланки

.

Это явилось для меня страшным ударом, так как я не только был уверен, что нашел в ней женщину своей жизни, но и к тому времени совершенно забыл о ней, так что письмо оказалось для меня двойным и тяжким откровением о себе самом

.

Попытки убедить английского консула выдать нам фальшивые документы не дали никакого результата, и я решил угнать с аэродрома Мекнеса «Моран-315» и сесть на нем в Гибралтаре

.

Но надо было еще найти такой, который бы не был выведен из строя, или же договориться с механиком, согласным мне помочь

.

Итак, я стал бродить по аэродрому, пристально вгляды ваясь в каждого механика и стараясь проникнуть в его душу

.

Я было уже набрел на одного парня, чье симпатичное курносое лицо внушало мне доверие, как вдруг увидел приземляю щийся «Симун», который остановился в двадцати шагах от меня

.

Пилот-лейтенант вышел из самолета и направился к ангару

.

Само небо заговорщически подмигнуло мне, нельзя было упускать такую возможность

.

Я похолодел от страха, сдавившего мне грудь: я вовсе не был уверен, что смогу взлететь на «Симуне» и справлюсь с управлением

.

За время незаконных учебных полетов я освоил только «Мораны» и «Потезы-540»

.

Но не мог уклониться: это был долг

.

Я чувствовал на себе взгляд своей матери, полный восхищения и гордости

.

Мне вдруг подумалось: а что, если в связи с поражением и оккупацией во Франции пропадет инсу лин? Без этих уколов ей не продержаться и трех дней

.

Быть может, в Лондоне мне удастся Африканец, служащий во французской кавалерии

.

Ромен Гари Обещание на рассвете договориться с Красным Крестом, чтобы переправлять ей его через Швейцарию

.

Я подошел к «Симуну», поднялся в кабину и сел за штурвал

.

Я был уверен, что меня никто не видит

.

Но ошибся

.

В каждом ангаре прятались жандармы полиции ВВС, облеченные полномо чиями пресекать воздушное «дезертирство», которое осуществлялось благодаря сговору с механиками

.

Еще сегодня один «Моран-230» и «Голэнд» взяли курс на Гибралтар

.

Едва я устроился в кресле, как заметил двух жандармов, выскочивших из ангара и бросившихся в мою сторону;

один из них на бегу расстегивал кобуру

.

Они были уже в тридцати метрах от самолета, а винт все еще не вращался

.

Я сделал последнюю отчаянную попытку и выско чил из кабины

.

С десяток солдат высыпали из ангара и с интересом смотрели на меня

.

Они не сделали ни малейшей попытки схватить меня, пока я, как заяц, бежал оглядываясь, но у них было достаточно времени, чтобы запомнить мое лицо

.

К вящей своей глупости, под воздействием состояния «победить или погибнуть», в котором я находился последнее время, я, прыгая из «Симуна», выхватил револьвер и, убегая со всех ног, продолжал сжимать его в руке, что явно не облегчило бы моей участи, предстань я перед военным трибуналом

.

Но я решил, что трибунала не будет

.

Абсолютно убежден, что в том состоянии, в котором я в ту минуту находился, меня бы живым не взяли

.

Я был очень хорошим стрелком, и мне до сих пор страшно подумать, что бы произошло, если бы мне не удалось скрыться

.

Однако все обошлось

.

Спрятав свой револьвер и не обращая внимания на свистки за спиной, я замедлил шаг и, миновав часового, спокойно вышел из лагеря на широкое шоссе

.

Я не прошел и пя тидесяти метров, как показался автобус

.

Решительно встав поперек дороги, я махнул ему, и он остановился

.

Войдя, я уселся рядом с двумя женщинами в паранджах и с чистильщиком сапог в белом бурнусе и облегченно вздохнул

.

Ситуация была критической, но я не чувствовал беспокойства

.

Напротив, меня охватила настоящая эйфория

.

Наконец-то я послал к черту пе ремирие, взбунтовался, поступил как мужчина, стал самим собой, война снова продолжается, и отступать больше нельзя

.

Я почувствовал на себе восхищенный взгляд своей матери и, не удержавшись, снисходительно улыбнулся ей и рассмеялся

.

Да простит мне Бог, но мне кажет ся, что я даже сказал ей что-то претенциозное, что-то вроде «подожди, это только начало, ты еще увидишь

.

.

.

»

.

Сидя в грязном автобусе с паранджами и белыми бурнусами, я скрестил на груди руки и наконец-то почувствовал себя на высоте, которой от меня ожидали

.

Я закурил «Вольтижёр», доводя свое неповиновение до предела – курить в автобусе запрещалось, – и на минуту мы с матерью остались вдвоем, куря и молча поздравляя друг друга

.

У меня не было ни малейшего понятия о том, как быть дальше, помню, какую дурацкую мину узрел я, мельком увидев себя в зеркале

.

Я до того испугался, что выронил изо рта сигару

.

Одно только было досадно: моя кожаная куртка осталась в лагере, а без нее мне было очень одиноко

.

Я тяжело переношу одиночество и тесно сжился со своей кожаной курткой

.

Как я уже говорил, я легко привязываюсь

.

Это единственное, что омрачало картину

.

Сигара служила утешением, но сигары недолговечны, а в сухом африканском воздухе она курилась быстро и с минуты на минуту грозила оставить меня в одиночестве

.

Итак, я строил планы, куря «Вольтижёр»

.

Разыскивая меня, военный патруль наверняка станет прочесывать весь город, поэтому мне любой ценой надо избегать мест, где военная форма слишком бы выделялась на фоне местного колорита

.

Разумнее всего было бы спрятать ся на несколько дней, а затем добраться до Касабланки и попытаться сесть на отходящий корабль

.

Ползли слухи, что поляков по межправительственному договору эвакуируют в Ан глию и что английские суда приходят за ними в порты

.

Прежде всего надо, чтобы обо мне немного забыли

.

Первые двое суток я решил провести в бусбире, в небезызвестном квартале, где среди нескончаемого потока военных всех стран, направлявшихся сюда отвести душу, у Ромен Гари Обещание на рассвете меня было больше шансов остаться незамеченным

.

Маму немного встревожил такой выбор укрытия, но я немедленно успокоил ее

.

Итак, сойдя в арабской части города, я направился к знаменитому кварталу

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXIII Бусбир Мекнеса представлял собой целый город, обнесенный крепостной стеной, и насчи тывал в ту пору тысячи проституток, рассредоточенных по нескольким сотням «домов»

.

У входа стояли вооруженные часовые, а полицейский патруль прочесывал переулочки «город ка» и был слишком занят разниманием стычек солдат разных родов войск, чтобы обращать внимание на одиночек вроде меня

.

На следующий день после перемирия бусбир буквально кипел

.

Физические потребности солдат, значительные и в мирное время, только возрастают во время войны, а поражение вы зывает у них крайнюю степень отчаяния

.

Переулки кишели военными – два дня в неделю отводилось гражданскому населению, – но мне повезло, я попал сюда в счастливый день – здесь мелькали белые фуражки Иностранного легиона, тюрбаны цвета хаки конников арабской кавалерии, красные плащи спаги, помпоны матросов, пунцовые головные уборы сенегальцев, накидки мехаристов – кавалеристов на верблюдах, – фуражки с гербами авиаторов, бежевые тюрбаны вьетнамцев

.

Здесь были люди со всего света – желтолицые, чернолицые, европейцы – и стоял оглушительный гам от граммофонов, звуки которых доносились из каждого окна, – мне особенно запомнился голос Рины Кетти, обещавшей «ждать, в-е-ч-н-о ждать, и ночью и днем, своего любимого», в то время как армия, лишенная возможности сражаться и побеж дать, выплескивала накопившееся мужество на тела берберок, негритянок, евреек, армянок, гречанок, полек – белых, черных и желтых девочек

.

Предусмотрительные «хозяйки» стелили матрасы прямо на полу, чтобы избежать расходов на сломанные в постельных битвах кровати

.

От профилактических центров, отмеченных красным крестом, тянуло перманганатом, дегтяр ным мылом и на редкость тошнотворной мазью с большой примесью каломели, в то время как санитары-сенегальцы в белых халатах вводили пациентам лошадиные дозы инъекций, борясь с угрозой спирохеты и гонококка, которые без этой санитарной «линии Мажино» окончатель но бы изнурили дважды поверженную армию

.

Среди военных, особенно между солдатами Иностранного легиона, спаги и конниками арабской кавалерии, постоянно вспыхивали стыч ки за место, но преимущества в общем-то не было ни у кого, и кто угодно сменял кого угодно за цену от ста су плюс десять су за полотенце до десяти и двадцати франков в шикарных заведениях, где девочки были одеты, а не ожидали голыми на лестнице

.

Порой какая-нибудь девочка, доведенная до истерики переутомлением и гашишем, с воем бросалась на улицу и устраивала спектакль, который немедленно пресекался патрулями военной полиции в целях благопристойности

.

Вот в таком живописном и отвечающем моим целям месте, в заведении мамаши Зубиды, я надеялся скрыться от военной полиции, рассудив, что этот приют греха будет намного безопаснее любого другого укрытия, ибо современная церковь утратила свое исконное назначение

.

Целый день и две ночи я грыз удила, оказавшись в этой тяжелейшей ситуации

.

В самом деле, я попал в самое ужасное положение, которое только может вообразить себе человек, движимый возвышенными чувствами и полный героических намерений и ощущаю щий на себе удрученный взгляд своей матери, чьи чувства и намерения еще более возвышен ны

.

Обычно бусбир закрывал свои двери в два часа ночи, решетки домов запирались на замок, а девочек отправляли отдыхать, за исключением тех, у кого были «тайные» свидания, которые не разрешались, но к которым военные власти относились терпимо: полиция, договорившись Ромен Гари Обещание на рассвете с «хозяйками», за справедливое вознаграждение закрывала на это глаза при наличии уволь нительных

.

Это объяснила мне мамаша Зубида в половине первого ночи, за час до закрытия заведения

.

Нетрудно себе представить вставшую передо мною дилемму

.

До сих пор я упорно воздерживался от «удовольствий»

.

Мне важно было добраться до Англии здоровым, и я не склонен был рисковать здоровьем в такой клоаке

.

За семь лет солдатской службы я многое повидал, многое совершил

.

Мы были авантюристами и торопились жить – поскольку в любой момент могли лишиться жизни, и в девяти случаях из десяти так и случалось, – но иска ли общества благородных девиц не только ради того, чтобы забыть о том, что нас ждало впереди

.

И уж не говоря о других соображениях, среди которых не последнюю роль играла малая, на мой взгляд, привлекательность предприимчивых «пансионерок», элементарнейшая осторожность не позволяла мне броситься в эти бурные воды

.

Я, честно сказать, не хотел предстать перед главнокомандующим борющейся Франции в таком виде, который бы заставил его нахмурить брови

.

Однако, откажись я от «потребления», мне оставался бы один выход:

покинуть заведение и попасть в руки военного патруля, который прочесывал пустынные в это время суток улочки

.

Для меня это означало арест и военный трибунал

.

Поэтому я не мог ограничиться только «свиданием» и вынужден был остаться еще и на «ночлег», что в глазах полиции дало бы мне законное основание на пребывание у госпожи Зубиды

.

Мало того, если уж я желал отсидеться в заведении, пока не стихнут слухи, вызванные моим стремительным бегством с револьвером в руке, то должен был еще и проявить образцовую горячность, чтобы не вызвать подозрений и оправдать свое непрерывное пребывание здесь в течение полутора суток

.

Однако трудно себе представить человека, менее расположенного к подобным подви гам, чем я в ту минуту

.

Мне было совершенно не до этого

.

Страх, нервозность, отчаяние, пылкое нетерпение оказаться на высоте трагедии, которую переживала Франция, тысячи му чительных вопросов, которые я себе задавал, – все это мешало мне войти в роль жуира

.

Во всяком случае, у меня не лежала к этому душа

.

Представляете, с каким ужасом мы с матерью смотрели друг на друга

.

Я покорно махнул рукой, показывая ей, что у меня нет выбора, и в который раз – будь что будет – решил показать себя с лучшей стороны

.

И, подталкивая себя обеими руками, нырнул в клокочущие волны

.

Глядя на меня, боги моего детства, должно быть, помирали со смеху

.

Я видел, как эти знатоки, выпятив животы, хватались за бока и, закатывая глаза в припадке веселья, с кнутами укротителей в руках, в кольчугах и в ост роконечных шлемах, поблескивавших в косых лучах низкого неба, насмешливо показывали пальцем на ученика-идеалиста, отправившегося завоевывать недоступные вершины и вступав шего теперь во владение миром, сжимая в руках добычу, не имевшую ни малейшего, даже отдаленного отношения к тем благородным трофеям, к которым он когда-то стремился

.

Ни когда еще желание сдержать свое обещание и вернуться домой увенчанным лаврами, чтобы подвести счастливый итог всей жизни своей матери, не выглядело большей насмешкой, чем в томительные часы, проведенные в этой скверне

.

Прошло двадцать лет, я уже немолод, и мои прежние серьезность и уверенность вызы вают у меня иронию

.

Юноша, каким я был тогда, и я сегодняшний уже все сказали друг другу, и тем не менее мне кажется, что мы едва друг друга знаем

.

Неужели я действитель но был этим мальчиком, трогательным и пылким, наивно верившим сказкам кормилицы и стремившимся чудесным образом изменить свою судьбу? Моя мать рассказывала мне слиш ком много красивых историй в зыбкие предрассветные часы, когда душа ребенка навсегда впитывает преподанные ему уроки, мы дали тогда друг другу слишком много обещаний, и я чувствовал, что обязан их исполнить

.

С таким стремлением к возвышенному все обречено было низвергнуться в пропасть

.

Теперь, после своего падения, я знаю, что благодаря таланту своей матери долгое время воспринимал жизнь как художественный материал и сломался, Ромен Гари Обещание на рассвете стараясь устроить жизнь любимого человека в соответствии с идеальными мерками

.

Стремле ние к совершенству, мастерству, красоте вынуждало меня бросаться с ноющими от нетерпения руками к бесформенной массе, которую ни одна человеческая воля не в состоянии укротить и которая, напротив, обладает коварной силой незаметно лепить вас по своему усмотрению

.

При каждой вашей попытке найти ей желаемое воплощение она еще сильнее навязывает вам трагическую, гротескную, ничтожную и нелепую форму, до тех пор пока вы, например, не окажетесь распластанным на пустынном берегу Океана, тишину которого лишь изредка на рушает лай тюленей и крик чаек, среди тысячи неподвижных морских птиц, отражающихся в зеркале залитого водой песка

.

Вместо того чтобы в силу своих возможностей жонглировать пятью, шестью, семью шарами, как все выдающиеся артисты, я лез из кожи, стараясь при способить к жизни то, что в лучшем случае могло быть лишь темой для песни

.

Моя жизнь была слепой погоней за чем-то, к чему толкало меня искусство, но чего не могла дать жизнь

.

Я давно уже перестал быть жертвой своего энтузиазма, и если я все еще мечтаю превратить мир в счастливый сад, то теперь-то я знаю, что это из любви не столько к людям, сколько к садам

.

Я еще ощущаю вкус искусства прошлого и настоящего на своих губах, но скорее как ощущают улыбку;

она станет моим последним художественным произведением, если у меня еще останется к тому времени какой-то талант

.

Временами, закурив сигару и недоуменно уставившись в потолок, я спрашивал себя, как я очутился здесь, вместо того чтобы выписывать на своем самолете героические арабески в небе славы

.

В арабесках, которые мне приходилось выписывать, не было ничего героического, и слава, которую я снискал себе в заведении под конец своего марафона, была не из тех, которые обеспечивают право покоиться в Пантеоне

.

Да, боги, должно быть, ликовали

.

Придавив меня ногой к земле, они с удовольствием взи рали на человека, посягнувшего похитить у них божественный огонь, который они заставили погаснуть в жалкой куче земной грязи

.

Вульгарный смех порой доносился до моих ушей, и я не знал, боги ли это так беззастенчиво веселились или солдаты в общем зале

.

Мне это было безразлично

.

Я еще не был побежден

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXIV Неожиданно я был освобожден от своего каторжного труда благодаря встрече с товарищем, ожидавшим своей очереди на медицинский осмотр, обязательный в заведении

.

Он сообщил мне, что теперь я вне опасности, так как командир эскадры, полковник Амель, не только отказался сообщать о моем исчезновении, но, кроме того, упрямо и вопреки всему заявлял, что мне нельзя приписать попытку угона самолета по той причине, что я никогда не приземлялся в Северной Африке на борту какого бы то ни было самолета его эскадры

.

Благодаря такому заявлению, за которое я выражаю здесь признательность этому офицеру, я не был объявлен дезертиром, моей матери не пришлось волноваться, и полиция прекратила свои поиски

.

Однако новое, хоть и благоприятное, стечение обстоятельств все же не позволяло мне всплывать на поверхность и загоняло в подполье

.

Поскольку я оказался без гроша, оставив все, что у меня было, в руках мамаши Зубиды, то я одолжил у своего товарища на билет автобусом до Касабланки, рассчитывая проскользнуть на борт отплывающего судна

.

Однако я не мог смириться с тем, чтобы оставить Мекнес, тайно не наведавшись на авиабазу

.

Вы, вероятно, уже заметили, что я нелегко расстаюсь с тем, что мне дорого, и мысль оставить в Африке свою кожаную куртку была мне невыносима

.

Никогда еще она не была мне так необходима, как в эту минуту

.

Она была привычной защитной оболочкой, панцирем, вселявшим в меня чувство безопасности и неуязвимости;

она придавала моему силуэту суровость, решительность и внушала опасение тем, кто решился бы меня тронуть, – иными словами, позволяла оставаться незаметным

.

Но мне уже не суждено было ее увидеть

.

Прибыв на место квартирования и войдя в свою бывшую комнату, я нашел только сиротливо торчавший гвоздь: куртка исчезла

.

Я опустился на кровать и расплакался

.

Не знаю, как долго я рыдал, глядя на опустевший гвоздь

.

Теперь у меня отняли действительно все

.

Наконец, в состоянии полного нервного и физического истощения, я заснул и проспал шестнадцать часов, проснувшись в той же позе – поперек кровати в надвинутой на глаза фуражке

.

Приняв ледяной душ, я вышел из лагеря, надеясь остановить автобус до Касабланки

.

На пути меня ждал приятный сюрприз: мне повстречался странствующий торговец, у которого среди прочих лакомств были и соленые огурцы

.

Вот оно, долгожданное подтверждение того, что всесильная любовь-хранительница не оставила меня

.

Усевшись на обочине, я позавтракал, враз уничтожив полдюжины огурцов

.

Мне стало легче

.

Греясь на солнышке, я колебался между желанием продолжить дегустацию и сознанием того, что в такой трагический момент, в каком находится Франция, необходимо проявлять стоицизм и сдержанность

.

Я с трудом заставил себя распрощаться с торговцем и с его банками, мысленно подумав: будь у него дочь, я бы женился на ней

.

Я ясно представил себя в роли продавца соленых огурцов рядом с любящей, преданной подругой и трудолюбивым и признательным тестем

.

На меня нахлынуло такое чувство нерешительности и одиночества, что я чуть было не пропустил свой автобус

.

Но я все же остановил его под воздействием внезапного прилива сил, прихватив с собой солидный запас огурцов, завернутых в газету, и вошел в автобус, прижимая к сердцу своих верных друзей

.

До чего же детство сильно во взрослом человеке!

Я сошел в Касабланке на площади Франции и тут же встретил двух курсантов Летной школы, офицеров Форсана и Далиго, которые тоже искали оказии в Англию

.

Мы решили объ единить наши усилия и целый день скитались по городу

.

Вход в порт охранялся жандармами, Ромен Гари Обещание на рассвете а на улицах нам не встретился ни один поляк: последний английский военный корабль, долж но быть, давно ушел

.

К одиннадцати вечера мы в отчаянии собрались под газовым фонарем

.

Я слабел духом

.

Я мысленно говорил себе, что сделал все, что мог, и что перед невозможным все бессильно

.

В то же время я чувствовал какой-то подвох

.

Во мне проснулся фатализм ази атской степи и нашептывал мне ядовитые слова

.

Или же существует судьба, которая решает все, или же ничего не существует, и нам остается только забиться в угол и махнуть на все рукой

.

Если меня действительно хранит светлая и праведная сила – что ж! – ей остается толь ко проявиться

.

Мама всегда рассказывала мне о моих будущих победах и лаврах, в общем, давала мне некоторые обещания, вот пусть теперь сама и выпутывается

.

Не знаю, как ей это удалось, но я вдруг увидел непонятно откуда взявшегося и направляв шегося ко мне бравого польского капрала

.

Мы бросились ему на шею: это был первый капрал, которого я поцеловал

.

Он сообщил нам, что грузовое британское судно «Окрест», вывозящее контингент польских войск из Северной Африки, ровно в полночь поднимет якорь

.

И добавил, что сошел на берег, чтобы купить кое-какой провизии для улучшения рациона

.

По крайней мере, так он думал: я-то знал, какая сила заставила его покинуть корабль и привела к га зовому фонарю, освещавшему нашу грустную компанию

.

Видно, артистическая натура моей матери, которая всегда и нередко трагически заставляла ее строить наше будущее по канонам поучительной литературы, аналогично продолжала сказываться и во мне, и, в то время еще не сдавшись, я упрямо пытался разглядеть вокруг, в самой жизни, некое творческое начало, которое бы счастливо изменило нашу судьбу

.

Итак, капрал подвернулся как нельзя кстати

.

Форсан одолжил у него куртку, Далиго – фуражку;

что же касается меня, то, будучи по известной причине без куртки, я шел и зычно по-польски отдавал команды своим спутникам

.

Мы беспрепятственно прошли кордон жандармов, охранявших портовые ворота и сходни, и поднялись на борт, правда благодаря двум дежурным офицерам, которым я объяснил наше положение в нескольких драматических и доходчивых фразах на прекрасном языке Мицкевича:

– Специальная связная миссия

.

Уинстон Черчилль

.

Капитан из Мезон-Руж, второй отдел

.

Ночь мы безмятежно провели в угольном бункере, убаюканные мечтами о неслыханной славе

.

К сожалению, как раз в тот момент, когда я въезжал в Берлин на белом коне, меня разбудил горн

.

Настроение у нас было приподнятое и даже переходило в пафос: верные союзники-англича не ждали нас с распростертыми объятиями

.

Мы сообща поднимем наши шпаги и кулаки про тив ненавистных богов, полагающих, что человека можно победить, и, подобно классическим защитникам чести, отметим лица этих сатрапов шрамами в память о нашем благородстве

.

Мы прибыли в Гибралтар как раз в момент возвращения британского флота, который только что с честью потопил нашу лучшую эскадру в Мерс-эль-Кебире

.

Представьте себе, что означала для нас эта новость: последняя надежда нанесла нам удар ниже пояса

.

В чистом искрящемся небе, где Испания смыкается с Африкой, мне было довольно под нять голову, чтобы увидеть нависшую надо мной гигантскую массу Тотоша, бога глупости

.

Широко расставив ноги, он стоял на рейде в синей воде, которая едва доходила ему до колен, запрокинув голову и держась за бока, и сотрясал небо раскатами смеха – надевши по случаю фуражку английского адмирала

.

Потом я вспомнил о матери

.

Я представил себе, как она выходит на улицу, направляясь бить стекла британского консульства в Ницце, на бульваре Виктора Гюго

.

Седая, в шляпе, надетой набок, с сигаретой во рту и с тростью в руке, она призывает прохожих присоединиться Порт в Алжире, где англичане в 1940 году потопили стоявшую там французскую военную эскадру

.

Ромен Гари Обещание на рассвете к ней и выразить свое возмущение

.

В силу этих причин, не желая больше оставаться на борту английского судна и заметив на рейде сторожевой корабль под трехцветным флагом, я разделся и нырнул в воду

.

Я был в полной растерянности и, не зная, на что решиться и как быть, инстинктивно бросился к национальному флагу

.

Пока я плыл, мне впервые в жизни пришла в голову мысль о самоубийстве

.

Но я из породы непокорных и никому не подставляю левую щеку

.

И посему я решил прихватить с собой в небытие английского адмирала, с успехом завершившего бойню в Мерс-эль-Кебире

.

Проще всего было бы потребовать у него аудиенции в Гибралтаре и разрядить свой револьвер в его медали, предварительно сделав ему комплименты

.

Потом я с удовольствием дал бы себя расстрелять: мне льстило, что при этом будет присутствовать целый взвод

.

Я бы очень смотрелся на таком фоне

.

Мне предстояло проплыть два километра, и, пока я плыл, я освежился и слегка успокоился

.

В конце концов я буду сражаться не за Англию

.

Удар ниже пояса, который она нанесла нам, был непростителен, но по крайней мере он ясно показал, что она намерена продолжать войну

.

Я решил, что сейчас не время менять свои планы и что я должен переправиться в Англию, не обращая внимания на англичан

.

Тем временем я был уже в двухстах метрах от французского судна, и, прежде чем пускаться в обратный путь, мне надо было передохнуть

.

Итак, плюнув в небо – я всегда плаваю на спине, – я отделался от британского адмирала, лорда Мерс-эль-Кебира, и продолжал плыть в сторону сторожевого катера

.

Подплыв к трапу, я вскарабкался на борт

.

На мостике сидел сержант ВВС и чистил картошку

.

Он ничуть не удивился, когда я голый вышел из воды

.

После того как Франция проиграла войну, а Великобритания потопила союзный флот, вас уже ничто не могло удивить

.

– Все в порядке? – вежливо спросил он

.

Я обрисовал ему ситуацию и в свою очередь узнал, что катер направляется в Англию с дюжиной сержантов ВВС на борту, чтобы присоединиться к генералу де Голлю

.

Мы еди нодушно прокляли позицию британского флота, также единодушно рассудив, что англичане будут продолжать войну, а главное – откажутся подписывать перемирие с немцами

.

Сержант Канеппа – позднее полковник Канеппа, участник движения Сопротивления, ка валер уже не раз упоминавшегося мной ордена Почетного легиона, через восемнадцать лет погибший в Алжире, без передышки сражаясь на всех фронтах, где Франция проливала свою кровь, – вот этот самый сержант Канеппа предложил мне остаться на борту, желая избавить меня от плавания под британским флагом, и заявил, что он тем более рад, если я останусь, так как у них будет на одного рекрута больше для чистки картошки

.

Я со всей важностью отнесся к столь новому и неожиданному предложению и решил, что, несмотря на свое него дование по отношению к англичанам, я все же скорее предпочту плавание под их флагом, чем займусь хозяйственными делами, столь чуждыми моей поэтической натуре

.

Поэтому я дружески помахал ему рукой и опять погрузился в волны

.

Плавание от Гибралтара до Глазго продолжалось семнадцать дней, и за это время я об наружил, что на борту находились и другие французские «дезертиры»

.

Мы познакомились

.

Среди них был Шату, которого потом сбили над Северным морем, Жантий, которому суждено было пасть вместе с его «Харрикейном», сражаясь против десятерых;

Лустро, погибший на Крите;

братья Ланже, младший из которых был моим пилотом, пока не погиб от удара молнии в самолет над Африкой, а старший по-прежнему жив;

Мильски-Латур, которому пришлось поменять фамилию на Латур-Прангард и который рухнул вместе со своим «Боуфайтером», кажется, на побережье Норвегии;

Рабинович из Марселя, он же Олив, убитый во время тре нировочного полета;

Шарнак, выбросившийся вместе с бомбами на Рур;

невозмутимый Стоун, который летает и по сей день;

и другие большей частью с вымышленными именами, чтобы Ромен Гари Обещание на рассвете обезопасить свои семьи, оставшиеся во Франции, или стремившиеся забыть прошлое

.

Но из всех бунтовщиков, находившихся на борту «Окреста», мне особенно запомнился один, чье имя всегда всплывает в памяти, когда меня одолевают сомнение и отчаяние

.

Его звали Букийар, и в свои тридцать пять он казался намного старше нас

.

Роста скорее малого, слегка сутулый, в своем вечном берете, с карими глазами на вытянутом приветливом лице;

за его мягкостью и спокойствием скрывалось пламя, которое порой превращает Францию в одно из самых ярко освещенных мест на земле

.

Он был первым французским асом, сражавшимся в Англии, пока не погиб после своей шестой победы, и двадцать летчиков на командном пункте, не отрывая глаз от черной глотки громкоговорителя, слушали, как он пел куплет известной французской песенки, покуда не раздался взрыв

.

Вот и теперь, когда я царапаю эти строки на берегу Океана, шум которого поглотил столько криков о помощи и столько брошенных ему вызовов, эта песня сама собой подступает к моим губам

.

И голос друга помогает воссоздать прошлое, и я вновь вижу его рядом живым и улыбающимся

.

Лишь необъятности Биг-Сура дано вместить мои чувства к нему

.

В Париже нет улицы, названной его именем, но для меня любая улица Франции носит его имя

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXV В Глазго нас встретили с музыкой: шотландский полк под звуки волынок продефелировал перед нами в пунцовой парадной форме

.

Моя мать очень любила военные парады, но мы еще не опомнились от ужаса Мерс-эль-Кебира, и, повернувшись спиной к музыкантам, парадно шествовавшим по аллеям парка, в котором расположился наш лагерь, все французские летчи ки молча разошлись по своим палаткам, в то время как бравые шотландцы, задетые за живое и сделавшиеся еще более красными, продолжали со свойственным британцам упрямством оглушать опустевшие аллеи заунывными звуками

.

Из пятидесяти летчиков, очутившихся в Англии, к концу войны в живых осталось только трое

.

В последующие нелегкие месяцы, раз бросавшие всех по английскому, французскому, русскому и африканскому небу, они сообща сбили более ста пятидесяти вражеских самолетов, пока в свою очередь не погибли

.

Мушотт – пять самолетов, Кастелен – десять, Маркиз – двенадцать, Леон – десять, Познанский – пять, Далиго

.

.

.

К чему перечислять их имена, которые никому ничего больше не говорят?

Действительно, к чему? – ведь я и так никогда не забуду их

.

Все, что еще живо во мне, принадлежит им

.

Порой мне кажется, что я продолжаю жить из вежливости и что мое сердце бьется только благодаря моей любви к зверям

.

Вскоре после моего приезда в Глазго мать помешала совершить мне непростительную глупость, из-за которой мне пришлось бы краснеть всю жизнь

.

Вы, вероятно, помните, из-за чего меня лишили звания младшего лейтенанта по окончании Летной школы Авора

.

Рана от такой несправедливости была мучительна и еще свежа в моем сердце

.

Однако теперь проще простого было самому исправить эту ошибку

.

Стоило пришить на рукава нашивки младшего лейтенанта, и все

.

В конце концов, я имел на это право и был лишен этого только по вине каких-то негодяев

.

Почему бы мне не воздать себе справедливость?

Само собой разумеется, что мать тут же вмешалась

.

Дело не в том, что я с ней посо ветовался, вовсе нет

.

Напротив, я сделал все возможное, чтобы она осталась в неведении относительно моего плана, старался не думать о ней

.

Напрасно: в мгновение ока она очути лась рядом и, сжимая в руке трость, произнесла очень обидный монолог

.

Она не так меня воспитывала, не этого ждала от меня

.

Она никогда, никогда не позволит мне вернуться домой, если я такое сделаю

.

Она умрет от стыда и горя

.

Напрасно, поджав хвост, я пытался скрыться от нее на улицах Глазго

.

Она повсюду следовала за мной, грозя своей тростью, и я отчетливо видел ее лицо, то умоляющее или возмущенное, то с гримасой непонимания, которую я так хорошо знал

.

Мама по-прежнему была в своем сером пальто, в серо-фиолетовой шляпе и с ниткой жемчуга на шее

.

У женщин раньше всего старится шея

.

Я остался сержантом

.

В Олимпия-холл, где собирались первые французские добровольцы, приходили девушки и дамы из высшего английского света, чтобы поболтать с нами

.

Одна из них, обворожительная блондинка в военной форме, сыграла со мной бесчисленное количество партий в шахматы

.

Похоже, она всерьез решила поддержать моральный дух несчастных добровольцев-французов, и мы целыми днями просиживали за шахматной доской

.

Прекрасно играя, она все время выигрывала и тут же предлагала мне новую партию

.

После семнадцати дней круиза проводить время, играя в шахматы с красивой девушкой, в то время когда горишь желанием драться, – одно из самых раздражительных занятий, какие я знаю

.

В конце концов я стал избегать ее и издали наблюдал, как она мерится силами с сержантом-артиллеристом, который кончил Ромен Гари Обещание на рассвете тем, что стал таким же грустным и пришибленным, как и я

.

Блондинка же, по-прежнему обворожительная, с легкой садистской улыбкой передвигала фигуры на шахматной доске

.

Коварная

.

Я никогда еще не встречал девушки из хорошей семьи, которая бы сделала больше, чтобы уничтожить моральный дух армии

.

Тогда еще я не знал ни слова по-английски, и мне было трудно общаться с местны ми жителями

.

Порой мне весьма успешно удавалось объясниться жестами

.

Англичане мало жестикулируют, однако им нетрудно объяснить, чего от них хотят

.

Незнание языка даже об легчает жизнь, сводя отношения к главному и избавляя нас от светских разговоров и обмена любезностями

.

В Олимпия-холле я подружился с юношей, назовем его условно Люсьеном, – который по сле нескольких суток бурного кутежа внезапно застрелился

.

За три дня и четыре ночи он без памяти влюбился в одну танцовщицу из «Веллингтона» – кабаре, усердно посещаемо го Королевскими ВВС, – был обманут ею с другим завсегдатаем и до того убит горем, что смерть показалась ему единственным спасением

.

Действительно, большинство из нас оста вило Францию и свои семьи при чрезвычайных и столь неожиданных обстоятельствах, что нервная разрядка наступала лишь несколькими неделями позже и проявлялась порой самым непредсказуемым образом

.

Многие старались зацепиться за первый попавшийся буй, как мой товарищ Люсьен, которому пришлось выпустить его, а точнее, уступить другому, и тогда он камнем пошел ко дну под тяжестью накопившегося отчаяния

.

Что до меня, то я держался, правда на расстоянии, за надежный буй, дававший мне чувство полной безопасности, по скольку мать редко пустит вас на волю волн

.

Тем не менее случалось, что я за ночь выпивал бутылку виски в каком-нибудь кабачке, где мы мыкали свое нетерпение и обиду

.

Мы были в отчаянии от проволочек, с которыми нам предоставляли самолеты и отправляли в бой

.

Чаще всего я проводил время в компании Линьона, де Мезилиса, Бегена, Перрье, Барберона, Рокера, Мельвиля-Линча

.

Линьон, потеряв ноги в Африке, продолжал летать с протезами и был сбит на своем «Москито» в Англии

.

Де Мезилис потерял левую руку в Тибести, Королевские ВВС сделали ему искусственную;

он был убит на «Спитфайре» в Англии

.

Пежо сбили в Ливии – весь в ожогах, он прошел пятьдесят километров по пустыне и, дойдя до своих, упал замертво

.

Рокер был подбит в открытом море вблизи Фритауна и съеден акулами на глазах у своей жены

.

Астье де Виллатт, Сент-Перез, Барберон, Перрье, Ланже, Эзанно, Мельвиль-Линч остались в живых

.

Мы иногда видимся

.

Редко: все, что мы имели сказать друг другу, погибло с теми, кто не вернулся

.

Я был задействован Королевскими ВВС в нескольких ночных полетах на «Веллингтоне» и «Бленхейме», что побудило Би-би-си торжественно сообщить в июле года, что французская авиация с британских баз бомбардировала Германию

.

«Французской авиацией» был мой товарищ, некто Морель, и я

.

Сообщение Би-би-си несказанно воодуше вило мою мать

.

Поскольку у нее не возникало ни малейшего сомнения в том, что означало «французская авиация с британских баз

.

.

.

»

.

Это был я

.

Впоследствии я узнал, что в течение многих дней она, сияя, ходила по рядам рынка Буффа, сообщая хорошую новость: наконец-то я взял дело в свои руки

.

Потом меня послали в Сент-Этьен

.

Получив увольнительную, мы с Люсьеном отправились в Лондон

.

Позвонив мне в отель, он сказал, что все идет отлично и моральный дух на высоте, после чего повесил трубку и неожиданно покончил с собой

.

Сперва я очень злился на него, но поскольку вспышки гнева у меня кратковременны, то, когда вместе с двумя капралами меня обязали эскортировать гроб-ящик с его телом до небольшого военного кладбища П

.

, я уже не держал на него зла

.

В Ридинге в результате бомбардировки было повреждено железнодорожное полотно, и нам пришлось долго ждать

.

Сдав гроб в камеру хранения и получив квитанцию, мы отправились Ромен Гари Обещание на рассвете в город

.

Город Ридинг был не из приятных, и, чтобы отделаться от гнетущего настроения, нам пришлось выпить несколько больше, чем следовало, так что, вернувшись на вокзал, мы были не в состоянии нести ящик

.

Разыскав двух носильщиков, я вручил им квитанцию и попросил отнести ящик в багажный вагон

.

Прибыв на место назначения в момент полного затемнения и имея всего три минуты на стоянку, мы бросились к багажному вагону и едва успели вытащить ящик, как поезд тронулся

.

После часа езды на грузовике мы смогли наконец сдать свою ношу смотрителю кладбища и оставить на ночь вместе с флагом, необходимым для церемонии

.

На следующее утро, прибыв на место, мы встретили разъяренного английского младшего лейтенанта, который смотрел на нас округлившимися глазами

.

Обтягивая ящик трехцветным знаменем, он заметил, что на нем черной краской значилась торговая реклама известной марки пива: Guiness is good for you

.

He знаю, по вине ли носильщиков, нервничавших при бомбардировке, или по нашей соб ственной в связи с затемнением, но ясно было одно: кто-то где-то перепутал ящики

.

Само собой, нам было очень досадно, тем более что уже ждали капеллан и шестеро солдат, выстро ившихся у могилы для салютования

.

В конце концов, боясь услышать обвинения в легкомыс лии от своих британских союзников, склонных обвинять в этом граждан Свободной Франции, мы решили, что отступать поздно и надо спасать честь мундира

.

Я пристально посмотрел в глаза английскому офицеру, он быстро кивнул, показывая, что все прекрасно понимает

.

Мы снова быстро покрыли знаменем ящик и, на своих плечах отнеся его на кладбище, приступили к погребению

.

Священник сказал несколько слов, мы встали в почетный караул, прозвуча ли залпы в голубое небо, и меня охватила такая ярость по отношению к этому сдавшемуся трусу, который не разделил нашего братства и манкировал нашей нелегкой дружбой, что у меня сами собой сжались кулаки, проклятие было готово сорваться с губ и подступил комок к горлу

.

Мы так и не узнали, что стало с другим, подлинным гробом

.

Иногда у меня возникают разные интересные гипотезы

.

«Гинесс» действует благотворно (англ

.

)

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXVI Наконец-то меня направили на учения в Эндовер в составе бомбардировочной эскадрильи, которая готовилась к отправке в Африку под командованием Астье де Виллатта

.

Над нашими головами разворачивались исторические сражения, где бравая английская молодежь, невозму тимо улыбаясь, демонстрировала яростному врагу свое мужество, от которого зависела судьба мира

.

Это были личности

.

Среди них сражались французы: Букийар, Мушотт, Блэз

.

.

.

Я не попал в их число

.

Я бродил по залитому солнцем селению, не отрывая взгляда от неба

.

Время от времени какой-нибудь молодой англичанин приземлялся на изрешеченном пулями «Харрикейне», пополнял запасы горючего и боеприпасов и вновь отправлялся в бой

.

Все они носили на шее разноцветные шарфы, и я тоже стал носить на шее шарф

.

Это был мой единственный вклад в борьбу Англии

.

Я старался не думать о матери и о своих обещаниях

.

Именно тогда я проникся к Англии дружбой и уважением, которые никогда не пройдут у тех, кто в июле сорокового удостоился чести ступать по ее земле

.

Закончив учения, мы перед отправкой в Африку получили увольнительную на четверо суток в Лондон

.

Здесь со мной произошел случай, невероятный по глупости даже для моей жизни чемпиона

.

На вторые сутки увольнительной, в разгар сильной бомбардировки, я в компании одной юной поэтессы из Челси сидел в «Веллингтоне», где все союзные летчики назначали свида ния

.

Поэтесса вызвала у меня горькое разочарование, ибо ни на минуту не закрывала рта, рассуждая о Т

.

С

.

Элиоте, Эзре Паунде и Одене и обратив ко мне свои прекрасные голубые глаза, буквально светящиеся глупостью

.

Я был на грани срыва и ненавидел ее всем сердцем

.

Время от времени я нежно целовал ее в рот, чтобы заставить замолчать, но поскольку мой исковерканный нос был все еще забит, то через минуту мне приходилось оставлять ее губы, чтобы вдохнуть, – и она тут же переходила к Э

.

Каммингсу и Уолту Уитмену

.

Я колебал ся, не изобразить ли мне приступ эпилепсии, к чему обычно прибегал в таких случаях

.

Но поскольку я был в форме, то это было несколько неудобно

.

Поэтому я ограничился тем, что потихоньку, кончиками пальцев, ласкал ее губы, стараясь остановить поток слов и в то же время выразительными жестами призывая ее к сладостно-томному безмолвию, единственному языку сердца

.

Но с ней ничего нельзя было поделать

.

Сжав мою руку в своей, она принялась рассуждать о символизме Джойса

.

Внезапно я понял, что оставшиеся четверть часа придется посвятить литературе

.

Я всегда не переносил скучные разговоры и убожество интеллекта и вдруг почувствовал, как капли пота покатились по моему лбу, в то время как мой оторопелый взгляд сосредоточился на этом оральном сфинктере, который то и дело открывался и закры вался, открывался и закрывался

.

В порыве отчаяния я снова бросился на этот орган, тщетно пытаясь сковать его своими поцелуями

.

Вот почему я облегченно вздохнул, увидев красавца офицера, польского летчика из армии Андерса, который подошел к нашему столику и, по клонившись, пригласил мою спутницу на танец

.

Хотя кодекс чести и запрещает приглашать чужую даму, я признательно улыбнулся ему и, рухнув на банкетку, залпом осушил два стака на, после чего стал отчаянно махать официантке, решив оплатить счет и незаметно скрыться в ночи

.

Пока я жестикулировал как утопающий, стараясь привлечь внимание официантки, Эзрочка Паунд вернулась за столик и сразу же принялась рассуждать об Э

.

Каммингсе и журнале «Горизонт», от главного редактора которого она была в восторге

.

Продолжая оста ваться вежливым, я сидел, подперев голову и зажав уши обеими руками, решив больше не Ромен Гари Обещание на рассвете слушать ни единого слова из того, что она говорила

.

Тут появился другой польский офицер

.

Я приятно улыбнулся ему: быть может, Эзрочке Паунд повезет и она найдет с ним лучшие точки соприкосновения, чем литература, а я от нее отделаюсь

.

Но как бы не так! Не успели они уйти, как она вернулась

.

Когда с исконной французской галантностью я поднялся, чтобы встретить ее, подошел третий польский офицер

.

Тут я заметил, что на меня смотрят

.

И понял, что речь идет о хорошо продуманной акции, целью которой, включая и поведение трех офи церов, было оскорбить и унизить меня

.

Они даже не давали моей партнерше присесть, один за другим беря ее под руку и бросая в мою сторону ироничные и презрительные взгляды

.

Как я уже сказал, «Веллингтон» был забит офицерами-союзниками: канадцами, норвежцами, голландцами, чехами, поляками, австралийцами, и надо мной уже начали смеяться, тем более что мои нежные поцелуи не прошли незамеченными – у меня уводили девушку, а я не защи щался

.

Кровь бросилась мне в лицо: задета честь мундира

.

Мое положение было абсурдным – мне надо было драться, чтобы удержать девушку, от которой уже несколько часов я смертель но хотел отделаться

.

Но у меня не было другого выхода

.

Даже если мое положение и было глупым, я не имел права уклоняться

.

Итак, я с улыбкой поднялся и громко по-английски про изнес несколько хорошо прочувствованных слов, которых от меня ждали, после чего сперва запустил свой стакан виски в физиономию первого лейтенанта, потом наотмашь дал пощечину другому и сел, чувствуя, что честь спасена и мать с удовлетворением и гордостью смотрит на меня

.

Мне казалось, что с ними покончено

.

Увы! Третий поляк, которому я ничего не сделал, поскольку у меня только две руки, счел себя оскорбленным

.

Пока нас пытались растащить, он разразился бранью в адрес французской авиации и во всеуслышание заклеймил Францию, которая так дурно обошлась с героической польской авиацией

.

Я даже проникся к нему сим патией

.

В конце концов, я тоже немного поляк если не по крови, то хотя бы по тем годам, что прожил в его стране, – какое-то время у меня даже был польский паспорт

.

Я чуть было не пожал ему руку, но вместо этого, верный кодексу чести и тщетно пытаясь вырвать свои руки, которые крепко держали – одну австралиец, другую норвежец, очень удачно заехал ему головой в лицо

.

В конце концов, кто я такой, чтобы нарушать традиции польского кодек са чести? Похоже, он остался доволен и рухнул

.

Я думал, что точка поставлена

.

Увы! Двое его товарищей предложили мне выйти

.

Я с радостью согласился, думая отделаться от Эзроч ки Паунд

.

Снова ошибка! Малышка, с безошибочным инстинктом почувствовавшая себя в центре «событий», решительно повисла у меня на руке

.

На улице, при полном затемнении, мы очутились впятером

.

Снаряды сыпались со всех сторон

.

«Скорые помощи» проносились с омерзительными приглушенными сиренами

.

– Ну, что теперь? – спросил я

.

– Дуэль! – ответил один из лейтенантов

.

– Делать нечего? – спросил их я

.

– Зрителей здесь нет

.

Полная темнота

.

Потешать некого

.

Не перед кем рисоваться

.

Поймите, идиоты!

– Все французы – трусы, – сказал другой поляк-лейтенант

.

– Ладно, дуэль, – согласился я

.

Я предложил им уладить дело в Гайд-парке

.

Под грохот зенитных орудий, которыми был усеян парк, наши жалкие выстрелы пройдут незамеченными

.

К тому же там темно и спокойно можно оставить труп

.

Мне совсем не хотелось подвергаться дисциплинарным санкциям из-за истории с пьяными поляками

.

С другой стороны, в темноте я рискую неточно прицелиться, и, хотя в последние годы я слегка неглижировал стрельбой из пистолета, уроки лейтенанта Свердловского еще не были окончательно мною забыты, и я был уверен, что в нужный момент смогу оказать должную честь своей мишени

.

– Где дуэль? – спросил я

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Я избегал говорить с ними по-польски

.

Это могло запутать ситуацию

.

В моем лице они хотели отомстить Франции, и мне не хотелось психологически осложнять дело

.

– Где дуэль? – переспросил я

.

Они посовещались

.

– В отеле «Реджентс-парк», – наконец решили они

.

– На крыше?

– Нет

.

В номере

.

Дуэль на пистолетах с пяти метров

.

Я вспомнил, что в крупных лондонских палас-отелях в номер, как правило, не пропускают девушек в компании четверых мужчин, и увидел в этом неожиданную возможность изба виться от Эзрочки Паунд

.

Она вцепилась в мою руку: дуэль на пистолетах с пяти метров – это романтично! Она, как кошка, мяукала от возбуждения

.

Мы сели в такси после долгого куртуазного спора, кому садиться первым, и поехали в Клуб Королевских ВВС, где поляки вышли, чтобы забрать свои служебные револьверы

.

Свой же 6,35 мм я всегда держал при себе

.

После чего нас отвезли в «Реджентс-парк»

.

Поскольку Эзрочка Паунд настаивала на том, чтобы идти с нами, нам пришлось скинуться и снять номер с гостиной

.

Перед тем как отправиться туда, один из польских лейтенантов поднял вверх палец

.

– Секундант! – воскликнул он

.

Я посмотрел вокруг в поисках французской формы

.

Ее не было

.

Холл был забит граж данами преимущественно в пижамах, которые не решались оставаться в номерах во время бомбардировки и толпились в фойе, закутанные в платки и халаты, пока бомбы сотрясали стены

.

Один капитан, англичанин с моноклем, заполнял карточку у дежурного портье

.

Я подошел к нему

.

– Сударь, – сказал я

.

– У меня дуэль в пятьсот двадцатом номере, пятый этаж

.

Не могли бы вы быть моим секундантом?

Он устало улыбнулся

.

– Ох уж эти французы, – сказал он

.

– Благодарю, но я не любитель

.

– Сударь, – ответил я

.

– Это совсем не то, что вы думаете

.

Настоящая дуэль

.

С пяти метров на пистолетах с тремя польскими патриотами

.

Я и сам чуточку польский патриот, но, поскольку здесь затронута честь Франции, я не имею права уклоняться

.

Вы понимаете?

– Вполне, – ответил он

.

– Мир полон польских патриотов

.

К сожалению, патриоты есть и среди немцев, французов и англичан

.

Это приводит к войнам

.

Мне очень жаль, сударь, но я не могу быть вашим секундантом

.

Видите вон ту девушку?

На диванчике сидела пышная блондинка – настоящая мечта отпускника

.

Капитан поправил монокль и вздохнул

.

– Я ухлопал пять часов, чтобы уговорить ее

.

Три часа протанцевал с нею, истратил кучу денег, блистал, умолял, шептал ей нежности в такси, и в результате она сказала – да

.

Не могу же я теперь объяснить ей, чтобы она подождала, пока я освобожусь от обязанности секун данта

.

Впрочем, и мне уже не двадцать пять лет, сейчас два часа утра

.

Мне пришлось пять часов подряд ублажать ее, а теперь я абсолютно выдохся

.

У меня нет больше ни малейшего желания, но я тоже отчасти польский патриот и тоже не имею права уклоняться

.

Я дрожу при одной мысли о том, что из этого выйдет

.

Короче, сударь, поищите себе другого секунданта:

мне самому предстоит дуэль

.

Попросите портье

.

Я вновь окинул взглядом присутствующих

.

Среди лиц, сидевших на круглых диванчиках, в центре помещался грустный господин в пижаме, в плаще, с шейным платком, в шляпе и в тапочках, который всплескивал руками и поднимал глаза к небу всякий раз, когда, как ему казалось, разрывавшаяся поблизости бомба падала ему на голову

.

В эту ночь мы удостоились сильной бомбардировки

.

Стены ходили ходуном, оконные стекла лопались

.

Вещи падали

.

Я Ромен Гари Обещание на рассвете присматривался к господину

.

Я безошибочно угадываю людей, которым один вид военной формы внушает сильный и почтительный страх

.

Они ни в чем не могут отказать власти

.

Я решительно направился к нему и объяснил, что обстоятельства настоятельно требуют его присутствия в качестве секунданта на дуэли на пистолетах, которая состоится на пятом этаже отеля

.

Он испуганно и умоляюще посмотрел на меня, но мой героический расфуфыренный вид заставил его со вздохом подняться

.

И даже метко заметить:

– Я рад способствовать борьбе союзников

.

Мы поднялись пешком: лифты во время тревоги не работали

.

Анемичные растения на лестничных площадках дрожали в своих горшках

.

Эзрочка Паунд, висевшая у меня на руке, в порыве омерзительного романтического возбуждения бормотала, глядя на меня заплаканными глазами:

– Вы убьете человека! Я чувствую, что вы сейчас убьете человека!

При каждом свисте бомбы мой секундант прижимался к стене

.

Трое поляков оказались антисемитами и расценили мой выбор секунданта как вящее оскорбление

.

Между тем добрый малый продолжал подниматься по лестнице с таким видом, будто спускался в преисподнюю, закрыв глаза и бормоча молитвы

.

Верхние этажи, оставленные постояльцами, были совер шенно пусты, и я сказал польским патриотам, что, по-моему, коридор – идеальное место для встречи

.

Кроме того, я потребовал увеличить дистанцию до десяти шагов

.

Они согласились и принялись вымерять место

.

В этой истории я не намерен был получить ни единой царапины, но мне также не хотелось случайно убить или слишком тяжело ранить своего противника, чтобы не навлекать на себя неприятностей

.

Рано или поздно труп в отеле обязательно об наружат, а тяжелораненый не сможет сам спуститься по лестнице

.

С другой стороны, зная польский гонор – honor polski, – я потребовал гарантий, что мне не придется по очереди стреляться с каждым из патриотов, если первый из них будет ранен

.

Должен также заметить:

во время всего инцидента моя мать не проявляла ни малейшего сопротивления

.

Должно быть, она была счастлива, чувствуя, что наконец-то я что-то делаю для Франции

.

А дуэль на писто летах с десяти шагов была абсолютно в ее духе

.

Она отлично знала, что Пушкин и Лермонтов были убиты на дуэли на пистолетах, не зря же с восьмилетнего возраста она таскала меня к лейтенанту Свердловскому

.

Я приготовился

.

Должен признаться, что я не был достаточно хладнокровен – с одной стороны, потому что меня бесила Эзрочка Паунд, а с другой – потому что боялся, что, если бомба в тот момент, когда я буду стрелять, упадет слишком близко, у меня может дрогнуть рука – с плачевными последствиями для моей мишени

.

Наконец мы встали в позиции в коридоре, я тщательно прицелился, но условия не были идеальными: рядом с нами попеременно слышались взрывы и свист

.

И когда один из поляков, организатор дуэли, пользуясь затишьем, дал сигнал, я ранил своего противника значитель но серьезнее, чем мне хотелось

.

Мы удобно уложили его в снятом номере, и, за неимением лучшего, Эзрочка Паунд мгновенно сымитировала санитарку и сестру милосердия – в конце концов, лейтенант был ранен всего лишь в плечо

.

После чего я смог упиться своим триумфом

.

Я отдал честь своим противникам, которые ответили мне тем же, по-прусски щелкнул каблу ками, а затем на превосходном польском языке с чистейшим варшавским акцентом громко и внятно сказал им, что я о них думаю

.

Идиотское выражение, проступавшее на их лицах по мере того, как шквал оскорблений на богатом родном языке обрушивался на них, было одним из счастливейших моментов в моей карьере польского патриота и с лихвой уравновесил ту злость, которую они у меня вызвали

.

Но сюрпризы этого вечера еще не кончились

.

Мой секундант, прятавшийся в одном из пустых номеров во время нашей стрельбы, с сияющим видом спускался за мной по лестнице, похоже Ромен Гари Обещание на рассвете забыв о своем страхе и падавших снаружи бомбах

.

С улыбкой, которая ширилась на его лице так, что становилось страшно за его уши, он вынул из своего бумажника четыре новые банкноты по пять фунтов и пытался всучить их мне

.

Поскольку я с достоинством отказался от его подарка, то он махнул рукой в сторону номера, где я оставил троих поляков, и на плохом французском сказал:

– Все антисемиты! Я сам поляк, я их знаю! Берите, берите!

– Сударь, – по-польски ответил ему я, пока он пытался засунуть банкноты мне в карман, – сударь, honor polski не позволяет мне принять эти деньги

.

Да здравствует Польша, сударь, давняя союзница моей страны!

Видя, что его рот чрезмерно раскрылся, глаза приняли выражение того монументального непонимания, которое мне так нравится замечать в глазах людей, я оставил его остолбенело стоять с банкнотами в руке и, насвистывая, кубарем, через четыре ступеньки, скатился по лестнице и скрылся в ночи

.

На следующее утро в Лондоне меня забрали в полицию и после нескольких довольно неприятных минут, проведенных в Скотленд-Ярде, я был передан французским властям, шта бу адмирала Мюзелье, где меня дружески допросил командир корабля д’Ангассак

.

Мы усло вились, что польский лейтенант покинет отель с помощью товарищей, притворяясь пьяным, но Эзрочка Паунд не смогла удержаться, чтобы не вызвать «скорую», и я попал в щекотли вое положение

.

Меня спасло лишь то, что летный состав Свободной Франции был в ту пору немногочисленным и им дорожили, а также предстоящая передислокация нашей эскадрильи

.

Но мама, похоже, тоже незаметно подыграла мне где-то за кулисами

.

Я отделался выговором, который, как известно, на вороту не виснет, и через несколько дней совершенно невредимый отбыл в Африку

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXVII На борту «Арандел Кэстл» находилась сотня юных англичанок из хороших семей, доб ровольно записавшихся в женский летный корпус, и пятнадцать дней плавания при строго соблюдавшейся на корабле светомаскировке оставили в нас наилучшие воспоминания

.

До сих пор удивляюсь, как судно не загорелось

.

Выйдя как-то вечером на палубу и облокотившись о борт, я смотрел на светящийся след корабля, как вдруг почувствовал, что кто-то подкрался и схватил меня за руку

.

Мои глаза, привыкшие к темноте, едва успели различить силуэт помощника старшего офицера, отвечав шего за дисциплину нашей части, как он уже поднес мою руку к губам и стал покрывать ее поцелуями

.

Вероятно, на том месте, где я стоял, у него было назначено свидание с прелестной англичанкой, но, выйдя из ярко освещенного салона и внезапно очутившись в темноте, он стал жертвой вполне понятной ошибки

.

Какое-то время я снисходительно не мешал ему – было очень интересно наблюдать за ответственным по дисциплине при исполнении обязанностей, – но когда его губы добрались до моей подмышки, я счел благоразумным поставить его в известность и низким басом сказал ему:

– Я вовсе не та, за кого вы меня принимаете

.

Он взвыл, как раненый зверь, и начал плеваться, что показалось мне невежливым с его стороны

.

Потом он еще долго краснел, сталкиваясь со мной на палубе, в то время как я любезнейше улыбался ему

.

В то время жизнь была молодой, и хотя многих из нас уж нет в живых – Рок погиб в Египте, Мезон-Нев утонул в море, Кастелен убит в России, Крузе – в Габоне, Гуменк – на Крите, Канеппа погиб в Алжире, Малчарски – в Ливии, Делярош – в Эль-Фахере вместе с Флюри-Эраром и Коганом, Сен-Перез еще жив, но потерял ногу, Сандре погиб в Африке, Грассе – в Торбуке, Пербост убит в Ливии, Кларьон пропал без вести в пустыне, – хотя сегодня почти никого из нас не осталось, но остался наш задор, и мы часто узнаем его в глазах молодых, и тогда кажется, что все мы живы

.

Жизнь молода

.

Старея, она затормаживается, становится в тягость и оставляет вас

.

Она взяла от вас все, и ей больше нечего вам дать

.

Я часто наведываюсь в места, посещаемые молодежью, в надежде снова отыскать то, что потерял

.

Иногда я узнаю лицо товарища, погибшего, когда ему было двадцать лет

.

Или его жесты, смех, глаза

.

Что-то всегда остается

.

В такие минуты я почти верю – почти, – что и во мне осталось кое-что от того, каким я был двадцать лет назад, и что я окончательно не исчез

.

Тогда я выпрямляюсь, хватаю свою рапиру, энергичной походкой направляюсь в сад и, глядя в небо, скрещиваю с ним шпагу

.

А иногда поднимаюсь на пригорок и жонглирую тремя, четырьмя шарами, чтобы показать, что я еще не потерял навык и что им еще придется со мной считаться

.

Им? Они? Я знаю, что на меня никто не смотрит, но мне необходимо доказать самому себе, что я еще способен быть наивным

.

Правда заключается в том, что я проиграл, но я всего лишь проиграл, и это меня ничему не научило

.

Ни благоразумию, ни смирению

.

Растянувшись под солнцем на песчаном берегу Биг-Сура, я всем телом ощущаю молодость и смелость тех, кто придет после меня, и доверчиво жду их, глядя на тюленей и китов, проплывающих в этом сезоне сотнями, и на их фонтанчики

.

И слушаю Океан

.

Я закрываю глаза, улыбаюсь и чувствую, что все мы здесь и готовы снова начать

.

Почти каждый вечер мама приходила ко мне на палубу, и, опершись о борт, мы вместе смотрели на снежно-белый след корабля

.

Казалось, светящийся шлейф, вскипая, взмывал в небо и рассыпался там снопами звезд

.

Зрелище настолько завораживало нас, что до самого Ромен Гари Обещание на рассвете рассвета мы продолжали смотреть на волны

.

Ближе к африканскому побережью заря одним махом, насколько хватал глаз, заливала Океан, и внезапно оставалось только одно прозрачное небо, в то время как мое сердце продолжало биться в ритме ночи, а глаза еще не отвыкли от темноты

.

Ибо я старый похититель звезд и потому охотнее доверяюсь ночи

.

Моя мать по прежнему много курила, и нередко, пока мы стояли, опершись о борт, мне хотелось напомнить ей о светомаскировке и о запрете курить на палубе, чтобы не привлекать подводные лодки

.

И я тут же усмехался своей наивности, поскольку должен был знать, что до тех пор, пока она рядом, со мной ничего не может случиться, несмотря на подводные лодки и что бы там ни было

.

– Уже несколько месяцев ты ничего не пишешь, – с упреком говорила она

.

– Так ведь война

.

– Это не оправдание

.

Надо писать

.

Она вздохнула

.

– Я всегда мечтала стать великой актрисой

.

У меня сжалось сердце

.

– Не беспокойся, мама, – ответил я

.

– Ты станешь великой, прославленной актрисой

.

Я это устрою

.

Она помолчала

.

Я почти воочию видел ее вместе с красной точкой ее сигареты

.

Я вообра жал ее рядом со всей силой любви и преданности, на какую я способен

.

– Знаешь, я должна тебе признаться

.

Я не сказала тебе правду

.

– Правду о чем?

– На самом деле я не была великой трагической актрисой

.

Это не совсем верно

.

Правда, я играла в театре

.

Но не более

.

– Я знаю, – мягко ответил я

.

– Ты станешь великой актрисой, я обещаю тебе

.

Твои шедевры будут переведены на все языки мира

.

– Но ты не работаешь, – с грустью ответила она мне

.

– Как может это случиться, если ты ничего не делаешь?

Я засел за работу

.

На палубе военного корабля или же в крохотной каюте, которую при ходилось делить с двумя товарищами, было затруднительно пускаться в написание длинного романа, поэтому я решил написать несколько рассказов, каждый из которых прославлял бы мужество людей в их борьбе против несправедливости и угнетения

.

Как только они будут за кончены, я включу их в большой роман, своего рода фреску Сопротивления и непокорности, заставив одного из героев рассказывать эти истории и использовав старинный прием плутов ских романов

.

Поэтому, если меня убьют раньше, чем я закончу книгу, после меня по крайней мере останется несколько рассказов, к тому же на тему о моей жизни

.

И тогда мама увидит, что я, как и она, старался изо всех сил

.

Вот так на борту корабля, на котором мы плыли сра жаться в африканском небе, и был написан первый рассказ для моего романа «Европейское воспитание»

.

Тут же, на борту, при первом робком луче зари я прочел его матери

.

Кажется, ей понравилось

.

– Толстой! – просто сказала она

.

– Горький!

И затем из вежливости к моей стране добавила:

– Проспер Мериме!

В эти ночи она более непринужденно и доверительно беседовала со мной

.

Возможно, ей казалось, что я уже не ребенок

.

А может, просто потому, что море и небо располагали к откровенности

.

И казалось, что все исчезнет бесследно в вечности, кроме пенистого следа корабля, такого эфемерного среди безмолвия

.

Быть может, еще и потому, что я ехал сражаться за нее и ей хотелось придать большую силу моей руке, которая еще не успела стать ей Ромен Гари Обещание на рассвете опорой

.

Глядя на волны, я щедро черпал из прошлого обрывки фраз, которыми мы когда-то обменялись;

тысячу раз слышанные слова, поступки и жесты, запавшие мне в память;

главные темы, которые прошли сквозь ее жизнь, как лучи света, сотканные ею самой, и за которые она всегда цеплялась

.

– Есть ли в мире что-нибудь прекраснее Франции? – вопрошала она со своей вечно наивной улыбкой

.

– Вот почему я хочу, чтобы ты стал французом

.

– Так ведь это свершилось

.

Она помолчала

.

Потом вздохнула

.

– Тебе придется много воевать, – сказала она

.

– Я был ранен в ногу, – напомнил я ей

.

– Вот, потрогай

.

Я подставил ей бедро, в котором сидел осколок

.

Мне не хотелось извлекать его

.

Она им очень дорожила

.

– Все же будь осторожен, – попросила она, – Ладно

.

Часто во время боевых вылетов еще до нашей высадки во Франции, когда разрывы снаря дов и ударная волна обрушивались на корпус самолета с шумом прибоя, я с улыбкой вспоминал ее слова: «Будь осторожен»

.

– Что ты сделал со своим свидетельством лиценциата права?

– Ты хочешь сказать, с дипломом?

– Да

.

Ты не потерял его?

– Нет, Он где-то в чемодане

.

Я прекрасно знал, что у нее на уме

.

Море рядом с нами дремало, а корабль отзывался на его вздохи

.

Из машинного отделения доносился приглушенный шум

.

Если честно, то я немного побаивался вводить мать в мир дипломатии, который благодаря этому знаменитому диплому, по ее мнению, однажды распахнет передо мной двери

.

Вот уже несколько лет, как она регулярно, каждый месяц, до блеска начищала наш старинный серебряный сервиз в ожидании дня, когда я буду «принимать»

.

В ту пору я совершенно не был знаком с послами и тем более с их женами

.

Они представлялись мне воплощением такта, обходительности, сдержанности и изысканности

.

В свете пятнадцатилетнего опыта я стал проще смотреть на такие вещи

.

Но в ту пору у меня были несколько экзальтированные представления о миссии дипломата

.

Поэтому я побаивался, как бы мама не помешала исполнению моих обязанностей

.

Боже сохрани, я никогда не высказывал ей своих сомнений, но она научилась читать мои мысли

.

– Не беспокойся, – заверила она меня

.

– Я умею принимать

.

– Послушай, мама, речь не об этом

.

.

.

– Если ты стыдишься своей матери, то так и скажи

.

– Мама, прошу тебя

.

.

.

– Но потребуется много денег

.

Отец Илоны должен дать за ней хорошее приданое

.

Ты не невесть кто

.

Я съезжу к нему

.

Мы все обсудим

.

Я знаю, ты любишь Илону, но не надо терять голову

.

Я скажу ему: «Вот что у нас есть, вот что мы даем

.

А вы что дадите?» Я зажал руками уши

.

Я улыбался, но слезы катились по моим щекам

.

– Ну хорошо, мама, хорошо

.

Пусть будет так

.

Пусть

.

Я сделаю, как ты хочешь

.

Я стану посланником

.

Великим поэтом

.

Гинемером

.

Только дай мне время

.

И следи за своим здоровьем

.

Регулярно обращайся к врачу

.

– Я старая кляча

.

Если уж до сих пор дожила, то и еще протяну

.

– Я договорился, чтобы тебе присылали инсулин через Швейцарию

.

Самого лучшего каче ства

.

Одна девушка, что плывет с нами, обещала позаботиться об этом

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Мэри Бойд обещала мне и, хотя с тех пор я никогда больше ее не видел, в течение многих лет и еще год после войны инсулин продолжал приходить из Швейцарии в отель-пансион «Мермон»

.

Мне не удалось разыскать Мэри Бойд, чтобы поблагодарить ее

.

Надеюсь, она прочтет эти строки

.

Я вытер лицо и глубоко вздохнул

.

На палубе было пусто

.

Появились летающие рыбы – предвестницы рассвета

.

И вдруг в тишине мне явственно и отчетливо послышалось:

– Торопись

.

Торопись

.

Я постоял немного на палубе, стараясь успокоиться и увидеть противника

.

Но он не пока зывался

.

Сжав кулаки, я ощутил в них пустоту, а над моей головой все, что бесконечно, непре ходяще, недостижимо, опоясывало арену нашей жизни миллиардами улыбок, безучастных к нашим вечным сражениям

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXVIII Вскоре по прибытии в Англию я получил первые ее письма

.

Они тайно переправлялись в Швейцарию, откуда мне регулярно пересылала их подруга моей матери

.

Ни одно из них не было датировано

.

Вплоть до моего возвращения в Ниццу спустя три с половиной года, вплоть до моего возвращения домой, эти письма без даты, без времени, повсюду верно следовали за мной

.

Целых три с половиной года меня поддерживали более сильный дух и воля, и через пуповину моей крови передавалось мужество более закаленного сердца, чем мое собственное

.

В этих письмах было что-то вроде лирического крещендо – похоже, матери хотелось верить, что я уже совершаю чудеса, демонстрируя непобедимость человеческого духа, что я искуснее жонглера Растелли, великолепнее теннисиста Тилдена и доблестнее Гинемера

.

На самом же деле мои подвиги еще не материализовались, но я старательно поддерживал себя в форме

.

Ежедневно по полчаса занимался физкультурой, полчаса – бегом и четверть часа – гантеля ми

.

Я по-прежнему жонглировал шестью мячами, не теряя надежды дойти до семи

.

Кроме того, продолжал работу над своим романом «Европейское воспитание» и четыре рассказа, которые я думал в него включить, уже были написаны

.

Я свято верил, что в литературе, как и в жизни, можно изменить мир по собственному желанию, вернув его к истинному на значению, представляющему собой хорошо продуманное и первоклассно созданное творение

.

Я верил в красоту и, стало быть, в справедливость

.

Талант моей матери пробудил во мне желание подарить ей чудо искусства и жизни, о котором она столько мечтала, в который так страстно верила и ради которого трудилась

.

Мне не верилось, что ей может быть отказано в справедливом исполнении этой мечты, поскольку казалось, что жизнь не может быть лишена артистизма до такой степени

.

Наивность, фантазия и вера в чудо, заставлявшие ее видеть в ребенке, затерявшемся в захолустье Восточной Польши, будущего великого французского пи сателя и посланника Франции, продолжали жить во мне со всей убедительностью красивых, вдохновенно прочитанных сказок

.

Я продолжал воспринимать жизнь как литературный жанр

.

В своих письмах мать описывала мои подвиги, о которых я, признаться, читал не без удовольствия

.

«Мой прославленный и любимый сын, – писала она

.

– Мы с восхищением и гордостью читаем в газетах о твоих героических подвигах

.

В небе Кельна, Времена, Гамбурга твои расправленные крылья вселяют, ужас в сердца врагов»

.

Хорошо ее зная, я прекрасно понимал, что она хотела сказать

.

Для нее всякий раз, когда самолет Королевских ВВС бомбил цель, я был на его борту

.

В каждой бомбе ей слышался мой голос

.

Одновременно я присутствовал на всех фронтах, заставляя содрогаться противника

.

Я был сразу и истре бителем, и бомбардировщиком, и всякий раз, когда английская авиация сбивала немецкий самолет, она, само собой, приписывала эту победу мне

.

Эхо моих подвигов прокатилось по рядам рынка Буффа

.

В конце концов, она меня знала

.

Она хорошо помнила, что именно я выиграл чемпионат по пинг-понгу в Ницце в 1932-м

.

«Мой горячо любимый сын, вся Ницца гордится тобой

.

Я побывала в лицее у твоих преподавателей и рассказала им о тебе

.

Лондонское радио сообщает нам о лавине огня, которую ты низвергаешь на Германию, и они правы, что не упоминают твоего имени

.

Это могло бы навлечь на меня неприятности»

.

Старой женщине из отеля-пансиона «Мер мон» слышалось мое имя в каждом сообщении с фронта, в каждом яростном крике Гитлера

.

Сидя в маленькой комнатушке, она слушала Би-би-си, которое сообщало ей только обо мне, – я явственно вижу ее счастливую улыбку

.

Это ничуть не удивляло ее

.

Как раз этого она и ждала от меня

.

Она всегда это знала

.

Всегда это говорила

.

Она всегда знала, кто я такой

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Так оно и было бы, если бы не одна загвоздка: за все это время мне так и не удалось скрестить шпагу с врагом

.

С первыми же полетами в Африке я ясно понял невозможность выполнить свое обещание, и небо над моей головой казалось мне теннисным кортом Им ператорского парка, где юный обезумевший клоун под хохот веселящейся публики забавно выплясывал джигу, пытаясь поймать ускользающие мячи

.

В Кано, в Нигерии, наш самолет, попав в песчаную бурю, зацепился за дерево и рухнул, уйдя на метр в землю

.

Мы, слегка обалдевшие, выбрались из него невредимыми, к величай шему негодованию начальства Королевских ВВС, так как летный инвентарь в то время был на счету и дорог, куда дороже, чем жизнь незадачливых французов

.

На следующий день, оказавшись на борту другого самолета, с другим пилотом, я снова упал, когда на взлете наш «Бленхейм» перевернулся и загорелся, однако мы выбрались из него, лишь слегка опаленные

.

Теперь многим экипажам не хватало самолетов

.

Томясь в Майдагури от полного безделья, оживляемого только продолжительными скачками верхом по пустынным дебрям, я вызвался и получил разрешение сопровождать самолеты на крупной воздушной трассе Золотой Берег – Нигерия – Чад – Судан – Египет

.

Самолеты в довольно потрепанном виде прибывали в Такоради, где их ремонтировали, и потом через всю Африку направлялись на фронт в Ливию

.

Мне удалось сопроводить один-единственный самолет, и снова мой «Бленхейм» не долетел до Каира

.

Он разбился в джунглях на севере Лагоса

.

Я находился на борту в качестве пас сажира, осваивавшего маршрут

.

Пилот-новозеландец и штурман разбились

.

Я не получил ни единой царапины, но мне пришлось туго

.

Нет ничего ужаснее зрелища изуродованных лиц погибших, облепленных роем мух, которые внезапно настигают вас в джунглях

.

К тому же люди начинают казаться великанами, когда вам голыми руками приходится рыть им последнее пристанище

.

Быстрота, с которой мухи способны скапливаться, отсвечивая на солнце всеми цветами голубого и зеленого, перемешанного с кровью, просто пугающа

.

Через несколько минут от их жужжания у меня стали сдавать нервы

.

Когда разыскивавшие нас самолеты начали кружить надо мной, я стал размахивать руками, пытаясь отогнать их, путая их шум с насекомыми, норовившими сесть мне на лоб и губы

.

Я видел мать

.

Со свесившейся набок головой, с полузакрытыми глазами

.

Она прижимала руку к сердцу

.

Такой я запомнил ее много лет назад, во время ее первой инсулиновой комы

.

Лицо ее было серым

.

Ей надо было сделать колоссальное усилие, но у нее не было сил, чтобы спасти всех сыновей мира

.

Она смогла спасти только своего

.

– Мама, – произнес я, подняв глаза к небу

.

– Мама

.

Она смотрела на меня

.

– Ты обещал быть осторожным, – сказала она

.

– Не я вел самолет

.

Тем не менее я почувствовал прилив сил

.

Среди бортовых запасов провизии у нас был пакет зеленых африканских апельсинов

.

Я сходил за ними в кабину

.

До сих пор помню, как, стоя у разбившегося самолета, я жонглировал пятью апельсинами, несмотря на слезы, порой застилавшие мне глаза

.

Всякий раз, когда паника сжимала мне горло, я хватал апельсины и принимался жонглировать

.

Дело не только в том, что я пытался взять себя в руки

.

Это был своего рода вызов

.

Все, что я мог сделать, стараясь заявить о своем достоинстве, о превосходстве человека над обстоятельствами

.

Так я провел тридцать восемь часов

.

Без сознания, иссохшего от жажды, меня нашли в кабине с закрытой крышей, в адской жаре, но на мне не было ни единой мухи

.

Так было все время, пока я был в Африке

.

Всякий раз, когда я взмывал ввысь, небо с треском отшвыривало меня, и в шуме моего падения мне слышались раскаты глупого, издева тельского смеха

.

Я падал с поразительной регулярностью: сидя около своей перевернувшейся Ромен Гари Обещание на рассвете колымаги и нащупывая в кармане очередное письмо, в котором мать доверительно писала мне о моих подвигах, я, повесивши нос, вздыхал, после чего поднимался и начинал все сначала

.

За пять лет войны, половину из которых я провел в эскадрилье, с перерывами на госпи таль, я совершил не более пяти боевых вылетов, о которых вспоминаю сейчас со смутной надеждой, что все-таки был хорошим сыном

.

Месяцы протекали буднично, в рутинных вы летах и совместных перевозках и вовсе не походили на будущую приукрашенную легенду

.

Вместе с другими товарищами меня направили в Банги, в Центральную Африку, для обес печения воздушной защиты территории, которой угрожали разве что комары

.

Вскоре наше отчаяние дошло до того, что мы забросали гипсовыми бомбами дворец губернатора, скромно надеясь таким образом дать понять властям о своем нетерпении

.

Нас даже не наказали

.

Тогда мы попытались сделаться неугодными, организовав на улицах городка демонстрацию чер ных граждан, которые несли плакаты: «Жители Банги требуют: “Летчиков на фронт!”» Наше нервное напряжение находило выход в воздушных играх, нередко кончавшихся трагически

.

Высший пилотаж на борту изношенных самолетов и безудержное стремление к опасности стоили жизни многим из нас

.

В Бельгийском Конго, идя на бреющем полете, наш самолет врезался в стадо слонов, убив одним ударом и слона, и пилота

.

Едва выбравшись из-под обломков самолета, я попал в руки лесничего, который сильно отделал меня посохом, воз мущенно приговаривая: «Нельзя так обращаться с жизнью»

.

Его слова навсегда врезались в мою память

.

Я получил пятнадцать суток строгого ареста, которые провел, копаясь в садике бунгало, трава в котором на следующее утро вновь вырастала быстрее, чем щетина на моих щеках, после чего снова вернулся в Банги и томился там до тех пор, пока Астье де Виллатт не помог мне перевестись в эскадрилью, действовавшую на абиссинском фронте

.

Итак, считаю своим долгом прямо сказать: я ничего не сделал

.

Ничего, особенно если го ворить о надеждах и вере ждавшей меня пожилой женщины

.

Я отбивался

.

Но по-настоящему не бился

.

Некоторые события той поры совершенно выпали из моей памяти

.

Мой товарищ Перрье, которому я всегда безгранично доверял, как-то после войны рассказывал мне, что, вернувшись однажды ночью в бунгало, в котором мы жили вместе с ним в Фор-Лами, он нашел меня под москитной сеткой с приставленным к виску револьвером и едва успел подбежать ко мне, чтобы отвести выстрел

.

Кажется, я объяснил ему свой порыв отчаянием, которое испытывал, бросив во Франции без средств к существованию больную и старую мать только ради того, чтобы гнить в этой африканской дыре вдали от фронта

.

Я не помню этого позорного случая

.

Это вовсе на меня не похоже, так как в минуты отчаяния, столь же неистового, как и мимолетного, я обращаю его вовне, а не на себя самого и, признаться, далек от того, чтобы, как Ван Гог, отрезать себе ухо

.

В такие минуты я скорее подумаю о чужих ушах

.

Должен также добавить, что несколько месяцев, вплоть до сентября 1941-го, я помню довольно смутно по причине отвратительного брюшного тифа, которым я в то время болел – дело дошло до соборования – и который стер многое из моей памяти, заставив врачей утверждать, что даже если я выживу, то останусь ненормальным

.

Когда я прибыл в эскадрилью в Судан, война с Эфиопией уже заканчивалась

.

Вылетая с аэродрома Гордонс-Три в Хартуме, мы уже не встречали итальянских истребителей, и редкие кольца дыма от зенитных орудий, которые можно было заметить на горизонте, напоминали последние вздохи побежденного врага

.

Возвращаясь на закате, мы отправлялись вместе в ночные кабаре, куда англичане «интернировали» две труппы венгерских танцовщиц, застряв ших в Египте в момент вступления их страны в войну против союзников, а на рассвете снова вылетали, тщетно пытаясь обнаружить противника

.

Я ничего не мог поделать

.

Нетрудно се бе представить, с каким чувством стыда и недовольства собой я читал письма от матери, в Ромен Гари Обещание на рассвете которых она восторгалась мной и верила в меня

.

Вместо того чтобы восходить на высоты, ко торые она мне прочила, я был обречен проводить время в компании несчастных девушек, чьи прекрасные лица на моих глазах осунулись под безжалостным майским суданским солнцем

.

Меня преследовало чувство полной беспомощности, и я изо всех сил старался доказать себе, что во мне еще остались мужские качества

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXIX Мой маразм усугубился болезненной сосредоточенностью на недолговечном счастье, ко торое я незадолго до этого потерял

.

Если до сих пор я не говорил об этом, то только из-за недостатка таланта

.

Всякий раз, когда я собираюсь с силами и беру свой блокнот, слабость моего голоса и скудость моих способностей кажутся мне оскорбительными для всего того, что я хочу сказать, для всего того, что я люблю

.

Быть может, когда-нибудь найдется большой писатель, которого вдохновит история моей жизни, и тогда я не напрасно пишу эти строки

.

В Банги я жил в маленьком, затерявшемся среди банановых деревьев бунгало, у подножия холма, на вершине которого каждую ночь, как на насесте, восседала луна, похожая на све тящуюся сову

.

Вечерами я сидел на террасе клуба, выходившей на реку, и, глядя на другой берег, на Конго, слушал одну и ту же пластинку:

«Remember our forgotten men»

.

Однажды я увидел ее: она шла по улице с обнаженной грудью, неся на голове корзину с фруктами

.

Прекрасное женское тело во всей прелести его трогательной юности, обаяние жизни, на дежды, улыбки, и к тому же такая походка, что все ваши заботы как ветром сдувает

.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.