WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Обе женщины, которых я так любил, бросили меня ради пятидесятилетних мужчин

.

Да каких там пятидесятилетних! Одному из них было ровно шестьдесят

.

– Не может быть! – с явным удовольствием воскликнул он

.

– Расскажите-ка мне

.

Давайте садитесь

.

Надо разделаться с этим проклятым ужином

.

Чем быстрее его не станет, тем лучше

.

Я набросился на икру

.

Одним глотком проглотил гусиную печенку и цыпленка

.

Когда я ем, то уж ем

.

Я не деликатничаю и не хожу вокруг да около

.

Сев за стол, я ем за двоих!

Вообще-то я ценю цыпленка только с лисичками и эстрагоном

.

Но все же он был съедобен

.

Я рассказал ему, как два юных и прекрасных создания с тоненькими руками и незабываемыми глазами бросили меня, последовав за зрелыми седовласыми мужами, один из которых был довольно известным писателем

.

– Конечно, женщины предпочитают зрелых мужчин, – объяснил мне хозяин

.

– Им внушает уверенность союз с опытным мужчиной, хорошо знающим жизнь, которому несвойственна некоторая

.

.

.

м-м!

.

.

.

неуравновешенность молодости

.

Я поспешно кивнул, перейдя к пирожкам

.

Хозяин налил мне еще немного шампанского

.

– Вам, молодой человек, надо набраться терпения, – дружелюбно сказал он мне

.

– Когда нибудь вы тоже возмужаете и у вас наконец тоже появится что предложить женщинам – то, чего они больше всего ищут: авторитет, мудрость, спокойствие и надежную руку

.

В общем, зрелость

.

Тогда вы научитесь любить их и будете любимы

.

Я подлил себе шампанского

.

Чего теперь было стесняться? Все было съедено

.

Я поднялся

.

Он взял с полки одну из своих книг и подписал мне ее

.

Потом положил мне руку на плечо

.

– Не отчаивайтесь, друг мой! – сказал он

.

– Двадцать лет – тяжелый возраст

.

Но надо пережить „ этот момент, он длится недолго

.

Когда одна из ваших подружек бросает вас ради зрелого мужчины, то воспринимайте это как обещание будущего

.

Когда-нибудь и вы станете зрелым человеком

.

«Пошел ты!» – мысленно произнес я, теряя терпение

.

Теперь-то я разделяю его взгляды

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Мэтр проводил меня до двери

.

Мы долго жали друг другу руки, глядя друг другу в глаза

.

Превосходный сюжет на соискание Римской премии: Мудрость и Опыт, протягивающие руку Юности и Иллюзиям

.

Я унес книгу под мышкой, но мне не надо было ее читать

.

Я уже догадывался, о чем она

.

Мне хотелось смеяться, свистеть и болтать с прохожими

.

Шампанское и мои двадцать лет окрылили меня

.

Мир принадлежал мне

.

Я мчался по Парижу, освещенному фонарями и звез дами

.

Выпустив руль и хлопая в ладоши, я свистел и посылал воздушные поцелуи женщинам за рулем

.

Я поехал на красный свет и остановился от возмущенного свистка полицейского

.

– В чем дело? – заорал он

.

– Ни в чем, – смеясь, ответил я

.

– Жизнь прекрасна!

– Ладно, поезжайте! – бросил он, не устояв перед этим паролем, прозвучавшем на чистом французском

.

Я был молод, моложе, чем я думал

.

Однако моя наивность была стара и искушенна

.

Она и вправду вечная: я встречаю ее в каждом новом поколении, начиная от «крыс» Сен-Жермен де-Пре 1947 года до поколения калифорнийских «битников», которых я иногда навещаю, с удовольствием узнавая в чужих лицах гримасы своих двадцати лет

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXVI Тогда же я встретил очаровательную шведку, о каких мечтают во всех странах с тех пор, как мир подарил людям Швецию

.

Она была весела, красива, умна, и главное, главное, у нее был восхитительный голос – я всегда был очень чувствителен к голосам

.

У меня нет слуха, и с музыкой у меня сложилось печальное и уже привычное недоразумение

.

Но я на редкость восприимчив к женским голосам

.

Абсолютно не понимаю, чем это вызвано

.

Возможно, это какая-то специфика моих ушей, неправильно расположенный нерв: я даже обратился как-то к специалисту, чтобы обследовать свою евстахиеву трубу, но он ничего не нашел

.

Короче, у Бригитты был голос, у меня – уши, и мы были созданы друг для друга

.

Слушая ее голос, я был счастлив

.

Несмотря на бывалый и опытный вид, который я старался придать себе, я наивно полагал, что ничто не угрожает нашему счастливому союзу

.

Мы являли собой такую счастливую пару, что наши соседи по общежитию, студенты всех цветов и широт, улыба лись, встречая нас утром на лестнице

.

Впрочем, вскоре я заметил, что Бригитта сделалась мечтательной

.

Она частенько ходила проведать одну пожилую даму-шведку, жившую в отеле «Гранд Ом», на площади Пантеона, и засиживалась там допоздна, нередко до часу или двух ночи

.

Бригитта возвращалась очень усталая и, грустно вздохнув, трепала меня по щеке

.

Странное подозрение шевельнулось во мне: я почувствовал, что от меня что-то скрывают

.

При моей редкой проницательности довольно было пустяка, чтобы вызвать во мне подозрения;

итак, я подумал, уж не заболела ли старая шведка, не угасает ли она тихо в своем гостиничном номере

.

А может быть, она – мать моей подружки и приехала в Париж лечиться у крупных французских специалистов? У Бригитты очень чуткая душа, она обожает меня и скрывает свое горе, щадя мою артистическую душу и не желая расстраивать мои творческие планы

.

Однажды, около часа ночи, представив себе, как моя бедная Бригитта плачет у изголовья умирающей, я не выдержал и бросился к отелю «Гранд Ом»

.

Шел дождь

.

Входная дверь была заперта

.

Я спрятался под портиком юридического факультета и стал с тревогой смотреть на фасад отеля

.

Вдруг в окне пятого этажа вспыхнул свет, и на балконе появилась Бригитта с растрепанными волосами

.

Она была в мужском халате и на минуту замерла, подставив лицо под дождь

.

Я несколько удивился

.

Я не понимал, что она там делает в мужском халате и с растрепанными волосами

.

Быть может, она попала под ливень и муж шведки одолжил ей свой халат, пока не высохнут ее вещи

.

Вдруг на балкон вышел молодой человек в пижаме и, подойдя к ней, облокотился о бортик

.

На этот раз я всерьез удивился

.

Я не знал, что у дамы шведки есть сын

.

И тут – земля разверзлась у меня под ногами, здание юрфака обрушилось мне на голову, сердце заполыхало адским огнем гнева и отвращения – молодой человек в пижаме обнял Бригитту за талию, и моя последняя надежда – быть может, она просто зашла к соседу, чтобы заправить чернилами ручку, – пропала окончательно

.

Мерзавец притянул к себе Бригитту и поцеловал ее в губы

.

После чего он потащил ее внутрь, и свет погас, но не до конца: этому злодею хотелось вдобавок видеть, что он делает

.

Испустив страшный вопль, я бросился к дверям отеля, чтобы помешать преступлению

.

Мне предстояло вскарабкаться на пятый этаж, но я рассчитывал поспеть вовремя, если только этот негодяй не законченный скот и знаком с правилами хорошего тона

.

Поскольку дверь была заперта, то мне пришлось стучать, звонить, кричать и метаться, теряя тем самым драгоценное время, тогда как мой соперник наверху не испытывал подобных трудностей

.

В довершение, будучи в безумии, я Ромен Гари Обещание на рассвете неверно определил окно, и когда консьерж наконец открыл мне и я орлом взмыл вверх по этажам, то ошибся дверью, и когда она распахнулась, я влетел и сразу бросился душить низенького молодого человека, который до того испугался, что ему чуть не сделалось плохо в моих объятиях

.

Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять, что он вовсе не из тех молодых людей, которые принимают у себя женщин, а полная их противоположность

.

Он скосил на меня умоляющие глаза, но я ничем не мог ему помочь, я очень торопился

.

Я вновь очутился на темной лестнице, теряя драгоценные секунды в поисках выключателя

.

Теперь уж я опоздал

.

Моему убийце не надо было взбираться на пятый этаж, выламывать дверь, он был у цели и в этот момент, наверное, уже потирал руки

.

Внезапно силы оставили меня, и я впал в уныние

.

Опустившись на лестницу, я отер со лба пот и капли дождя

.

Послышались нерешительные шаги, и грациозный эфеб, усевшись рядом со мной, взял меня за руку

.

У меня даже не было сил, чтобы высвободить свою руку

.

Он стал меня утешать: насколько я помню, он всегда предлагал мне свою дружбу

.

Он похлопывал меня по руке и уверял, что мужчина вроде меня без труда найдет достойную родственную душу

.

Я с интересом смотрел на него и думал: э, нет, тут ничего не поделаешь

.

Женщины – страшные шлюхи, но их никем не заменить

.

У них монополия

.

Безграничная жалость к самому себе охватила меня

.

Мало того, что мне нанесли самое жестокое оскорбление, – в довершение во всем мире не нашлось никого, кроме педераста, чтобы утешить и взять меня за руку

.

Я мрачно посмотрел на него и, покинув отель «Гранд Ом», вернулся домой

.

Я лег в постель, решив завтра же записаться в Иностранный легион

.

Бригитта вернулась около двух часов ночи;

к тому времени я уже начал волноваться:

вдруг с ней что-нибудь случилось? Она робко поскреблась в дверь, и я громко и ясно, одним словом сказал ей, что о ней думаю

.

Целых полчаса, стоя под закрытой дверью, она пыталась меня разжалобить

.

Потом долго ничего не было слышно

.

Испугавшись мысли, что она может вернуться в отель «Гранд Ом», я вскочил с кровати и открыл ей

.

Я с чувством отхлестал ее по щекам – с чувством для себя, я хочу сказать, мне всегда было очень трудно поднять руку на женщину

.

Наверное, мне не хватает мужественности

.

После чего я задал ей вопрос, который до сих пор, в свете двадцатипятилетнего опыта, считаю самым идиотским за всю свою карьеру чемпиона:

– Зачем ты это сделала?

Ответ Бригитты был блистателен, я бы сказал, даже трогателен

.

Он действительно от ражает мою незаурядность

.

Она подняла на меня свои голубые заплаканные глаза и, тряся светлыми кудрями, с искренностью и патетикой в голосе сказала:

– Он так на тебя похож!

До сих пор не могу от этого опомниться

.

Я еще не умер, мы живем вместе, я всегда у нее под рукой, так нет же, ей надо было каждый вечер, под дождем, за километр ходить к кому-то только потому, что он на меня похож

.

Это и есть так называемый магнетизм, другого объяснения я не нахожу

.

Мне стало значительно легче

.

И даже пришлось сделать над собой усилие, чтобы казаться скромным и не выпячивать грудь

.

Пусть говорят что угодно, но я все же произвожу на женщин сильное впечатление

.

С тех пор я много размышлял над ответом Бригитты, и жалкие выводы, к которым я пришел, все же значительно облегчили мои отношения с женщинами – и с похожими на меня мужчинами

.

С тех пор я никогда больше не бывал обманут женщинами – то есть я хочу сказать, что я уже никогда больше не ждал их под дождем

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXVII В том году я должен был закончить юридический, и, главное, подходило к концу мое обу чение в Школе высшей военной подготовки, занятия в которой проводились дважды в неделю в местечке Ля-Ваш-Нуар, в Мон-Руже

.

Один из моих рассказов был переведен и опубликован в Америке, и я получил баснословную сумму – сто пятьдесят долларов, – которая позволила мне ненадолго съездить в Швецию, в погоне за Бригиттой, которую я нашел уже замужем

.

Я попробовал договориться с ее мужем, но этот тип был неумолим

.

В конце концов, чувствуя, что я становлюсь обузой, Бригитта отправила меня к своей матери на маленький остров, расположенный на самом севере Стокгольмского архипелага, ландшафт которого напоминал шведские легенды, и, пока я бродил там под соснами, неверная упивалась греховной любовью со своим мужем

.

Чтобы успокоить меня, мать Бригитты ежедневно по часу заставляла меня принимать ледяные ванны в Балтийском море и неумолимо ждала на берегу с часами в руке, в то время как все мои органы цепенели от холода, душа мало-помалу оставляла меня, и я коченел, стоя в воде, угрюмый и несчастный

.

Как-то раз, растянувшись на скале в надежде, что солнце растопит наконец мою кровь в жилах, я увидел, как самолет со свастикой пересек небо

.

Это была моя первая встреча с врагом

.

Я не очень-то обращал внимание на события, происходящие в Европе

.

Вовсе не потому, что был занят исключительно собой, а наверное, потому, что был воспитан и окружен женской любовью и не способен испытывать постоянную ненависть – мне не хватало главного, чтобы понять Гитлера

.

К тому же Франция никак не реагировала на его истерические угрозы, и это ничуть не волновало меня, а казалось свидетельством невозмутимой и уверенной в себе си лы

.

Я верил во французскую армию и в ее доблестных военачальников

.

Еще задолго до того, как Генштаб воздвиг укрепления на нашей границе, мать окружила меня «линией Мажино», состоящей из спокойной уверенности и романтических представлений, которые не могли поко лебать никакие сомнения и тревоги

.

Так, например, уже будучи в лицее, в Ницце, я впервые узнал о поражении, которое нам нанесли немцы в 1870 году: мать предпочла не говорить мне об этом

.

Добавлю, что даже в самые безумные минуты своей жизни мне трудно было дойти до той степени глупости, чтобы спокойно принять войну и примириться с ее возможностью

.

Когда надо, я могу стать дураком, но при этом я не дохожу до тех блистательных вершин, глядя с которых бойня может показаться приемлемым выходом

.

Я всегда рассматривал смерть как горестный феномен, и навязывать ее кому-то противоречит моей природе: я должен себя насиловать

.

Конечно, мне приходилось убивать людей, подчиняясь единодушному убеждению и священному моменту, но всегда неохотно, без истинного вдохновения

.

Ни одна идея не кажется мне до конца справедливой, ни к одной не лежит моя душа

.

Когда нужно убивать себе подобных, я недостаточно поэт

.

Я не умею приправлять это соусом, не могу запеть гимн священной ненависти и убиваю без прикрас, глупо, так как другого выхода нет

.

Тому виной и мой эгоцентризм

.

Он настолько силен, что я немедленно узнаю себя во всех страждущих и у меня начинают ныть их раны

.

Это касается не только людей, но распростра няется и на животных и даже на растения

.

Неимоверное число людей может присутствовать на корриде и не дрогнув глядеть на раненого и окровавленного быка, но только не я

.

Я – тот самый бык

.

Мне всегда немного больно, когда рубят деревья, охотятся на лося, зайца или слона

.

И, напротив, я остаюсь совершенно безразличным при мысли, что режут цыпленка

.

Мне трудно вообразить себя цыпленком

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Накануне мюнхенского соглашения много говорили о войне, и в письмах моей матери, доходивших в мою сентиментальную ссылку, уже чувствовались ее тревожные отголоски

.

В одном из таких писем, написанном энергичным почерком и крупными буквами с наклоном вправо, которые, казалось, вот-вот бросятся на врага, она просто заявляла, что «Франция победит, потому что это Франция», и я до сих пор считаю, что никто более верно не предсказал наше поражение в 1940-м и лучше не сформулировал нашу неподготовленность

.

Я всегда старался понять, откуда и как возникла эта любовь старой русской дамы к моей стране

.

Мне так никогда и не удалось найти этому достойное объяснение

.

Конечно, моя мать находилась под воздействием идей, ценностей и буржуазных взглядов, которые господствовали до 1900 года, когда Франция представлялась «идеалом»

.

Быть может, причина крылась в каком-то эмоциональном шоке, полученном в молодости во время двух ее путешествий в Париж, и я, всю жизнь испытывавший большую симпатию к Швеции, не удивляюсь этому

.

Я всегда был склонен искать за великими лозунгами некий интимный порыв и в бурных симфониях различать нежный и едва уловимый голос флейты

.

И наконец, остается самое простое и правдоподобное объяснение – моя мать любила Францию без всякого повода, как всегда бывает, когда действительно любишь

.

Во всяком случае, можете себе представить, что в такой психологической обстановке значили нашивки младшего лейтенанта ВВС, которым вскоре предстояло украсить мои рукава

.

Я активно взялся за дело

.

Хотя я с большим трудом получил звание лиценциата права, в Школу высшей военной подготовки я был зачислен четвертым от всего Парижского округа

.

Патриотизм моей матери, подогреваемый моими предстоящими успехами на военном по прище, принял в то время неожиданный оборот

.

В самом деле, именно к этому времени относится план моего несостоявшегося покушения на Гитлера

.

Газеты умолчали об этом

.

Я не спас Францию и весь мир и тем самым упустил случай, который, вероятно, уже никогда больше не представится

.

Это произошло в 1938 году, сразу же после моего возвращения из Швеции

.

Утратив всякую надежду вернуть то, что по праву принадлежит мне, разочарованный и полный отвращения к мужу Бригитты, напрочь лишенному обходительности, сраженный тем, что мне предпочли другого после всего того, что обещала мне моя мать, и решив никогда больше, никогда ничего не делать ради женщины, я вернулся в Ниццу, чтобы зализать раны и провести дома оставшиеся недели до зачисления в ВВС

.

Я взял на вокзале такси и, как только оно свернуло с бульвара Гамбетты на улицу Данте, еще издали увидел мать, стоявшую в садике перед отелем и, как всегда, нежно и иронично улыбавшуюся мне

.

Однако мама встретила меня очень странно

.

Конечно, я ожидал счастливых слез, нескон чаемых объятий и одновременно взволнованного и радостного сопения, но никак не этих рыданий, отчаянных взглядов, напоминавших прощание, – с минуту она, вздрагивая, плакала в моих объятиях, изредка отстраняясь от меня, чтобы лучше видеть мое лицо, потом в исступ лении снова бросалась ко мне

.

Меня охватило беспокойство, я с тревогой спросил, как она себя чувствует, – не волнуйся, все хорошо, дела тоже идут хорошо, да, все хорошо, – после чего – новый приступ слез и сдерживаемых рыданий

.

Наконец она успокоилась и, схватив меня за руку, с таинственным видом потащила в пустой ресторан;

мы уселись в уголке за нашим столиком, и там она поведала мне о своем плане относительно меня

.

Все очень просто:

я должен ехать в Берлин, чтобы убить Гитлера и тем самым спасти Францию, а заодно и весь мир

.

Она все предусмотрела, включая и мое спасение, так как, если предположить, что меня арестуют – хотя она прекрасно знает, что я способен убить Гитлера, не давшись им в Ромен Гари Обещание на рассвете руки, – но даже если предположить, что меня арестуют, то совершенно очевидно, что великие державы – Франция, Англия и Америка – предъявят ультиматум, требуя моего освобождения

.

Признаться, я с минуту колебался

.

Я сражался на многих фронтах, переменил с десяток разных и нередко малоприятных профессий и выкладывался до конца как на бумаге, так и в жизни

.

Идея немедленно ехать в Берлин, разумеется в третьем классе, чтобы убить Гитлера, в самый разгар лета, с сопутствующими этому нервозностью, усталостью и приготовлениями абсолютно не улыбалась мне

.

Мне хотелось побыть немножко на берегу Средиземного моря – я всегда тяжело переносил разлуку с ним

.

Я предпочел бы перенести убийство фюрера на начало октября

.

Я без энтузиазма представил себе бессонную ночь в жестком, битком на битом вагоне, не говоря уже о томительных часах, которые придется, позевывая, провести на улицах Берлина, дожидаясь, когда Гитлер соблаговолит появиться

.

Короче, я не проявил энтузиазма

.

Но, однако, и речи быть не могло, чтобы уклониться

.

Итак, я взялся за приго товления

.

Я неплохо стрелял из пистолета, и, несмотря на отсутствие практики в последнее время, подготовка, полученная в школе лейтенанта Свердловского, еще позволяла мне бли стать в тирах во время ярмарок

.

Я спустился в подвал, взял свой пистолет, хранившийся в фамильном кофре, и отправился за билетом

.

Мне стало несколько легче, когда я из газет узнал, что Гитлер отдыхает в Берхтесгадене, так как в разгар июльской жары я предпочитал скорее дышать горным воздухом Баварских Альп, чем городским

.

Я также привел в порядок свои рукописи: несмотря на оптимизм своей матери, я вовсе не был уверен, что выйду из этого живым;

написал несколько писем, смазал свой парабеллум и одолжил у друга, который был поплотнее меня, куртку, чтобы незаметно спрятать под ней оружие

.

Мое крайнее раздра жение и дурное расположение духа усиливались еще и тем, что лето выдалось удивительно теплое, и после стольких месяцев разлуки Средиземное море еще никогда не казалось мне столь привлекательным, а пляж «Гранд Блё», как нарочно, был полон знакомых шведок с передовыми идеями

.

Все это время мать ни на шаг не отходила от меня

.

Ее взгляд, полный гордости и восхищения, сопровождал меня повсюду

.

Купив билет на поезд, я был приятно удивлен, что немецкие железные дороги в связи с летними каникулами делают скидку на тридцать процентов

.

За двое суток до отъезда я предусмотрительно сократил свой суточный рацион соленых огурцов, чтобы избежать расстройства желудка, которое могло бы быть невер но истолковано моей матерью

.

И наконец, накануне великого дня я пошел в последний раз искупаться в «Гранд Блё» и с волнением смотрел на свою последнюю шведку

.

Вернувшись с пляжа, я нашел свою великую драматическую актрису в салоне, в бессилии сидящей в кресле

.

Как только она увидела меня, ее губы скорчились в детскую гримасу, она заломила руки, и, прежде чем я успел сделать какой-либо жест, она была уже на коленях, рыдая в три ручья:

– Умоляю тебя, не делай этого! Откажись от своего героического плана! Сделай это ради своей старой матери – они не имеют права требовать этого от единственного сына! Я столько боролась, чтобы вырастить тебя, сделать из тебя человека, а теперь

.

.

.

О Боже мой!

Она стояла с огромными от страха глазами, со взволнованным лицом, прижав руки к груди

.

Я не удивился

.

У меня давно уже выработался иммунитет

.

Я хорошо ее знал и глубоко понимал

.

Я взял ее за руку

.

– Но за билет уже уплачено, – сказал я

.

Отчаянная решимость смахнула с ее лица последние следы страха

.

– Они возместят мне его! – провозгласила она, схватив свою трость

.

Я нисколько в этом не сомневался

.

Итак, я не убил Гитлера

.

Как видите, довольно было пустяка

.

.

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXVIII Теперь оставалось всего несколько недель до присвоения мне звания младшего лейтенанта, и нетрудно себе представить, с каким нетерпением мы оба ждали моего призыва на военную службу

.

Мы торопились: ее диабет обострялся, и, несмотря на всевозможные диеты, рекомен дованные медиками, количество сахара в крови порой доходило до опасных пределов

.

С ней снова случилась инсулиновая кома, прямо посреди рынка Буффа, и она пришла в сознание на овощном прилавке господина Панталеони только благодаря той находчивости, с которой он быстро плеснул ей в рот сладкой воды

.

Мой бег против часовой стрелки стал принимать от чаянный характер, и это отразилось на моем творчестве

.

Мечтая ударить в некий волшебный гонг так, чтобы мир замер от восхищения с раскрытым ртом, я напрягал свой голос свыше сво их возможностей;

метя в великие, я неумолимо скатывался к напыщенности;

став на цыпочки, чтобы продемонстрировать всему миру свой рост, я только выставлял свою претенциозность;

решив стать гением, только заявлял о своей бездарности

.

Трудно не фальшивить, когда вам приставили нож к горлу

.

Когда во время войны, считая меня убитым, Роже Мартена дю Гара спросили, что он думает по поводу одной моей рукописи, то он справедливо назвал меня «взбе сившимся ягненком»

.

Мама, вероятно, догадывалась о мучительном характере моей борьбы и делала все возможное, чтобы помочь мне

.

Пока я оттачивал свои фразы, она сражалась с персоналом, агентами, гидами, терпела капризы клиентов;

пока я подстегивал свое вдох новение, пытаясь произвести на свет какой-нибудь сюжет, ошеломляющий по своей глубине и оригинальности, она ревниво следила, чтобы ничто не мешало моим творческим порывам

.

Печатая эти строки, я не испытываю стыда, угрызений совести и отвращения к самому себе:

я лишь преклонялся перед ее мечтой, которая была для нее единственным смыслом жизни и борьбы

.

Ей хотелось стать великой актрисой, и я делал все, что мог

.

Стремясь успокоить ее и доказать ей свою одаренность, а может быть, желая главным образом успокоить самого себя и тем самым отделаться от охватывавшей меня паники, я иногда спускался на кухню, попадая как раз вовремя, чтобы пресечь назревавшую жестокую сцену с шеф-поваром, и пря мо там зачитывал ей только что написанный отрывок, который, как мне казалось, особенно удался

.

Ее гнев тотчас же утихал, и, повелительным жестом призвав шеф-повара к тишине и вниманию, она с удовольствием слушала меня

.

На ее ягодицах не осталось живого места от уколов

.

Дважды в день мать присаживалась в уголочке, положив ногу на ногу, с сигаретой во рту, хватала шприц с инсулином и всаживала иглу себе в тело, одновременно отдавая приказания обслуге

.

Со свойственной ей энергией она продолжала следить за ходом дела, не приемля ни малейшего промедления в сервисе

.

Она старательно учила английский, чтобы лучше разбираться в желаниях, прихотях и капризах клиентов с той стороны Ла-Манша

.

Усилия, которые ей приходилось делать, чтобы казаться любезной, улыбчивой и сговорчивой туристам всех цветов кожи, наперекор ее открытой и импульсивной натуре еще больше обостряли ее нервозность

.

В день она выкуривала три пачки «Голуаз»

.

Правда, она никогда не докуривала сигарету до конца, тушила ее, едва начав, и тут же зажигала другую

.

Вырезав из журнала фото военного парада, она показывала его клиентам и особенно клиенткам, заставляя их восторгаться красотой военной формы, которую через несколько месяцев надену и я

.

С большим трудом согласилась она на мою помощь в ресторане в качестве официанта, разносящего по утрам завтраки по номерам, как это было раньше: она считала, что такая деятельность несовместима со статусом офицера

.

Часто она Ромен Гари Обещание на рассвете сама хватала чемодан клиента, стараясь оттолкнуть меня, когда я хотел помочь ей

.

Между тем, судя по появившемуся у нее теперь счастливому виду и гордой, победоносной улыбке, с которой она часто смотрела на меня, было ясно, что она вот-вот достигнет своей цели и что самым лучшим днем в ее жизни будет тот, когда я вернусь в отель-пансион «Мермон» в своей чудесной форме

.

Меня направили в Салон-де-Прованс 4 ноября 1938 года

.

Я сел в поезд для новобранцев, который провожала группа родителей и друзей

.

Но только моя мать вооружилась трехцветным флагом, каковым беспрестанно размахивала и кричала: «Да здравствует Франция», вызывая враждебные и насмешливые взгляды

.

Вновь сформированный «класс» блистал отсутствием эн тузиазма и глубоким убеждением, которое впоследствии в полной мере подтвердили события 1940 года, что его вынуждают вести «дурацкую игру»

.

Помню, как один рекрут, рассерженный патриотическими выступлениями моей матери, столь противоречившими лучшим антимили таристским традициям того времени, проворчал:

– Сразу видно, что она не француженка

.

Так как я и сам уже порядком устал и начал раздражаться от крайностей пожилой дамы с трехцветным флагом, то был счастлив воспользоваться его замечанием как предлогом, чтобы немного утешиться, нанеся своему визави очень красивый удар головой в нос

.

Вскоре свалка стала всеобщей, возгласы «фашист», «предатель», «долой армию» раздавались отовсюду;

поезд тем временем тронулся, флаг отчаянно зареял на перроне, и я едва успел высунуться из двери и помахать ей рукой, после чего решительно погрузился в ниспосланную провидением свалку, которая спасла меня от сцены прощания

.

Молодых людей уже со званием, прошедших курс высшей военной подготовки, обычно направляли в Летную школу Авора

.

Меня же около шести недель продержали в Салон-де Провансе

.

На все мои вопросы офицеры и унтеры только пожимали плечами: относительно меня у них не было инструкций

.

Я писал прошение за прошением во все инстанции, каждое из которых начиналось так: «Имею честь нижайше просить вас

.

.

.

», как меня научили

.

Ника кого ответа

.

В конце концов один очень честный человек, лейтенант Барбье, заинтересовался моим случаем и приложил свое заявление к моим

.

Меня направили в Аворскую школу, куда я прибыл с опозданием на месяц слушать курс, рассчитанный в общей сложности на три с половиной месяца

.

Я не впал в отчаяние из-за опоздания, рассчитывая нагнать

.

Наконец-то я попал куда хотел

.

Я взялся за учебу с таким ожесточением, которого сам от себя не ожидал, и, за исключением некоторых трудностей в теории навигации, я легко догнал своих товарищей и особенно отличился в так называемых авиационных спецработах, а также в командовании с земли, неожиданно обнаружив в своем голосе и жестах властный характер своей матери

.

Я был счастлив

.

Мне нравились самолеты, особенно самолеты того времени, которые зависе ли от человека, нуждались в нем и еще не были такими безликими, как сейчас, когда уже чувствуется, что беспилотный самолет – просто вопрос времени

.

Мне нравились долгие ча сы, что мы проводили на летном поле в своих кожаных комбинезонах, в которые так трудно было влезть, – скользя по аворской грязи, обтянутые кожей, в летных шлемах, в перчатках, с очками на лбу, мы карабкались в кабины славных «Потезов-25» с норовом першеронов и приятным запахом масла, который я ностальгически вспоминаю до сих пор

.

Представьте се бе курсанта, по пояс свесившегося из открытой кабины аэроплана, летающего со скоростью сто двадцать километров в час, или пилота биплана «Лео-20», стоящего на носу и вручную управляющего самолетом, длинные черные крылья которого сотрясают воздух с грацией со старившейся божьей коровки, – и вы поймете, что за год до появления «Мессершмиттов-110» диплом летчика-наблюдателя в действительности готовил нас к войне 1914 года, результат чего всем известен

.

Ромен Гари Обещание на рассвете За подобными развлечениями время пролетело незаметно, и наш гарнизон дожил нако нец до вдвойне торжественного дня, когда нам должны были объявить наше назначение и выпускные звания

.

Военный портной уже обошел все казармы, и наша униформа была готова

.

Мать, чтобы покрыть мои расходы на экипировку, выслала мне пятьсот франков, занятые у господина Панталеони с рынка Буффа

.

Серьезную проблему доставила мне фуражка

.

Ее можно было заказать двух видов: с коротким козырьком или с длинным

.

Я никак не мог выбрать

.

В длинном козырьке было больше шика, что очень ценилось, но короткий козырек шел мне больше

.

Однако я кончил тем, что выбрал длинный

.

Кроме того, ценой великих усилий я отрастил себе небольшие усики, которые были в большой моде у авиаторов;

золотые крылья на груди завершали картину – в конце концов на рынке можно было встретить кого-нибудь и получше, я ничего не говорю, но я был собой очень доволен

.

День накануне выпуска гарнизона прошел в атмосфере радостного предвкушения

.

Назва ния частей, в которые можно было распределиться, выписывались на черной доске – Париж, Марракеш, Мекнес, Мезон-Бланш, Бискра

.

.

.

В соответствии с выпускным званием каждый мог сделать свой выбор

.

Отличники, как правило, выбирали Марокко

.

Я горячо надеялся по лучить назначение на Юг и таким образом иметь возможность как можно чаще наведываться в Ниццу, чтобы покрасоваться на Английской набережной и на рынке Буффа, ведя мать под руку

.

Воздушная база Фаянс как нельзя лучше отвечала моим планам, и, по мере того как курсанты поднимались, высказывая свои пожелания, я с тревогой ждал, когда это название появится на доске

.

У меня были все основания рассчитывать на получение приличного чина, и я доверчиво следил за называемыми капитаном фамилиями

.

Десять фамилий, пятьдесят, семьдесят пять

.

.

.

Определенно Фаянс рисковала ускользнуть от меня

.

Всего нас было двести девяносто человек

.

Фаянс досталась восьмидесятому

.

Я ждал

.

Сто двадцать фамилий, сто пятьдесят, две сти

.

.

.

По-прежнему ничего

.

Серые, промозглые военные базы Севера приближались ко мне с быстротой молнии

.

Это было не так уж весело, но в конце концов я не обязан признаваться матери, какое звание получил

.

Двести пятьдесят, двести шестьдесят фамилий

.

.

.

Внезапно я похолодел от страшного предчувствия

.

До сих пор ощущаю у виска каплю холодного пота

.

.

.

Нет, это не воспомина ние: только что, двадцать лет спустя, я смахнул ее рукой

.

Надо полагать, что это рефлекс Павлова

.

Даже сейчас я не могу вспоминать о той страшной минуте без того, чтобы капля холодного пота не выступила у меня на виске

.

Из почти что трехсот курсантов-наблюдателей я был единственным, кто не получил звания офицера

.

Мне не дали даже сержанта, даже старшего капрала: вопреки всем правилам устава меня произвели в капралы

.

Остаток вечера я провел как в тумане

.

Стоя у выхода в окружении подавленных и мол чавших товарищей, я из последних сил старался держаться на ногах, силясь сохранить чело веческое достоинство и не потерять сознания

.

Кажется, я даже улыбался

.

Обычно такому взысканию командования подвергались курсанты, получившие свидетель ство о прохождении высшей военной подготовки и прошедшие стажировку исключительно из дисциплинарных соображений

.

Двух курсантов «застопорили» по этой причине

.

Но в моем случае этого быть не могло: я ни разу не получил ни малейшего замечания

.

Я прибыл на стажировку с опозданием, но не по своей воле;

к тому же мой бригадир, лейтенант Жаккар, Ромен Гари Обещание на рассвете бывший курсант Сен-Сирского военного училища, человек честный и хладнокровный, сказал мне, а позже подтвердил это и письменно, что мои оценки (несмотря на опоздание, с которым я прибыл в Авор по вине военных властей) целиком и полностью позволяли присвоить мне звание офицера

.

Что же произошло? В чем дело? Почему меня вопреки всем правилам целых шесть недель продержали в Салон-де-Провансе?

С комком в горле, совершенно потерянный, я продолжал стоять перед Сфинксом – лицо которого на этот раз было вполне человеческим, – стараясь понять происшедшее, в то время как возмущенные товарищи молча подходили ко мне и пожимали руку

.

Я улыбался, я до конца сыграл свою роль

.

Но мне казалось, что я умер

.

Мне вспомнилось лицо моей матери, когда она стояла на перроне в Ницце, гордо размахивая трехцветным флагом

.

В три часа пополудни, когда я лежал на матрасе, уставившись в потолок, ко мне явился старший капрал Пьяй – Пьяи? Пай? Мы с ним не были знакомы

.

До этого я его ни разу не встречал

.

Он не относился к летному составу и занимался перепиской бумаг в канцелярии

.

Он наклонился ко мне, держа руки в карманах кожаной куртки

.

«Он не имеет на это права, – строго подумал я, – кожаные куртки предусмотрены только для летного состава»

.

– Знаешь, за что тебя провалили?

Я посмотрел на него

.

– Потому что ты был натурализован всего три года назад

.

По идее, надо быть сыном француза или получить натурализацию лет десять назад, чтобы служить в национальной авиации

.

Но эти правила никогда не соблюдались

.

Не помню, что я ему на это сказал

.

Наверное, что «я – француз» или что-то в этом роде, так как он с горечью заметил:

– А ты еще и дурак

.

Но он не уходил

.

Он явно злился и негодовал

.

Видимо, как и я, он не терпел любую несправедливость

.

– Спасибо, – поблагодарил его я

.

– Тебя продержали целый месяц в Салоне, поскольку изучали твое дело

.

Потом они спори ли, давать ли тебе учиться на пилота или засунуть тебя в пехоту

.

В конце концов министерство ВВС решило в твою пользу, но здесь высказались против

.

Это «балл симпатий» сделал тебе подарочек

.

«Балл симпатий» был решающей оценкой, которую помимо экзаменов и безотносительно к ним ставили в Школе «по-свойски» и которую нельзя было опротестовать

.

– Их не в чем упрекнуть: все честно

.

Я продолжал лежать не шелохнувшись

.

Он все еще стоял рядом

.

Этот парень не умел проявлять свою симпатию

.

– Не обижайся, – сказал он мне

.

И, уходя, добавил: – Мы им покажем!

Тогда я впервые услышал, как французский солдат употребил это выражение в адрес французской армии;

до сих пор я полагал, что оно применимо только к немцам

.

Сам я не чувствовал ни злобы, ни ненависти, меня только слегка мутило, и, чтобы побороть тошноту, я старался думать о Средиземном море и красивых девушках на берегу

.

Я закрывал глаза и утопал в их объятиях (в которых мне ничто не грозило и ни в чем не отказывалось)

.

В казарме было пусто, и все же у меня была компания

.

Боги-мартышки моего детства, из чьих лап мать с таким трудом вырвала меня, думая, что оставила их далеко позади, где-то в Польше или России, внезапно обступили меня на французской земле, и теперь их глупый смех все громче раздавался в стране торжествующего разума

.

По жестокости удара я без труда узнал руку Тотоша – бога глупости, которому вскоре предстояло сделать Гитлера властели ном Европы и наводнить страну немецкими бронетранспортерами, предварительно убедив наш Ромен Гари Обещание на рассвете Генштаб, что военные идеи полковника де Голля – просто детский лепет

.

Но главное, я узнал Фи-ложь, мелкобуржуазную богиню посредственности, чванства и предрассудков, которая, ради случая представиться мне, нацепила форму и фуражку, украшенную кантом ВВС, раз рывая тем самым мое сердце

.

Но в людях мне, как всегда, не удавалось видеть своих врагов

.

Каким-то странным и необъяснимым образом я чувствовал себя союзником и защитником даже тех, кто нанес мне удар в спину

.

Я прекрасно понимал, что причиной моего унижения явились социальные, политические и исторические условия, против которых я решил бороться и победить во что бы то ни стало

.

Не знаю, быть может, во мне дремлет какое-то примитив ное языческое начало, но при малейшей провокации я тут же, сжав кулаки, оборачиваюсь к врагам всего человечества;

я делаю все возможное, чтобы принять достойное участие в нашем извечном бунте против обстоятельств, я смотрю на жизнь, как на грандиозную эстафету, в которой каждый из нас, прежде чем упасть, должен передать дальше свой вызов – вызов уде лу человека;

я не согласен, что существует потолок наших биологических, интеллектуальных и физических возможностей

.

Моя вера в это практически безгранична;

я верю в счастливый исход человеческой борьбы, эта вера порой вскипает в моей крови, и мне начинает казаться, что в ней слышится гул моего брата Океана

.

Вероятно, это происходит от какой-то глупости и наивности – элементарной, примитивной, но непреодолимой, которую я унаследовал от матери и которая хоть и выводит меня из себя, но не дает отчаиваться

.

Бороться с этим я бессилен

.

Иными словами, мне не удается впасть в отчаяние и приходится притворяться

.

Искра веры и атавистического оптимизма всегда теплится в моем сердце и вспыхивает, когда вокруг меня плотно сгущается мрак

.

Пусть люди выглядят до слез глупыми, пусть форма французского офицера порой служит прибежищем для ничтожных дураков, пусть руки французов, немцев, русских, американцев вдруг окажутся грязными – все равно я верю, что несправедливость приходит извне и что люди скорее являются ее жертвами, чем орудиями

.

В жесточайшей политической и военной схватке я не перестаю видеть некий общий фронт с общим против ником

.

Из-за своего эгоцентризма я абсолютно непригоден к братоубийственным войнам

.

И кроме того, я не смог бы стать хищным политиком, так как постоянно узнаю себя во всех своих врагах

.

Это просто хронический недуг

.

Я продолжал лежать и напряженно улыбаться, пока настоятельная физическая потребность не заставила меня подняться и более часа подавлять в себе дикий и элементарный зов крови

.

А что до красавцев капитанов, всадивших мне нож в спину, то через пять лет, когда я с ними встретился, они так и остались капитанами, хотя и несколько потускневшими

.

Ни один новый бант не украшал их грудь, и они с нескрываемым любопытством рассматривали капитана, принимавшего их в своем кабинете

.

В то время я был участником движения Осво бождения, кавалером ордена Почетного легиона, обладателем боевого креста – и не скрывал этого;

скорее я покраснею от гнева, чем от скромности

.

Мы немного поговорили, вспомнили Авор – безобидные воспоминания

.

Я не питал к ним никакой злобы

.

Они давно уже умерли для меня

.

Другим довольно неожиданным следствием моего провала было то, что с этой минуты я действительно почувствовал себя французом, как будто вследствие удара некой волшебной палочки по голове я по-настоящему ассимилировался

.

Наконец-то я понял, что французы – не исключительная раса, что они не лучше меня, что и они могут быть глупыми и смешными – короче, что мы, несомненно, братья

.

Я наконец-то понял, что Франция – многолика, что у нее может быть прекрасное, бла городное и безобразное лицо и что мне придется выбрать для себя наиболее подходящее

.

Хоть и не очень успешно, я заставлял себя приобщаться к политике

.

Сделал выбор, приобрел убеждения, старался быть им верным, уже не пьянел от одного вида знамени, но старался Ромен Гари Обещание на рассвете распознать лицо того, кто его нес

.

Оставалась моя мать

.

Я никак не мог решиться объявить ей о своем провале

.

Напрасно я повторял себе, что она привыкла получать оплеухи, – я все пытался найти для этого более деликатный способ

.

Перед явкой в предписанный гарнизон нам полагался восьмидневный отпуск, и я сел в поезд, так и не приняв решения

.

Когда поезд подошел к Марселю, мне вдруг захотелось сойти с него, дезертировать, наняться в Легион, на грузовое судно, навсегда исчезнуть

.

Мысль увидеть ее усталое и постаревшее лицо, растерянный и непонимающий взгляд ее огромных зеленых глаз была мне невыносима

.

Меня стало мутить, и я едва успел добежать до туалета

.

Весь пролет от Марселя до Канн меня, как собаку, тошнило

.

И лишь за десять минут до подхода к вокзалу в Ницце меня поистине осенило

.

Надо было любой ценой уберечь образ Франции, «родины всех справедливостей и красот» в представлении моей матери

.

И я поклялся себе сделать это

.

Франция не должна была пострадать – моя мать не пережила бы такого удара

.

Хорошо ее зная, я решил просто и убедительно солгать, тем самым не только утешив ее, но и утвердив в ней веру в мое высокое предназначение

.

Выехав на улицу Данте, я заметил трехцветный флаг, развевавшийся над свежевыкрашен ным фасадом отеля-пансиона «Мермон»

.

Однако это не был день национального праздника, в чем я убедился, взглянув на фасады соседних домов

.

Я остановил такси, но не успел расплатиться, как мне опять стало плохо

.

Оставшийся путь я проделал пешком;

ноги у меня подкашивались, я тяжело дышал

.

Мать ждала меня в вестибюле отеля за низенькой стойкой

.

Окинув взглядом мою простую солдатскую форму со свежей красной нашивкой капрала на рукаве, она раскрыла рот и устремила на меня тот самый звериный взгляд немого непони мания, который я не могу выносить ни в человеке, ни в ребенке, ни в животном

.

.

.

Надвинув на глаза фуражку и приняв суровый вид, я таинственно улыбнулся и, быстро поцеловав ее, сказал:

– Идем

.

Со мной вышла смешная история

.

Но нас никто не должен слышать

.

И потащил ее в ресторан, в наш уголок

.

– Я – единственный из трехсот, кому не присвоили звание младшего лейтенанта

.

Это временное дисциплинарное взыскание

.

.

.

Ее несчастный, доверчивый взгляд ждал, готовый поверить, согласиться

.

.

.

– Дисциплинарная мера

.

Придется полгода подождать

.

Видишь ли

.

.

.

Я быстро обернулся, чтобы посмотреть, не подслушивают ли нас

.

– Я обольстил жену коменданта школы

.

Ничего не мог с собой поделать

.

Денщик на нас донес

.

Муж потребовал санкций

.

.

.

С минуту она колебалась, но вновь проснувшийся романтизм и воспоминание об Анне Карениной затмили собой все

.

По ее губам скользнула улыбка, глаза загорелись от любопыт ства

.

– Она красивая?

– Да, ты даже не можешь себе представить, – просто сказал я

.

– Я знал, чем рискую, но ни минуты не колебался

.

– У тебя есть ее фотокарточка?

Нет, у меня не было

.

– Она мне пришлет

.

Мать смотрела на меня с нескрываемой гордостью

.

– Дон Жуан! – воскликнула она

.

– Казанова! Я всегда это говорила!

Я скромно улыбнулся

.

Ромен Гари Обещание на рассвете – Муж мог тебя убить!

Я пожал плечами

.

– Она действительно любит тебя?

– Любит

.

– А ты?

– Ты знаешь

.

.

.

– жеманно ответил я

.

– Так нельзя, – неуверенно сказала мать

.

– Обещай мне, что будешь ей писать

.

– Хорошо, я буду писать

.

Мать с минуту раздумывала

.

Новая мысль пронеслась у нее в голове

.

– Единственный из трехсот, не получивший звания младшего лейтенанта! – с восхищением и безграничной гордостью произнесла она

.

Мама побежала за чаем, вареньем, сандвичами, пирогами и фруктами

.

Вернувшись, она уселась за стол и громко шмыгнула носом в знак глубочайшего удовлетворения

.

– Расскажи мне все с самого начала, – приказала она

.

Моя мать любила красивые истории

.

Как много я их ей рассказал!

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXIX Итак, наспех ловко приукрасив действительность – иными словами, избавив Францию от страшного падения в глазах своей матери и объяснив последней свою неудачу с тактом светского человека, я столкнулся со следующим испытанием, которое уже не застало меня врасплох

.

Четыре месяца назад, в день призыва, я был зачислен в Салон-де-Провансе курсантом, что обеспечивало мне привилегированное положение: унтер-офицеры не имели надо мной власти, и солдаты смотрели на меня с уважением

.

Теперь же я возвращался к ним простым капралом

.

Нетрудно представить себе судьбу, которая ожидала меня, и какие насмешки, придирки и наряды вне очереди мне пришлось проглотить

.

Унтер-офицеры из моей роты называли меня не иначе как «лейтенант-мудила» или более мягко – «лейтенантом отхожих мест»

.

Это был период медленного развала армии, поддавшейся гибельному соблазну разложения, которое еще тогда просочилось в души некоторых будущих пораженцев

.

Долгие недели после моего возвращения в Салон моей главной обязанностью являлся постоянный надзор за отхожими местами, но признаюсь, вид отхожих мест был мне более приятен, чем лица окружавших меня унтер-офицеров и сержантов

.

По сравнению с тем, что я испытал, когда ехал к матери без нашивки младшего лейтенанта, придирки и оскорбления в мой адрес были ничто и ско рее веселили меня

.

Стоило только выйти из лагеря, как я погружался в сумрачную красоту Прованса, где белевшие среди кипарисов камни напоминали таинственные руины

.

Я не был несчастлив

.

У меня завязались знакомства с местными жителями

.

В Бо, взобравшись на огромный утес, я часами созерцал море оливковых деревьев

.

Я упражнялся в стрельбе из пистолета и, благодаря помощи сержанта Криста и сержанта Блеза, с которыми дружил, налетал пятьдесят часов над Альпами

.

В конце концов кто-то где-то вспомнил, что у меня есть свидетельство о прохождении летной подготовки, и меня назначили инструктором по стрельбе

.

Война застала меня у зениток, нацеленных в небо

.

Мысль, что Франция может проиграть войну, никогда не приходила мне в голову

.

Жизнь моей матери не могла закончиться таким поражением

.

Этот логический довод вселял в меня большую веру в победу французской армии, чем «линия Мажино» и все пламенные обращения наших командиров, вместе взятые

.

Мой любимый командир не мог проиграть войну, и я был уверен, что после стольких лет борьбы, самопожертвования, героизма судьба уготовила ей победу как нечто само собой разумеющееся

.

Как я уже говорил, мама приехала попрощаться со мной в Салон-де-Прованс на старом такси

.

Она привезла с собой невероятное количество ветчины, консервов, варенья, сигарет и всего того, о чем солдату приходится только мечтать

.

Тем не менее оказалось, что пакеты предназначались не мне

.

Лицо моей матери приняло лукавое выражение, когда, протянув мне пакеты, она таинственно сказала:

– Твоим офицерам

.

Оторопев, я тут же представил себе лица капитанов Лонжеваля, Мулинья, Тюрбена при виде капрала, входящего в их кабинет, чтобы от имени своей матери передать им дань в виде колбасно-коньячных и кондитерских изделий, призванную снискать их благосклонность

.

Наверное, она думала, что такого рода бакшиш в ходу во французской армии, как, вероятно, это было распространено в прошлом веке в гарнизонах провинциальной России, но я вовремя Ромен Гари Обещание на рассвете сдержался и не стал возражать

.

Ведь она была способна схватить «подарки» и собственноруч но отнести их упомянутым лицам, к тому же сопроводив это какой-нибудь патриотической тирадой, от которой бы покраснел сам учредитель «Лиги патриотов» Поль Дерулед

.

С большим трудом утихомирив мать и отобрав у нее пакеты, к вящему любопытству солдат, развалившихся в креслах на террасе столовой, я увлек ее в сторону взлетной полосы, за самолеты

.

Она шла по траве, опираясь на свою трость и подвергая серьезному осмотру наш летный инвентарь

.

Через три года мне довелось сопровождать другую знатную даму, делавшую смотр наших экипажей на аэродроме в Кенте

.

Это была королева Англии Елизавета, и должен признать, что ее Величеству было далеко до того хозяйского вида, с которым моя мать проходила мимо наших «Моранов-315» на аэродроме Салона

.

После осмотра летного инвентаря мать почувствовала легкую усталость, и мы уселись на траву у взлетной полосы

.

Она закурила сигарету и задумалась, нахмурив брови

.

Я ждал

.

Она чистосердечно поведала мне о своем беспокойстве:

– Надо немедленно атаковать

.

Должно быть, я слегка удивился, так как она уточнила:

– Надо идти прямо на Берлин

.

Она сказала по-русски Надо идти на Берлин с глубокой убежденностью и вдохновенной уверенностью

.

С тех пор я всегда считал, что, не будь генерала де Голля, командование французской армией следовало бы доверить моей матери

.

Тогда бы, думаю, Генштабу, планировавшему контрнаступление у Седана, было бы к кому обратиться

.

У нее были крайне развиты наступ ленческие чувства и удивительно редкий дар заражать своей энергией и предприимчивостью даже самых невосприимчивых людей

.

Поверьте, моя мать не бездействовала бы, окажись она за линией Мажино со своим совершенно не защищенным левым флангом

.

Я обещал ей быть на высоте

.

Похоже, ее это успокоило, и ее лицо вновь приняло задум чивое выражение, – Кабины ваших самолетов открытые, – заметила она

.

– У тебя всегда было слабое горло

.

Я не удержался и заметил, что, если единственное, чем я рискую на боевой машине, – это схватить ангину, то мне действительно «повезло»

.

Она иронично и покровительственно посмотрела на меня:

– С тобой ничего не случится

.

Ее лицо выражало абсолютную уверенность

.

Как будто она знала, будто она заключила договор с судьбой, и в обмен на ее неудавшуюся жизнь ей дали определенные гарантии, какие то обещания

.

Я и сам в это верил, но поскольку это запретное знание, лишив меня права на риск и возможности геройски гарцевать в пекле опасности, тем самым обезоруживало и саму опасность, то я возмутился:

– Каждый десятый летчик погибнет на этой войне

.

С минуту она непонимающе, с ужасом смотрела на меня, потом ее губы задрожали, и она расплакалась

.

Я взял ее за руку

.

С ней я редко позволял себе этот жест: так я мог обращаться только с женщинами

.

– С тобой ничего не случится, – повторила она уже умоляющим тоном

.

– Со мной ничего не случится, мама

.

Я обещаю тебе

.

С минуту она колебалась, внутренне борясь с собой, и это было заметно по ее лицу

.

Потом пошла на уступку:

– Тебя, может быть, ранят в ногу

.

Поль Дерулед (1S46-1914) – французский писатель, политический деятель, учредитель «Лиги патриотов»

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Она пыталась договориться

.

Однако под этим погребальным небом над кипарисами и бе лыми валунами трудно было не ощутить извечный удел человека, безучастный к его трагедии

.

Слушая эту бедную женщину, пытавшуюся торговаться с богами, глядя на ее взволнованное лицо, мне еще труднее было поверить, что боги могут быть менее жалостливыми, чем шофер Ринальди, менее милостивыми, чем торговцы чесноком и пиццей с анчоусами с рынка Буффа

.

Мне казалось, что они – тоже немного южане

.

Где-то неподалеку от нас честнейшая рука держала весы, и взвешивание должно было происходить честно, так как для богов сердца матерей – не фальшивые игральные кости

.

Вдруг весь Прованс залился голосами кузнечиков, и я убежденно сказал:

– Не волнуйся, мама

.

Конечно же, со мной ничего не случится

.

На мою беду, подходя к такси, мы столкнулись с командиром дивизиона капитаном Му линья

.

Я отдал ему честь, объяснив матери, что он командует моей частью

.

Как же я был неосторожен! Мать молниеносно открыла дверцу, схватила ветчину, две бутылки, салями, и, прежде чем я успел пошевельнуться, она уже догнала его и вручила дань, сопроводив ее соответствующими словами

.

Я думал, что умру от стыда

.

Само собой разумеется, что тогда я очень ошибался, так как если бы можно было умереть от стыда, то человечество уже давно бы прекратило свое существование

.

Капитан с удивлением посмотрел на меня, на что я ему ответил таким красноречивым взглядом, что, как истинный сен-сирский офицер, он больше не колебался

.

Он галантно поблагодарил мою мать, и поскольку она, бросив на меня убий ственный взгляд, направилась к такси, то он помог ей сесть и отдал честь

.

С королевским достоинством кивнув ему, мать торжествующе уселась на сиденье (и я уверен, громко и удо влетворенно шмыгнула носом), в который раз продемонстрировав мне знание правил хорошего тона, которое я, ее сын, нередко подвергал сомнению

.

Такси тронулось, и ее лицо внезапно изменилось;

прильнув к стеклу, она с тоской обернулась ко мне, пытаясь что-то крикнуть, но я не мог разобрать что

.

Наконец, не зная, как поступить, она перекрестила меня

.

Здесь стоит упомянуть об одном важном эпизоде в моей жизни, о котором я думал умол чать, наивно полагая обмануть самого себя

.

Давно уж я стараюсь не вспоминать об этом, потому что мне все еще больно: с тех пор прошло всего двадцать лет

.

За несколько месяцев до войны я влюбился в одну юную венгерку, жившую в отеле-пансионе «Мермон»

.

Мы долж ны были пожениться

.

В общем, у Илоны были черные волосы и огромные серые глаза

.

Она поехала в Будапешт навестить свою семью, нас разлучила война – еще одно поражение, вот и все

.

Я понимаю, что нарушаю правила хорошего тона, не отводя этому эпизоду должного места, но он еще жив в моей памяти, и, чтобы написать даже эти строки, я воспользовался случившимся со мной отитом, из-за которого лежу теперь в постели в отеле в Мехико, ис пытывая страшные боли – к счастью, только физические, которые служат мне анестезией и позволяют прикоснуться к этой ране

.

Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXX Нашу учебную эскадру перевели в Бордо-Мериньяк, и по пять-шесть часов в день я про водил в воздухе в качестве летного инструктора на «Потезах-540»

.

Скоро меня произвели в сержанты

.

Жалованье было приличным, Франция упорно оборонялась, и я разделял общее мнение, что надо пользоваться жизнью и развлекаться, так как война не вечна

.

В городе у меня была комната и три шелковые пижамы, которыми я очень гордился

.

В моих глазах они олицетворяли собой светскую жизнь и вселяли уверенность, что моя светская карьера успешно продвигается;

одна моя сокурсница украла их специально для меня во время пожара в крупном магазине, где работал ее жених

.

Наши отношения с Маргерит были чисто плато ническими, и, следовательно, мораль была строго соблюдена

.

Пижамы слегка обгорели и все время отдавали копченой рыбой, но это уже мелочи

.

Время от времени я дарил себе коробку сигар, которые больше не вызывали приступов тошноты, и это очень радовало, доказывая мою опытность

.

Короче, жизнь стала меняться к лучшему

.

Между тем в ту пору я попал в довольно неприятную авиакатастрофу, которая чуть не стоила мне носа (уж это я вряд ли бы пережил)

.

И случилось это, конечно же, по вине поляков

.

В то время поляки-военные были непопулярны во Франции: их презирали за то, что они проиграли войну

.

После разгрома Польши французы не скрывали, что они думают о них

.

Кроме того, как и во всяком больном организме, начала свирепствовать шпиономания, и стоило польскому солдату закурить сига рету, как его обвиняли в передаче световых сигналов врагу

.

Поскольку я прекрасно говорил по-польски, меня использовали в качестве переводчика во время совместных с польскими летчиками полетов, целью которых было научить поляков управлять нашими самолетами

.

Я переводил советы и команды французского инструктора, стоя между двумя пилотами

.

Резуль тат такого оригинального подхода к полетам не заставил себя долго ждать

.

В момент захода на посадку польский пилот замешкался, и инструктор, забеспокоившись, крикнул мне:

– Скажи этому болвану, что он сейчас врежется в землю

.

Пусть прибавит газа!

Я немедленно перевел

.

Могу с чистой совестью утверждать, что не замешкался ни на секунду, сказав:

– Prosze dodac gazu bo za chwile zawalimy sie w drzewa na koncu lotniska!

Когда я пришел в себя, лицо у меня было в крови, вокруг нас суетились санитары, а поль ский летчик – в плачевном состоянии, но по-прежнему куртуазный – пытался приподняться на локте и принести свои извинения французскому пилоту:

– Za pozni mi pan przytlumaczyl!

– Он говорит

.

.

.

– запинаясь, пролепетал я

.

Старший сержант, тоже в плачевном состоя нии, только успел прошептать:

– Мать твою! – И потерял сознание

.

Я дословно перевел и это, после чего с чувством исполненного долга отдался в руки санитаров

.

Мой нос был полностью расквашен, но в медсанчасти внутренние повреждения сочли несерьезными

.

Здесь они ошиблись

.

Целых четыре года мне пришлось страдать из-за своего носа, скрывая плохое самочувствие и страшные мигрени, постоянно не дававшие мне покоя, и боясь, как бы меня не исключили из летного состава

.

И только в 1944 году мой нос Пожалуйста, прибавьте скорость, потому что через минуту мы свалимся на деревья в конце аэродрома (польск

.

)

.

Поздновато мне пан это перевел (польск

.

)

.

Ромен Гари Обещание на рассвете полностью переделали в госпитале Королевских ВВС

.

Теперь уж он не тот, что прежде, но по-прежнему продолжает служить мне и, надеюсь, прослужит столько, сколько понадобится

.

Кроме часов, которые я проводил в воздухе в качестве штурмана, бомбардира и пулемет чика, у меня набегало около часа пилотирования в день: товарищи нередко передавали мне штурвал

.

К сожалению, эти драгоценные часы нигде официально не фиксировались, даже в моей летной книжке

.

Поэтому я завел себе другую, подпольную, и благодаря любезности начальника канцелярии тщательно проставлял на каждой странице печать дивизиона

.

Я был просто убежден, что после первых же потерь в уставе произойдут послабления и добрая сотня подпольных летных часов позволит мне переквалифицироваться в боевого пилота

.

4 апреля 1940 года, всего за несколько недель до наступления немцев, я мирно курил сигару посреди аэродрома, как вдруг дневальный протянул мне телеграмму: «Мать тяжело больна

.

Немедленно приезжайте»

.

Я продолжал стоять с дурацкой сигарой во рту, в своей кожаной куртке, в фуражке, надви нутой на глаза, с геройским видом, руки в карманах, в то время как вся планета вдруг стала необитаемой

.

До сих пор не забыть того странного ощущения, когда до боли знакомые места – участки, дома – на моих глазах превратились в неведомую планету, где никогда раньше не ступала моя нога

.

Вся моя система мер и весов разом рухнула

.

Напрасно я повторял себе, что красивые любовные истории всегда плохо кончаются, – я и так это знал, но вопреки всему верил, что в моем случае все же восторжествует справедливость

.

То, что мать может умереть раньше, чем я успею броситься на чашу весов, чтобы уравновесить их и тем самым наглядно показать всем извечную респектабельность мира, доказать, что в сути вещей скрыто доб рое намерение, казалось мне попросту отрицанием элементарного человеческого достоинства, равносильным запрету дышать

.

Стоит ли объяснять, что такая убежденность происходила от моей крайней молодости

.

Теперь-то у меня есть жизненный опыт, стало быть, вы меня поняли

.

Мне потребовалось двое суток, чтобы добраться до Ниццы поездом отпускников

.

На строение пассажиров этого серо-голубого поезда было подавленным

.

Всему виной Англия, втянувшая нас в эту войну, надо смотреть правде в глаза

.

Гитлер не так уж плох, как мы о нем думали, и с ним следует вступить в переговоры

.

Но была и приятная новость: открыли новое лекарство, излечивающее гонорею за несколько дней

.

Тем не менее я был далек от отчаяния

.

Я и теперь не научился отчаиваться, а только делаю вид

.

За всю свою жизнь я так и не сумел дойти до последней степени отчаяния

.

Ничего не поделаешь: во мне все время сидит кто-то, кто продолжает улыбаться

.

Рано утром я приехал в Ниццу и помчался в «Мермон»

.

Поднявшись на шестой этаж, я постучал в дверь

.

Моя мать занимала самую маленькую комнату в отеле: хозяйственный подход был у нее в крови

.

Я вошел

.

Малюсенькая уютная треугольная комнатка выглядела нежилой и повергла меня в ужас

.

Я бросился вниз, разбудил консьержа и узнал, что мать перевезли в клинику Сент-Антуан

.

Я прыгнул в такси

.

Санитары после рассказывали мне, что, когда я ворвался, они подумали, что это воору женное нападение

.

.

.

.

Голова мамы утопала в подушке, лицо было осунувшимся, взволнованным и растерян ным

.

Я обнял ее и сел на кровать

.

На мне по-прежнему была кожаная куртка и фуражка, надвинутая на глаза: мне необходим был этот панцирь

.

Во время нашего свидания я, помнит ся, так и просидел с бычком во рту: мне необходимо было на чем-то сосредоточиться

.

На столике у ее изголовья на самом видном месте стояла фиолетовая коробочка с сереб ряной медалью, которую я выиграл в 1932 году на чемпионате по пинг-понгу и на которой было выгравировано мое имя

.

Прошел час, два – мы молчали

.

Потом она попросила меня отдернуть занавески

.

Я отдернул

.

С минуту я колебался, потом поднял глаза к свету, чтобы Ромен Гари Обещание на рассвете ей не пришлось просить меня об этом

.

Так я провел довольно долгое время

.

Это, собственно, все, что я мог для нее сделать

.

Мы молчали – втроем

.

Мне даже не надо было глядеть на нее, я знал, что она плачет

.

И вовсе не был уверен, что из-за меня

.

Потом я сел в кресло у кровати

.

Я провел в нем двое суток

.

И почти все время просидел в фуражке, куртке и с окурком: мне необходим был камуфляж

.

В какой-то момент она спросила, есть ли у меня новости от моей венгерки Илоны

.

Я сказал, что нет

.

– Тебе необходима женщина рядом

.

Я ответил, что это касается всех мужчин

.

– Тебе будет труднее, чем другим, – сказала она

.

Мы немножко поиграли в белот

.

Она по-прежнему много курила, объяснив мне, что теперь врачи не запрещают ей этого

.

Очевидно, теперь уже не стоило церемониться

.

Она курила, внимательно глядя на меня, и я прекрасно видел, что она строит планы

.

Но совершенно не догадывался о том, что она задумала

.

Уверен, что именно тогда у нее впервые блеснула эта мысль

.

По ее хитрому взгляду я прекрасно чувствовал, что у нее появилась какая-то идея, но, даже хорошо зная мать, я не мог себе представить, что она зайдет так далеко

.

Я поговорил с доктором, и он меня успокоил:

«Ваша мать может протянуть еще несколько лет

.

Диабет, сами знаете

.

.

.

» На третий день, вечером, я пошел поужинать в «Массену» и встретил там голландца, который собирался лететь в Южную Африку, «чтобы скрыться от готовящегося немецкого нашествия»

.

Без малейшего повода с моей стороны, вероятно испытывая доверие к моей куртке летчика, он спросил, не могу ли я найти ему женщину

.

Когда я думаю, как много людей обращалось ко мне с такой просьбой, мне становится не по себе

.

Ведь мне всегда казалось, что у меня благопристойный вид

.

Я ответил ему, что я сегодня не в форме

.

Он заявил, что все его состояние уже находится в Южной Африке, и мы пошли отпраздновать это радостное событие в «Ша-Нуар»

.

У минхера была луженая глотка, что же касается меня, то алкоголь всегда вызывал у меня ужас, но я могу перебороть себя

.

Выпив на двоих бутылку виски, мы перешли на коньяк

.

Вскоре по кабачку пополз слух, что я первый ас этой войны, и к нам даже подошли два-три ветерана войны четырнадцатого года, чтобы с честью пожать мне руку

.

Польщенный тем, что меня узнают, я раздавал автографы, жал руки и принимал угощение

.

Минхер представил мне свою «старую знакомую», с которой только что познакомился

.

Я еще раз убедился в престиже, которым пользовалась летная форма в тылу, у трудящегося населения

.

Малышка предложила содержать меня на протяжении всей войны и, если понадобится, переезжать вслед за мной из гарнизона в гарнизон

.

Она уверяла, что в состоянии совершать по двадцать переходов за день

.

Я впал в депрессию и обвинил ее в том, что она хочет сделать это не ради меня, а, собственно, ради всех ВВС

.

Я сказал ей, что она чересчур демонстрирует свой патриотизм и что я хочу, чтобы меня любили ради меня самого, а не из-за моей формы

.

Минхер одним махом отбил горлышко у бутылки шампанского и предложил выпить за наш союз

.

Патрон принес меню для автографа, и я было уже собрался расписаться, как вдруг почувствовал на себе насмешливый взгляд

.

На этом типе не было кожаной куртки, его грудь не украшала орденская розетка, но, несмотря на это, на нем красовался Боевой крест, которым в свое время изредка награждали пехотинцев

.

Я несколько поутих

.

Минхер собрался прокатить на самолете мою суженую, которая заставила меня поклясться, что завтра я буду ждать ее в «Чинтре»

.

Фуражка с золотыми крыльями, кожаная куртка, суровый вид – и ваше будущее обеспечено

.

У меня была страшная мигрень, нос превратился в гирю – я вышел из кабачка и, углубившись в ночь, побрел среди разноцветных лотков цветочного рынка

.

Двое суток, как я позже узнал, благонамеренная малышка, с шести часов вечера до двух часов ночи, сидела в баре «Чинтра», ожидая своего летчика

.

Ромен Гари Обещание на рассвете До сих пор иногда спрашиваю себя: а не прошел ли я, сам того не зная, мимо самой большой любви в своей жизни?

Через несколько дней я прочел фамилию славного минхера в списке жертв авиакатастрофы под Йоханнесбургом, и это еще раз доказывает, что нам никогда не удается надежно поместить свои капиталы

.

Мое увольнение подходило к концу

.

Я провел еще одну ночь в клинике Сент-Антуан, сидя в кресле, и наутро, в последний раз отдернув занавески, подошел к матери попрощаться

.

Не знаю, как описать наше прощание

.

У меня нет слов

.

Но держался я мужественно

.

Я не забыл ее уроков о том, как надо обращаться с женщинами

.

Вот уже двадцать шесть лет, как моя мать жила без мужчины, и, уезжая, возможно навсегда, мне хотелось выглядеть в ее глазах скорее мужчиной, чем сыном

.

– Ну, до свидания

.

Улыбнувшись, я поцеловал ее в щеку

.

Чего мне стоила эта улыбка, могла понять только она, которая, в свою очередь, улыбалась

.

– Вам надо пожениться, как только она вернется, – сказала она

.

– Она как раз то, что тебе нужно

.

И очень красивая

.

Должно быть, она спрашивала себя, что со мной станет, если рядом не будет женщины

.

Она была права: я так и не смог отделаться от чувства обездоленности

.

– У тебя есть ее фотокарточка?

– Вот

.

– Думаешь, у нее богатая семья?

– Я не знаю

.

– Когда она ездила на концерт Бруно Вальтера в Канны, она взяла такси

.

Наверное, ее семья очень богатая

.

– Меня это не интересует, мама

.

Мне все равно

.

– Дипломат должен устраивать приемы

.

Для этого необходима прислуга, туалеты

.

Ее родители должны это понять

.

Я взял ее за руку

.

– Мама, – сказал я

.

– Мама

.

– Можешь не волноваться, я сумею тактично объяснить все это ее родителям

.

– Мама, перестань

.

.

.

– Главное, за меня не беспокойся

.

Я – старая кляча: раз до сих пор протянула, то и еще продержусь

.

Сними фуражку

.

.

.

Я снял

.

Она перекрестила мне лоб и по-русски сказала:

– Благословляю тебя

.

Моя мать была еврейкой

.

Но это не имело значения

.

Главное было понять друг друга

.

А на каком языке мы говорили, было неважно

.

Я направился к двери

.

Мы еще раз улыбнулись друг другу

.

Теперь я чувствовал себя совершенно спокойным

.

Какая-то частичка ее мужества перешла ко мне и навеки во мне осталась

.

Ее мужество и сила воли до сих пор живы во мне и только затрудняют мне жизнь, не давая отчаиваться

.

Бруно Вальтер (1876-1962) – немецкий дирижер, с 1903 по 1939 год – главный дирижер Венской оперы

.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Ромен Гари Обещание на рассвете Глава XXXI Мысль о том, что Франция может проиграть войну, никогда не приходила мне в голову

.

Из истории я знал, что однажды, в 1870-м, мы ее проиграли, но меня тогда еще не было и моей матери – тоже

.

Поэтому то поражение было не в счет

.

13 июня 1940 года, когда мы терпели поражение на всех фронтах, возвращаясь в разгар бомбардировки из сопроводительного полета на «Блохе-210» на аэродром Тура, я был ранен осколком снаряда

.

Ранение было легким, и я оставил осколок в своей ноге, заранее предвку шая, с какой гордостью мать будет его ощупывать при первом же моем увольнении

.

Он и сейчас сидит во мне, несмотря на то что его можно извлечь

.

.

.

Сокрушительное наступление немцев не произвело на меня ни малейшего впечатления

.

Мы уже видели такое в 1914 году

.

Как известно, мы, французы, всегда спохватываемся в последний момент

.

Танки Гудериана, устремившиеся через Седанский прорыв, вызывали у меня ковар ную улыбку

.

Я представлял, как наш Генштаб потирает от удовольствия руки, радуясь, что его гениальный план выполняется пункт за пунктом и немецкие увальни в очередной раз попада ют в ловушку

.

Кровь, доставшуюся мне от моих татарских и еврейских предков, подогревала непобедимая уверенность в будущем «моей» родины

.

Военное начальство Бордо-Мериньяка быстро оценило мои атавистические способности к слепой преданности «нашим» традициям и включило меня в состав одного из трех экипажей, чьей задачей являлось постоянное пат рулирование с воздуха рабочих кварталов Бордо

.

Как нам конфиденциально объяснили, наша задача заключалась в том, чтобы обеспечить безопасность маршала Петена и генерала Вей гана, решивших продолжать борьбу против «пятой колонны» коммунистов, намеревавшейся захватить власть и вступить в переговоры с Гитлером

.

Я – не единственный свидетель и не единственная жертва коварного обмана: бригады курсантов (среди которых был и Кристиан Фуше, ныне посол в Дании) размещались на перекрестках города с целью обеспечения защи ты августейшего старца от капитулянтов и соглашателей

.

Однако я до сих пор убежден, что это надувательство было результатом деятельности низших эшелонов власти и что они совер шили это преступление спонтанно, под влиянием политического и патриотического момента

.

Итак, я осуществлял воздушное патрулирование над Бордо на малой высоте с заряженными пулеметами, готовыми обстрелять любое сосредоточение войск, которое мне прикажут

.

Я бы исполнил это без колебаний, хотя ни минуты не сомневался в том, что «пятая колонна», пла ны которой мы якобы должны были расстроить, уже одержала верх и что она не из тех, кто марширует со знаменами по улицам

.

Она коварно проникла в души, умы и волю французов

.

Я не мог понять, каким образом военачальник, достигший высших чинов старейшей и самой доблестной армии мира, мог вдруг оказаться малодушным капитулянтом и даже интриганом, готовым поступиться интересами нации ради своих политических пристрастий и интересов

.

Дело Дрейфуса в этом смысле ничему меня не научило: во-первых, Эстергази не был истин ным французом – он был натурализован, а во-вторых, там ставилась цель обесчестить еврея (как всем известно, в таких случаях все средства хороши)

.

Короче, я целиком сохранил свою веру и даже сегодня, по-видимому, мало в чем изменился в этом смысле: позор Дьен-Бьен-Фу, мерзости во время войны в Алжире вызывают во мне растерянность и недоумение

.

С каждым новым продвижением врага, при каждом поражении на фронте я хитро улыбался и ждал вне запного контрудара, молниеносной атаки, ироничного и обезоруживающего «Эй, там!» наших стратегов – непревзойденных бретеров

.

Эта атавистическая неспособность отчаиваться, кото рая сидит во мне как порок и против которой я бессилен, в конце концов стала принимать Ромен Гари Обещание на рассвете видимость некой счастливой и врожденной глупости, в чем-то похожей на ту, которая одна жды толкнула рептилии, не имевшие легких, вылезти из родного Океана и принудила их не только дышать, но и стать главной предтечей человечества, кишащего сегодня вокруг

.

Я был дураком и таковым остался

.

Дурак, что убивал;

дурак, что жил;

дурак, что надеялся;

дурак, что побеждал

.

Чем больше ухудшалось положение на фронте, тем более воодушевлялась моя глупость, видевшая в этом наше преимущество, и я ждал, когда гений родины воплотится наконец в лице полководца в соответствии с нашими лучшими традициями

.

Я всегда был склонен принимать на веру красивые истории, придуманные человечеством в минуты вдохно вения, а у французов в этом не было недостатка

.

Ярчайший талант моей матери верить и не терять надежды вдруг проснулся во мне и достиг неожиданных высот

.

Я поочередно верил в наших полководцев, считая каждого из них ниспосланным провидением

.

И когда один за другим они оказывались жалкими марионетками или примирялись с поражением, то я ничуть не отчаивался и не терял веры в наших генералов: я попросту выбирал себе другого генера ла

.

Я до конца продолжал свои поиски, всегда оказывался обманутым и всегда делал ставку на нового героя, и всякий раз, когда великий человек умирал для меня, с удвоенной верой обращался к следующему

.

Так, я поочередно верил генералу Гамелену, генералу Жоржу, гене ралу Вейгану – помню, с каким волнением я читал газету, в которой описывались его рыжие кожаные сапоги и кожаные брюки, когда, став верховным главнокомандующим, он спускался по ступенькам своей резиденции

.

Я верил в генерала Хунтзигера, в генерала Бланшара, в генерала Миттельхаузера, в генерала Ногеса, в адмирала Дарлана и – стоит ли говорить – в маршала Петена

.

Так я, естественно, пришел к генералу де Голлю, держа мизинец на кан те брюк и все время отдавая честь

.

Нетрудно себе представить, каким утешением для моей врожденной глупости и оптимизма был тот навеки незабываемый момент, когда из глубин пропасти (именно так, как я себе это и представлял!) наконец-то появился гениальный вождь, которому эта ситуация была по плечу

.

Судя по его фамилии, он был из наших

.

Всякий раз при виде генерала де Голля я понимаю, что моя мать не обманывала меня и по крайней мере знала, о чем говорила

.

Итак, вместе с тремя товарищами я решил добраться до Англии на борту «Дена-55»

.

Это была новая машина, на которой никто из нас до этого не летал

.

Аэродром Бордо-Мериньяка 15, 16 и 17 июня 1940 года представлял собой самое странное зрелище из всех, которые мне когда-либо приходилось видеть

.

Самолеты, прибывавшие отовсюду, беспрерывно заходили на посадку и загромождали лет ное поле

.

Незнакомые мне по типу и назначению машины высаживали на поле не менее удивительных пассажиров, многие из которых, по-видимому, воспользовались первым подвер нувшимся под руку транспортом

.

Аэродром превратился в своего рода ретроспективу моделей последних двадцати лет: пе ред смертью французская авиация делала смотр своему прошлому

.

Порой экипажи были более странными, чем самолеты

.

Я видел, как пилот военно-морской авиации, чью грудь украшал самый почетный Боевой крест, – вышел из кабины истребителя, держа на руках спящую девочку

.

Еще я видел, как сержант-пилот высадил из своего «Голэнда» пять явных пансио нерок провинциального дома терпимости

.

В «Симуне» я увидел сержанта с седыми волосами и женщину в брюках в сопровождении двух собак, кошки, канарейки, попугая, скатанных ковров и картины Юбера Робера, прислоненной к стенке фюзеляжа

.

Я видел, как добропо рядочное семейство – отец, мать и две юные дочери, нагруженные багажом, договаривались с пилотом о цене полета в Испанию, причем отец семейства был кавалером ордена Почетного Юбер Робер (1733-1806) – французский художник

.

Ромен Гари Обещание на рассвете легиона

.

Но главное, я никогда не забуду лица пилотов, возвращавшихся из последних боев на «Девуатинах-520» и «Моранах-406» с крыльями, изрешеченными пулями, и не забуду, как один из них сорвал с себя Боевой крест и швырнул его на землю

.

Я видел, как тридцать генералов столпились у диспетчерской и ждали, ждали, ждали

.

.

.

Я видел, как юные пилоты самовольно захватывали «Блохи-151» и взлетали без боеприпасов, идя на таран вражеских бомбардировщиков, появление которых то и дело предвещала воздушная тревога

.

И на фоне всей этой невероятной воздушной фауны, чудом избежавшей катастрофы, «Блохи-210» – зна менитые летающие гробы – выглядели вполне прилично

.

Но мне кажется, что с наибольшей теплотой я всегда буду вспоминать наши дорогие «Потезы-25» и старых летчиков, которые, подходя к ним, всегда напевали модную в то время песенку: «Старик, старик, ты забыл свою лошадь»

.

Всех этих сорока-, пятидесятилетних ста риков резервистов, многие из которых были участниками Первой мировой войны, несмотря на гордо носимые ими воинские награды, в течение всей войны продержали на положении «нелет ного состава», назначая поварами, писарями, начальниками канцелярий, несмотря на бесчис ленные и так и не сдержанные обещания использовать их в летной подготовке

.

Теперь судьба вознаградила их

.

Здесь было около двадцати сорокалетних здоровяков, которые, пользуясь всеобщей неразберихой, взяли дело в свои руки

.

Реквизировав все бесхозные «Потезы-25» и не обращая внимания на сгущавшиеся вокруг пораженческие настроения, они начали трени ровочные полеты, набирая летные часы, и выписывали в небе вензеля, напоминая пассажиров потерпевшего кораблекрушение судна, весело ныряющих среди обломков

.

С несгибаемым оп тимизмом они верили, что как раз поспеют к «первым боям», и презрительно относились к событиям, предшествовавшим их вступлению в борьбу

.

Так что в этом своеобразном воздуш ном Дюнкерке, в атмосфере конца света, над головами растерянных генералов, смешавшись с причудливой воздушной фауной, над головами побежденных, отчаявшихся и приспособив шихся, «Потезы-25», ведомые «старыми пнями», продолжали прилежно тарахтеть, садясь и снова взлетая, а бодрые и решительные лица этих первых героев Сопротивления улыбались из кабин, отвечая на наши дружеские приветствия

.

Это и была та самая Франция, страна вин и праведного гнева, которая, что бы ни случилось, пробуждается, крепнет и возрождается с каждым годом

.

Среди них были продавцы, рабочие, мясники и страховые агенты, бродяги, спекулянты и даже один священник

.

Но всех объединяло общее дело

.

В день капитуляции Франции я сидел, прислонясь к ангару и глядя на вращавшиеся про пеллеры «Дена-55», на котором нам предстояло лететь в Англию

.

Я думал о трех шелковых пижамах, брошенных в моей комнатке в Бордо, которые представлялись мне серьезной поте рей, если к этому прибавить еще Францию и мою мать, которую, вероятно, я никогда больше не увижу

.

Трое моих товарищей, тоже сержанты, сидели рядом с суровым видом и с торчав шими из-за пояса заряженными револьверами – мы были очень далеко от линии фронта, но мы были молоды, и наше мужество было уязвлено фактом поражения, поэтому угрожающие револьверы наготове наглядно демонстрировали наши чувства

.

Они хоть как-то помогали нам вписаться в рамки драмы, разыгравшейся вокруг, а также скрыть гнетущее чувство беспо мощности, растерянности и никчемности

.

Никто из нас еще не участвовал в сражениях, и де Гаш со свойственной ему иронией прекрасно объяснил наше жалкое стремление принять позу, скрыть разочарование и тем самым продемонстрировать свою непричастность к поражению:

– Это то же самое, если бы Корнелю и Расину не давали писать, а потом сказали бы, что во Франции нет трагических поэтов

.

Несмотря на все мои усилия сосредоточиться на гибели шелковых пижам, мамино лицо часто возникало передо мной на фоне ясного и безоблачного июньского дня

.

Напрасно я сжимал при этом челюсти, выставлял подбородок вперед и хватался за револьвер – слезы Ромен Гари Обещание на рассвете мгновенно застилали глаза, и я немедленно поднимал их к солнцу, чтобы сбить с толку своих товарищей

.

У моего друга Красавчика тоже была моральная проблема, которой он поделился с нами: в мирное время он был сутенером и его самая любимая женщина осталась в публичном доме в Бордо

.

Ему казалось, что он нечестно поступил, уехав один

.

Я старался ободрить его, объясняя, что преданность родине превыше всего и что я тоже оставил позади все самое дорогое

.

Я даже ставил ему в пример другого нашего товарища, Жан-Пьера, который не задумываясь покинул свою жену и троих детей, чтобы продолжить борьбу

.

На что Красавчик ответил восхитительной фразой, поставившей всех нас на место и навсегда покорившей меня:

– Да, – сказал он, – но вы из другой среды, поэтому у вас нет обязательств

.

Вести самолет должен был де Гаш

.

На его счету было триста летных часов – целое состо яние

.

С усиками, в форме от Ланвена – он был из очень хорошей семьи, в нем чувствовалась порода, – он всем своим видом как бы олицетворял поддержку добропорядочной католической французской буржуазии нашему решению дезертировать, чтобы продолжить борьбу

.

Как видите, кроме нежелания признавать себя побежденными, у нас не было ничего об щего

.

Но в своей непохожести мы черпали какую-то экзальтацию, и то единственное, что нас связывало, еще сильнее укрепляло нашу веру

.

Будь даже среди нас убийца, это лишь подтверждало бы уникальный, исключительный характер нашей миссии и нашего братства

.

Де Гаш поднялся в самолет, чтобы выслушать последние инструкции механика по управ лению «Деном», которого он не знал

.

Нам предстояло сделать пробный круг, чтобы освоиться с приборами, приземлиться, высадить механика и снова взлететь, взяв курс на Англию

.

Де Гаш подал нам знак из самолета, и мы принялись затягивать лямки парашютов

.

Красавчик и Жан-Пьер поднялись первыми, у меня были проблемы с поясом

.

Я было уже занес ногу на трап, как вдруг увидел быстро мчавшегося к нам на велосипеде и жестикулировавшего дежурного

.

Я подождал

.

– Сержант, вас вызывают на командный пункт

.

Срочно к телефону

.

Я был ошеломлен

.

Казалось почти сверхъестественным, что мамин голос смог пробиться ко мне посреди катастрофы, в то время как на дорогах, на телеграфе, на всех линиях царил хаос и полная неразбериха, когда командиры не имели сведений о своих войсках и когда следы какого-либо порядка исчезли под натиском немецких танков и авиации

.

Я ни минуты не сомневался: это звонила моя мать

.

В момент прорыва Седанской обороны и позже – уже первые немецкие мотоциклисты врывались в замки Луары – я благодаря дружбе с сержантом телефонистом с командного пункта пытался передать ей утешительные сведения, напомнить о Жоффре, Петене, Фоте и других священных именах, которые мать так часто повторяла мне в трудные минуты, когда наше финансовое положение вызывало у меня беспокойство или когда с ней случались приступы гипогликемии

.

Тогда на линиях связи еще сохранялась какая-то видимость порядка, но мне так и не удалось до нее дозвониться

.

Я велел де Гашу сделать пробный круг без меня и, вернувшись, забрать меня у ангара, после чего одолжил велосипед у капрала и принялся крутить педали

.

Я был в нескольких метрах от командного пункта, когда «Ден» промчался по взлетной полосе

.

Я спешился и, прежде чем войти, рассеянно посмотрел в сторону самолета

.

«Ден» был уже в двадцати метрах от земли

.

Вдруг он на минуту неподвижно повис в воздухе, как бы колеблясь, потом вошел в кабрирование, накренился на одно крыло, спикировал и, рухнув, взорвался

.

Я замер, глядя на столб черного дыма, который потом мне так часто приходилось видеть над погибшими самолетами

.

Тогда я пережил первый из тех ожогов внезапного и пол ного одиночества, которыми в дальнейшем отметила меня гибель более ста моих товарищей, пожизненно наградив тем потерянным и отсутствующим видом, к которому я, похоже, уже привык

.

За четыре года службы в эскадрилье пустота от их ухода, постепенно расширяясь, Ромен Гари Обещание на рассвете стала для меня самым обитаемым местом, которое я когда-либо знал

.

С новыми друзьями, по явившимися у меня после войны, я только сильнее ощущал отсутствие тех, с кем продолжаю жить бок о бок

.

Порой я забываю их лица, их смех и голоса ускользают от меня, но это только делает их ближе

.

Небо, Океан, пустынный пляж Биг-Сура до самого горизонта: странствуя по свету, я всегда выбираю края, где достанет места на всех, кого уже нет со мной

.

Я все время пытаюсь заполнить эту пустоту зверями, птицами, и всякий раз, когда тюлень, ныряя с высокой скалы, плывет к берегу или кормораны и крачки потихоньку сжимают вокруг меня кольцо, моя душа, жаждущая дружбы и компании, преисполняется смехотворной надеждой, и я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться и не протянуть руку

.

Пробившись сквозь толпу генералов, которые, как стая цапель, толпились у командного пункта, я проник на телефонную станцию

.

В то время телефонные станции Мериньяка и Бордо осуществляли главную связь со стра ной

.

Именно из Бордо передавались обращения Черчилля, призывавшие противостоять пере мирию;

выступления генералов, пытавшихся разобраться в масштабах катастрофы;

сообще ния журналистов и послов со всего мира, принявших сторону пораженческого правительства

.

Кажется, теперь все было кончено и на линии фронта наступило странное затишье

.

А в раз розненных армейских подразделениях, разбросанных по всей территории, которым уже никто не отдавал приказов, принятие решений осуществлялось на уровне роты или взвода

.

Тем не менее последние вспышки агонии проявлялись в безмолвном и трагическом героизме тех немногих, которые сражались по нескольку часов (или минут) в одиночку против ста;

эти бои не отмечались на карте и не попадали в военные сводки

.

Мой друг сержант Дюфур прочно обосновался на станции и уже сутки напролет осу ществлял бесперебойную связь;

с его лица ручьями катился пот

.

У него был упрямый вид, потухший бычок во рту и осунувшееся, заросшее лицо, которое казалось ощетинившимся от ярости (должно быть, с таким же дерзким и насмешливым видом он погиб спустя три года под вражескими пулями в партизанском отряде)

.

Когда десять дней назад я просил соединить меня с матерью, он с циничной гримасой ответил, что «еще не все потеряно и положение не оправдывает столь экстренных мер»

.

Те перь же он послал за мной, и этот факт сам по себе говорил куда больше, чем любые слухи о перемирии

.

Он смотрел на меня, вид у него был растерзанный, штаны расстегнуты

.

Воз мущение, презрение и непокорность исходили от всего его существа вплоть до расстегнутой ширинки;

открытый лоб перерезали три горизонтальные морщины – спустя пятнадцать лет, когда я искал для романа «Корни неба» прообраз своего Мореля, человека, не умевшего от чаиваться, я придал ему эти незабываемые черты

.

Дюфур наблюдал за мной, прижав к уху наушник

.

Казалось, он с наслаждением слушал музыку

.

Я ждал, глядя на него, его глаза под воспаленными от бессонницы веками весело искрились

.

Мне стало любопытно, что за разговор он подслушивает

.

Быть может, главнокомандующего с передовыми частями? Но он быстро разубедил меня:

– Броссар летит сражаться в Англию

.

Я устроил ему прощальный разговор с женой

.

Ты не передумал?

Я покачал головой

.

Он одобрительно кивнул: так я узнал, что сержант Дюфур уже несколь ко часов блокировал все телефонные линии, чтобы дать возможность тем, кто отказался сда ваться и собирался продолжать борьбу, обменяться последними словами нежности и надежды с теми, кого они, вероятно, навсегда покидали

.

Я не держу зла на пораженцев и капитулянтов 1940 года

.

И прекрасно понимаю тех, кто отказался пойти за де Голлем

.

Им было слишком уютно в своих жилищах, стенами которых ограничивалось их представление о человеческом уделе

.

Они усвоили понятие «благоразумие» Ромен Гари Обещание на рассвете и проповедывали его, эту ядовитую ромашку со сладковатым привкусом смирения, самоот речения и соглашательства, которую привычка жить потихоньку засовывает нам в глотку

.

Просвещенные, мыслящие, мечтательные, проницательные, образованные, скептичные, благо родные, хорошо воспитанные, любящие человечество, они подсознательно, в глубине души, понимали, что гуманизм – несбыточное искушение, и потому приняли победу Гитлера как нечто само собой разумеющееся

.

Очевидно, они решили придать естественное политическое и социальное продолжение нашему биологическому и метафизическому рабству

.

Скажу больше, не желая никого обидеть, они были правы, и этого уже достаточно, чтобы остерегаться их

.

Они были правы с точки зрения ловкости, осторожности, отказа от авантюризма, стремления выйти сухими из воды – словом, всего того, что могло бы помешать Христу умереть на кресте, Ван Гогу – рисовать, моему Морелю – защищать слонов, французам – быть расстрелянны ми и что низвергло бы в небытие соборы и музеи, империи и цивилизации, даже не дав им возникнуть

.

Само собой разумеется, им было совершенно чуждо наивное представление, которое моя мать составила себе о Франции

.

Им не надо было оберегать сказку кормилицы в сознании пожилой женщины

.

Я не вправе сердиться на людей, которые, не родившись на просторах русской степи с примесью еврейской, казацкой и татарской крови, воспринимали Францию более сдержанно и осмотрительно

.

Через несколько минут я услышал мамин голос

.

Я не в состоянии передать, что мы друг другу говорили

.

Это был набор криков, слов, всхлипов, которые не поддаются членораздель ному воспроизведению

.

С тех пор мне всегда казалось, что я понимаю зверей

.

Когда в разгар африканской ночи я вслушивался в крики животных, у меня часто сжималось сердце, так как я различал в них боль, ужас, тоску

.

.

.

После того телефонного разговора я всегда узнавал крик самки, потерявшей своего детеныша

.

Она закончила комическими словами, заимствованными из жалкого поэтического словаря

.

Когда в трубке наступило долгое молчание, не нарушаемое никакими помехами, молчание, которое, казалось, охватило всю страну, я вдруг услышал далекий всхлипывающий голос:

– Мы победим!

Этот последний, несуразный крик наивнейшего человеческого мужества вошел в мое серд це и остался в нем навсегда, став моей сутью

.

Я знаю, что он переживет меня и когда-нибудь люди одержат самую большую победу, о какой они даже не мечтали

.

Еще несколько минут я продолжал стоять с трубкой в руке, в кожаной куртке, в фуражке, надвинутой на глаза, такой же одинокий, как миллионы и миллионы людей перед лицом общей человеческой участи

.

Сержант Дюфур смотрел на меня поверх своего бычка с веселой искрой в глазах, которая всегда, когда я замечал ее в глазах людей, казалась мне как бы гарантией выживаемости

.

А потом я отправился на поиски другого экипажа и другого самолета

.

И долго бродил по аэродрому от самолета к самолету, от экипажа к экипажу

.

Выслушав от тех, кого я подстрекал к дезертирству, ряд крайне несдержанных выражений в свой адрес, я вдруг вспомнил о громадном, абсолютно черном четырехмоторном «Фар мане», прибывшем накануне в аэропорт

.

Он показался мне вполне подходящим для перелета в Англию

.

Наверное, это был самый крупный самолет, который я до сих пор видел

.

Монстр выглядел необитаемым

.

Из чистого любопытства я вскарабкался по лесенке и просунул голову внутрь, чтобы посмотреть, как он выглядит

.

За складным столиком с трубкой в зубах сидел генерал с двумя звездами и писал

.

Огром ный револьвер с барабаном лежал на листке бумаги на расстоянии вытянутой руки

.

У гене рала было молодое лицо и седые волосы ежиком;

при моем появлении он с отсутствующим Ромен Гари Обещание на рассвете видом взглянул на меня, потом перевел взгляд на листок бумаги и опять принялся писать

.

Я машинально отдал ему честь, но он не ответил

.

Я бросил удивленный взгляд на револьвер и внезапно понял, что происходит

.

Поверженный генерал, прежде чем застрелиться, писал прощальную записку

.

Признаться, я был глубоко тронут

.

Мне казалось, что пока у нас есть генералы, способные на подобные жесты, нам есть на что надеяться

.

Его поступок был воплощением величия и трагедии, к которым в пору своей юности я был очень чувствителен

.

Итак, я еще раз отдал ему честь, тихонечко удалился и прошелся по взлетной полосе, ожидая выстрела, который спасет честь генерала

.

Через четверть часа я потерял терпение и, вернувшись к «Фарману», вновь заглянул внутрь

.

Генерал все еще писал

.

Его тонкая и изящная рука скользила по листку бумаги

.

Я заме тил пару запечатанных конвертов рядом с револьвером

.

Он опять бросил на меня взгляд, и я вновь отдал ему честь и почтительно удалился

.

Мне необходимо было в кого-то верить, а этот генерал с молодым и благородным лицом внушал мне доверие;

итак, я терпеливо ждал около самолета момента, который поднимет мой моральный дух

.

Так как ничего не было слышно, то я решил навестить экипажи, собиравшиеся лететь в Англию с посадкой в Португалии

.

Вернув шись через полчаса, я поднялся по лесенке: генерал все еще писал

.

Исписанные правильным почерком листки стопкой лежали в сторонке под массивным револьвером

.

Внезапно я понял, что, далекий от величественного намерения, достойного героя греческой трагедии, отважный генерал попросту писал письма, используя револьвер в качестве пресс-папье

.

Очевидно, мы с ним находились в разных измерениях

.

Глубоко обескураженный и раздосадованный, я, пону рив голову, отошел от «Фармана»

.

Чуть позже я увидел, как выдающийся полководец, держа в руке салфетку и с револьвером в кобуре, спокойно направился в офицерскую столовую с чувством исполненного долга на умиротворенном лице

.

Над несуразной фауной аэродрома нещадно палило солнце

.

Вооруженные сенегальцы, охранявшие самолеты от возможных диверсий, наблюдали за странными и порой причудливы ми формами, спускавшимися с небес

.

Особенно мне запомнился пузатый «Брегэ», фюзеляж которого заканчивался балкой в виде деревянной ноги, такой же нелепой и гротескной, как некоторые африканские талисманы

.

Во взводе «Потезов» «старики» 1914-1918 годов, непобе димые мстители, демонстрировали чудеса при заходе на посадку

.

Они прилежно тарахтели в голубом небе и, приземлившись, заверяли меня в своем непоколебимом намерении идти до конца

.

Помню, как один из них, высунувшись из кабины «Потеза» – идеальный образ небесного рыцаря эпохи Гинемера, – при полной амуниции, с шелковым чулком на голове и в кава лерийских штанах, бросил мне сквозь шум винта, чуть запыхавшись после акробатического номера, который требовалось исполнить человеку его веса, чтобы вылезти из кабины:

– Не волнуйся, малыш, все в порядке!

Энергично оттолкнув двух товарищей, помогавших ему спуститься, он направился к пив ным бутылкам, валявшимся в траве

.

Двое его товарищей, один – обтянутый курткой цвета хаки, увешенный орденами, в шлеме и сапогах, другой – в берете, с очками на затылке, в сомюрской куртке и в обмотках, дружески хлопнули меня по плечу и уверили:

– Мы им покажем!

Они явно переживали лучшие минуты в своей жизни

.

«Старики» были одновременно смеш ными и трогательными и, выходя из кабин в обмотках, с шелковым чулком на голове, с одут ловатыми, решительными лицами, воскрешали в памяти славное прошлое;

и в эти минуты мне очень не хватало отца

.

Такое же чувство испытывала и вся Франция, и единодушная Ромен Гари Обещание на рассвете поддержка, которую она оказывала старому маршалу, не имела другой причины

.

Поэтому, стараясь быть полезным, я помогал им подниматься в кабины, раскручивал винт, бегал в сто ловую за пивом

.

Они рассказывали о чуде на Марне, понимающе подмигивая мне, о Гинемере, о Жоффре, о Фоше, о Вердене – короче, они рассказывали о моей матери, и этого мне было достаточно

.

Один из них, в крагах, в шлеме, в очках, в кожаной портупее и при всех орденах – не знаю почему, но он напоминал мне бессмертные строки популярной школьной песенки о вше-мотоциклисте, – воскликнул, заглушая рев моторов:

– Черт побери, мы им покажем, где раки зимуют!

После чего с моей помощью забрался в «Потез», надвинул на глаза очки, вцепился в штурвал и ринулся вперед

.

Может быть, я не совсем прав, но мне кажется, что эти бравые, испытанные летчики брали реванш главным образом над французским командованием, кото рое не давало им летать, и что все их «Мы им покажем!» были одинаково адресованы как немцам, так и этому последнему

.

После полудня, когда я снова зашел в канцелярию, чтобы узнать новости, один товарищ сообщил мне, что на проходной меня дожидается какая-то дама

.

Из суеверия я боялся отлу читься надолго, будучи убежден, что стоит только мне уйти с поля, как эскадрилья взлетит и возьмет курс на Англию

.

Но дама есть дама, моя фантазия разыгралась, и я помчался на проходную

.

Однако был весьма разочарован, увидев невзрачную, худощавую и узкоплечую девушку с крепкими икрами и бедрами

.

Ее лицо и покрасневшие глаза запечатлели глубокое горе, а также упрямую решимость, которая чувствовалась даже в том, как она сжимала ручку чемодана

.

Она сказала, что ее зовут Анник и что она – знакомая сержанта Клемана, то есть Красавчика, который ей часто обо мне рассказывал как о своем друге, «дипломате и писате ле»

.

Я впервые видел ее, но Красавчик мне тоже о ней рассказывал, и даже в очень лестных выражениях

.

У него были две-три подружки в «заведении», но больше всех ему нравилась Анник, которую он пристроил в Бордо незадолго до своего перевода в Мериньяк

.

Красавчик никогда не скрывал своего положения сутенера и во время наступления немцев даже подверг ся из-за этого дисциплинарному взысканию – его грозились выгнать

.

Мы с ним прекрасно ладили – возможно, потому, что у нас не было ничего общего и несхожесть лишь укрепляла нашу дружбу, по контрасту

.

Должен также признаться, что отвращение, которое внушало мне его жалкое «ремесло», пересиливалось восхищением и даже завистью, поскольку мне каза лось, что всякий, кто этим занимается, должен обладать большой степенью бесчувственности, равнодушия и черствости, то есть качествами, необходимыми в жизни, которых мне чертов ски не хватало

.

Он частенько расхваливал здравомыслие и преданность Анник, в которую, как мне казалось, был сильно влюблен

.

Поэтому я с большим любопытством рассматривал девушку

.

Это был довольно банальный тип молодой крестьянки, привыкшей рассчитывать только на себя, но в ее голубых глазах под узким упрямым лбом скрывалось что-то большее, заставляющее забыть о том, кем она была и чем занималась

.

Анник сразу же мне понравилась – просто потому, что в том нервном напряжении, в котором я находился, меня ободрило бы любое женское присутствие

.

Да-да, перебила она, когда я стал рассказывать ей о катастрофе, она знает, что Клеман разбился сегодня утром

.

Он много раз говорил ей, что собирался от правиться в Англию, чтобы продолжать воевать

.

Она должна была приехать к нему позже, из Испании

.

Клемана больше нет, но она все равно хочет ехать в Англию

.

Она не станет работать на немцев

.

А поедет с теми, кто не прекращает борьбу

.

Она знает, что в Англии могла бы быть полезной, по крайней мере, у нее будет спокойная совесть, она постарается

.

Не могу ли я помочь ей? Анник умоляюще, по-собачьи смотрела на меня, крепко сжимая ручку своего Имеется в виду маршал Петен (1856-1951), которому в 1940 году было 84 года

.

Ромен Гари Обещание на рассвете чемодана, решительная, с упрямым лбом под светлыми ореховыми волосами, до того жажду щая быть полезной, что и вправду казалось, что она способна преодолеть любые препятствия

.

Трудно было не заметить в ней первозданную чистоту и благородство, которые не могла за пятнать преходящая грязь ее профессии

.

Мне кажется, что речь шла не столько о верности памяти ее друга, сколько о какой-то инстинктивной преданности чему-то превосходящему нас и наши поступки, что невозможно ни купить, ни принизить

.

На фоне всеобщей трусости и отчаяния передо мной стояло трогательное воплощение решимости и желания быть полезной

.

Мне, который всегда отказывался искать в сексуальных поступках человека критерий добра и зла, всегда ставил человеческое достоинство выше пояса, на уровень сердца, ума и души, где обычно и происходит самая грязная проституция, – мне казалось, что у этой юной бре тонки было больше интуитивного понимания того, что есть главное, чем у всех сторонников традиционной морали, вместе взятых

.

Должно быть, она уловила симпатию в моих глазах и с еще большим жаром принялась убеждать меня, как будто бы меня требовалось убеждать

.

В Англии французским летчикам будет одиноко, им надо помочь, а она не боится работы, Клеман, видимо, рассказывал мне о ней

.

Она на мгновение замолчала, тревожась, оказал ли Красавчик ей эту честь или даже не вспомнил о ней

.

– Да, – поспешно успокоил ее я, – он рассказывал мне о вас много хорошего

.

Она покраснела от удовольствия

.

Итак, свою работу она знает, у нее сильные бедра, и я могу прихватить ее в Англию на своем самолете, и поскольку я был другом Клемана, то она будет работать на меня – как известно, летчику необходимо иметь на земле кого-то близкого

.

Я поблагодарил ее и сказал, что у меня уже есть кое-кто

.

И объяснил, что практически невозможно найти самолет в Англию, я уже пробовал, а гражданскому человеку, женщине, не стоит и думать об этом

.

Но эта девушка так просто не отступала

.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.